Открыв глаза, Мари стряхнула остатки сна.

Вчера она так и не смогла придумать, что подарить на день рождения дочери: завтра Флер исполняется шестнадцать. Продолжая размышлять о подарке, она сделала несколько упражнений, приняла душ, оделась. На минуту остановилась перед невысоким старомодным трюмо в спальне и оценила свой внешний вид как удовлетворительный. Легкий голубой с патиной брючный костюм делал ее немного выше, подчеркивая женственность фигуры. К тому же цвет костюма превращал ее зеленые глаза почти в бирюзовые. Чуть приблизившись к зеркалу, Мари взяла розовую, в тон губ, помаду, одно движение — и ее мягко очерченное лицо, прежде имевшее чуть томное выражение, стало выглядеть уверенней.

Теперь пора спуститься на кухню — обсудить праздничное меню. Как это обычно случалось, разговор о кулинарии перешел в болтовню о новостях.

Слушая как администратор ресторана Стефано, курчавый миловидный итальянец, большой театрал рассказывает о вчерашней премьере в Комеди Франсез она машинально потянулась к корзине с овощами, выбрала крупный желтый калифорнийский перец и стала вырезать из него красивые фигурки, которые могли бы стать украшением любого блюда, — в этом ей равных не было. Но с подарком надо что-то решать — времени уже почти не оставалось.

Может быть, купить какую-нибудь книгу? Но не дарить же энциклопедию домашнего хозяйства! Продолжая резать перец, Мари бросила взгляд на соседний стол: похоже, мальчик неплохо справляется со своими обязанностями. Мари угадывала кулинарные способности по безукоризненной форме эллипса, который выводили руки, взбивающие сливочный соус, и еще ни разу не ошиблась. Локти мальчика, который, устраиваясь на работу, сказал, что он из Польши, двигались идеально — не отклоняясь ни на градус. …Может, что-нибудь мистическое, ведь мистика — это сейчас так модно. Но Мари плохо ориентировалась в литературе этого жанра, весьма скептически относясь ко всем хрустальным шарам, туманам, космическим иноземцам, женщинам-вамп и остролицым бледным юношам на обложках. Цвет лица этих юношей, по мнению Мари, свидетельствовал о наличии в кишечнике паразитов, видимо, вследствие несоблюдения личной гигиены.

Некоторые дарят репродукции. Но и тут она не очень представляла себе, что понравится дочери. Она вспомнила, что недавно официантке из соседнего бистро ее приятель подарил большую фотографию собственного пупка, из которого торчала крошечная статуя Венеры Милосской.

Когда самой Мари исполнилось семнадцать, одноклассник принес ей в подарок картину, изображающую смычок, любимый смычок, которым он целыми днями водил по струнам виолончели, названной в честь нее — Мари Дюпьер. Такое запоминается…

Школьные подруги Мари мечтали о металлических платьях от Пако Раббана и стоящих дыбом прическах а-ля Блонди. Мари улыбнулась, вспомнив, как ее одноклассница Рашель Кюри, соорудила из белой гофрированной бумаги и блестящей медной проволоки корсет и короткую юбку в форме тюльпана. Надев все это, Рашель предстала перед самим знаменитым кутюрье, когда тот выгуливал своего пятнистого вислоухого терьера. Терьер лизнул коленку отважной девушки, а великодушный мэтр оставил на ее плече автограф: две длинные острые синие буквы. Рашель за пять франков демонстрировала плечо всем желающим и те же пять франков отдавала своей соседке по парте за обновление реликвии.

Дверь, ведущая из кухни в зал ресторана, открылась, и вошел Поль. Пожелав Мари доброго утра, он объявил заказ:

— Первый столик. Мсье. Салат из фасоли, большой круасан, двенадцатифранковый кофе.

В ресторане Дюпьер официанты всегда называли посетителя, которому предназначалось то или иное блюдо.

Мари любила свое дело. Когда в свои школьные годы она обсуждала с подругами будущее, то слушала все их разговоры о факультетах Сорбонны и студиях дизайна с чувством некоторого снисхождения. Ей казалось невозможным относиться серьезно к трактовкам неуловимых по смыслу современных романов, интересоваться ожерельями из каучука, шерстяными браслетами и тому подобным. И когда мадам Дюпьер тактично затронула данную тему, Мари со спокойной уверенностью объявила ей, что собирается продолжить семейное дело.

Незадолго до ее рождения мать стала обладательницей небольшого двухэтажного особняка, обустроив первый этаж под ресторан, а второй — под гостиницу на десять номеров. А теперь здесь же, на втором этаже, находилась маленькая, но стильная и уютная квартирка, в которой уставшая Мари иногда оставалась ночевать и в которой проснулась сегодня утром.

Вкус к кулинарному делу достался Мари по наследству, и в ресторанчике на рю де Нодьер она всегда чувствовала себя гораздо увереннее, чем за письменным столом.

Конечно, солить, помешивать, переворачивать, присматривать за плотностью крема уже давно не было ее обязанностью, но она получала ни с чем не сравнимое удовольствие, наблюдая и участвуя лично во всех этих процессах соединения — цветов, фактур, запахов… Ей нравилось слушать баритон Поля, оглашающий заказы. Ей нравилось извлекать косточки из персиков или, как сейчас, одним движением нарезать морковь — этому ее, еще маленькую девочку, научил Жак, главный повар, служивший в ресторане Дюпьер с самого открытия.

Флер, увы, совсем другая. Ей совершенно не интересно участвовать в любимом развлечении матери — на спор отгадывать по заказанному блюду внешность клиента.

— Четвертый столик. Холодная осетрина для мадам, — объявил опять появившийся в дверях Поль.

— Поль, что слышно о погоде? — спросила Мари, складывая нарезанную морковь в прозрачную миску, на которой был изображен симпатичный кролик с морковкой. Официант всегда знал прогноз погоды на неделю, расписание работы всех музеев Парижа, фамилии всех кандидатов на выборах, цены на бензин и еще огромное множество разных сведений, которые могли быть полезны их посетителям.

— Сегодня ожидается сущее пекло, еще жарче, чем вчера, — словно иллюстрируя ответ, Поль достал из кармана платок и промокнул лицо.

— Куда уж жарче? В полночь термометр показывал тридцать два, — вступил в разговор мальчик.

На вид ему было лет семнадцать, он появился в ресторане неделю назад, когда Робер, сорокалетний помощник повара, не болевший, наверное, никогда в жизни, вдруг в июле, в самую жару, слег с радикулитом. Вместо себя Робер прислал Януша, дальнего родственника своих друзей, приехавшего в Париж в поисках сезонной работы. Янушу сначала поручили чистить и нарезать овощи и зелень, а также выполнять прочие несложные операции, Ловкий, быстро схватывающий тонкости нового дела, мальчик сразу завоевал расположение старого Жака.

— Мадам, что вы думаете о конце света? — обратился к Мари Януш, которому, видимо, хотелось поговорить. Голос у мальчика был высокий и звонкий, даже несколько пронзительный.

— Насколько я знаю, — хрипловатый бас Жака разносился по всей большой кухне, — мадам не любит зловещих предсказаний. Я прав?

— Не могли бы вы, Януш, сварить мне кофе? С корицей, — думая о своем, попросила Мари.

— Круасан? — Януш, уже изучивший привычки хозяйки, хотел показать свою наблюдательность.

— И фруктовый салат, — добавила Мари. — А что касается предсказаний, Януш, то я верю только в те из них, в которые хочу верить.

— И что же, мадам? Судьба обходит вас стороной? — Януш поднял голову и посмотрел на хозяйку.

— Скорее уж это я ее обхожу. — Мари открыла дверь в зал.

— Неужели вам есть чего бояться? — спросил Януш и, только закрыв рот, сообразил, что задавать подобные вопросы, наверное, не очень-то прилично.

— За одними, говорил Рузвельт, судьба ходит по пятам, а других держит на поводке, и неизвестно, кому из них легче, — подал голос Жак. — А Люк Бессон сказал: «Соблазнишь судьбу — век будешь яичницу жарить». — И повар рассмеялся.

Мари вышла в зал. Несмотря на ранний час, солнце уже пекло, прорываясь даже сквозь листья винограда за стеклом эркера, выходящего на плас да Пьер. Зеленые пластиковые метлы мусорщиков шуршали по асфальту. Японские туристы в шортах и одинаковых белых футболках оглядывались по сторонам, переходя площадь. Напротив, возле дверей нотариальной конторы, остановился красный мопед развозчика пиццы.

Мари помахала рукой высокому блондину лет двадцати восьми, который нес из химчистки костюм в прозрачном полиэтиленовом пакете. Он улыбнулся ей и кивнул. Они не были знакомы, но молодой человек по нескольку раз в неделю проходил мимо ресторана, возвращаясь из химчистки во время ее завтрака. Сначала Мари лишь улыбалась, когда мужчина весело махал ей рукой, потом и сама стала приветствовать его, как старого знакомого.

Януш принес кофе и тарелку с круасаном.

— Так что, конец света ожидается завтра? — спросила у него Мари.

— Да, мадам. Одиннадцатого августа — солнечное затмение. Пишут, что Париж сегодня доживает свой последний день.

Януш как-то неловко поставил тарелку на столик.

— А как вы сами к этому относитесь? — Мари размешивала кофе, посматривая на собеседника. Мягкие черты лица, взъерошенные волосы, золотистые отзывчивые глаза — сколько естественного юношеского обаяния!

— Пока судьба ко мне благосклонна, — пытаясь попасть ей в тон, ответил мальчик.

— И все же?

— Насколько я понял, мадам, завтра ресторан работает как обычно.

— Конечно. — Мари насмешливо сощурила глаза.

— А вы не хотите использовать завтрашний день для увеличения клиентуры: вечеринка, специальное меню?

Мари отметила, что Януш без затруднения, но немного книжно выражается по-французски.

— Мысль неплохая, но пришла поздновато. Такие вещи готовятся заранее. И потом у моей дочери завтра день рождения. — Мари отломила кусочек круасана.

— И сколько же лет ей исполняется? — с удивлением спросил мальчик.

— Шестнадцать. А чему вы так удивляетесь?

— Бывают же такие совпадения! — воскликнул мальчик. — Мы с ней родились в один день!

У тротуара остановился фургончик с нарисованными на кузове пузырями.

— Простите, мадам, пришла машина — я должен разгрузить минеральную воду. — И Януш вышел из зала.

По лестнице, со второго этажа, где располагалась гостиница, спускалась высокая женщина в желтой блузе.

Инспектор получил отчет экспертизы: кредитная карточка была подделкой высшего класса. В дактилоскопическом банке не было отпечатков пальцев, оставленных на глянцевой поверхности карточки. Осталось только описание аферистки, составленное со слов служащих банка, где та пыталась снять деньги: «Женщина 25–35 лет, высокая, хорошо одетая, красивая, голос характерно низкий, скрылась на синем „Мерседесе-230“ с бельгийскими номерами». Это все, что он имеет.

Он устало потер ладонями лицо. Глаза невыносимо саднило от табачного дыма. Открывая окно, инспектор поймал себя на мысли, что виной всему привычная усталость от постоянного недосыпа: слишком неразумно, на его взгляд, распределяются дела в окружном департаменте полиции — одни отделы маются от безделья, другие задыхаются от перегруженности. Все эти проблемы многократно умножаются летом, во время отпусков сотрудников. Инспектору Десанжу к тому же не повезло с напарником. Нет, Франсуа был неплохим полицейским — исполнительным и дотошным, но наличие троих отпрысков, мал мала меньше, и вечно ворчащей жены не мог компенсировать даже талант Мегрэ. Хотя кто знает, что могло бы выйти из шустрого, но закомплексованного Франсуа, если бы не эта насмешка судьбы… Стоя у открытого окна, Рене Десанж — сорокалетний подтянутый мужчина, с волевым, обычно непроницаемым лицом — смотрел на залитую солнцем улицу и грустно улыбался своим невеселым мыслям. Он, кого в отделе считали бабником и сердцеедом, большую часть времени проводил не у любовницы, а на работе — тянул целую прорву дел, за себя и за напарника. Да и как он мог поступить иначе?… Проклятые бабы!

Десанж щелчком запустил окурок в окно и с силой дернул шнурок жалюзи. Устало плюхнулся в кресло и взялся было за отчет, но сосредоточиться не мог.

…Чертовы бабы! Но и сам он хорош!.. Подобный спор с самим собой продолжался в сознании инспектора уже не один год. Но в этом августе вялотекущая перепалка перешла в настоящее сражение — всему виной кошмарная жара, царящая в Париже последние две недели. Даже кондиционеры в отделении, кажется, гудят, задыхаясь, что уж требовать от людей?! Инспектор налил себе в пластиковый стакан холодной минералки, поморщившись, выпил — очень хотелось вылить ее себе на голову. До отпуска неделя, а дел невпроворот, да еще и месячный отчет, и не только свой. Вот уже несколько лет Рене Десанж писал отчеты за себя и за своего напарника и друга Франсуа. Хотя их дружба в последнее время подостыла, Рене не мог иначе: они составили отличный тандем детективов и за двадцать лет службы, работая в полную силу, достигли бы многого. Но этого не случилось, и чувство вины не оставляло Десанжа: он сам познакомил Франсуа с молоденькой веселой курсисткой Матильдой. Кто ж знал тогда, что Франсуа женится не на кроткой, прелестной нимфе, к тому же обеспеченной состоянием двух одиноких тетушек (об этом не знал влюбленный по уши жених, зато с самого начала был прекрасно осведомлен молодой и зеленый сваха-самоучка), а на избалованном эгоистичном чудовище. Может, друг и был бы счастлив с Матильдой, но так случилось, что наследство, добрый нрав и любовь к мужу она принесла в жертву материнству… Десять лет она лечилась от бесплодия в лучших клиниках Франции и даже Англии, и привычка считать себя фарфоровой куклой, с которой нужно сдувать пылинки, осталась в ней даже после того, как она родила аж троих, а семья обеднела. И теперь несчастный Франсуа мало того что тянет на свою зарплату весь выводок с няней в придачу, так еще и терпит ежевечернее брюзжание… Другой бы давно сбежал от такой жизни, а он лишь опускал глаза и вздыхал: «Понимаешь, старик, ей так много пришлось пережить».

Услышав в коридоре голос друга, Рене нахмурился еще больше: Франсуа на несколько дней отозвали из отпуска, и теперь он с каждым встречным сослуживцем делится впечатлениями…

Хлопнула дверь:

— Старик, уже шесть. Мне нужно бежать, но минутка выпить с другом пивка найдется. — За веселой бравадой худой и нескладный Франсуа пытался скрыть вину. — Пойдем, правда, выпьем, заодно и поговорим. Шеф требует переработать июльский отчет, а у меня как назло Матильда слегла…

«Что опять с этой блаженной дурой?» — раздраженно подумал Десанж, но вслух ворчать себе не позволил.

— Понимаешь, — продолжал делиться озабоченный супруг, — доктор связывает эти симптомы с предстоящим солнечным затмением. Накануне подобных природных аномалий особенно сильны магнитные бури, они влияют на какой-то там фон организма, и впечатлительные, ослабленные болезнью люди особенно подвержены таким явлениям, как…

— Вот черт! — Рене хлопнул ладонью по столу. — Опять психи попрутся признаваться, что они все поголовно мессии и джеки-потрошители! — В периоды природных катастроф, когда радио-и телеэфиры забиты сенсационной шелухой, информационная истерия настолько заражает неуравновешенных людей, что на пике события отдел задыхается от добровольных признаний жутких злодеев-маньяков либо их потенциальных жертв… — Лучше бы не полицейских из отпусков отзывали, а психиатров! Ты помнишь, что было, когда случилось это наводнение в Конго?! А здесь солнечное затмение, крупнейшее за последние триста лет! Я читал, что подобное было в тысяча семьсот двадцать шестом году, и тогда в Париже толпа готова была сжечь на костре сотни ведьм. Сейчас, конечно, никакой инквизиции не предвидится, но толпы придурков с их откровениями!.. Мы точно сдохнем — не от жары, так от психов.

Франсуа расхохотался:

— Пойдем хоть выпьем перед смертью.

— Ладно, иди утряси с шефом план на завтра, а я скоро закончу, — Десанж сладко потянулся в кресле. — Встретимся прямо в баре, — сказал он вслед напарнику.

У них давно сложилось распределение обязанностей: Рене генерирует идеи, тащит все дело и сочиняет отчеты, а Франсуа работает со свидетелями и за двоих получает шишки от начальства. Это устраивало обоих — и общительного недотепу Франсуа, и основательного, неторопливого Рене. Вот и сейчас Франсуа побежал убалтывать начальство, а Рене опять вернулся к размышлениям о жизни женщинах и очередном деле. Речь шла о возможной подделке кредитных карт. Ограбление совершено не было, однако с фактом подделки нужно разобраться. «Женщина 25–35 лет, высокая, хорошо одетая, красивая, голос характерно низкий», — еще раз перечел инспектор. Стандартно и скупо, хотя голос… Где-то в сводке из пригородов он уже встречал это — «характерно низкий голос». Надо будет проверить. Так, что мы имеем еще?

Аферистка забыла на стойке шариковую ручку с изображением собора Святой Бригитты. — Где это? Инспектор не знал. Кажется, не во Франции. Он развинтил ручку, надел очки, включил настольную лампу и стал внимательно разглядывать стержень. Made in Poland — мелкими буквами было написано на нем. Так, Польша. Час от часу не легче. Инспектор вздохнул и откинулся на спинку кресла.

Мари любила проводить время, сидя за столиком, спрятанным в глубине зала среди цветущих роз и маленьких кипарисов в кадках. Здесь она просматривала журналы, отсюда наблюдала за клиентами, пытаясь представить свой ресторанчик их глазами.

Небольшой зал в виде раковины был оформлен в стиле art nouveau: выпуклый потолок пропускал свет через стеклянные многогранники; тонкие колонны поддерживали фигурные светильники; двенадцать круглых легких столиков на позолоченных ножках были украшены маленькими букетами в позолоченных вазочках; белая мраморная лестница венчалась над головами побегами какого-то фантастического растения; большой стеклянный эркер, переплетенный стальной затейливой паутиной, увитой виноградом, выступал прямо на тротуар — все это создавало, по ее мнению, ту атмосферу парижской жизни, которая заставляет приезжать в этот город романтиков всего мира.

Мари отпила кофе. Вот эта крупная женщина, остановившаяся у нее в гостинице, кто она?

Поль принес фруктовый салат. Мари набрала полную ложечку клубники и сливок.

Женщина в желтой блузе тем временем открыла меню. По виду ей лет сорок. Мари сравнила с собой: конечно, больше тридцати пяти.

Пышные каштановые волосы или шиньон, стрижка под принцессу Диану, ухоженная белая кожа, безупречный макияж. Несомненная уверенность в себе. Обманчиво простая шелковая блуза, франков за семьсот, белые широкие брюки из модной ткани с впечатанным рисунком. Наверняка у нее все в порядке с личной жизнью, а на завтрак она ест всегда одно и то же.

Поль подошел к даме, чтобы принять заказ. Мари загадала: оливки, камамбер, лимонный или вишневый сок…

— Мадам, вам письма, — прервал ее размышления Януш.

Одно письмо содержало рекламу автобусной компании, предлагающей поездку в Бельгию для наблюдения солнечного затмения. Второе — из полиции, с просьбой соблюдать спокойствие, а также сообщить число постояльцев на случай внезапной паники.

Неужели есть люди, подумала Мари, воспринимающие все это всерьез? Какой, Господи, конец света?! В ее жизни все настолько размеренно и однообразно, всему свое время: время есть фруктовый салат, время поздравлять Флер, настроение присмотреть вечерние туфли, пройтись по Севастопольскому бульвару, сходить в Консерваторию, на выставку в музей Дорсе, прочесть что-нибудь вечное, из классики, желание съездить в Бордо, полюбоваться вечерним океаном, чувство везения от удачного гостевого сезона, легкое сожаление об упущенной возможности купить белого персидского котенка с розовым пятнышком в виде сердечка на груди.

Обещанный конец света никак не был связан с ее жизнью. Трепетные ожидания развязки собственной судьбы Мари называла «шоколадно-малиновым ликером», который любили заказывать случайно заходившие в ресторан парочки пятидесятилетних женщин-туристок из Восточной Европы. Она отправила в рот последние янтарные дынные дольки, покоящиеся в абрикосовом пюре. Удерживая на языке миндальные крошки, допила кофе, взяла письма и уже без всяких размышлений отправилась наверх.

Администратор гостиницы, молодая женщина, похожая на Марлен Дитрих, читала «Биржевые новости».

— Сара, — Мари почему-то всегда обращалась к ней в какой-то иронично-деловой манере, — в связи с концом света составь список гостей и отошли факсом в полицию. Сколько их у нас?

— Восемь человек: пожилая чета из Германии в семейном номере, англичанка с другом, наш частый гость — профессор амстердамского университета, русский журналист и два корейских студента, — перечислила Сара.

— Мне кажется, все они люди не боязливые, вот если только корейские студенты… — Мари взяла со столика еще не распечатанный модный журнал.

— Студенты сегодня уезжают. Вы знаете, Мари, едва удалось заказать для них билеты. Мест нет. Профессор хотел улететь еще два дня назад, в воскресенье — но билеты есть только на поезд в пятницу.

— Сара, кто эта англичанка? — вспомнила Мари о посетительнице в желтой блузе.

— Мисс Гарднер, адвокат. — Сара была любопытна и внимательна, прирожденный администратор: информация, раз попавшая в поле ее зрения оставалась у нее в голове навечно.

— Когда она приехала?

— Сегодня. На три дня.

— Сара, завтра у нас ужин со специальным меню, в семь. Приглашения для гостей сделай, пожалуйста, как-нибудь неформально, ты это умеешь, и разнеси по комнатам. И попроси Жака окончательно согласовать со мной меню. Я буду вечером, — Мари покрутила журнал в руках и положила его обратно.

— Сегодня обещали чуть ли не сорок градусов, — предупредила Сара.

— Я не сумасшедшая ходить пешком в такую жару. Если появится Флер, пусть звонит мне по мобильному.

Что на бирже? — спросила Мари, уже стоя в дверях.

— По-моему, все просто с ума посходили! Дом Капри потерял уже пятнадцать миллионов! — Сара произнесла это так взволнованно, будто сама потеряла пару миллионов.

— У тебя что, их акции? — остановилась Мари.

— Нет, просто непонятно, что происходит. У меня к вам просьба: если будете заезжать на биржу, купите для меня две акции MN Lux.

Сара мало что понимала в биржевых играх. Она увлеклась ими, прочитав в Cosmopolitan об одном датском гонщике, сделавшем на этом приличное состояние, и теперь покупала акции вслепую, но осторожно, по нескольку штук, поставив перед собой задачу когда-нибудь разобраться во всех хитростях предприятия.

Мари вышла из гостиницы, села в свой белый «пежо» и включила приемник. Выезжая на бульвар де Клиши, она прослушала прогноз погоды, песенку Гинзбура, информацию о приезде русской балетной труппы и задумалась.

Туристы уезжают, акции падают… Но у нее, вообще говоря, все в порядке. Мари вдруг почувствовала какой-то удивительный подъем. Она посмотрелась в зеркало заднего вида, сощурила глаза, отметила уверенность, придаваемую лицу короткой стрижкой, подчеркивающей внутреннюю силу зеленых, тонко очерченных глаз. Белый «пежо» влился в поток машин, тянущихся к площади Европы, мимо вокзала Сен-Лазар.

Неожиданно для самой себя, она взяла трубку и набрала номер ресторана. К телефону подошел Поль.

— Поль, скажи мне, что взяла та дама, англичанка, в желтой блузе? Ставлю двадцать франков, что сыр, оливки… Что? Не может быть! Ну, ладно, я проиграла, Поль.

Мари бросила трубку на сиденье. В такую жару с утра заказать двойную порцию супа из телятины. До сих пор она знала только одного человека, способного на такое. Да и то, когда это было!

Припарковавшись у Галер и Лафайет, Мари поднялась на второй этаж, где с полчаса прогуливалась в прохладе бесшумных кондиционеров среди миниатюрных костюмчиков a la enfant, трогала модные полиэтиленовые футболки, не понимая, как это можно надеть, не порвав. Наконец, вдоволь насмотревшись модельного белья, затейливых купальных костюмов, шейных платочков, браслетов, прочей бижутерии, она решила, что купит Флер духи — самый возраст приучать дочь к хорошему парфюму. Она спустилась на первый этаж, миновав туристическое агентство, у входа в которое царило оживление — молодой человек в костюме астронавта предлагал лотерейные билеты.

На постере с условиями лотереи была изображена стоящая вверх ногами Эйфелева башня, которая служила подставкой для увесистой книги, обтянутой, вместо обложки, в вызывающий дамский чулок. Подпись гласила: «Будь с нами и создай свой „Декамерон“». Выбирая духи, Мари хорошо представляла запах, подходящий, по ее мнению, Флер: легкий, но не фруктовый, а чуть горьковатый. Продавец обслуживал тонкую, хорошо сложенную женщину с выразительным, но слишком нервным лицом.

Женщина спросила Cabotine Gres. Эти духи были Мари незнакомы. Дегустационный флакон стоял на прилавке, и пока продавец разбирался с кредитной картой покупательницы, Мари понюхала крышечку и остановила свой выбор. Запах как раз тот, что она себе представляла, а дизайн прост, но изящен: круглый флакон из толстого светло-зеленого стекла с такой же крышечкой в форме трех фигурных листочков.

Мари вышла на улицу, собираясь заехать в бассейн, а оттуда на биржу. У выхода молодой человек спросил ее, как добраться до станции метро «Трините». Мари повернула голову, показывая ему направление, и тут увидела, что ее машина отъезжает от тротуара.

Ну и пекло…

В ожидании Франсуа Рене сидел в баре. Здесь, в полумраке маленького зальчика, среди спокойной прохлады, казалось, что сейчас не конец жгучего лета, а середина мягкой весны. Шум вентилятора и ненавязчивая музыка из приемника у бармена за стойкой делали уличный гам далеким и нереальным. Рене любил бывать в этом баре. Публика, несмотря на демократичность меню и цен, здесь собиралась самая разная, но вполне приличная.

Шумные вечеринки бывали редко, а молодые искатели приключений заглядывали сюда и того реже. Это заведение, похоже, было для одиночек вроде Рене. Темные сосновые столы, крашенные под дуб, наполняли обстановку каким-то патриархальным уютом. Впечатление старинного охотничьего домика в стиле Людовика XIV усиливалось развешанными по стенам старыми литографиями на темы конной охоты и — в рамках фрагментами гобеленов времен правления заядлого охотника и сластолюбца. В полумраке невозможно было разглядеть, головы каких животных и птиц представляют чучела под потолком.

Рамки литографий и гобеленов, охотничьи трофеи и сами деревянные панели стен гак давно закоптились и потемнели, что порой Рене казалось: вот откроется дверь и войдут мушкетеры короля. Грохнут кружки о стойку бара, зазвенят пистоли, забряцают шпоры и шпаги, и все это потонет в гомоне бравых голосов. Веселые истории о подвигах и проделках будут сменяться рассказами о дуэлях во славу прекрасных дам, а пенное вино польется рекой…

Рене сам не заметил, как задремал. Бой, раздавшийся из массивной башни напольных старинных часов, выдернул его из забытья. За столиком напротив пристроилась блондинка в неприятном для глаз Десанжа облегающем деловом костюме. Этот костюм напомнил ему о крестинах первенца Франсуа, когда все дамы, пришедшие в церковь, были одинаково одеты по моде последнего сезона в такие же строгие, официальные, но одновременно будоражащие чувственность костюмы.

Ох, и напился же он тогда! Хорош крестный отец… Ему простили, списали все на страдания покинутого мужа. К тому же в церковь явилась его Элен, а всему участку в подробностях была известна драматическая — а на взгляд Рене, просто дурацкая — история их брака.

Сначала все завидовали молодому инспектору, каким-то чудом заманившему к алтарю эту пышногрудую, длинноногую красавицу со взглядом дьяволицы на лице святой. Теперь ему уже казалось невероятным, что их брак продлился целых семь лет: Элен начала крутить на стороне еще до свадьбы, и ее взбалмошный характер с годами здорово измотал его. Когда же наконец подвернулся этот недотепа-коммивояжер, Рене с легким сердцем дал ему увезти собственную жену, чуть ли не помогая своему преемнику…

К концу пытки семейной жизнью Десанж старался проводить на работе все свое время и зачастую оставался ночевать в кабинете. Он увлекся криминалистикой, и даже милая его сердцу история средних веков отошла на второй план. Именно тогда он понял, что это у них действительно семейное: дед утверждал, что все Десанжи — прирожденные полицейские.

Вспомнив деда, Рене улыбнулся. Была еще одна наследственная черта, кстати, вводившая в заблуждение многих: в роду Десанжей красота породы у мужчин проявляется лишь за порогом тридцатилетия. Зато к старости наступает расцвет. Не случайно дед в шестьдесят женился на двадцатилетней красотке Мишель, которая вскоре родила ему двойняшек, Жюли и Ребекку. Вот шуму-то было! Больше всего соседки кудахтали на тему: зачем молоденькой модели (правда, неизвестного журнала) выходить замуж за хоть и заслуженного, но пенсионера-полицейского. Эти дурацкие бабские пересуды и сейчас его веселили.

— Десанж, это вы мне так обрадовались? — раздался голос над его головой.

«Только без паники! Пока ничего страшного не случилось», — сказала себе Роберта. Сцепив пальцы на затылке, она сделала несколько плавных наклонов, глубоко дыша животом. В голове у нее все еще вертелась услышанная вчера в машине американская песенка:

Флер в задумчивости накрутила каштановый локон на палец. Уже пятнадцать минут она разглядывала конверт, не понимая, кто его прислал и как ей поступить. Кажется, кроме матери, никто не смог бы разориться на такой подарок, но это было совсем на нее не похоже. Она скорее придумает что-нибудь «памятное» — книгу или картину. К тому же она столько говорила о завтрашней вечеринке в ресторане, даже заставила Флер составить к ней музыкальную программу. Школьным друзьям, конечно, такое могло прийти в голову — подарить ей приглашение в горы, с оплаченным билетом и номером в отеле на три дня, но даже если бы они скинулись всей компанией, то не смогли бы оплатить и четверти всех расходов.

Может быть, это тайный поклонник? Какой-нибудь взрослый мужчина из постоянных посетителей маминого ресторана? Но нет, он бы обязательно как-то выдал себя — заговорил бы с ней или расспрашивал бы о ней у матери, а та обязательно сообщила бы об этом Флер. Она вспомнила, как месяц назад какой-то человек защитил её от подвыпивших клошаров. Тогда он проводил Флер до дому и на следующий день пригласил на свидание. Таких, наверное, принято называть «интересный мужчина», и он действительно оказался очень занятным человеком — лет сорок, хотя выглядит моложе, очень живой и доброжелательный собеседник. Когда они встретились во второй раз, он повел ее кататься на катере по Сене, задавал много вопросов об ее интересах, все время старался рассмешить. В какой-то момент ей даже показалось, что он вот-вот купит ей мороженое или позовет прокатиться на карусели. Но уже через минуту он говорил с ней вполне серьезно. Он пространно рассуждал о том, что будет через десять лет — с ней, с ним, как изменится мир. Почему-то завел разговор, о маме, о ее ресторане, так что девушка не удержалась от колкости: мол, не приданым ли он интересуется?

Конечно, внимание взрослого мужчины польстило Флер, но ей бы не хотелось, чтобы он стал за ней ухаживать. И потом, после той встречи, хотя они и договорились звонить друг другу, он больше не появлялся.

Девушка еще раз посмотрела на конверт и ей стало смешно: нет, галантный кавалер совсем не был похож на тайного обожателя, как, впрочем, и на таинственного устроителя чужих судеб. Вот размечталась! А ведь всегда считала себя здравомыслящей девушкой! Разумеется, это мама, захотела устроить ей такой сюрприз, а про вечер в ее честь придумала для отвода глаз. Надо же, провела ее, как ребенка — ни намека! Ну хорошо, можно ей подыграть… И Флер решила, что она отправится в Швейцарию, тоже не сказав матери ни слова — самолет вылетал сегодня.

А вечером она позвонит в Париж, и они вместе посмеются.

А все-таки — лицо девушки приняло мечтательное выражение, — могла бы она произвести на кого-нибудь сильное впечатление? Собирая рюкзачок, Флер то и дело бросала оценивающие взгляды на свое отражение в зеркале. Вообще-то она казалась себе немного долговязой, но подружки по колледжу, которые считали обладательницей идеальной фигуры Кейт Мосс, завидовали ей, особенно длине ее ног. Тонко очерченный контур лица, чуть пухловатые — мамины — губы, озорные карие глаза… Может, и не женщина-вамп, но она определенно мила, и нет ничего удивительного, что одноклассники и ребята постарше часто пытаются ее куда-нибудь пригласить. Впрочем, Флер редко удостаивала их своим согласием — лучше приходить на вечеринки одной, иначе потом весь вечер кавалер предъявляет какие-то права. К тому же ей не о чем было разговаривать со своими сверстниками, они считали, что девчонок интересуют только мода и сплетни, а Флер не питала слабости ни к тому, ни к другому.

Швейцария — это замечательно! В отличие от Мари, Флер предпочитала подвижный образ жизни. По городу она большую часть времени передвигалась на роликах, а иногда даже заезжала на площадку к роллерам — потренироваться и получить свою порцию адреналина. Наверное, это было одно из самых острых наслаждений, которые девушка могла себе представить: взлететь по жестяному листу, на мгновение ощутить невесомость, скатиться вниз, проделывая сложные акробатические трюки, подпрыгнуть — и вновь поймать ногами гладкую бетонную поверхность. Раза два Мари отправляла дочь на каникулы в Альпы, и Флер уже поняла, что сноуборд и горные лыжи — занятия, которым, пожалуй, стоит уделить побольше внимания. Ее завораживал алмазный блеск снега под солнцем, сумасшедшая скорость, с которое пролетали мимо нее деревья, — это было похоже на ролики, но прозрачный горный воздух, мокрые искры снега добавлял и целое множество ощущений.

Что же ей понадобится на три дня? Обязательно — модные солнцезащитные очки, похожие на узкую металлическую полоску. Едва ли она там будет загорать, но открытый купальник никогда не помешает, тем более что в отеле наверняка есть бассейн. Маечки и брюки на три дня — они заняли приблизительно треть ее маленького рюкзачка. Ну и косметика… Подумав, Флер все-таки решила захватить тушь и губную помаду, а после двухминутного размышления добавила в гардероб свое любимое вечернее платье — темно-бордовый двойной балахон из полупрозрачной ткани и тоненькие золотистые босоножки на плоской подошве — на случай, если ей вечером захочется потанцевать.

В дорогу Флер оделась по хулиганской подростковой моде: необъятные приспущенные джинсы, бледно-голубой топ и тонкая белая рубашка поверх него. Лучше не пытаться выглядеть старше, чем она есть, — в конце концов, она просто едет покататься на лыжах.

Ну вот, двадцать минут — и она собралась. До самолета оставалось еще три часа. Пожалуй, можно себе позволить небольшую прогулку. Маленький рюкзачок с вещами она возьмет с собой. Вылет из «Орли», поэтому стоило бы отправиться куда-нибудь на Монмартр, но Флер не хотелось толкаться среди космического количества туристов, которых мрачные пророчества о гибели Парижа не устрашили, а, кажется, наоборот — привлекли еще больше. Она выбрала парк де Монко. Вокруг него располагались богатые кварталы и, в отличие от признанных торговых районов, здешние магазины были безлюдны и больше напоминали выставки современного искусства. Флер нравилось заходить внутрь — управляющие с сомнением косились на ее экстремальный костюм, но все же были чрезвычайно любезны с юной посетительницей.

Дойдя до плошали Доминиканской республики, Флер остановилась перед витриной небольшой кондитерской. Она была оформлена немного старомодно: задник украшала черно-белая фотография Триумфальной арки с голубями на первом плане, а в самой витрине красовались миниатюрные столик и стул, к спинке которого был прислонен черный зонтик.

На столе — кофейная чашка, газета, круасан на белой тарелочке из костяного фарфора. Эта лаконичная композиция обладала какой-то удивительной притягательной силой. Ho Флер не могла понять, заинтересовала ли ее витрина или дело было в запахе кофе, который paспространялся из дверей кафе.

Внутри было прохладней, чем на улице. В меню над стойкой большую часть занимали не выпечки и десерты, а сорта кофе. Пошарив глазами по списку из тридцати пяти названий, Флер нашла «Гватемала гранде» и только теперь поняла, что именно заставило ее заглянуть в кондитерскую. Как и в мамином ресторане, здесь умели готовить гватемальский кофе тем особым способом, чтобы этот крепкий напиток отдавал свой запах до конца. Тогда к его горьковатому основному запаху примешивался еле уловимый оттенок, напоминающий исфахан[2].

Флер и раньше замечала, что придает запахам больше значения, чем другие люди, но ей никогда не приходило в голову, что она просто способна лучше их различать. Может, именно поэтому она не любила бывать в кухне ресторана — там слишком много раздражителей для ее восприимчивого обоняния.

Заказав себе «Гватемала гранде», виноградный сок и булочку со взбитыми сливками, она попробовала мысленно сравнить этот запах с тем, которым так часто наслаждалась на рю де Нодьер. Пожалуй, в этом было чуть больше горечи.

На стене висела небольшая гравюра с видом Альп. Взглянув на нее, Флер вспомнила о предстоящей поездке. Было бы замечательно, если бы в Кран-Монтана она познакомилась с кем-то таким… чтобы у нее появилась своя история. Она представила себе, как это могло бы быть: они встретились на склоне горы, и в тот момент, когда их взгляды пересеклись, свет померк на несколько минут — наступило солнечное затмение. Весь день они катались, соревнуясь. Вечером отправились танцевать, но через полчаса сбежали от шума и допоздна гуляли по курорту. В темноте было легче разговаривать, и, кажется, за этот вечер они успели сказать друг другу больше, чем иногда говорится за всю жизнь. Когда через день Флер пора было уезжать, он полетел в Париж вместе с ней. Был ли он сам парижанином? Флер колебалась — конечно, хорошо, когда можно видеться каждый день, но если они будут встречаться несколько раз в году, а остальное время писать и звонить друг другу, то их отношения, как она полагала, окажутся намного интересней.

Гулять больше не хотелось, оставшиеся полчаса Флер вполне могла провести в «Орли». Она пересекла площадь, спустилась в метро и через двадцать минут входила в огромный зал аэропорта.

Господи, какое счастье, что продавец оказался таким простофилей и просто вернул ей карту. Не отличить грубой подделки, и это при ее-то опыте. Она сама забраковала партию таких еще весной, когда Гастон, чудаковатый черный юноша с пест рой прической, у которого она регулярно покупала фальшивые бумаги, заявился к ней в очередной раз с «новинками».

Все. На сегодня — больше никаких экспериментов! Роберта сбежала вниз по эскалатору. У тротуара дожидалась вереница такси. Она села в машину. Ей ужасно хотелось закурить. Роберта извлекла из сумочки пачку — та была пустой.

— Куда едем, мадам? — лениво спросил изнывавший от жары таксист.

— Мсье, не будете ли вы так любезны купить для меня сигареты? — Она показала ему пустую пачку. — Включите в оплату.

Водитель не возражал. Он вышел из машины и медленно направился через площадь. Роберта перевела дух, достала платок, вытерла пот под глазами и стала рассматривать выходящих из универмага людей.

Сначала вышла пожилая дама в белых перчатках, зажав под мышкой старомодную лакированную сумочку, за ней — трое явно американских юношей, облизывающих мороженое, потом невысокая чуть полноватая женщина с короткой стрижкой. Роберта вспомнила, что именно эта женщина только что купила в отделе духов ее любимые Cabotine. Еще тогда что-то в ней показалось Роберте очень знакомым…

Роберта наблюдала за женщиной из машины. К ней подошел молодой человек, о чем-то спросил, они отошли к краю тротуара, и тогда она повернулась в сторону Роберты. Боже правый! Да это же Мари, Мари Дюпьер! Роберта открыла дверцу машины, чтобы позвать ее, как вдруг Мари всплеснула руками, не отрывая взгляда от белого «пежо», стоявшего рядом с такси Роберты и как раз в этот момент двинувшегося с места… С криком «полиция!» Мари заметалась по тротуару.

— Так, быстрее, он заворачивает на Клиши… Теперь налево, на Мартирз. — Роберта командовала водителем такси так уверенно, словно преследовать угонщиков было для нее обычным делом.

По редкий и Мари догадаться о происходящем несложно. Не успел таксист протянуть Роберте пачку «Голуаза», как ему было предъявлено полицейское удостоверение.

— За белым «пежо», — приказала Роберта таксисту. Удостоверения у нее имелись на все случаи жизни.

Они неслись по бульварам. Не сводя глаз с «пежо», водитель которого уже, похоже, заметил погоню, Роберта набрала номер полиции и сообщила, что угнанная машина, принадлежащая Мари Дюпьер, движется в сторону вокзала дю Норд.

Все было как во сне: Мари еще сидела в полицейской машине у Галери Лафайет, и полицейский записывал номер ее страхового полиса, когда по радиопередатчику ему сообщили, что белый «пежо» задержан на бульваре де ля Шапель («В пяти минутах езды от моего ресторана!» — подумала Мари) и что помощь при задержании оказала подруга Мари Дюпьер, которая хочет пока остаться неизвестной.

— Это же надо иметь таких подруг! — произнес удивленный полицейский, глядя на Мари. — Интересно, в каком отделе она служит? В моей практике еще такого не было, чтобы угонщика перехватывали до окончания составления протокола.

— Я даже не могу представить, что это за подруга. — Мари была окончательно растеряна.

— Сейчас приедем в участок — увидите и подругу, и машину. Пристегните ремень.

Полицейская машина выехала в средний ряд и включила мигалки, требуя уступить ей дорогу.

— Господи, я же стояла рядом с тобой и тоже не узнала. А мне офицер говорит: «Ваша подруга в каком отделе служит?» — Мари рассмеялась. — Фантастика! Погнаться за угонщиком — это в твоем духе! Надо же — не видеться почти двадцать лет и встретиться в полицейском участке! — Мари во все глаза глядела на Роберту.

— Так, распишитесь, пожалуйста. Мари Дюпьер, вот здесь. А подругу мы попросим выступить свидетелем. Мадам, вы согласны оставить свои данные?

— Мари, ты будешь предъявлять претензии? Я не любительница тяжб. — Роберта посмотрела на Мари и подняла тонкие темные брови, тут же слившиеся в единую линию.

— Это ваше право, мадам. — Полицейский вписал в бланк еще несколько слов. — Тогда еще одна подпись, — он протянул Мари протокол, — и можете забирать машину.

Обмениваясь шутками, Мари с Робертой вышли на улицу.

— Сигареты оставила в такси? — Роберта хлопнула себя по лбу.

— Ты ничуть не изменилась? — рассмеялась Мари. — Потерпи пять минут — будут тебе сигареты и… не только сигареты. Надеюсь, ты не улетаешь прямо сейчас куда-нибудь на Мадагаскар?

Они уселись в «пежо», и Мари повернула ключ в замке зажигания.

— Что ты куришь? — спросила она Роберту достав из сумочки трубку и набирая номер ресторана.

— «Голуаз».

— Стефано, — в ресторане ей ответил голос администратора, — я сейчас подъеду, отправь Януша купить пачку «Голуаза», — они отъехали от тротуара. — Роберта, как же я рада тебя видеть! Чем ты сейчас занимаешься? — Мари обернулась к подруге. — Ты что? Что-нибудь оставила в участке!

Выражение лица Роберты было озабоченным, она посмотрела на часы и нахмурилась:

— Прости, Мари, я только сегодня вернулась в Париж из командировки. Пока меня не было, приехал сын… Я его еще не видела. В общем, мне надо ехать домой, — с сожалением закончила она,

— Так ты живешь в Париже? — удивленно спросила Мари. — Давно?

Роберта подняла брови, что придало ее лицу еще более озабоченный вид:

— Два года.

— Тогда приходи завтра с сыном ко мне в ресторан, у нас намечается вечеринка.

— С удовольствием, — сказала Роберта. Все складывалось замечательно: так неожиданно встретить Мари, а у сына завтра — день рождения, вечеринка весьма кстати.

— Я ведь теперь полная хозяйка, — продолжала Мари, доставая из сумочки визитку с адресом и протягивая ее Роберте. — Я довезу тебя до дома. Где ты живешь?

Подъехав к дому, подруги прощаясь поцеловались.

— До завтра! — махнула рукой Мари, и белый «пежо» завернул за угол.

— Десанж, это вы мне так обрадовались? Нет?

Ну, может, это сообщение о свеженьком ограблении добавит вам задора. — С этими словами шеф положил на стол перед инспектором листы компьютерных распечаток. — Нет, нет. Не спешите, допивайте свое бургундское и раскрывайте нам все по горячим следам. Забавное дельце. Наши стажеры сняли показания у пострадавшего и свидетеля… Вам, конечно, виднее, но, по-моему, в них есть какая-то несуразица. — Шеф озабоченно пожевал губами. — В кабинет не спешите, там очень душно. Если появится что-нибудь еще, Франсуа захватит для вас.

И, рассеянно махнув рукой на прощание, начальник седьмого отделения парижского департамента полиции покинул бар, забыв, видимо, купить то, за чем сюда пришел. Об истинной натуре шефа знали лишь старожилы их отдела. Они же поддерживали в новичках пугливое уважение к начальству.

Господин Кронзо имел привычку, проходя по коридору, заглядывать наугад за пластиковые перегородки в отсеки — кабинеты подчиненных, задавать шутливые вопросы и не дослушивать ответы. Все новички в отделении были свято уверены в том, что таким образом шеф проверяет их: успел отшутиться вслед начальству — хорошо, даже в жару не спит, работает, и шеф, наверное, в своем тайном списке поставит галочку — в конце квартала этому работнику выйдет поощрение. Молодежь вздрагивала от шуток начальника, боясь пропустить очередную остроту — так недолго и выговор схлопотать! Стажеры в минуты торжественного дефиле Кронзо просто покрывались холодным потом.

И лишь такие старожилы, как Рене Десанж и Франсуа Превен, могли позволить себе не напрягаться или даже вовсе не обращать внимания на твердые шаги по скрипучему полу коридора. Они-то знали, что начальство, наоборот, больше всего любит, когда работник не реагирует на него — мол, так погружен в работу, что и не слышит ничего, и его стариковской рассеянности не заметит.

Нельзя сказать, что в колледже они были неразлучными подругами. Просто обе немного отличались от своих однокашниц. Мари, задумчивая и несуетливая, читала много романов, но при этом никем и ничем не была увлечена всерьез.

Пока ее ровесницы бегали на дискотеки, влюблялись в парней на мотоциклах, пытались перещеголять друг друга в экстравагантности причесок и бижутерии, она читала или помогала родителям в ресторане. Взбалмошная Роберта Дюко, казалось, была обречена на то, чтобы стать лидером среди своих сокурсниц. Ее любовь к экстремальным развлечениям, предприимчивость и решительный характер вызывали безусловное уважение подруг. Но Роберта была совершенно не способна подолгу «вести одну и ту же игру» — ей очень быстро приедались идеи, которыми она горела за два дня до того. Иногда она увлекалась всерьез — так было, например, с фотографией. Однако даже этого ей было мало: казалось, жизнь вот-вот преподнесет ей какой-то главный, особенный сюрприз — это постоянно держало девушку в напряжении, в ожидании ярких событий.

Самодостаточность Мари удивляла, даже восхищала Роберту. Она отчетливо осознала это после одной истории, сблизившей двух таких несхожих между собой студенток.

Когда ей было семнадцать, Роберта впервые влюбилась. Они познакомились с Шарлем в компании мотоциклистов — тогдашнее увлечение Роберты мотоциклами было в самом разгаре. Бесшабашные люди в коже перемещались по Парижу, заглушая ревом моторов все звуки большого города.

В отличие от большинства девушек, сидящих за спинами своих приятелей, Роберта вела собственную машину. Возможно, благодаря этому, а может, в большей степени из-за ее характера, уже через неделю после ее появления в компании у красивой темпераментной девушки было несколько поклонников. Их церемонные ухаживания, напоминавшие обычаи рыцарских времен, забавляли, но ничуть не трогали Роберту.

Однажды вся компания отправилась на выезд в окрестности Булонского леса. Процессия начиналась у Восточного вокзала и должна была проехать через центр Парижа. У оперы все остановились на несколько минут: было второе воскресенье апреля, после дождливой недели впервые светило яркое солнце, и парижане наслаждались им, сидя за столиками многочисленных маленьких кафе на площади. Мотоциклисты не могли упустить случай покрасоваться в такой обстановке. Вся компания остановилась, девушки сняли шлемы и приняли картинные позы, опираясь на багажники мотоциклов своих парней. Минута — и туристы защелкали затворами своих фотоаппаратов, а полицейские на всякий случай подошли поближе.

Тоненькая коротко остриженная черноволосая девушка, оседлавшая последнюю модель гоночной «хонды», обращала на себя особое внимание.

На выезды Роберта всегда одевалась в соответствии с обстановкой: обтягивающие кожаные штаны, куртка с немыслимым количеством молний, высокие сапоги-«казаки». Но даже в этой униформе девушка выделялась — в ней была какая-то самоирония, которую выдавал каждый ее жест. Уже тогда она относилась к жизни не слишком серьезно…

За спиной Роберты раздался звук мотора, напоминающий звук ее собственной «хонды», и рядом с ней остановился парень, явно не принадлежавший компании. Его манеру одеваться можно было бы назвать старомодной, но скорее она была универсальной: коричневые вельветовые брюки, темный трикотажный свитер и твидовый пиджак в мелкую клетку. Коричневые замшевые ботинки завершали образ. Если бы не возраст, этого человека можно было принять за профессора университета. Пока Роберта недоуменно разглядывала его — «ученый» вил как-то совсем не вязался с гоночным мотоциклом, на котором он приехал, — парень смотрел на нее своими спокойными серыми глазами, очевидно, оценивая, стоит с ней заговаривать или нет. Потом Шарль, как он представился, объяснил, в чем дело. «Хонда» была у него недавно, он купил ее, решив, что это самое быстрое средство перемещения по городу. Но оказалось, что для японского мотоцикла в Париже непросто найти мастерскую.

С техники разговор сам собой перешел на другие предметы, и вскоре Роберта поняла, что в Булонский лес она больше не хочет, а хочет послушать Шарля в джаз-клубе — ее новый знакомый оказался музыкантом. Вечером, после концерта, она уже знала, что влюбилась. Как и все, что с ней происходило, роман захватил ее целиком.

Он не был «мачо», и это больше всего поражало Роберту в собственном выборе — она-то всегда была уверена, что может полюбить только «настоящего мужчину». Шарль же предоставлял ей право самой назначать встречи и не навязывал своих вкусов и своих знакомств. Роберта по-прежнему гоняла по Парижу в своей компании мотоциклистов и придумывала себе все новые развлечения, чтобы пощекотать нервы. Шарль, джазовый пианист, большую часть своего времени проводил на репетициях, в перерывах между которыми горячо спорил с другими музыкантами о разнице между Телониусом Монком и Биллом Эвансом[3].

Конечно, они с Робертой были странной парой, но девушке нравилось и это.

Они часто гуляли по окраинам, где можно подсмотреть сценки, которых никогда не увидишь в центре Парижа. Вот тучная дама, выйдя на крыльцо, что-то сварливо выговаривает в спину своему мужу, а он, садясь в машину, передразнивает ее мимику, но так, чтобы жена ничего не заметила, а сам даже говорит ей в это время что-то успокаивающее.

Вот рыжая девчонка пытается выманить на улицу ленивого соседского сенбернара, а тот, вяло помахивая хвостом, никак не может понять, чего от него хотят. При виде этой сценки Роберта вспомнила историю из своего детства.

Когда-то ей очень нравился черно-белый сеттер их соседей, и она мечтала сама быть его хозяйкой. И однажды это случилось: соседи срочно уехали на несколько дней и оставили собаку родителям Роберты. Девочка не отходила от сеттера, кормила его, гладила и тискала, и пес, казалось, был весьма доволен своей новой жизнью. Он охотно играл с Робертой на прогулках и лизал ей руки. Но когда вернулись хозяева, сеттер, почуяв их за три квартала, стал рваться излома, потом с визгом выскочил им навстречу и с разбегу запрыгнул на руки мужчине. «Да, папочка вернулся», — слащавым голосом произнесла соседка. Роберте было ужасно обидно, что пес, которого она так любила, ушел от нее, даже ни разу не оглянувшись…

Шарль, выслушав рассказ, улыбнулся и погладил Роберту по голове: «Ты моя бедная».

Время от времени у нее возникало острое желание нарушить постоянное спокойствие Шарля, втянуть его в какую-нибудь авантюру. И однажды, когда они прогуливались по Риволи, Роберта намеренно толкнула огромного и, наверное, очень темпераментного гурка, чтобы посмотреть, как ее друг справится с этой ситуацией. Турок в самом деле собрался выяснять отношения до конца, так что Шарлю пришлось минут пятнадцать объяснять ему, что его спутница сделала это не нарочно, сам он вовсе не расист.

Следующая попытка была уже более серьезной. Зайдя в антикварную лавку на острове Сен-Луи Роберта дождалась, пока хозяин отвернется, схватила прямо с прилавка бусы из мурановского стекла и, глядя в глаза Шарлю, одними губами сказала ему: «Бежим!» Эта история стала причиной их первой серьезной размолвки. Шарль долго объяснял ей, что она поступает асоциально и что антиквар ни в чем не виноват… «К тридцати годам ты просто состаришься от перерасхода адреналина», — заключил он, уже пытаясь улыбнуться ей. «Причем тут это? — с отсутствующим выражением лица спросила Роберта. — По-моему, ты просто испугался».

Она не сразу поняла, как сильно обидела его… Но даже поняв, не могла остановиться. Ее провокации повторялись все чаще, а ссоры, которые неизбежно следовали за ними, стали для нее чем-то вроде острой приправы к их отношениям. Ей казалось, что Шарль понимает, как важны для нее минуты примирения после размолвок…

А однажды Роберта предложила ему наперегонки спуститься на «хондах» по лестнице Монмартра.

Он отказался, назвав ее идею сумасбродством. Конечно, Роберта и сама понимала, что это сумасбродство, но вызов был брошен, и отступать она не собиралась. Тогда Шарль, не сказав больше ни слова, развернул свой мотоцикл и помчался по бульвару Клиши — прочь от нее.

Тем же вечером она позвонила ему с извинениями, и они договорились встретиться завтра на площади Гарнье, у оперы, — там, где полгода назад познакомились… Роберта прилетела на площадь и сразу увидела яркий мотоцикл Шарля. Но хозяин мотоцикла был очень серьезен.

— Роберта, мне кажется, мы уже давно мучаем друг друга, — сказал он.

Она в веселом недоумении приподняла брови, но после недолгой паузы Шарль продолжил:

— Мы слишком разные люди. Тебе нужно все время испытывать судьбу, а у меня нет такой потребности в риске, и я все время переживаю за тебя. Я так больше не могу. Да и тебе со мной скучно.

Роберта молчала. Она была потрясена. Она относилась к их роману, как к величине постоянной — они вместе, потому что уже нашли друг друга. И речь еще никогда не заходила о том, чтобы перестать встречаться. Но она поняла, что раз Шарль заговорил об этом, значит, он уже все решил.

— Я должен извиниться перед тобой, — продолжал он. — Мне давно следовало понять, что все это не для меня. Ты очень дорога мне, но я не хочу дожидаться того момента, когда стану проклинать тебя за твой характер. Лучше проститься сейчас.

Она даже не пыталась его остановить. Первый испуг от мысли, что они могут расстаться, сменился жгучей обидой — как он мог так ее предать? Ведь все ее шалости не имели никакого отношения к их любви!

Проведя несколько бессонных ночей, Роберта так и не смогла примириться с тем, что произошло. И лишь решив следующим утром позвонить Шарлю и попробовать еще раз объясниться с ним, она заснула.

…День был не по-осеннему солнечным, и радостное настроение распространялось на всех, кто в этот ранний час прогуливался по бульвару и примыкающим к нему улочкам. Роберта чувствовала, что ей нужно побыстрее оказаться там, наверху, у собора. Оставив мотоцикл внизу, она легко бежала подлинным пологим подъемам, чередующимся! крутыми лесенками. Преодолев последние ступени — оглянулась, чтобы сверху оценить путь, который она собиралась проделать на «хонде». Мимо нее проплыли две кабинки фуникулеров, одна — вверх, другая — вниз. Роберта загляделась на них, и в это время к ней подошел Шарль. Он остановился в двух шагах и теперь чуть насмешливо смотрел на нее.

— Теперь ты понимаешь, что можно и по-другому испытать чувство полета? — В его глазах не было ни укора, ни огорчения.

— Глупенькая, мы можем летать вместе!

Он обнял ее, и какой-то резкий порыв поднял их вверх, бросил в сторону. Сначала они летели вдоль канатной дороги, затем направились к плас Пигаль. Никогда раньше Роберта не испытывала ничего подобного. Это не было приступом эйфории, которая посещала ее иногда в самые опасные моменты приключений… Ощущение покоя и тихой радости разливалось по всему телу, будто она наконец нашла что-то главное, что придаст смысл всей ее дальнейшей жизни.

…Проснувшись, Роберта подумала, что, раз ей снятся такие сны, значит, еще не все потеряно. Не вставая с постели, она протянула руку к телефону и набрала номер Шарля. Но он отказался с ней увидеться наотрез.

Роберта промучилась еще неделю, и ноги сами собой привели ее в клуб «Регтайм» на рю Пьер Николь, где Шарль часто играл по вечерам. Но и здесь ее ожидало разочарование: музыканты сказали, что он на месяц куда-то уехал из города. Она присела за столик и почувствовала, как ей приятно находиться здесь, где ничего не изменилось со времени их такого неожиданного для нее разрыва… Где можно вообразить, что все идет по-прежнему: вот сейчас он появится в дверях, подойдет к ее столику они немного поболтают, и он отправится к пианино…

С того вечера она стала часто заглядывать в «Регтайм» и однажды увидела за одним из столиков свою сокурсницу Мари Дюпьер. Роберта не сразу окликнула Мари, несколько минут внимательно рассматривая ее. Темноволосая девушка с задумчивым липом смотрела на сцену и с интересом слушала свинг незнакомого Роберте саксофониста. Чуть расклешенная юбка и коротенький жакет Мари, пожалуй, нисколько не уступали по современности и стилю нейлоновым брючкам а-ля диско, в которых ходила в этом сезоне половина молодых парижанок и которые были сейчас на самой Роберте. Определенно, у Дюпьер неплохой вкус, хотя и не похож на ее собственный… Поглощенная звуками саксофона, Мари наклонила голову к левому плечу, и Роберта вдруг вспомнила, что этот жест делал Шарль, когда что-то его особенно занимало. «А ведь они похожи», — подумала Роберта, поднялась и пошла к столику, где сидела ее сокурсница.

— Дюко? Привет, не ожидала тебя здесь увидеть. — Мари смотрела на нее с выжидательной улыбкой.

— Тебе нравится? — Роберта кивнула на сцену Она сама не особенно любила джаз, и ей, в общем-то, было не интересно, что об этом думает Мари…

Но она не собиралась обсуждать с ней, почему оказалась в джазовом клубе.

— Саксофон — да, но пианист мог быть и поинтересней.

«Да уж, пианист точно мог быть поинтересней», — подумала Роберта и грустно вздохнула. Мари подняла на нее глаза, но вопросов задавать не стала.

— Ты не знаешь, куда делась Бесс? — Роберта решила перевести разговор на нейтральную тему и вспомнила об их общей преподавательнице английского.

— Я слышала, что она познакомилась с каким-то танзанийцем, вышла за него замуж и уехала к нему.

— Они что, не могли остаться в Париже?

— Но ты же помнишь, как она мечтала о жарких странах! Он-то, наверное, и остался бы, но попробуй хоть в чем-то переубедить Бесс! — Они обе расхохотались. — Я слышала, — продолжала Мари, — что вместо нее нам прислали молодого американца из Принстона.

— Хорошенький?

— Люси видела его и говорит, что да.

— Интересно…

За этот вечер в «Регтайме» они успели обсудить массу вещей, начиная с косметики и заканчивая планами на будущее. Впервые за все эти дни Роберта почувствовала себя свободно, она даже подумала, что воспоминания о Шарле отошли на второй план. Но стоило только подумать…

Неожиданно для себя Роберта спросила:

— Мари ты могла бы оставить любимого человека, если не согласна с тем, что он делает? — и залпом рассказала ей свою историю с Шарлем.

Мари внимательно выслушала ее и после некоторой паузы спросила.

— А ты не подумала о том, что вторгалась на его территорию? Он никогда ничего тебе не навязывал, потому что это противоречит его представлениям о равенстве, а ты постоянно пыталась диктовать ему свое.

Мари, безусловно, была права. Роберта и сама это знала. Но то, что Шарль относился к ней так серьезно, делало их неравными. Он всегда предоставлял ей право решать самой, возлагая на нее слишком большую нагрузку. Роберта хотела быть самостоятельной, но еще не была готова за это платить. Она не понимала, что другие тоже имеют право на собственную независимость. Для того чтобы понять это, ей нужно было повзрослеть. А Мари Дюпьер, эта неопытная тихоня, понимала такие вещи уже тогда…

Просмотрев бумаги, инспектор Десанж не обнаружил в них ничего интересного. А опять почему-то попавшийся ему на глаза вчерашний факс о попытке мошенничества в Комерси вызвал новый приступ досады: это просто детский сад какой-то!

— Посмотри, какие замечательные приметы: «Красивая, хорошо одетая», — обратился он к вошедшему в кабинет Франсуа Превену. — Только что в связи с угоном машины здесь были две красивые, хорошо одетые, а у одной из них как раз низкий голос! И почему все преступники должны скрываться именно в Париже?

Торопливо прихлебывая пиво, Франсуа выслушивал план действий на завтра.

— Отчет я допишу, Бог с тобой. Но с тебя пиво и повторный опрос свидетелей с рю ле Пелетьер. Уж больно разные показания. — Рене порылся в бумагах. — Вот, смотри: старушка заявляет, что мастерскую ограбили подростки во главе с учителем. Двое худых в джинсах, а третий — упитанный мужик в свитере. А владелец ювелирной мастерской, которого нашли связанным в подсобке, говорит, что это были две дамочки лет двадцати пяти-тридцати пяти и опять-таки мужик для прикрытия. Бред какой-то. Кто-то из них ошибается. А может, темнит? Вряд ли старушка… Но чтобы подозревать ювелира, у нас — никаких оснований. И потом: трое грабителей, а украдено подозрительно мало — только колье с сапфирами и золотые заготовки по мелочи…

Франсуа нахмурился:

— Старик, я завтра с утра заскочу к хозяину, поговорю с ним еще раз как следует. Но может это действительно студенты? В жару от пива развезло, вот и пошутили.

Рене посерьезнел:

— Ты не понимаешь. Колье с сапфирами по описанию свидетельницы тянет на целое состояние: огранка камней ручная, сапфиры необыкновенно крупные. Камни старые, один кулон с характерной отметиной. Описание этой безделушки похоже на то, что встречается в мемуарах фрейлины Людовика XVI. Ей подобное украшение влюбленный монарх заказал у придворного ювелира, а камни выписал из Индии. И, по-моему, какую-то провинцию за них отдал. — У Франсуа вырвался нечленораздельный стон. — Так что здесь, похоже действовал профессионал. Он знал, что брать.

— Господи, за что нам такое наказание?! — воскликнул Франсуа.

— Не знаю. Но думаю, что здесь работали не студенты, а скорее дамочки.

— Знаешь, в сегодняшней сводке примерно в одно время с ограблением — угон машины некоей мадам Дюпре, нет, Дюпьер. Она владелица ресторана на рю Нодьер. Машину угнали от Галери Лафайет, а ювелирная мастерская — почти рядом. И что интересно, ловить угонщика помогала подруга этой Дюпьер. Его не поймали, а брошенную машину нашли. Так эти две красотки похожи на описание, данное ювелиром.

Одна невысокая, полноватая, другая — худая, повыше.

— Помню, помню. Мужика-угонщика не поймали, а мадам заявление забрала. Отличный ход для прикрытия.

Но Франсуа стоял на своем:

— А как же старухины парни в джинсах?

Десанж забарабанил пальцами по столу.

— Она, конечно, старая, и видит, наверное, плохо, — задумчиво сказал он. — Но она — случайный и незаинтересованный свидетель, в отличие от хозяина. Что он вообще за тип?

— Завтра узнаем. Мне давно надо бежать. Дела по угону и взлому я возьму с собой. — Франсуа стал запихивать бумаги в портфель.

Но Рене все не выходил из своего задумчивого состояния.

— У нас есть адрес полненькой, — сказал он, — а ее подруга даже не представилась. Много что-то развелось этих брюнеток с низким голосом… Пожалуй, закончу дела и попозже наведаюсь в ресторан Мари Дюпьер.

Приглашения для постояльцев были готовы. В номерах на этот час оставалась только англичанка со своим молодым другом. На вид ему года двадцать два.

С самого приезда он, похоже, пребывал не в духе. Сара направилась по коридору к их номеру, который находился рядом с зимним садом. Еще издали она услышала раздраженный, срывающийся на крик голос молодого человека:

— Что ты меня мучаешь?! Да, я обязан тебе, но у меня есть свои собственные желания…

Ему отвечал мягкий голос англичанки, не воспринимающей, видимо, вспышку друга всерьез:

— Мы приехали в Париж — разве это не твое желание? Но я не могу постоянно вытаскивать тебя из всех твоих историй. Нужно уметь остановиться.

Сара вернулась в холл, решив передать приглашение при более удобных обстоятельствах. Она занялась разбором корреспонденции, которую в основном составляли рекламные проспекты. Позвонили из кухни — готово праздничное меню. Сара сказала, что спускается, и поставила телефон на автоответчик. И в ту же секунду на всю гостиницу раздался голос молодого постояльца:

— Ты думаешь, что в этом номере с золотыми завитками на дверях, рюшечками на портьерах можно работать? А на этом чертовом столе с гнутыми ножками — поставить натюрморт?! Что у тебя за представления о творчестве!

Голос доносился из автоответчика, из дверных переговорных устройств, из приборов коридорного оповещения, необходимых по правилам безопасности…

Они говорили по-английски, но Сара хорошо знала языки — это было необходимым условием при приеме на работу, если собираешься работать администратором в гостинице, даже такой маленькой. Она скорее нажала на кнопку отключения, но ничего не изменилось — громкая связь не отключилась, и разговор, происходивший в комнате англичанки, звучал по-прежнему на весь этаж:

— Куда же ты хочешь пойти? — в спокойном женском голосе слышались насмешливые нотки.

— Какое твое дело? — огрызался парень.

— Ты должен твердо пообещать мне, что не будешь играть. — Она по-прежнему говорила спокойно.

— Ты что, собираешься считать каждый франк? — кричал он. — У тебя, наверное, заведен специальный блокнот, где ты записываешь, сколько я прожрал! Я не собираюсь больше заискивать перед твоими друзьями! Для чего? Чтобы какая-нибудь безмозглая французская фифа купила мою картину?!

Сара покрылась испариной, она уже нажимала все кнопки подряд. «Господи, надо же это как-то прекратить! — Ее лицо и шея горели. Она попыталась отодвинуть стол и подобраться к электрической розетке. — Кому пришло в голову привинчивать стол к полу? До розетки невозможно добраться! Слава Богу, кроме них нет никого из жильцов!»

По коридору неслось:

— Иди, я не держу тебя. Ты знаешь, где деньги. Если тебе нравится строить из себя мученика, это твое дело. — Ее голос становился жестким.

— Как мне хочется вытряхнуть из тебя твой умственный хлам! Ты никогда и ничего не сделаешь без оглядки!

— У меня сегодня важный день, — произнесла женщина. — Мне нужно работать. Ты хотел играть — играй, только, ради Бога, не устраивай истерики.

Дверь номера хлопнула, молодой человек пронесся по коридору, не взглянув на Сару, и сбежал вниз по лестнице.

К Саре уже спешил Стефано: сцена была слышна и на первом этаже. Стефано нажал ту же кнопку, в которую до этого она тыкала пальцем раз десять, и громкая связь тут же отключилась. «Такую бы шутку, да сыграть с нашим премьер-министром», — заметил он, усмехаясь.

Англичанка оставалась в номере. Через некоторое время Сара решила все-таки занести ей приглашение, а заодно и проверить, все ли с ней в порядке. С такими уравновешенными людьми, бывает, случаются вещи похуже, чем с горячими головами. Она постучалась, ожидая увидеть по крайней мере какую-то напряженность, но увидела улыбающееся, открытое лицо. Мисс Гарднер встала из-за стола к ней на встречу. Она работала: на столе располагался раскрытый ноутбук и какие-то бумаги. Англичанка поблагодарила за приглашение и сказала, что придет, скорее всего, одна.

Натали Гарднер, конечно, была расстроена, но по ней это не видно. Как профессиональный юрист, Наг, как называли ее близкие, знала, что состояние аффекта часто, по разным причинам, бывает очень выгодно людям, поэтому аффекты, происходящие на ее глазах и относящиеся к ее личной жизни, она никогда не воспринимала слишком серьезно. И это обычно помогало ей выходить из острых жизненных ситуаций без особых потерь.

Натали окинула взглядом номер, задержалась на невообразимой груде вещей в раскрытом чемодане своего взбалмошного друга и грустно покачала головой. Похоже, развязка ее очередной любовной истории близка. Она давно научилась не воспринимать подобные перемены всерьез. Лишь один поворот в своей жизни она считала действительно важным, но это случилось уже так давно.

…Когда погибли родители, все словно замерло вокруг двенадцатилетней Нат. Она до сих пор не помнит, как прошел следующий месяц: кажется, уже на следующий день приехала тетя Рэтчел, младшая сестра отца, которую вызвали из Лондона соседи. Целую неделю в доме постоянно находились какие-то люди: Гарднеры были очень общительны, и пол городка пришло выразить свои соболезнования. Рэтчел принимала их одна, так что Натали все эти дни была предоставлена самой себе… А потом тетушка забрала ее в Лондон.

Позже ей много раз рассказывали, как они ехали на поезде в столицу и как Нат вышла на какой-то станции и чуть не осталась на перроне, засмотревшись на голубей. Как, приехав в тетушкин дом на Черчилль-стрит, она посоветовала тетиному мужу Томасу отрастить бороду, чтобы он «выглядел помоложе». Всего этого Натали просто не помнила.

Но время шло, и постепенно ее жизнь в доме у тетушки стала налаживаться. Лондон нравился ей. Учиться в новой школе была интересно. Тетушка поселила Нат в теплой мансарде и разрешила водить подружек сколько угодно.

Дядюшка Томас увлекался коллекционированием картин. В этом деле у него был, как он сам выражался, отличный нюх. Все началось с того, что дядюшка буквально влюбился в один случайно увиденный на книжных развалах рисунок, на котором было изображено… Едва ли он смог бы объяснить тогда, что было изображено на этом рисунке, который он купил и повесил в приемной своего адвокатского бюро. Через пару недель в бюро зашел один из клиентов дядюшки Томаса, арт-консультант по имени Генрих. Бросив случайный взгляд на рисунок, Генрих начал удивленно его рассматривать, а потом, назвав какую-то труднопроизносимую русскую фамилию, предложил дядюшке немедленно продать рисунок за цену, в несколько десятков раз превосходящую ту, что была за него заплачена.

Дядюшка отказался. И теперь, по прошествии стольких лет, рисунок висел на почетном месте, но уже не на первом этаже — в адвокатском бюро, а на втором, где размещалась дядюшкина коллекция, владелицей которой была она, Натали Гарднер.

Подростком Натали ходила вместе с дядюшкой Томасом по всем четырем комнатам его галереи и слушала истории, связанные с приобретением картин. Когда речь заходила о нынешних ценах на висящие здесь работы художников, имена которых Нат впервые услышала от дядюшки, она не слишком-то ему верила… И уж совсем полными небылицами казались ей рассказы о похитителях, которые охотятся за этими картинами. «Вот эту работу Пикассо, — показывал ей дядя кусочек картона, на котором простым карандашом был нарисован сидящий боком, нелепый, как ей тогда казалось, голубь, — уже дважды пытались украсть: один раз в середине шестидесятых прямо из галереи, а другой раз с выставки частных собраний в Дании». Дальше следовал подробный рассказ о приобретении голубя самим дядей.

Но прошло несколько лет, и дядюшкино увлечение перестало казаться ей чем-то странным. Теперь она уже сама старалась чаше бывать на втором этаже — этот мир начал околдовывать ее, он еще не стал для нее своим, но как-то приблизился к ней.

Раньше он казался ей подозрительным, потому что совершенно не был похож на окружающую действительность. Но, полюбив его, она, совершенно неожиданно для себя, начала ощущать подозрительность к этой самой действительности, которая однажды так жестоко обошлась с ней, оставив сиротой.

На ее шестнадцатилетие была устроена девичья вечеринка, на которой юным леди преподнесли конверты с билетами на концерт «Пинк Флойд»-до этого тетя Рэтчел сходила на концерт сама, чтобы удостовериться в приличии происходящего на сцене.

Училась Натали без всяких усилий, получая большое количество наград. «Чем же ты займешься после школы? — спрашивала тетя Рэтчел, затягиваясь тонкой длинной сигаретой, и щурилась сквозь дым, словно пытаясь разглядеть в нем будущее племянницы. — Не пора ли мне написать в Кембридж?»

Натали веселила тетушкина серьезность, и она из шалости выдумывала каждый раз что-нибудь новое. То она заявляла, что хочет поступить в Вест-Пойнт и стать кадровым военным, а то — что закончит курсы стюардесс, чтобы выйти замуж за летчика. А однажды она пошутила, что подумывает продолжить дело любимого дядюшки и унаследовать его адвокатское бюро.

Но эта шутка имела для нее самые серьезные последствия. Идея очень понравилась тетушке Рэтчел, а она умела добиваться того, чего хотела…

Прошло несколько лет. Нат, окончив Кембридж с дипломом юриста, приехала навестить постаревших дядюшку с тетушкой, и Томас объявил ей, что с завтрашнего дня она работает у него в бюро. А еще через год он составил завещание, по которому племянница наследовала дом на Черчилль-стрит — с адвокатским бюро на первом этаже и картинной галереей на втором…

А теперь она приехала в Париж, чтобы заключить контракт, суливший отличные перспективы. Натали давно присматривалась к карьере финансового юриста, но до сих пор ей не предоставлялось возможности защищать интересы банков. И вот недавно одному, правда, не слишком известному европейскому банку, потребовались услуги юриста. Но за этот контракт еще нужно было побороться: кроме конторы Натали в тендере участвовали еще два серьезных адвокатских бюро. «Как некстати, — подумала она, — все эти личные сложности».

Рабочий день Десанжа подходил к концу. Если не считать нескольких мелких происшествий, сегодняшнее дежурство прошло спокойно. А ведь сколько разговоров было по поводу этого дня предшествующего затмению, из аналитического отдела приходили прямо-таки устрашающие прогнозы. А народ просто решил повеселиться.

Инспектор подошел к раскрытому настежь окну. Мимо него пролетела надувная резиновая курица. Зазвонил телефон. Коллеги-аналитики приглашали к себе на бутылочку коньяка.

«Уж эти-то себе в удовольствии никогда не отказывают, — думал инспектор, шагая по коридору. Сотрудников аналитического отдела он недолюбливал. — Просиживают штаны да прикладываются то и дело к бутылке. Пялятся в экран, а иногда что-то распечатают и бегут к начальству. Или найдут в Интернете какую-нибудь дрянь и ржут над ней часами — как сейчас…»

— Десанж, берите бокал, пейте и читайте! — Ему протянули только что выползший из принтера лист.

Он стал читать:

Когда Мари вернулась на рю де Нодьер, ее ждали не менее удивительные новости. Сара передала, что за время отсутствия Мари несколько раз звонила Флер. Звонки были междугородние. Сегодня утром у Мари нет причины будить спящую дочь: каникулы, никаких особых дел. Дочь не говорила, что собирается куда-либо поехать…

Не успела Сара поведать о вышедшей из строя оповестительной системе, во всеуслышание транслировавшей ссору мисс Гарднер с молодым человеком, как принесли телеграмму. В ней говорилось: «Мамочка, я воспользовалась твоим подарком. Буду звонить еще. Говорят, в горах затмение наблюдать лучше всего. Целую. Флер». У Мари стало кисло во рту.

Какой подарок? Разве Флер не знала, что в ее честь сегодня будет устроен праздник? А вдруг ее кто-то обманул? Вдруг это вообще похищение?… Но Флер звонила сама, собиралась перезвонить еще. Сара сказала, что голос у нее был веселый. Нет, в полицию обращаться, наверное, рановато. «Два часа жду звонка, потом буду поднимать тревогу».

Чтобы отвлечься от мрачных подозрений, Мари стала заниматься делами. В папке «На просмотр» ее дожидалось составленное Жаком меню, к нему была приложена записка, в которой для блюд и напитков предлагались забавные названия: салат «Солнечная корона», жаркое «Последний луч», закуска «На развалинах Парижа», коктейль «Жребий темноты». Чтение только усугубило ее тревожное состояние.

Мари читала меню с таким сосредоточенным видом, что Сара, наблюдавшая свою хозяйку уже не первый год, поняла, что нужно взять ситуацию в свои руки: она поставила перед Мари кофе и еще раз перечитала телеграмму.

— Мари, вы точно не дарили Флер никаких поездок? По телевидению передавали, что там, в Кран-Монтана, готовят гигантское шоу: слалом, прыжки с парашютом, показ мод на снегу, свадьбы в небесах, — протараторила Сара и тут же подумала, что про свадьбы, когда дочь уезжает непонятно куда, можно было бы и не говорить.

Мари выпила кофе и попросила Сару принести ей красного вина. Неужели её девочка вот так запросто уехала одна? И потом, она же кого-то приглашала на свой день рождения! Правда, Мари так устала вчера после разбора бухгалтерии, что осталась на рю де Нодьер и сразу заснула, не успев обсудить с дочерью нюансы вечеринки хотя бы по телефону. «Я даже не знаю, с кем она проводит время, — подумала Мари, спускаясь на кухню. — И не представляю, кто, кроме меня, мог сделать ей такой дорогой подарок».

Ее печальные размышления прервал звонок самой Флер.

— Мама, так это не ты все устроила? — сразу закричала девушка.

— Нет, Флер. Почему ты мне ничего не сказала? Представляешь, как я волновалась?

— Наверное, это тетя Клара.

— Может быть, — задумчиво ответила Мари. Мысль о старой тетке из Руана как-то не приходила ей раньше в голову. — Пожалуйста, Флер, будь осторожна, мало ли что… Может, на всякий случай ты сменишь гостиницу? У тебя достаточно денег?

— Не беспокойся, я тут встретила Жюли и Ребекку, помнишь, они как раз собирались в Альпы? Мы будем все время вместе, так что никто меня не обидит.

— Когда ты вернешься?

— Послезавтра.

— Позвони мне еще раз вечером и обязательно — завтра.

Да, от маминой кузины Клары можно было ожидать разных экстравагантных выходок. Кто бы мог подумать, что она так любит свою внучатую племянницу! Обычно она высылала Флер на день рождения очередную заумную книжку по искусству, а еще раньше, пока та была совсем ребенком, дарила головоломки. Странно, что она не подписалась, это было совсем не в духе тщеславной Клары. Наверное, возраст дает о себе знать, старушка просто об этом забыла.

«Пожалуй, вечеринка все-таки состоится», — решила Мари.

— Все хорошо, Жак, спасибо, — сказала она, обращаясь к главному повару. — Только не переборщите с названиями. Сок «Последний вздох» — это, мне кажется, слишком.

Дальнейшие ее указания по поводу вечеринки были следующими: добавить ради шутки к столовым приборам ножи для разрезания бумаги, белые свечи поставить в высокие серебряные подсвечники, а красные — в низкие стеклянные, праздничные фонарики повесить над баром, договориться с музыкантами на восемь вечера. Пока Мари думала, все ли распоряжения она отдала, в кухню вбежала Сара и сообщила, что только что звонили из больницы: у пожилой дамы из Берлина, их постоялицы случился тепловой удар, ее супруг тоже почувствовал себя неважно, поэтому их обоих оставили пока в больнице. А еще, сказала Сара, звонили из Сорбонны: в университете беспокоятся, где голландский профессор, который должен был сегодня выступить с докладом на конференции, но не пришел, никого не предупредив. «Может, действительно наступает конец света — не слишком ли много происшествий для моей маленькой гостиницы?» — подумала Мари.

Поль был единственным, кто мог знать о планах клиентов: он обслуживал посетителей на протяжении всего дня. Мари попросила Стефано вызвать его из зала. Поль рассказал, что профессор сегодня позавтракал как обычно: сырный омлет, сок и взбитое молоко, потом спросил «Биржевые новости», поинтересовался расписанием работы Музея естественных наук и платой за вход, а также сказал, что сегодня не будет ни обедать, ни ужинать в гостинице.

Все более или менее разъяснилось, и Мари, чувствовавшая себя после всех событий этого дня безумно уставшей, пожелала всем спокойной ночи и поехала домой.

Дома ее ждала еще одна телеграмма от дочери. Перестраховщица Флер снова просила не волноваться. «Тут очень весело, — телеграфировала она, — смотри телевизор».

Мари включила свою любимую экологическую музыку с тихими всплесками океана, криками чаек и загадочными любовными позывными китов и залезла в ванну.

Полежав в теплой воде, она немного успокоилась. Что-то еще, кроме всех этих безумных событий, тревожило ее. Нет, скорее не тревожило, просто какое-то мимолетное впечатление или воспоминание рвалось наружу, настойчиво требовало внимания к себе последние полтора часа. Мари закрыла глаза. Это лицо, лицо «другого мужчины», которое иногда снилось ей. Сегодня, кажется, это видение посетило ее наяву: сбегая по лестнице из кабинета в ресторан, она почти физически натолкнулась на чей-то взгляд. Она даже толком не разглядела этого мужчину за столиком в углу — кажется, он потягивал кофе. Но его лицо, оно не может быть реальным! Оно принадлежит ее любовнику из снов! Мари подставила руки и шею холодным струям воды.

Выйдя из ванны, она щелкнула пультом телевизора. Первое, что появилось на экране, было лицо ее дочери. Флер смотрела на нее через красные, а потом — через зеленые очки, улыбалась и махала рукой.

— Мадам Дюпьер сейчас нет. — Поль уже успел рассмотреть строгого господина в светлом льняном костюме и решил, что такие непроницаемые лица бывают у избалованных женским вниманием актеров или полицейских за работой.

«Бедняжка Мари и так намаялась, сейчас говорит по телефону со своей сумасбродной дочерью. Зайдет попозже, ничего с ним не сделается», — подумал официант, а вслух спросил:

— Вы будете делать заказ?

Вопреки явно выпроваживающей интонации этого малого, Десанж доброжелательно улыбнулся ему и попросил кофе по-турецки и стакан холодной воды. Он приготовился к арабской церемонии, где кофе из напитка согревающего превращается в освежающий — надо только пить его маленькими глотками и непременно чередовать их с большими глотками воды.

Наступал вечер, но свет еще не зажгли, и в зале царил мягкий полумрак. Очертания экзотических цветов лишь смутно угадывались, много раз повторенные в зеркалах. «Вот так выглядит уходящий Париж, — подумал Рене, — скоро такие вычурные линии останутся лишь в Орсее. В следующем столетии такие рестораны уже будут считаться стилизацией под старину. А сейчас — просто хорошо оформленное заведение». Он подумал, что семнадцать лет назад здесь все было немного иначе впрочем, тогда он не заходил в ресторан, а наблюдал за происходящим через витрину… Рене невольно поморщился.

— Поль, от мадам на сегодня распоряжений больше не будет! — раздался откуда-то женский голос.

Знакомый Десанжу официант кивнул, слегка покосившись на него. Рене перехватил его взгляд и вопросительно поднял бровь.

И тут же услышал дробный перестук каблучков по мраморной лестнице. Что-то в этой элегантной дамочке показалось ему знакомым. Внезапно она остановилась и какие-то доли секунды смотрела прямо на него. В ее глазах читалось не то смущение, не то испуг. Потом она стремительно прошла через зал и вышла в стеклянную дверь.

Десанж застыл в полной растерянности.

«Что он тут выжидает?» — раздраженно подумал Поль, а вслух вежливо спросил:

— Что-нибудь еще, мсье?

— Так хозяйки действительно нет?

— Сегодня ее уже точно не будет, — выкрутился официант. Но мужчина в светлом костюме по-прежнему пребывал в глубокой задумчивости.

— Еще кофе, мсье?

— Как, говорите, ее зовут? — услышал изумленный Поль в ответ на свой вопрос. Этот клиент был уже едва ли не десятым шутником, изображающим модное сегодня «помутнение рассудка перед затмением». На все их неудачные шутки у Поля был готовый ответ:

— Близится час, когда золотая корона солнца замкнет все круги судеб воедино.

Но клиент похоже, даже не услышал его — он вдруг вскочил из-за стола и стремглав вылетел на улицу. «Ещё минус пять франков в счет затмения» — сокрушенно покачал головой Поль.

Всю ночь Рене мучил кошмар. Собственно, кошмар начался еще накануне вечером, когда в ресторане на него в упор посмотрела умершая семнадцать лет назад женщина. Он плохо помнил, как ушел из ресторана и где провел остаток вечера. Вероятно, пил, потому что придя домой, сразу уснул. Но здесь его подстерегал кошмар. Собственно, это был его старый, время от времени повторяющийся сон, но еще никогда он не был таким явным, таким… достоверным.

Молодой стажер Рене Десанж стоял в оцеплении на Страсбургском бульваре — только что была совершена попытка ограбления гостиницы «Льеж». Это был один из тех дерзких вооруженных налетов, которые терзали Париж весь душный август 1982 года. Полицейское начальство считало, что все налеты — дело рук одной и той же банды. Бандиты теряли контроль над собой от страха — за ними охотилась полиция всего Парижа — и действовали с каждым разом все более жестоко. На этот раз ограбление не состоялось, но нападавшим опять удалось уйти.

Неожиданно чья-то рука легла на плечо Десанжа, и тихий женский голос страстно зашептал в самое ухо:

— Прошу вас, не оборачивайтесь. Я устала бояться, поэтому хочу предупредить вас. В следующий раз это произойдет в ресторане на рю де Нодьер.

— Когда?

— Я точно не знаю… Скорей всего, через пять дней.

— Что вы хотите за вашу информацию?

— Может, у меня появится шанс спастись. Там будет только одна девушка.

Этот глухой голос иногда звучал так явственно, что Рене тут же просыпался. И вспоминал наяву то, что произошло дальше… Он курил, ворочался в постели, но заснуть уже не мог. А сегодняшней ночью сон продолжался, и это было еще мучительней, чем обычная бессонница.

Его шеф глядел в календарь. Ограбления происходили через одинаковые промежутки времени. Ресторан на углу рю Реомюр и рю ду Темпль, через пять дней — антикварная лавка рядом с вокзалом «Сен-Лазар», еще через пять — кафе рядом с Отелем инвалидов.

— Похоже, это произойдет в следующую среду.

Рене не мог ничего возразить, но его не оставляло какое-то недоброе предчувствие, и не зря: обозленные неудавшимся ограблением гостиницы, бандиты отправились на рю де Нодьер на следующий же день.

Полиция приехала, когда уже были внутри, началась перестрелка. Десанж опять стоял в оцеплении, но через большую витрину он успел увидеть растерянное лицо совсем юной девушки, которая металась между столиками. В следующее мгновение стекло витрины разлетелось на мелкие осколки, а девушка исчезла из виду.

Операция по захвату прошла хоть и шумно, но по мнению начальства, не худшим образом: все нападавшие убиты на месте, но из полицейских, хозяев и посетителей ресторана никто не пострадал. Значит, она не смогла спастись. Почти ребенок, что заставило ее участвовать в этом безумии? Выражение отчаяния, смешанное с недоумением, которое он успел разглядеть в ее глазах, преследовав Рене все эти годы. Первое время он даже боялся закрывать глаза, потому что, словно в замедленной съемке, видел, как разлетаются мягкой волной темно-каштановые волосы, когда она оборачивается куда-то вглубь зала.

В случившемся он винил только себя. Это так просто: если ограбление не удалось, преступники часто пытаются компенсировать провал сразу же, хотя бы для поддержания собственного куража. Такие случаи описаны во всех учебниках. Конечно, он был всего лишь неопытным стажером, но он должен был заставить шефа выслушать его!

Последний раз он видел этот сон два года назад когда погиб заложник, взятый при ограблении банка. В тот раз Десанж сделал все возможное, но психопат грабитель все-таки начал стрелять.

…Не надо было ходить в этот ресторан накануне затмения! Наверное, оно и вправду как-то влияет на рассудок.

В ресторане Мари Дюпьер готовить умели! А уж по такому торжественному случаю, как шестнадцатилетие Флер, Жак и вовсе постарался на славу. Сначала принесли нежнейший бульон, сваренный из нескольких сортов мяса, а к нему — миниатюрные слоеные пирожки с телячьими мозгами. К бульону Поль предлагал херес или мадеру. Затем появилась индейка, фаршированная каштанами, к ней — подогретый шато-лафит или портвейн. Жаль, немногие могли оценить все это великолепие!

В вечер затмения в зале находились только три женщины, одна из которых сама хозяйка.

Сначала они смеялись, восклицали, шутили, поднимали бокалы и пробовали закуски с экстравагантными названиями, напоминающими о конце света. Потом вызвали из кухни Жака и, аплодируя ему, выпили за его кулинарный талант. Но когда пришли музыканты, которых было больше, чем пирующих, и приступили к исполнению первого хита, дамы заскучали — музыкальную программу составила сама Флер, а сидящие за столиком едва ли могли считаться любительницами молодежной музыки.

— Мари, развеселись! Или ты тоже поверила что Париж доживает свои последние часы?! — воскликнула Роберта, обмахиваясь льняной салфеткой.

— Роберта, послушай, ты так ничего толком о себе и не рассказала. — Мари сегодня с самого утра пыталась отогнать от себя тревожные мысли относительно Флер, но сейчас вдруг почувствовала себя так одиноко, что чуть не расплакалась. — Расскажи о своей семье. Ведь твоего сына мы тоже не увидели. Я уверена, что он весь в тебя! Правда?

— Ах, Мари, потом… — Роберта махнула рукой и взяла из вазы большое зеленое яблоко. — А вы часто бываете в Париже, мисс Гарднер? — спросила она, чтобы хоть как-то продолжить разговор.

— Называйте меня Натали, просто Натали. — Англичанке приходилось перекрикивать музыку чтобы быть услышанной.

— Конечно, Натали, — ответила, вставая, Мари. Она подошла к музыкантам и высказала свои пожелания относительно репертуара.

Музыканты перешли к лирическим пьесам, и собеседницы почти одновременно вздохнули, чуть-чуть приободрившись.

— Простите мой французский, — продолжала Натали, — я очень люблю этот язык, но, знаете, он такой трудный для нас, англичан… Да, — ответила она на вопрос Роберты, — я адвокат и иногда бываю здесь по делам. Но сегодня… Вы знаете, что мне это все напомнило — я имею в виду затмение, предсказанный конец света, гибель Парижа и то, как мы сидим здесь среди цветов, роскошных блюд и музыки?

— «Декамерон», — сказала Мари. Перед ее глазами, как только англичанка заговорила, появилась эта вчерашняя реклама в Галери Лафайет — с женским чулком, надетым на книгу. — Я права?

Натали кивнула и улыбнулась.

«В моей ситуации эта вечеринка напоминает „пир во время чумы“», — подумала Роберта, но вслух сказала:

— Пожалуй, пора начинать рассказывать романтические истории!

— Натали, — Мари повернулась к англичанке, — вы себе не представляете, что такое Роберта. Она не просто энергичная женщина, у нее столько интересных мыслей, будто у нее не одна, а три головы. Мы с Робертой познакомились еще в колледже — это было так давно, вы не поверите… Знаете, у нас даже было что-то вроде общего дела: я готовила всякие замысловатые кулинарные скульптуры, а она их фотографировала. У нас в колледже постоянно устраивались такие конкурсы — на лучшие арт-проекты. Однажды Роберта сфотографировала гигантский мексиканский салат — это было такое сложное, многоцветное сооружение. А когда она проявила пленку, в салате оказалась… голова директора колледжа!

— Наложились два кадра. Да, это была забавная история, — засмеялась Роберта. Пришлось рисовать, из головы делать этакий загадочный морепродукт.

— Я люблю «Декамерон», эта книга меня успокаивает. — Мари выпила вина и стала чистить яблоко. Длинная спираль яблочной кожуры аккуратно легла на фаянсовую тарелку. — Но что рассказать вам, просто не представляю.

— Вариантов немного, — усмехнулась Роберта. — Любовь и смерть.

— Ну что ж, — неожиданно сказала Натали, — раз я предложила, наверное, мне и рассказывать первой.

— Семь лет тому назад, — начала свой рассказ Натали Гарднер, — я уже была владелицей коллекции картин, собранной моим дядюшкой Томасом. И вот однажды, разбирая корреспонденцию, я увидела приглашение из Голландии на выставку художника, чье имя мне ничего не говорило. Конечно, такие приглашения приходили мне довольно часто, хотя я, обычно занятая адвокатскими делами, редко имела возможность ими воспользоваться.

Но на этот раз я могла совместить приятное с полезным: в Эссене у меня была назначена встреча по делу одного из моих клиентов, а это совсем рядом с тем местом, откуда поступило приглашение. Я села в машину и поехала.

Был темный осенний вечер. Маленькая галерея, принадлежавшая пригласившему меня художнику, располагалась, как выяснилось, несколько в стороне от того населенного пункта, который был указан в приглашении. Я проскочила нужный поворот дороги, а когда поняла это, подумала: может быть, мне и не возвращаться? Но что-то все-таки заставило меня развернуть машину. Я проехала по грунтовой дороге, вдоль которой росли высокие тополя, уже почти облетевшие. Галерея располагалась в старом двухэтажном здании красного кирпича с новыми стеклянными дверями. Мне открыли.

Кроме меня, посетителей не было. Обрадованный хозяин — художник-голландец, лет сорока пяти, — включил полное освещение в большом полупустом зале. Появились кофе, коньяк, какая-то легкая еда. Я устала с дороги, но после двух глотков хорошего коньяка почувствовала себя лучше и стала рассматривать картины.

Художник-голландец рассказал мне кое-что о своем друге, чьи работы он сейчас выставлял. Тот был дальтоником. Рисовал он тем не менее маслом.

И в основном портреты. Со стен за мной наблюдали женские и мужские лица. Сами портреты были стилизованы под работы «малых голландцев», но интерьер на них был вполне современный: женщины и мужчины сидели в белых комнатах за пластмассовыми черными столами, окруженные компьютерами, факсами и прочей оргтехникой.

«А еще посмотрите вот это. — И художник показал мне картину без рамы. Она ждет фотографа. Для репродукции».

Картина представляла собой портрет молодого мужчины, стоящего с полуприкрытыми глазами посреди оживленной улицы. Казалось, мужчина ждет кого-то, ощущая приближение этого ожидаемого человека — наверное, любимой женщины — всем своим телом. Его губы чуть улыбались, а руки, казалось, уже были готовы вытянуться навстречу. Кто та женщина, которую он так ждал? Мне захотелось самой стать ею…

Вежливо похвалив все картины, я, как и положено в таких случаях, не высказала вслух никаких особенных эмоций по поводу понравившегося мне портрета, а просто сказала хозяину, что в ближайшее время его навестит мой арт-менеджер. И уехала в Эссен.

Дело моего клиента оказалось тяжелым, наши встречи затягивались до полуночи… Я делала все возможное и невозможное, но, к сожалению, не смогла отсрочить его выплаты по долговым обязательствам, и он устроил мне скандал.

Одни неприятности следовали за другими, в общем, мне было не до картины.

Но, вернувшись в Лондон, я вспомнила о ней и попросила моего арт-менеджера — его зовут Генрих, он работал еще у моего дядюшки Томаса — связаться с голландским художником на предмет покупки портрета. Через несколько дней Генрих сказал мне, что цена, названная владельцем галереи, не соответствует нашим пожеланиям, а с учетом того, что сам художник никому не известен — выглядит и вовсе странно.

Я не стала спорить. По вопросам приобретения картин я, помня дядюшкины наказы, почти всегда соглашалась с Генрихом. Конечно, я могла настоять на своем, могла просто сама купить картину и повесить ее у себя в комнате… Но я этого не сделала.

Музыканты сделали перерыв, и Мари пригласила их перекусить. Они расселись за соседним столиком. Натали сделала глоток вина из высокого бокала и продолжила рассказ:

— Но вскоре из Голландии прислали репродукцию поразившего меня портрета. Потом я долго возила ее с собой… Портрет стал для меня чем-то вроде талисмана.

Роберте очень захотелось взглянуть на портрет но, подумав, она сочла свое любопытство несколько преждевременным.

— Так вот, — Натали глубоко вздохнула, — прошло еще недели две, скандал вокруг моего разорившегося клиента поутих, ко мне вернулся сон. И, впервые за это время уснув без снотворного, я увидела его — мужчину с портрета. А потом этот сон начал повторяться чуть ли не каждую ночь. И я… привыкла к нему. Каждую ночь, ложась в постель, я вызывала из памяти это лицо, эту устремленную навстречу кому-то фигуру. Я стала представлять себя идущей в той толпе или стоящей на противоположном тротуаре… Я знаю, что он ждет не меня, но я чувствую радость встречи, излучаемую им. И мне очень хочется дать ему почувствовать, что в потоке идущих мимо него людей есть я…

Эта игра — прикрыть глаза и увидеть его — так затянула меня, что подобное стало происходить уже среди бела дня: на улицах, в магазинах, даже на деловых встречах. На меня нападала какая-то гипнотическая расслабленность. Я слушала очередного клиента и закрывала глаза, чтобы тут же увидеть лицо того мужчины и мысленно устремиться к нему

Окружающие стали замечать мою рассеянность. Потом я допустила ошибку, представляя интересы одного нашего клиента. И клиент, человек очень деликатный, ничего не сказав мне, обратился к Люку, моему компаньону, чтобы тот убедил меня взять отпуск и отдохнуть.

Клиент добавил также, что женщине в моем возрасте нужно думать не только о работе, но и о личной жизни.

Люк, работавший еще с моим дядюшкой, после его смерти очень много мне помогал. Его отношения с дядей всегда были простыми и сердечными. Люк, знавший меня еще подростком, перенес эту манеру общения на меня.

— Тебе необходимо проветриться, — сказал он мне. — Рэтчел и Томас оставили тебе достаточно денег, чтобы ты могла думать не только о работе. Так что поезжай куда-нибудь, отдохни, смени атмосферу — пока ты еще не успела распугать своей рассеянностью всех наших клиентов.

Пару дней я ломала голову, куда поехать, но Люк, видимо, осознав, что мои колебания могут затянуться, положил им конец.

— «Охлади свой воспаленный разум», — процитировал он кого-то. — Тебе нужны ветер, море и немного романтики. В Европе есть место, где ты найдешь все, и это место — Венеция. — И он положил передо мной авиабилет. — Ты летишь завтра, номер в отеле тебе заказан.

Натали прикрыла глаза и представила себе отель «Леонардо» — узкий, трехэтажный… Его окна с белыми ставнями выходили на канал.

Когда она добралась до «Леонардо», уже начинало темнеть. Номер, заказанный Люком, понравился ей сразу. Она включила телевизор — привычка таким образом знакомиться с иностранным языком — и заказала ужин. Официант принес вино, равиоли, сыр. Натали открыла окно и села ужинать, наслаждаясь плеском канала внизу и тем, что никуда не надо спешить. За окном было фиолетовое с розовыми отблесками небо Венеции.

Потом она открыла дверь на маленький балкон и поставила кресло с высокой плетеной спинкой так, чтобы видеть купол какого-то собора, вздымавшийся над кровлями домов. Странно, она ожидала услышать шум проплывающих под окнами катеров и гондол, пение гондольеров, но ничего этого не было. Вот качнулся от ветра старинный фонарь под мостом, осветив темную воду и зеленоватые камни. Все звуки — только тихий плеск воды да итальянская речь из дома напротив, доносимая влажным воздухом.

Разговаривали мужчина и женщина. Иногда они смеялись, иногда их голоса становились почти неслышными… «Наверное, любовники», — подумала Натали, всем телом ощущая негу венецианской ночи. И тут зазвонил телефон. В каком-то смутном волнении она потянулась к трубке…

Но это был всего лишь Люк. Он интересовался, все ли с ней в порядке и не прислать ли ей немного лондонского тумана и парочку голубей с Трафальгарской площади, чтобы она не скучала по дому.

Натали автоматически прижимала трубку к уху, а сама сквозь болтовню Люка вслушивалась в другие голоса — мужской и женский… Образ мужчины с портрета возник перед ней, как никогда, отчетливо. Она поняла, что больше не может находиться в номере. Он ждет ее. Он ждет ее здесь, в этом городе. Его присутствие она ощущала веками, ладонями, животом…

Натали быстро оделась и поправила макияж. Подкрасив губы, она пристально вгляделась в свое отражение в зеркале. Волнение придало ее обычно суховатым чертам какую-то новую, неизъяснимую прелесть. Она взяла сумку и, почти бегом спустившись по лестнице, вышла на крыльцо гостиницы.

Каблуки нарядных туфель заскользили по влажным каменным ступеням, как по катку, и она чуть не упала. К крыльцу медленно подплыла длинная черная гондола.

— Едем? — на нескольких языках спросил веселый молодой гондольер и, когда Натали кивнула, помог ей спуститься в лодку.

Она пребывала в каком-то странном возбуждении. Откуда-то Натали точно знала, что скоро увидит его, мужчину с портрета.

Наверное, парень-гондольер повидал немало женщин, приезжающих сюда в поисках любви. По узким каналам лодка направлялась в Венецию Миноре, где узорчатые фонари украшают арки над маленькими кафе, которые лепятся прямо у воды, на узких террасах между домами и каналом.

— У нас совершенно особенный город, — заговорил гондольер по-английски с невероятным певучим акцентом. — Нигде в мире больше нет улицы Дружеской любви и улицы Нежнейшей дружбы.

Теперь канал был таким узким, что гондола едва помешалась в нем.

— Вот в этом кафе, — парень указал на балкончик, под которым они проплывали, — подают отличное горячее вино. И вообще, там вы найдете то, что ищете, — сказал он, будто зная мысли своей пассажирки.

— Веселой ночи! — Он оттолкнул гондолу от гранитных ступенек и исчез в мелкой сетке начинающегося дождя.

Натали остановилась на крыльце: вход в кафе разрешался только в театральной маске. Тут же продавец-маска предлагал на выбор свой разнообразный товар, сделанный из папье-маше. Когда-то она читала про это венецианское кафе, но оказавшись здесь столь неожиданно, совсем выпадала реальности.

Натали всегда считала себя человеком довольно уравновешенным. В университете она изучала психологию и знала, что именно рассудительные люди, попадая в обстановку, в которой разум мало чем может помочь, легче всего его и теряют. Сейчас она без удивления наблюдала, как этот постулат действует в отношении ее самой.

Купив маску, изображающую Коварство, Натали надела ее и вошла в кафе. Играл джаз. Почти все места были заняты. Завороженную англичанку проводили к столику, за которым сидел мужчина в маске Простодушия. Он привстал, приветствуя даму. Принесли вино в широком стеклянном чайнике. От горячего вина Натали бросило в жар.

Мужчина напротив сидел, откинувшись на спинку высокого белого стула. Из-за белой маски, скрывающей его лицо, было трудно понять, куда он смотрит. Натали подумала, что, возможно, сама судьба посадила ее рядом с человеком, которого она искала. И она стала смотреть на него.

Он сидел, как и прежде, положив ногу на ногу, и периодически подносил сигарету к прорези рта своей маски. Минут через двадцать такого сидения Натали уже не разбиралась ни в своих мыслях, ни в чувствах. Когда ее визави протянул руку к лежащей на столе зажигалке, она накрыла его руку своей и спросила: «Пойдем?» Он не раздумывая встал, положил в карман сигареты и все так же молча предложил ей руку.

Дождь уже стоял стеной. Гондол у крыльца не было. Администратор, в маске Сожаления, вызвал лодку по телефону. Пока они стояли на крыльце, Натали казалось, что все вокруг решает ее судьбу: арки мостов, свет фонарей, почти растворенный в падающих с неба потоках воды, и он, этот человек, поддерживающий ее под локоть… Человек, чьего лица она не видела.

К крыльцу подошла заказанная гондола. Над ней был раскрыт большой розовый зонт. Каблуки и на этот раз подвели: со скользких ступеней Натали упала прямо на руки гондольера…

«Куда мы плывем?» — спрашивает перевозчик. Ее спутник молчит. «К тебе?» — спрашивает она. Он кивает и что-то говорит перевозчику. По пути дождь немного стихает. Гондола останавливается возле какого-то невысокого собора. Гондольер желает своим пассажирам приятной ночи. Под маской Натали может не сдерживать свою улыбку.

Спутник ведет ее через маленькую площадь. Он немного ниже Натали ростом, у него широкие плечи. Как сообщники, оба хранят молчание, Один-два поворота, четырехзначные номера домов. Узкая лестница, по которой нужно подняться. Мужчина делает знак рукой, чтобы его спутница подождала, и зажигает свет. Они оказываются в коридоре. Поя и стены обиты мягкой сероватой тканью. Крохотные лампочки подсвечивают картины на стенах. Маска становится перед Натали на колени и снимает с ее ног промокшие туфли. Ей хочется, чтобы он раздел ее прямо здесь, в коридоре… Она закрывает глаза.

И опять раскрывает их, когда его пальцы дотрагиваются до края ее маски, и тогда Натали, глядя прямо в овальные разрезы маски, скрывающей его лицо, протягивает к ней руки…

Важно увидеть лица друг друга одновременно.

И вот его маска падает на пол. Напряженные скулы, блестящая натянутая кожа… Спутник Натали — японец!

У нее не было никакого сексуального опыта. Школа, в которой она училась, не принадлежала к числу заведений закрытого типа, в которых, как известно, сексуальное образование идет опережающими темпами. В университете она, можно сказать, избегала секса, но не в силу застенчивости, а просто потому, что ей это было… не нужно. Наверное, она поздно созрела. Женский организм, бывает, развивается непредсказуемо. Тело Натали дало о себе знать только в двадцать девять лет.

Мужчина перенес ее в комнату и положил на широкий низкий диван. Рядом с диваном низко склоняла голову бронзовая Мадонна. Японец что-то спросил ее по-английски, но его английский был таков, что Натали ничего не поняла. Он указал на Мадонну, потом на нее… Наконец она поняла.

— Да, ты — первый, — ответила она, используя его словарный запас.

— Ты хочешь? — спросил он, подняв подбородок. На его скулах играл свет большой напольной лампы.

Он не спешил прикоснуться к ее телу, но энергия, исходившая от него, покоряла. И глядя в его спокойные глаза.

Натали сказала: «Да. Я хочу тебя. Иди ко мне».

…На следующее утро он повез ее на остров Сан-Джорджо Маджоре. Они обедали в греческом ресторане и пробовали разговаривать. Натали сумела понять, что японец тоже был адвокатом. На острове они попрощались, в тот же день он улетал в Вашингтон.

На обратном пути в город в лодке кроме Натали сидели две итальянки, они весело переговаривались. Был ясный день. Небо, казалось, поднялось высоко-высоко. Наверное, на несколько минут она задремала. Ей грезилось, что она идет по воде. Вода переходит в небо. Натали начинает подниматься и видит ожидающую ее фигуру. Это он, мужчина с портрета. И его полуулыбка вызывает во всем теле нежную истому.

…Всю неделю она бродила по городу. Всю неделю город был погружен в туман. Улицы блекли, как будто их стирали резинкой: полдома еще вставало из воды, верх же его бесследно растворялся в тумане. Казалось, что запахи — воды, рыбы, водорослей, крепкого кофе — имеют в Венеции большую плотность, чем тротуары и мосты.

Но человека с портрета она не встретила. Возможно, она ходила не по тем улицам. А может, они разминулись в тумане…

— Ну и как тебе отдыхается? — голос Люка в телефонной трубке звучал чуть насмешливо.

— Соскучилась по делам. Через неделю возвращаюсь в Лондон.

— Все ясно. Ты не оправдываешь моих ожиданий. Во Франкфурте послезавтра открывается ежегодная выставка частных галерей. Не хочешь слетать туда?

— Пожалуй, хочу.

— Ну и отлично. Может, хоть там развлечешься.

— Пока, Люк, спасибо. — Натали повесила трубку и задумчиво посмотрела на воду канала. В Венеции ей делать больше было нечего.

Франкфуртский аэропорт похож на космодром из американского фантастического фильма. Пока самолет Натали подруливал к длинному серебристому шлангу, засасывавшему прибывших пассажиров в стеклянное нутро здания аэропорта, она разглядывала аэродром. На необъятном летном поле находились самолеты всех мыслимых и немыслимых авиакомпаний мира. Расцветки самолетов напоминали карнавал: пятнистые и полосатые азиатские «Боинги», легкомысленно розовые французские «Конкорды»…

Натали была налегке ее багаж прямо из Венеции полетел в Лондон, свободного времени у нее оказалось предостаточно, поэтому она не спешила покидать этот чудесный, волшебный городок, в котором над головами летали монорельсовые трамваи, дети катались на багажных тележках и ежеминутно звучали объявления на всех языках мира.

— Я решила пообедать в ресторане с видом на летное поле. Еда заняла весь маленький столик: аппетитно поджаренные немецкие сосиски, два овощных салата, сыр и большой стакан пива на картонном кружке с изображением краснощекого толстяка. Пассажиры, сидящие за другими такими же столиками, тоже пили пиво, поминутно глядя на часы, чтобы не опоздать на самолет. Услышав объявление своего рейса, они хватали багажные тележки и поспешно катились в направлении посадки. Их сменяли другие. Это броуновское движение не замирало ни на секунду.

А я никуда не спешила. Пиво и еда разморили меня. Я сидела, ни о чем не думая, и просто наблюдала за перемещением людей… И тут я увидела его.

Он появился неожиданно, как будто вырос перед дверями. Я сразу узнала эту полуулыбку, эти прикрытые веки, всю его фигуру.

Сомнений не оставалось — это был он, мужчина с портрета. Кровь ударила мне в лицо, захотелось туг же вскочить, замахать руками, закричать — я здесь! Но страх, что он исчезнет так же внезапно, как и появился, приковал меня к стулу. Он подошел к стойке и заказал пиво.

Он был одет в светло-зеленый плащ и держал в руке портфель из какой-то грубой кожи. После каждого объявления мужчина оглядывал зал ресторана и, подняв брови, смотрел на часы. Я ломала голову, прилетел он только что или улетает. А может быть, кого-то встречает? Несколько раз его взгляд скользнул по мне. Поминутно я говорила себе: «Сейчас я подойду к нему». Но… не могла. Так прошло, наверное, полчаса. Он в последний раз огляделся, поставил на стойку недопитое пиво и направился к выходу, покачивая портфелем. Я выскользнула из-за стола и устремилась вслед.

Как тень я следовала за ним, боясь потерять его в толпе. Побродив по многочисленным ярусам аэропорта, он направился к посадочной платформе монорельса, связывающего аэропорт с автостоянкой. Бесшумно подкатил миниатюрный двухвагонный трамвайчик. Я вскочила в вагон следом за ним.

— Послушайте, — я коснулась его руки, совершенно не зная, что скажу дальше. Но это не понадобилось.

— Слава Богу, вот и вы наконец! — воскликнул он. — Я уже решил, что вы не смогли приехать. Где же вы были? Я ждал вас…

Я не знала, что отвечать, но тут трамвайчик плавно остановился. На платформе возле указателя «Автостоянка» мужчина с удивлением посмотрел на меня:

— Разве вы не на машине? Вас должны были предупредить.

Господи, он принимал меня за кого-то другого. Какая-то женщина должна была его встретить, но не встретила. Я изо всех сил старалась выглядеть спокойной.

— Мы возьмем такси, — сказала я, и боясь, что он сейчас развернется и уйдет, взяла его под руку. Я была не той, кого он искал. Но мне, найдя его, совсем не хотелось тут же и потерять. — Как вас зовут? — Я решила идти ва-банк.

— Алекс, — ответил он, внимательно посмотрев мне в глаза.

Мы сели в машину, он протянул мне портфель:

— Будьте аккуратны.

Таксист обернулся:

— Ваш адрес? — спросил он по-немецки.

Я замерла, но Алекс что-то ему ответил… Мы помчались по бесконечным эстакадам.

— Вы очень неосторожны, — он наклонился ко мне. Запах его одеколона тоже показался мне удивительно знакомым, но от волнения я не могла вспомнить его название.

Мужчина говорил по-английски с каким-то небольшим странным акцентом. За окном виднелись похожие на карандаши небоскребы Франкфурта. На улицах темнело.

Наконец такси остановилось у какого-то вокзала. Алекс помог мне выйти, расплатился с таксистом и, протянув мне руку для прощания, сказал, указывая взглядом на портфель:

— Прошу вас, будьте внимательны.

Я подала ему руку, лихорадочно придумывая причину не отпускать его. Он улыбался, но в его глазах явно читалось удивление.

— Я хочу, чтобы вы поехали со мной. — Я сказала это почти неожиданно для себя. — Вы не можете отказать мне. Я… прошу вас.

— Но вы же должны… — Он опять взглядом указал на портфель у меня в руке.

— Завтра, завтра, у нас еще есть время, — перебила я его.

— Я должен позвонить. — Алекс с трудом высвободил свою руку и направился к таксофону.

В кармане моего жакета лежала записка с адресом отеля, в котором заботливый Люк забронировал для меня номер. Я быстро вытащила записку и запомнила адрес. Алекс довольно долго с кем-то разговаривал, посматривая в мою сторону. Когда он вернулся, на его губах была все та же, знакомая мне по портрету улыбка:

— Все в порядке, Лаура, у нас действительно есть время до завтра, — сказал он.

Тут я поняла, что Лаурой он называет меня.

— Ведь вы — Лаура? — уточнил он, и глаза его слегка прищурились.

Я молчала и продолжала остолбенело смотреть на него.

— Мы так и будем стоять здесь до завтра? — усмехнулся он. — А мне показалось, мы собирались куда-то поехать…

Потом мы опять ехали в такси. На этот раз недолго.

В отеле портье передал мне шутливую телефонограмму от Люка.

— Вас здесь знают? — Алекс удивленно поднял брови.

Я пожала плечами. Что я могла сказать? Только то, что я наконец нашла его…

В прозрачном цилиндрическом лифте мы поднялись на одиннадцатый этаж.

За большим, от пола до потолка, окном номера сияла желтым светом панорама улиц, расходящихся во все стороны. Некоторое время мы молча стояли рядом и смотрели в окно. Он чему-то улыбался. А потом, продолжая улыбаться, повернулся ко мне, и мои руки сами потянулись к нему.

…Мы любили друг друга всю ночь. А под утро его раскинувшееся на широкой кровати тело показалось мне руслом полноводной реки, и я лежала на ее берегу, легко касаясь рукой поверхности воды.

Я думала о том, что портрет, стоявший перед моими глазами, не просто удачен — он полностью и совершенно передает суть этого человека, который сейчас лежит со мной рядом…

Алекс открыл глаза и посмотрел на меня.

— О чем ты думаешь? — спросил он.

— Я сравниваю тебя с твоим портретом.

— Каким портретом?

— В Голландии я видела твой портрет.

— Но этого не может быть!.. Впрочем, сейчас все равно. — Он обнял меня и потянул к себе. Мой живот лег на его бедра, и все остальное потеряло для меня всякий смысл.

Я проснулась оттого, что хлопнула дверь номера. Не открывая глаз, я поняла, что он ушел. Не знаю, почему я его не остановила. Он не оставил мне записки и не забыл ничего из своих вещей. Только портфель из грубой кожи остался в номере…

Я открыла портфель — в нем лежали какие-то бумаги. Но я даже не стала вынимать их. Наверное, этой встречи во Франкфурте было для меня достаточно… Странно, но в мужчинах для меня важнее не их присутствие, а то, что остается потом, какая-то история, воспоминание…

Возвращаясь через несколько дней в Лондон, я взяла портфель с собой. И уже сидя в своем кабинете на Черчилль-стрит, решила выяснить, что же досталось мне от моего франкфуртского любовника.

Это были таблицы, по-видимому — отчетность какого-то банка. Какого именно, из бумаг было не ясно, а чтобы восстановить это по тем номерам счетов, которые были указаны напрямую, без шифра пришлось бы потратить уйму времени и потревожить множество людей. Очевидно, речь шла о каких-то финансовых махинациях, и, возможно, Алекс собирался кого-то шантажировать этими бумагами, или даже не он, а кто-то еще. В общем, я решила дальше не разбираться. Во-первых, я никогда не стала бы сама использовать эти сведения, а тратить столько сил, чтобы узнать, какой именно банк нечист на руку — зачем? Во-вторых, я не хотела своими расследованиями навредить Алексу.

Стуча зубами под ледяным душем, Рене предпринимал отчаянные попытки если не взбодриться, то хотя бы проснуться. Но поняв наконец, что вместо бодрости духа таким образом он скорее заработает себе судороги, Десанж вышел из кабинки. Страшное похмелье, не то от кошмарного сна, не то от вчерашней выпивки, давало о себе знать при любом резком движении. Особенно тяжело было голове. Она звенела, гудела и вообще вела себя, как пустое ведро.

Не вытираясь, он пошел на кухню, налил стакан минеральной воды, потом, чертыхаясь, долго искал аспирин и, наконец найдя его, бросил в стакан сразу две таблетки. С тела инспектора на линолеум стекала вода, а он тупо смотрел на бурлящий в стакане раствор. Потом ему надоело ждать, и он выпил аспирин, так и не успевший толком раствориться. Но понять, примет его организм этот дар фармацевтики или нет, он не успел — телефон зазвонил так резко и тревожно, что Десанж мгновенно пришел в себя.

— Старик, судя по твоему нервному мычанию, ты только что проснулся. Я недалеко от тебя. Встретимся в кафе на углу минут через пятнадцать? — И услышав в ответ лаконичное «угу», Франсуа отключился.

«Великая вещь — автопилот», — думал Десанж, усаживаясь через двадцать минут за столиком кафе напротив своего коллеги. За это время он успел сделать привычную гимнастику, побриться, получить от пришедшего служащего прачечной-химчистки чистые вещи и отдать ему баул с грязными. Хватило даже времени насыпать сухого корма в клетку попугаю и отыскать для него в холодильнике подсохшее яблоко. Однако, обиженный на хозяина за свой вчерашний голод, старый какаду нс ответил на привычное «Цезарь, привет!», а высокомерно отвернулся. Но, видимо, любопытство сильнее гордости, и через несколько минут Цезарь уже был сама общительность.

А когда к только что полученным из чистки любимым легким брюкам цвета «кофе с молоком» была подобрана белая рубашка и бежевые туфли, вслед убегавшему инспектору прозвучали весьма саркастические комментарии…

— Да ты словно помолодел со вчерашнего вечера! Влюбился, наверное? — съязвил напарник, но Десанж никак не отреагировал на его слова…

А вскоре, развалившись в пластиковом кресле под пестрым тентом, инспектор совершенно расслабился. Он подкрепился фруктовым салатом со специально заказанным тройным лимоном в лимонно-манговом, сливочно-яичном, переперченном коктейле (этот чудесный рецепт ему, тогда еще совсем мальчишке, открыла одна пышнотелая испанка.

«Надо же, — подумал Десанж. — Я давно не помню ее имени, а коктейль и по сей день выручает») и уже выглядел вполне уравновешенным довольным собой и окружающими человеком. От ночных кошмаров осталась лишь некоторая рассеянность во взгляде инспектора. И теперь, испытывая приятную одурь душевного подъема, Рене с удовольствием предавался случайным мыслям под мерное звучание голоса Франсуа. Прихлебывав чудный кофе, который владелица кафе-кондитерской мадам Ано готовила для постоянных клиентов лично, Десанж лениво раздумывал над загадкой: почему это внешне непрезентабельное, маленькое кафе на углу рю де Вожирард и Люксембургского сада летом становится любимым местом завтрака и ланча для многих местных жителей.

«Все же горячие булочки с марципаном и сок прекрасно утоляют голод даже в жару и с похмелья. Нет, весь секрет в том, что в течение дня столики передвигают и ты постоянно сидишь в тени…»

— Старик, так как мы поступим? — ворвался в его сознание нетерпеливый голос Франсуа Превена. Десанж от неожиданности вздрогнул.

— Повтори еще раз, что там плел этот… э… ювелир, — торопливо попросил он, отводя в сторону рассеянный, а с точки зрения Превена слегка придурковатый взгляд.

— Я-то повторю, но услышишь ли ты? Вот вопрос.

— То есть?

— Ты себя хорошо чувствуешь? Солнечного удара не приключилось?

— Скорее уж затмение, а что — тень на челе? — вяло отбивался Десанж.

— Ты очень напоминаешь влюбленного студента: растерян — ах, фея не пришла.

— Видимо, даже не родилась еще. — Напротив Франсуа уже сидел его старинный друг и напарник — циник с легкой наглецой во взгляде грустных глаз. — Или уже умерла… Продолжай, я помню: ювелир утверждает, что не успел починить застежку на колье и должен был вернуть его владельцу только через неделю.

— Да, но при этом он мямлит, и руки у него дрожат. — Превен и сам не очень-то спокойно поглядывал на друга. Но если дрожь выдавала в ювелире явного лжеца, то в нервозности полицейского отражалось опасение за здоровье напарника: последний раз Десанж был в отпуске два года назад, а выходных не видел уже три недели. — Жениться тебе надо, пока не поздно! Питаешься кое-как, скорее совсем себя заездишь, — брякнул Франсуа. Десанжа передернуло:

— Давай-ка о деле. Надо установить владельца колье и расспросить его о сроках ремонта, заодно было ли оно застраховано и на сколько — может он сам свое колье припрятал ради получения кругленькой суммы, и теперь оно лежит себе у него под подушкой — ждет, когда страсти поутихнут, а?

— Ну, не знаю… Владельца-то установили еще вчера. Я ему сегодня звонил. Встретиться он может только после пяти — днем занят: завтра вылетает в командировку в Африку. Он орнитолог, и в командировку его направляет Пастеровский институт, где он служит. Говорит, что поездка была запланирована еще полгода назад, но вылететь в намеченный день, то есть вчера вечером, он не смог, так тяжело переносил прививки от какой-то африканской заразы, что, мол, «трупом лежал» и пришлось ему билеты на самолет менять. Врет, наверное: наши тоже в Африку ездили, так им никаких особенно жутких прививок не делали…

И потом, что это за командировка, которую планируют за шесть месяцев, а на день, на два опоздать можно?

— Не скажи. Если он орнитолог, как ты говоришь, то едет изучать местных птиц. А они могут есть любую отраву — насекомых там, или вообще падалью питаться. Значит, этому мученику науки вкололи не туристический набор прививок, а, скорее всего, какой-нибудь суперрасширенный, и неудивительно, что он чуть к праотцам не взлетел.

Им принесли очередную порцию пышущих жаром крохотных, румяных булочек и кофе. Перед соблазном все равны, поэтому дальнейшее обсуждение продолжалось с набитыми ртами.

— Старик, но взять и не поехать?!

— Он же не в полиции служит. Он ученый — двигатель прогресса. Наверняка ему грант утвердили полгода назад. Какое-нибудь «Наблюдение за гнездованием летающих ящеров в период линьки бегемотов». Так он мог опоздать хоть на неделю — за день линяют только змеи.

Франсуа внимал этим пассажам с нескрываемым интересом и уважением, но жевать не переставал, хотя сахарная пудра изрядно припорошила его темные брюки и рубашку… Рене уже лет пятнадцать как забросил историю, но Франсуа по-прежнему свято помнил, как, будучи студентом юридического факультета, его друг ездил на каникулах куда-то на юг Франции реставрировать средневековый монастырь.

«Может, сказать ему, что я шучу, а то ведь опять перескажет детям и завтра будет злой, как черт, после того, как они его на смех поднимут? — проснулась совесть у Рене, но вспомнив давешние замечания этой женатой, бодрой, ранней птахи о его утренней холостяцкой „бодрости“, Десанж мгновенно передумал щадить вопиющую серость друга. Чего ж его щадить, раз даже стыд перед детьми не заставит его заглянуть в книгу?» — заткнул он свою зануду совесть. С аппетитом дожевав седьмую булочку, Рене запил ее хорошим глотком грейпфрутового сока. Принимаясь за очередную чашку кофе и с наслаждением затягиваясь сигаретой, он подвел итог:

— Значит, так. Скорее всего, тут дело в страховке.

— Погоди, я забыл рассказать тебе. Выяснилась сумма страховки — целая тысяча франков!

— Да?! Но, судя по описанию колье, это раритет, и такая страховка для него — всего ничего. Очень странно. А когда колье должно было быть готово, ты узнал? — хитро прищурился Рене.

— Совершенно случайно узнал, — засмеялся Франсуа. — Этот орнитолог должен был получить его в день отлета. Кстати, застраховал колье не он, а еще его бабушка, и много лет назад. Этот же чудик решил подарить его своей невесте у трапа самолета — видно, чтобы дождалась его из Африки и не сбежала.

Так он говорит, что застежка сломалась только три дня назад и он скорее бросился к этому ювелиру за помощью. — Франсуа снова занялся булочками и кофе.

— Ну, давай же, хитрец! Что еще припрятано у тебя в рукаве? — Глаза Рене уже блестели от любопытства, и Франсуа мысленно потирал руки: отлично, этот блеск — верный признак того, что шестеренки в голове у друга закрутились, и развязка дела, наверное, близка.

— Да ничего особенного. Я, когда этого орнитолога искал, разговорился по телефону с его бабусей. Она давно в маразме, но на фамилию ограбленного ювелира среагировала: сказала, что не видела этого хорька вонючего много лет и не хочет видеть еще столько же. А еще лучше, если его черти сожрут. Да, так и прошипела, а потом и на меня окрысилась и трубку бросила!

— Да ты что?!

— Внучек-то ее этого ювелира лично и не знает. Отнес ему колье в починку только потому, что эта мастерская ближе всего к его дому, а по городу мотаться ему было некогда, сам понимаешь — бумаги, оформление…

— И давно у колье замок сломан?

— Да говорю же: замок сломался три дня назад — орнитолог примерял его невесте на шею, и оно запуталось у нее в волосах.

Девица волосы освобождала — из колье камушек и вывалился, она его поднимать дернулась — колье-то жених держал, вот замочек от рывка у него в руках и сломался.

— Хочешь сказать, что это все он тебе за три минуты разговора выложил? — Рене все больше веселился.

— Ну… я ему несколько раз перезванивал — уточнял на всякий случай, не то ты, зануда, будешь меня гонять к нему двадцать раз, — забухтел Франсуа.

— Цены тебе нет, лентяю! — радостно воскликнул инспектор. — Давай выкладывай остальное в подробности.

— Осталась ерунда всякая… Оказывается, колье — раритет только наполовину.

— Как это?

— У них в семье лет десять назад были денежные затруднения. И его бабка, тогда еще без маразма, пыталась продать гарнитур — в паре с колье был еще гребень, с такими же камушками в такой же серебряной оправе. Так вот, когда она попыталась все это продать, выяснилось, что только оправа старинная, а камушки всего лишь современные дешевые стекляшки. Купили у нее тогда, и то с трудом, только гребень. Он был черепаховый, в серебре — вроде как поценнее.

— Черепаховый? — Рене вдруг напрягся. Рядом, за соседним столиком, галдели дети. Их мамаши увлеклись беседой, и предоставленные сами себе малыши резвились вовсю.

Однако было не настолько шумно, чтобы напрягать слух и перегибаться к собеседнику через стол.

«Вот она, усталость, уже и глохнет бедолага», — грустно подумал Франсуа.

— Говорю же — че-ре-па-ховый! — проорал он.

— Да не ори ты, псих, — поморщился Рене. — А что за подробности?

— Представляешь, — усмехнулся Превен, — орнитолог говорит, что бабка в маразме уж лет десять, а тронулась она от жадности. Он тогда мальчишкой был, но помнит, что она продала этот гребень парню-подмастерью в ювелирной лавке, денег, за него получила немного, но они их тогда очень выручили. А потом дела пошли на лад, бабке жить бы да радоваться, но она от соседей узнала, что тот парень продал ее гребень какому-то заезжему богатею и такой куш отхватил, что смог то ли собственную мастерскую открыть, то ли хозяйскую выкупить… А еще она узнала, что богач хотел весь комплект купить, то есть вместе с ее колье. Причем не торгуясь — был здесь проездом и очень спешил. А парнишка-подмастерье в то время, когда богатей здесь был, действительно приходил к ней и предлагал купить колье, но денег давал мало, так что она ему отказала. А потом богатей уехал, а на парня жаловаться некому — все чисто и по закону.

— Вот это да! — выдохнул Рене.

— Мало того. Через несколько лет их пытались ограбить, но неудачно. И тогда бабка колье застраховала — тысяча франков за стеклянные камушки, представляешь?! И внуку наказала хранить его, пока не найдется покупатель, который за это барахло даст шестьдесят тысяч франков! Столько, говорят, предлагал тот богатей ювелиру. И она, представляешь, надеялась найти второго такого же придурка!

— Так, может, это их семейная реликвия?

— Может, но только «реликвию» бабка, как рассказал ее внучек, за несколько лет до этой истории купила за пятьдесят франков у какого-то клошара, а гребень — так и вообще за десять — то, что он черепаховый, она не разглядела, а клошар и так остался доволен.

— Вот это да! Черепаховый гребень за десять франков! — изумился Десанж.

— Ага, черепаховый, с бутылочными стеклышками вместо изумрудов, — засмеялся Франсуа.

— Что?! — Десанжа буквально подбросило. — Ты помнишь историю с моим дедом? Когда был украден черепаховый гребень, украшенный изумрудами в серебре? А хозяйка-то тогда убивалась. Сколько жалоб настрочила! Эта стерва все пороги обила, до мэра дошла, чуть деда без пенсии не оставила! И все — из-за бутылочных стеклышек!!! — Рене просто захлебывался от возмущения.

— Старик, да успокойся ты! Почему ты думаешь, что это тот самый гребень? Сколько лет уже прошло. Да и тогда все обошлось. А переживала она потому, что гребень был вековой реликвией, — пытался успокоить друга Франсуа. На них уже начали оглядываться. Даже дети поутихли, а их мамаши отвлеклись от сплетен.

— Пяти, — на полтона ниже, но все еще достаточно громко сказал Рене.

— Что «пяти»? — удивился Франсуа.

— Гребень по протоколу значился пятивековой реликвией.

— Ну вот, я и говорю… Да и камни в нем были настоящие. Брось, не кипятись. Твоему деду эта история, можно сказать, помогла. Таинственность, дед молчал как рыба, честь клиентки не пострадала… Зато теперь он, несмотря на возраст, дорогой детектив для элитарных кругов. Мы с тобой о его доходах только мечтать можем! Чего ты переживаешь? Хозяйка гребня уже умерла, а дочь ее ни к кому никаких претензий не имеет. Ты ведь вчера был у нее в ресторане. Не съели же тебя там.

— Что?! Хозяйка гребня — мать нынешней владелицы ресторана на рю де Нодьер?! — поразился Десанж.

— Ну да, конечно.

— Я… — прошептал вдруг помертвевший Рене. — Мне срочно надо увидеть деда… Созвонимся. -

И, неожиданно вскочив, сорокалетний господин рванул по улице, как мальчишка.

«Вот придурок, хоть бы машину взял», — подумал Франсуа. А услышав, что за соседним столиком обсуждают вероятность гибели Парижа в течение ближайших пятнадцати минут, сокрушенно покачал головой: «Лучшие гибнут первыми, причем от безумия».

— И вы больше никогда не встречались с ним? — воскликнула хозяйка.

Натали посмотрела на нее:

— Нет.

— И даже не пробовали о нем что-нибудь разузнать? — Мари была необыкновенно взволнована рассказом. Хотя, возможно, сказывалось выпитое вино… Да и ее собственное волнение по поводу дочери…

— Нет, — улыбнулась Натали. — Я не знаю, где его искать. Я даже не знаю его имени. Я почему-то уверена, что его настоящее имя — другое.

Роберта, взволнованная рассказом не меньше своей подруги, напряженно думала о чем-то, сцепив руки под подбородком. Она явно хотела что-то спросить, но не решалась.

— Я бы так не смогла, — наконец сказала она. — Я бы обязательно придумала что-нибудь.

— Зачем? — засмеялась Натали. — Я вернулась домой, чувствуя себя заново родившейся… И я подумала: может быть, наша встреча во Франкфурте была моим последним сном о нем? Ведь с тех пор он перестал мне сниться… Я успокоилась, занялась работой. Ну а мужчины… они легко входили в мою жизнь, и я всегда так же легко расставалась с ними.

Мари мяла салфетку.

— Господи, и неужели вы не хотели бы увидеть его, ну вот прямо сейчас?

— Наверное, хотела бы, — сказала Натали. — Но ведь это даже хорошо, что наши желания и возможности не всегда совпадают. Да и что бы я ему сказала? Ведь пришлось бы как-то объяснять, что я была совсем не той женщиной, с которой он должен был встретиться. — Натали попросила Поля налить ей еще вина.

Мари почувствовала, как необъяснимая грусть охватывает все ее существо: «Или это сказывается мое одиночество?» Ей вдруг стало нестерпимо жаль себя, своей неустроенности в жизни. «Откуда это? — удивилась она. — У меня свой ресторан. Бизнес идет неплохо, грех жаловаться. Я вполне состоятельная женщина, конечно, не миллионерша, но на обеспеченную старость хватит. Да, старость! Одиночество не так пугает, когда есть надежда на будущее… А одинокая старость — это ужасно. Наверное, пора посмотреть правде в глаза: Мишеля нет и, видимо, уже не будет.

Флер выросла, и скоро я стану помехой в устройстве ее личной жизни. — При воспоминании о дочери Мари поймала себя на том, что тихонько вздыхает. — Господи, это невыносимо.

Вечно несчастная, сокрушенно вздыхающая старая мать, за душой у которой ничего нет. Ничего? Да, ничего: все, что было, — мимолетно. Растаяло без следа, а в душе пустота и… сны. — Мари удивилась своему настроению и даже немного испугалась его. — Но ведь Натали тоже долго снился один и тот же сон, вернее, один и тот же мужчина. И она не боится в этом признаться. Наверное, я тоже смогу рассказать о своем, когда он перестану мне сниться. Но я не хочу, чтобы так произошло. Боже! Что бы я только ни отдала, лишь бы он был здесь или хотя бы оказался реальностью… Так, стоп. Он оказался бы реальностью — и что бы я стала тогда делать? Бросилась ему на шею: ах, ты — мужчина моей мечты?! Старая, никому не нужная кляча! А может быть, это уже климакс? Тогда с женщинами еще и не такие странности происходят. Все это надо прекращать, а не то я кончу клиникой для душевнобольных…»

Мари решительно отпила большой глоток вина и оглянулась в поисках спасения от тоски.

За окнами ресторана стемнело. Люди выходили на улицы, видимо желая лично убедиться в наступлении конца света. Толпы прогуливались, радостными криками приветствуя знакомых, заходя в кафе и ресторанчики.

По всему Парижу гремела музыка, вино лилось рекой.

Несмотря на вывешенное на дверях уведомление о частной вечеринке, в ресторан на рю де Нодьер время от времени заглядывали прохожие, привлеченные видом пустующего зала.

— Может, пустим всех? — спросила Мари. — Жаль, если кулинарные эксперименты Жака останутся неоцененными. И нам будет не так грустно.

Никто не возражал.

Натали подняла бокал:

— Я, следуя нашему уговору, поведала вам самую романтическую историю своей жизни. И теперь уступаю место следующей рассказчице.

Пока Роберта и Мари спорили, чья очередь рассказывать, Стефано открыл двери ресторана. Не прошло пятнадцати минут, как все столики были заняты. Все это время Мари рассеянно смотрела перед собой или в окно и чему-то улыбалась. Если бы кто-нибудь подслушал ее мысли, то, наверное, очень бы удивился. «Как приятно чувствовать себя пьяной и грезить наяву. Только не исчезай, прошу тебя. Мне так хорошо с тобой, даже если это — обман. Реальный ты или мой бред — мне наплевать, только побудь со мной еще», — она купалась в лучах этой, как ей казалось, призрачной нежности и любви. А между тем лицо, улыбающееся ей сквозь оконное стекло, было вполне реальным.

— Ну хорошо, — Роберта достала из сумочки сигареты. — Приключений в моей жизни действительно было много. Правда, они не всегда были любовными… Но в том, о котором я хочу вам рассказать, любовь несомненно присутствовала.

В восемьдесят третьем году я работала фотокорреспондентом в восточноевропейском отделе «Нью-Йорк таймс». «Зона», как мы называли Восточную Европу, — это настоящий клад для фотографа. Где я только ни побывала тогда! Я объездила «зону» от Будапешта до Сибири.

Так вот, один из организаторов Берлинской фотовыставки, немецкий журналист, увидев мои фотографии в «Нью-Йорк таймс», прислал мне приглашение участвовать в фотосекторе «Объединение Европы». Я отобрала несколько работ и отправилась в Берлин.

Как всегда в Германии, выставка проходила с размахом. В самом центре Берлина, посреди какой-то стройки, был сооружен стеклянный павильон умопомрачительных размеров. Выставочный зал занимал собой чуть ли не целый квартал. Внутри павильона были настоящие улицы, по которым бродили посетители. А мы — журналисты, телевизионщики, фотографы — днем обычно сидели в большом кафе павильона. По вечерам я гуляла по Берлину, фотографировала, а потом возвращалась к себе в гостиницу.

За два дня до окончания выставки мне позвонили из организационного комитета и сказали, что со мной хочет встретиться некто герр Штальц. Этому Штальцу понравились мои работы, и он хотел что-то со мной обсудить. Наверное, он представитель какого-нибудь издательства, подумала я. В тот же вечер он позвонил мне, и мы договорились о встрече в Тиргартен на следующий день.

Герр Штальц приехал на встречу на спортивном велосипеде, качество которого я, обожающая хорошие мотоциклы и велосипеды, оценила сразу. Он замахал мне рукой издали, хотя мы еще не были знакомы. Подъезжая к скамейке, на которой я сидела, он сделал лихой вираж, распугав прогуливающихся по аллее добропорядочных немецких матерей с детьми. Поставив велосипед за скамейкой, он без приглашения уселся рядом со мной. Выглядел герр Штальц совсем несерьезно, и мне это понравилось. Ему было лет тридцать, волосы какого-то невероятного оттенка… Красная куртка, серьги в ушах.

— Меня зовут Рудольф, Рудольф Штальц, — шутливо коверкая английские слова, представился он. — Мне очень понравились ваши работы.

— Спасибо, — сказала я. — Что же конкретно вас интересует?

— Фотографии. Только фотографии, — нарочито серьезно проговорил он, достал из рюкзака репродукции моих работ и стал перебирать их.

— Вот. — И он протянул мне одну из них.

Это был мой давний пейзаж в желто-красных тонах. Снимок действительно получился отличным: на переднем плане случайный прохожий денно и даже подозрительно смотрит в объектив, а осенние холмы за его спиной напоминают плавники какой-то доисторической рыбы.

— Где это снято? — спросил Рудольф. Я честно стала вспоминать, но вспомнить не могла, фотография действительно была давняя.

— Не помню, надо смотреть в архиве. А зачем вам это?

Рудольф свернул из фотографии трубочку и посмотрел через нее на меня.

— Видите ли, это затянувшаяся история, и притом довольно запутанная… Вряд ли вам будет интересно. Если не вдаваться в подробности, человек на фотографии — мой знакомый, которого я очень хочу найти, но никак не могу. Я подумал, что, может быть, вы его знаете и поможете мне. Извините, что побеспокоил вас. — Несовершенно внезапно откланявшись, он сел на велосипед и медленно поехал по аллее.

Я машинально вынула из сумки свой Canon[4] и поймала спину Штальца в видоискателе. И в тот момент, когда я нажимала кнопку, он обернулся. Мне показалось, что он испугался. Штальц остановился.

Возможно, он хотел что-то сказать мне, но тут же передумал. Через минуту я его уже не видела — он скрылся за поворотом аллеи.

Обычно я не проявляла пленку сама, а отсылала прямо в редакцию. Но тут я зашла в ближайший фотосалон и попросила отпечатать снимки. Я хотела понять, действительно ли Штальц испугался, или это мне только показалось.

Через час я уже сидела на скамейке в сквере и разглядывала фотографию. Пленка в моем Canon была на этот раз черно-белой, и, возможно, поэтому снимок вышел отличным, как будто специально срежиссированным: дорогой спортивный велосипед и резко контрастирующая с ним фигура, выражающая — теперь в этом можно было не сомневаться — испуг.

Больше Штальц на выставке не появился. А мне позвонили из парижского офиса редакции и сообщили о моей новой командировке. Я оставила отснятую пленку в Берлинском отделении «Нью-Йорк таймс» и поехала в Польшу. Снимать президентские выборы, да еще в «зоне»… В общем, после этой работы все так закружилось и понеслось, что я неожиданно для себя самой… вышла замуж.

— Ну, дорогая моя, это вполне в твоем духе! — вставила Мари. — Хотя, честно говоря, я совершенно не представляю себе твоего мужа. Наверное, он по характеру — твоя прямая противоположность.

Но ты — В халате, с бутылочкой детской смеси… Нет, это просто невозможно себе представить!

— Насчет мужа ты почти угадала. Он мягкий, тихий, домашний… Мы поженились через три недели после знакомства. Ну да Бог с ним, это не относится к рассказу.

— Подожди, Роберта, — попросила Мари, — из тебя прямо слова не вытянешь! Расскажи все-таки, кто он? Вы так и живете вместе?

— Кто он? Поляк. Полгода мы прожили в доме его родителей в Гданьске. Его мама учила меня мыть посуду… Вообще она относилась ко мне, как, к слабоумной, считая, что западная женщина не может отличить утюг от сковородки. Короче, через год я убежала в Париж. С сыном в животе.

— Так вы развелись?

— Нет. Мы и сейчас в прекрасных отношениях, правда, только в роли родителей.

— Бывают же такие совпадения, — сказала Мари, обращаясь к Натали. — Вы представляете, у нас Робертой дети родились в один день, с разницей в год. — Мари прислушалась к себе и поняла, что беспокойство из-за Флер немного отпустило ее.

— А в Париже жизнь кипела, — продолжала Роберта. — Я так засиделась в семейном гнездышке, — она засмеялась, — что, как только смогла отправить подросшего Януша в Польшу к бабушке с дедушкой, с головой бросилась в работу и сразу подписала два контракта в журналах мод.

Работа в павильоне хорошие деньги — как раз то, что мне тогда было нужно.

— Так ты снимала знаменитых топ-моделей? — Глаза Мари заблестели.

— Ну не всех, конечно, но кое-кого из них — да, приходилось. Мир моды — это интрига на интриге. Безумно интересно, но только если сам не принимаешь в этом участия, а смотришь со стороны.

— Я слышала, — сказала Натали, — что им нельзя заниматься сексом. Это правда?

— Да что вы? А мне казалось, что они проводят в постели все свое время, ну, кроме съемок. — Мари взглянула на подругу, ожидая ее ответа.

— Я вам так скажу, — усмехнулась Роберта, — они весьма своеобразные персонажи. Вы помните мужской образ в рекламе мартини? Выразительный, удивительно сексуальный, с шармом. Вы и подумать не можете, какой этот парень зануда. Я измучилась снимать его. Он во всем неуверен. Одним словом, капризный, сомневающийся неврастеник. К тому же женщин просто не переносил. А знаменитая Мikу, где бы она ни находилась, повсюду возила с собой коллекцию оберток от жевательной резинки, ее все так и звали за глаза — Резинка. — Роберта засмеялась. — Да, так слушайте дальше, — продолжила она. — Работала я к тому времени в Париже где-то год или два. Заказ был для «Плэйбоя». Это значит, нужно было найти новый образ, новое лицо.

Мы бросились на поиски. Дали объявления: около сорока, спортивный, мужественный, страстный… Представьте себе: начало зимы, погода паршивая. Просмотрели в студии человек пятьдесят. Холод. У меня уже руки еле двигаются. «Все, — говорю ассистентам, — на сегодня закончили». Собираюсь уходить, а мне говорят: «Там один парень уверяет, что вы знакомы». — «Ну, зовите», — говорю. А сама заворачиваюсь в плед с головы до ног.

Я его сразу узнала.

Теперь он стал блондином. Волосы ежиком. Кожаная куртка, кожаные штаны в обтяжку. Девицам моим, ассистенткам, он сразу понравился.

— Привет, — говорю ему. — Давно мыс вами не виделись! — Мне показалось, он не ожидал, что я сразу узнаю его. — Вы по объявлению?

— По объявлению? — переспрашивает он в некотором замешательстве. — Вас не так-то просто найти. Я было действительно собирался дать объявление. Да только в какую газету? Где вас разыскивать — в Перу, на Цейлоне, в России? — Он говорил по-французски, но с тем же киношным немецким акцентом, как тогда, в берлинском Тиргартен, на английском. — Мы ведь так толком ни о чем и не договорились.

Я пожала плечами, вспомнив удачный снимок испуганного человека на велосипеде, подошла к камере и взглянула на него через видоискатель.

Имидж у него теперь был другой, но сам он почти не изменился за те два года, которые прошли после берлинской встречи.

Ассистентки вопросительно поглядывали на меня. Зимний свет, струясь через стеклянный потолок ателье, падал прямо на фигуру Рудольфа — я наконец-то вспомнила его имя. Еще минут двадцать — и стемнеет. Я решила повторить успех берлинского фотоэкспромта.

— Не могли бы вы раздеться? — спросила я, беззастенчиво разглядывая его.

Его лицо вытянулось от неожиданности. Он стоял и недоуменно пялил на меня свои голубые, почти прозрачные глаза, пытаясь хоть что-то понять.

Я расхохоталась:

— Только куртку. Хочу сделать несколько снимков на память.

Он как-то напрягся, но тем не менее снял куртку и слегка поклонился.

— К вашим услугам, мадам!

Я ходила возле него, как хищница, которая присматривается к жертве, и искала ракурс, но меня все время что-то не устраивало.

Обойдя вокруг нею несколько раз, я подошла к нему вплотную. Мне хотелось толкнуть его, растрепать, потащить за рукав свитера, как-то растормошить… Но я не успела — он вдруг наклонился и поцеловал меня в лоб.

А через миг он уже держал меня на руках, словно мы были артистами балета, и уносил меня в соседнее помещение, как принц уносит в русском балете королеву лебедей, убитую чарами колдуна, — уносит, чтобы оживить своей любовью…

Мои ассистентки — люди в нашем деле опытные, привыкшие не удивляться ничему. Они наблюдали за нами через зеркальные стены студии и направляли свет.

Мне никогда не доводилось до этого заниматься любовью в свете прожекторов, да еще сознавая, что девки рассматривают лицо моего партнера и ловят его выражения.

В какой-то момент я открыла глаза: его лицо было серьезным и сосредоточенным. «А он не так-то прост!» — пришло мне в голову. Как случилось, что я, полчаса назад собиравшаяся спокойно отправиться домой, сама бросилась ему на руки и позволила делать с собой все, что он хотел, ощущая при этом его какую-то магическую власть надо мной?

Внезапно я рассердилась на себя. Я не могла смириться с этой властью. «Раз уж это случилось с тобой, — сказала я себе, — сделай так, чтобы он вспоминал тебя всю свою оставшуюся жизнь…»

…Натали порывисто схватила Роберту за запястье.

— У вас есть его фотография? — тихо спросила она.

Роберта замолчала, лихорадочно раздумывая, что ответить.

— Я знаю, что она есть у вас, — прошептала побледневшая Натали.

Роберта улыбнулась и неопределенно покачала головой. Мари переводила недоуменный взгляд с одной собеседницы на другую, ничего не понимая. Решив разрядить ситуацию, она встала и сказала:

— Наверное, пора перейти к моей скромной персоне. Только, боюсь, я никудышный рассказчик, да и история моя незамысловата, так что я, пожалуй, проиллюстрирую ее семейными фотографиями.

Мари поднялась к себе в офис и вынула из ящика стола фотоальбом с целующимися детьми на обложке. Тут были фотографии Флер, племянников, ну и ее «медового месяца» с Мишелем.

Когда она спустилась в зал, Роберта и Натали ели апельсиновые дольки с таким видом, как будто бы ничего не произошло.

Мари раскрыла альбом:

— Посмотрите, это мы с Мишелем, будущим отцом Флер.

Женщины склонились над фотографиями, и тут же Роберта громко вскрикнула — посетители ресторана стали оборачиваться на них, видимо ожидая какого-то сюрприза.

А Натали… Натали смотрела на Мари, и выражение ее лица было совершенно изумленным.

— Может, вы объясните мне наконец, что здесь происходит? — спросила Мари.

— Послушай, и в самом деле ничего не понимаешь или только притворяешься? — Роберта смотрела на нее, как тигр на ягненка.

Глаза Мари округлились, но неожиданно заговорила Натали.

— Я не знаю, каким образом это могло произойти, но, похоже, мы с Робертой говорили об одном и том же человеке. А теперь выясняется, что этот человек — ваш муж, Мари. Все это совершенно невероятно, но нам нужно все-таки разобраться в этой истории. — Натали уже сумела взять себя в руки. Ее пример подействовал на Роберту. Но Мари выглядела совершенно растерянной.

— Вы хотите сказать, что Мишель и тот, о ком вы рассказывали… То есть, что вы рассказывали о Мишеле? Но этого не может быть! — запротестовала она. — Возможно, это просто сходство…

— Нет, — сказала Натали, и в ее голосе появились профессиональные успокаивающие интонации: — Слушая рассказ Роберты, я почему-то сразу начала подозревать, что она рассказывает о том же человеке, что и я. Видите ли, мне это трудно объяснить… Скажите, Роберта, те фотографии, о которых вы говорили, ну, с велосипедом… И другие… Они в Париже?

Роберта подняла брови, вспоминая:

— Сейчас я не могу этого сказать точно… Но архив у меня в порядке.

— Мы должны сравнить их с фотографией из альбома Мари. Иначе никто из нас не сможет чувствовать себя спокойно.

Роберта понимала, что история выходила фантастическая и разобраться в ней просто необходимо. Но неизвестно, нужно ли это разбирательство ей, ведь ни Мари, ни, тем более, Натали ничего не знают о ее настоящей «деятельности».

— Мари, вызови мне, пожалуйста, такси. Может быть, фотографии у меня дома, и тогда я привезу их прямо сюда. Натали, а где ваша репродукция?

— Репродукция осталась в Лондоне. — Первой мыслью, пришедшей в голову Натали, было немедленно позвонить домой и попросить Генриха срочно выслать репродукцию. Но Натали не помнила, где она лежит, и ей совершенно не хотелось просить кого-то перерывать свои личные бумаги. — Боюсь, что мне никак не получить ее до моего возвращения, — вздохнула она.

Мари попросила Поля вызвать такси для Роберты и принести им с Натали чего-нибудь покрепче.

— Без меня ничего не рассказывайте, — попросила, покидая их, Роберта.

В такси она пыталась обдумать происшедшее, но ее мысли никак не хотели выстраиваться в логическую цепочку. Чем грозило лично ей, Роберте, то, что Рудольф Штальц, вернее, тот человек, который назвался ей этим именем, оказался как-то связанным с этими двумя женщинами? Можно просто улизнуть от них, но ведь Мари подвезла ее вчера к самому дому! Да и как она будет жить дальше, не узнав о нем все?! Где-то в глубине ее души все-таки таилась надежда на случайное сходство совершенно разных мужчин. Но, вспомнив рассказ Натали, она подумала, что, еще слушая его, вспомнила о Штальце. Не зря же потом из всех своих многочисленных романтических историй она выбрала именно эту…

Машина остановилась возле ее дома. Попросив таксиста подождать, она даже не стала вызывать лифт, а побежала по лестнице. И только роясь в сумочке в поисках ключей, вспомнила о Януше и той размолвке, которая произошла между ними, когда сын с каким-то совершенно незнакомым ей упрямством отказался ехать к ее подруге.

В квартире было темно и тихо. Она щелкнула выключателем и вошла в комнату. На столе у компьютера лежала записка, написанная по-польски: «Мама, не сердись на меня, пожалуйста. Но я действительно не мог поменять свои планы на этот вечер. Целую, Януш».

Ну, слава Богу, тон записки был извиняющимся. Конечно, она не будет сердиться на него, тем более в день его рождения.

Она подошла к стеклянному шкафу, хранящему ее архив, и быстро нашла нужный конверт. Включив свет над столом, разложила фотографии. И воспоминания нахлынули на нее.

Разглядывая привезенные Робертой фотографии, Мари чувствовала, что земля просто уходит у нее из-под ног. Никаких сомнений быть не могло. Человек на фотографиях — ее Мишель.

Мишель для нее был той важной жизненной составляющей, о которой просто знаешь, что она есть, и этого достаточно. Тогда она спокойно приняла его стремительный отъезд и свое последующее одиночество. Первый месяц он часто звонил. Сначала из Голландии, потом из Дании, из Италии. Она толком не знала, чем он занимается, но понимала, что его работа для него чрезвычайно важна, и не слишком-то беспокоилась.

Она поняла, что беременна, уже после его отъезда. И… успокоилась окончательно. Она ничего не сказала ему, потому что была уверена: он и так знает об этом. На чем основывалась ее уверенность, она вряд ли смогла бы объяснить. Просто была уверена — и все.

И вот этот вечер, эти романтические рассказы… Так кого же она любила все эти годы? Получается, что человека, воспоминаниями о котором она жила, она совсем не знала! Она прожила все эти годы как под гипнозом.

Ее мать умерла через полгода после рождения Флер. Похоронив мадам Дюпьер, Мари погрузилась в воспитание дочери и заботы о семейном деле…

Звонки Мишеля становились все более редкими, пока не прекратились вовсе. Но все равно, он незримо присутствовал в ее жизни, и мало ли какие обстоятельства не позволяли ему позвонить! Она продолжала ждать его и часто во всех подробностях представляла себе, как он вернется, возьмет на руки Флер и скажет, что его дела успешно закончились и теперь он больше никуда не уедет…

Этот вечер разрушил все. Мари подумала, что ее состояние сравнимо разве что с состоянием человека, проснувшегося после долгого летаргического сна.

Три женщины сидели молча, и молчание затягивалось.

Наконец его прервала Натали:

— Так вы давно не видели вашего мужа?

Мари кивнула.

— Вы в разводе?

Мари отрицательно покачала головой.

— Наверное, мне следовало обратиться в полицию… — растерянно проговорила она.

— Судя по вашему рассказу, вы видели его последней из нас. Может быть, он что-то говорил о своих планах? — обратилась к Роберте Натали.

Роберта помолчала: рассказывать им подробности его исчезновения ей не хотелось. Обдумывая каждое слово и стараясь не сказать чего-нибудь лишнего, она ответила:

— Нет, о его планах мне ничего неизвестно. Он исчез совершенно неожиданно для меня. Да и вообще мне мало что известно о нем… Знаете, Роберта посмотрела на Мари, — вряд ли сейчас нам удастся придумать что-то разумное — мы слишком шокированы происшедшим. Давайте поодиночке спокойно все обдумаем, а завтра обменяемся идеями. Тем более что уже поздно.

— Роберта права, — согласилась Натали. — Думаю, нам всем стоит отдохнуть и собраться с мыслями. Спасибо вам, Мари, за чудесное угощение. А вообще… Хоть я и не любительница мистики, но мне не отделаться от ощущения, что наша встреча была предопределена. — Натали встала и, попрощавшись, пошла к лестнице, ведущей наверх.

Роберта и Мари проводили взглядом ее высокую, стройную фигуру. Роберта достала из сумочки косметичку и подкрасила губы.

— Ну что ж? Созвонимся завтра после обеда, — сказала она.

Только посадив Роберту в такси, Мари почувствовала дикую усталость и полную опустошенность на поднялась к себе, бросилась на кровать и разрыдалась.

Януш порывался рассказать матери о событиях своего бурно проведенного дня рождения, но заснул, едва коснувшись головой подушки и успев сообщить только то, что новые здания на Ля Дефанс ему, пожалуй, все-таки нравятся. Роберта укрыла его пледом и усмехнулась: хороша мать, за все пятнадцать лет можно по пальцам перечесть те дни, когда она укладывала сына спать. Но, может быть, так даже лучше, во всяком случае, ее Януш уже умеет за себя постоять. Сам устроился на работу… Когда мало интересуешься делами собственного сына, можно ожидать и не таких сюрпризов! Она поглядела на улыбающегося во сне Януша. Похоже, праздник он себе устроил и без нее — пришел во втором часу ночи, весь взъерошенный… Но не пьян. Завтра наверняка расскажет что-нибудь несусветное, приврет немного, чтобы было повеселее, — эту черту он, наверное, позаимствовал у нее. Ну, ладно, пусть спит, завтра ему к восьми в ресторан.

Роберта легла на живот, пытаясь уснуть, потом перевернулась на спину. Ощущение сумбура, возникшее у нее после разговора в ресторане, постепенно проходило. Да, конечно, все это выглядит как безумие, безумием и является, но ведь это не первый раз, когда ее преследуют совпадения… Вот, например, их с Мари дети родились в один день.

Кстати, о совпадениях… Портретист, о котором рассказывала Натали…

Как же она сразу не вспомнила об амстердамской истории! Едва ли в Европе много художников, дальтоников, да еще с завышенным самомнением.

Кнут нашел Роберту сам, причем, как она потом выяснила, в результате тщательного «кадрового подбора». На очередном богемном сборище — кажется, это было открытие какой-то выставки — он подошел к ней вместе с ее знакомым голландцем, кинооператором. Тот представил их друг другу, затеял обычный для такого места разговор и вскоре отошел. Кнут остался, некоторое время поддерживал беседу о модной тогда в Амстердаме дизайн-группе, советовал Роберте их поснимать. Она исподволь разглядывала его: что на самом деле нужно этому разговорчивому господину?

У него были очень светлые, почти белые волосы, прозрачные глаза, но это даже шло к его скандинавскому типу лица. Как фотографу Роберте его внешность показалась интересной — сухощавая фигура, своеобразный наклон головы. Одет артистично, но вполне пристойно: темно-зеленые прямые джинсы, замшевые ботинки и бежевый шерстяной пуловер. Но это был не ее тип мужчин — слишком внимателен к себе и не особенно заботится о том, чтобы развлечь даму. Она успела понять, что им тоже движут не сексуальные мотивы — во всяком случае, не они в первую очередь.

Роберта имела опыт общения с подобными людьми — она предчувствовала, что здесь может оказаться что-то стоящее.

Наконец он заговорил о деле:

— Я слышал, мадемуазель Дюко, что вы много времени провели в Восточной Европе? Можно с вами посоветоваться об одном деле?

— Зависит от того, что вас интересует. Политика там такая, что, боюсь, советовать что-либо все равно бесполезно. Если же ваш интерес касается бизнеса, тут я кое-что рассказать могу.

Кнут пристально посмотрел ей в глаза:

— В каком-то смысле — речь идет об искусстве. Есть ли у вас там знакомые богатые коллекционеры?

Роберта рассмеялась:

— Знаете ли, настоящие коллекционеры, знатоки искусства, там обычно не слишком богаты. У них можно найти кое-что интересное, то, что осталось с прежних времен. А те, кто может купить что-то ценное сейчас, как правило, ничего не понимают в собственных приобретениях. Правда, в последнее время они стали нанимать себе консультантов. Такие консультанты — на вес золота, ведь нужно, чтобы они не слишком распространялись о чужих коллекциях.

— А эти новые коллекционеры всегда довольствуются мнением одного искусствоведа?

— Если ему доверяют. Однако не слишком ли вы со мной откровенны, Кнут?

— Надеюсь, я об этом не пожалею. Мы сможем поговорить обо всем подробнее где-нибудь в другом месте?

Миниатюрный бар, выбранный Кнутом, пустовал. Чтобы сделать заказ, им пришлось ударить молоточком в специально установленный на стойке гонг. Из боковой двери вышел помятого вида хозяин и лениво направился к ним. Роберта знала такие заведения: в центре, в пределах концентрических кругов каналов их немного — большая часть располагалась ближе к окраинам. В соседнем помещении находился кафе-шоп для любителей легких наркотиков. Владельцы большинства кафе-шопов придерживались такого взгляда: либо пить, либо курить. Поэтому в баре никто не курил травку, а распитие спиртных напитков в курительной категорически запрещалось.

Роберта заказала эспрессо и коньяк, Кнут — скотч и содовую. Несмотря на явную предрасположенность хозяина бара к марихуане, здесь было чисто, даже уютно — вид на канал, плетеная мебель, тоненькие алые пунктирные линии на темно-вишневых стенах. И кофе оказался неплохим.

— Мне вас рекомендовали как исключительно способного человека. — Кнут пытливо взглянул на нее. — Мне нужен тот, на кого можно было бы положиться.

— Разумеется, лестно слышать такие характеристики. — Роберта решила выяснить все сразу. — По всей видимости, вам нужен надежный человек, который нашел бы вам другого человека. Дело касается музейной собственности или подделки? — Сейчас он либо испугается, либо ему придется выложить все начистоту.

Несколько минут Кнут молчал, что-то рисуя на салфетке и то вглядываясь в лицо своей собеседнице, то опуская глаза. Роберта, глядя в сторону, сознательно выдерживала паузу. Кажется, интуиция снова не подвела ее: он до сих пор не ушел, следовательно, сейчас она узнает что-то занимательное.

Так же молча Кнут подал ей свой рисунок — на салфетке угадывались контуры одной поздней работы Матисса — не из самых известных, но из тех, что входили во все серьезные каталоги. Роберта сразу узнала ее — полтора года назад ходили слухи, что эта картина недавно похищена у одного коллекционера. Это скверно, она предпочла бы, чтобы ее новый знакомый оказался аферистом, а не вором. «Хотя, — подумала она, — на профессионального преступника он, пожалуй, не похож. Наверное, этот Матисс не настоящий».

Вслух Роберта сказала:

— Мне нужно время, чтобы все обдумать. А сейчас я бы хотела узнать условия.

— Двадцать процентов. Но покупатель не должен широко рекламировать свое приобретение.

Роберта усмехнулась:

— Не будет. Как я смогу вас найти?

— Напротив королевского дворца, на канале, стоит понтон «Сонный кит». Его хозяин, Хельмут — мой приятель. До конца месяца он не собирается никуда сниматься, так что вы наверняка его застанете — скажите ему, кто вы, мы назначим встречу. Но я прошу вас принять решение не позже, чем через неделю.

Вернувшись тогда в свой гостиничный номер, Роберта принялась фотографировать — старая привычка, помогавшая принимать решения. Она сделала снимок с балкона, откуда открывался видна мощеный бульвар внизу, затем зашла обратно в комнату, сфотографировала легкое деревянное кресло у стола, нацелилась на лампу в форме вазы, сделала несколько кадров отдельных вещей из ее гардероба на пушистом бежево-розовом ковре: туфли-лодочки, янтарные бусы, ярко-красные перчатки. Когда она перешла в ванную и приготовилась снять собственное отражение в зеркале, в памяти всплыл один ее польский знакомый… Пожалуй, это был идеальный клиент.

Тадеуш, тридцативосьмилетний толстяк, был типичным представителем нового польского бомонда. В этом человеке никому бы и в голову не пришло подозревать тягу к прекрасному, но он старался «соответствовать», и поэтому Роберта остановила свой выбор на нем.

Тадеуша всегда отличала склонность к лирическим историям. Страдал он и в настоящий момент: его давняя школьная любовь, Ханна, отказывалась отвечать ему взаимностью. Пять лет назад он встретил ее на Рыночной площади в их родном Кракове, и забытое чувство вернулось к нему, словно он опять стал троечником из девятого класса. Тадеуш тут же купил этаж в старом доме по соседству с тем, где была квартира Ханны, каждый день присылал ей цветы и подарки, приглашал на рауты, устроил ее сына в престижную школу… Но она по-прежнему предпочитала его неуемным страстям тихую жизнь разведенной женщины.

Правда, Ханна была человеком практичным, поэтому подарки от своего воздыхателя принимала и даже иногда ходила с пылким влюбленным в театр и на какие-то приемы. Роберта несколько раз видела ее. В Ханне узнавалась та самая польская красавица, которой восхищались писатели прошлого столетия — спокойная, с правильными чертами лица и немного ироническим взглядом. В ее одежде и манерах не было и намека на тот вульгарный стиль, который стал визитной карточкой в кругу Тадеуша.

А ему она казалась просто совершенством. О его неразделенной страсти знали все — это была первая и почти единственная тема его застольных разговоров. Он мог заговорить о своей любви с кем угодно и при любых обстоятельствах. Про него рассказывали анекдот: пан Тадеуш приехал в Варшаву заключать договор об открытии нового салона BMW. Но во время переговоров он вдруг замолчал и тупо уставился на стену собственного кабинета… А потом потянулся к телефону и потребовал, чтобы секретарша немедленно нашла ему портрет пани Ханны и повесила его на стену. Когда фотография была доставлена, Тадеуш в течение получаса расписывал ошарашенным немцам достоинства своей возлюбленной.

В детстве Ханна мечтала стать искусствоведом, но ее мечте не суждено было сбыться — она работала врачом-косметологом в небольшом салоне в старом городе. Однако все выходные проводила в прогулках по маленьким кривым улочкам вокруг университета, где располагалось множество художественных галерей.

Тадеуш, сам ничего в живописи не понимавший, относился к ее увлечению с огромным пиететом. Он даже пытался дарить Ханне картины: сперва выбирал их по своему вкусу, но после того, как она, однажды не выдержав, расхохоталась при виде очередного подарка, стал советоваться со знатоками. Вскоре Тадеуш знал с десяток имен модных польских художников…

К его желанию покорить Ханну уже примешивался азарт — найти что-то особенное, что бы могло поразить ее, а самому стать причисленным к касте обладателей сокровищ.

В один из своих приездов в Краков Роберта встретила Тадеуша в «Холодовском» — одном из самых шикарных баров города. Он был один, если не считать двоих охранников. Узнав француженку, бывший уже навеселе Тадеуш кинулся к ней с объятиями: несмотря на свою романтическую увлеченность Ханной, он никогда не упускал случая поволочиться за другой женщиной, а Роберта вызывала у него особые симпатии. Он долго уговаривал Роберту поехать с ним на его загородную виллу, перемежая комплименты ей жалобами на свою жестокую возлюбленную.

Многие ее знакомые мужчины вели себя точно также: боготворили одну женщину, но это ничуть не мешало им пускаться во все тяжкие. Роберта привыкла к этому, но понять не могла. Не то, чтобы она сама заводила романы только с теми мужчинами, в которых влюблялась, — большинство ее любовников были ей малоинтересны. По этой причине ей не составляло труда поддерживать отношения сразу с несколькими. Но если уж она увлекалась кем-то всерьез, то все остальные мужчины просто переставали для нее существовать…

И теперь, чтобы отвлечь внимание собеседника от собственной персоны, Роберта стала расспрашивать его о Ханне.

Между прочим, Тадеуш рассказал ей, что мечтает подарить Ханне «настоящую вещь», такую, чтобы она уже не смогла устоять…

Найти «Сонный кит» оказалось просто: немного обшарпанная, но прочная посудина в самом деле стояла у причала напротив королевского дворца. Хельмут, шестидесятилетний битник по виду, сразу понял, кто такая Роберта. Он пригласил ее в мастерскую, которую умудрился разместить прямо на понтоне. Большинство картин не произвело на Роберту никакого впечатления. Она обратила внимание лишь на одну — портрет хозяина, глядя на который она узнала о Хельмуте больше, чем из разговора с ним. Равнодушные, но при этом хитроватые глаза выдавали человека «с двойным дном» — держится просто, но способен на самые неожиданные вещи. И что-то еще было в этом лице на холсте — не то улыбка, не то горечь. Портрет был написан неяркими красками, с преобладанием серых тонов, так что можно подумать, будто художник рисовал не самого человека, а его призрак.

Поймав взгляд Роберты, Хельмут сказал:

— Это рисовал Кнут. Он разработал целую теорию дальтонического искусства.

Хельмут пошел звонить Кнуту, и у Роберты теперь было время еще раз оценить ситуацию. Непохоже, что они собираются продавать ворованную картину, скорее подделку Кто же ее автор? Неужели Кнут? Но сделать копию Матисса, не различая синего, невозможно. Хельмут? Что ж, вполне может быть…

Кнут появился удивительно быстро, через пятнадцать минут. Он выглядел очень оживленным. Насей раз он был в сером просторном костюме, который слегка болтался на его фигуре. Он сразу приступил к переговорам:

— Итак, вы решились.

— Да, я могу привезти покупателя в Амстердам. Когда мы приедем, я дам вам знать. Но к этому времени картина уже должна быть в городе.

Кнут кивнул и наморщил лоб:

— Могут возникнуть сложности с провозом ее через границу.

— Думаю, мой клиент с этим справится самостоятельно.

Хельмут принес граппу, Роберта выпила обжигающую виноградную водку до дна и заела посоленным лимоном. Получилось, пожалуй, не хуже, чем если бы это была текила.

Следующие два часа они провели, слушая болтовню Кнута, — он рассказывал что-то про свою дальтоническую концепцию, а Роберта внимательно изучала Хельмута. В его манерах было что-то знакомое, он словно напоминал ей кого-то… И вскоре она поняла — чем-то очень явным, но трудно — уловимым Хельмут был похож на ее давнюю любовь — пианиста Шарля. И она с трудом заставила себя подняться и покинуть «Сонный кит».

Переговоры происходили в краковской квартире Тадеуша. Роберта уже привыкла к причудам новых богачей в «зоне», но имперская роскошь этого жилища все-таки поразила ее. Прихожая изобиловала золочеными светильниками и зеркалами, от тяжелой дубовой двери с позолоченными ручками в виде драконов тянулся персидский ковер-дорожка…

Тадеуш провел ее в представительскую комнату, интерьером которой наверняка занимался приглашенный дизайнер: дубовая мебель, такая же обшивка стен, темные шторы. На низком столе уже стояла бутылка Нenessy[5], бокалы и забавная хрустальная пепельница в виде рыбы, бьющей хвостом. Усевшись в удобное, обитое темным бархатом кресло, Роберта зажгла сигарету и откинулась на высокую спинку.

Все прошло на удивление просто — достаточно было показать Тадеушу репродукцию картины в большом каталоге Матисса, как он радостно закивал головой и согласился на первую же названную Робертой сумму.

Через неделю, в начале сентября, Тадеуш прилетел в Амстердам. С собой он привез «эксперта» — немолодого художника с явной склонностью к алкоголизму. Первое, чем заинтересовались польские гости, был квартал «красных фонарей»… Но уже на следующий день изрядно помятый и еще не протрезвевший Тадеуш выразил желание посмотреть «товар». Роберта тоже видела картину впервые и была приятно удивлена качеством подделки. Конечно, она не была специалистом, но, похоже, автор удачно сымитировал стиль Матисса — он по нескольку раз прорисовал отдельные фрагменты, с каждым новым слоем краски меняя и превращая картину.

Первым к холсту подошел приятель Тадеуша. Несмотря на все признаки тяжелейшего похмелья, он старался выполнить свою работу добросовестно: несколько раз он отходил от картины, потом возвращался, наклонялся, чтобы разглядеть отдельные мазки. Наконец он важно кивнул Тадеушу, и тот, едва взглянув на холст, сказал: «Беру».

На следующий день поляк заплатил наличными, и Роберта стала богаче на несколько десятков тысяч долларов. Ей предстояло еще закончить свои легальные дела в Амстердаме, после чего она собиралась устроить себе каникулы — теперь она вполне могла себе это позволить…

Она согласилась отметить успех «операции» с Кнутом и Хельмутом — Хельмут все-таки очень нравился ей.

Но в ресторане, слушая болтовню Кнута о живописи, он был грустнее, чем в их первую встречу на «Сонном ките». Она подумала, что, наверное, ему пришлось отказаться от собственного творчества, чтобы стать мастером подделки. И похоже, Хельмут был таким же одиночкой, как и она сама. А ей пора научиться уважать чужой выбор.

Между тем подвыпивший Кнут перешел с искусства на предпринимательскую, точнее, мошенническую деятельность. Он так увлекся, что стал рассказывать о каком-то своем приятеле, обладавшем особым даром убеждения, благодаря которому мог надувать кого угодно.

— …А какой актер! — восхищался тогда Кнут. — Он канадец, но если бы мы с ним соревновались, из кого выйдет лучший немец, он бы точно победил. Я нарисовал его портрет, но, мне кажется, ничего не получилось: какой-то опереточный персонаж стоит посреди улицы. Впрочем, об этой картине меня уже несколько раз спрашивали.

…И сейчас Роберте пришла в голову мысль: уж не о портрете ли этого Алекса-Мишеля-Рудольфа рассказывал тогда Кнут? Все это может быть связано с бумагами, которые оказались у Натали. Хорошо бы их посмотреть.

Да, замечательные были времена! Сейчас такая операция уже ни за что не прошла бы…

На следующее утро Натали подписала предварительные бумаги по контракту и решила вернуться в Лондон на машине. Из бюро проката автомобилей она выехала на почти новом синем «ауди». За рулем у нее будет время все спокойно обдумать.

Она оплатила гостиничный счет на неделю вперед. Пусть Терри поживет в Париже один, может быть, это пойдет ему на пользу — ведь он так стремился к свободе. Во всяком случае, ей он сейчас совершенно не нужен…

Ее мысли вернулись к работе. Несколько склок между банком и его клиентами… Фактически банк нанял ее для того, чтобы попытаться стабилизировать свое шаткое положение. Натали льстило, что ее, иностранку, французы сочли достаточно изобретательной и дотошной, чтобы заставить клиентов вернуть ссуды.

Она уверенно вела машину. На лобовом стекле появились пунктирные дорожки первых дождевых капель.

Она включила дворники.

Надо же, как в этот раз подействовал на нее Париж! Выложить двум совершенно незнакомым женщинам такие интимные подробности. Это было совершенно непохоже на Натали Гарднер — собранную деловую женщину, какой ее обычно знали окружающие.

Искать Алекса, или как они его там называли? Но зачем? И зачем она, глупо расчувствовавшись, пообещала этим женщинам, что поможет им в поисках?

Вообще-то, найти обычного человека в Европе не так уж трудно. Каждый где-нибудь да числится: банки, налоговая полиция, страховки… Но Алекс? Три женщины знали его под разными именами. Кто он? Спецагент? Представитель криминального мира? Скорее второе. У Натали были приятели в Скотленд-Ярде, она могла бы обратиться к ним. Но как она объяснит свой интерес к этому человеку? Не рассказывать же им правду!

Она вспоминала своих новых знакомых и по профессиональной привычке анализировала, можно ли доверять их историям. Хозяйка гостиницы и ресторана — искренняя и простодушная. И у нее дочь от этого человека. Почему же она все-таки не обратилась в полицию? Его бы уже из-под земли достали. Нет, похоже, она говорила правду… Другое дело — ее подруга. Той явно есть что скрывать — она обдумывала каждое свое слово…

Полил такой сильный дождь, что пришлось сбавить скорость. Остальные машины тоже еле ползли. В противоположное окно ее «ауди» постучали из соседней машины. Ничего не видя из-за дождя, Натали дотянулась до ручки и опустила стекло. Из окна ползущего рядом микроавтобуса к ней тянулись мохнатые лапы. Следом за ними высунулась страшная клыкастая морда какого-то невиданного зверя.

Сначала Натали опешила, но из автобуса донесся хохот. Клыкастая морда оказалась маской, а снявший ее человек театрально раскланялся.

Три дня в Швейцарии пролетели для Флер незаметно. Свою мечту встретить в горах принца она позабыла, как только очутилась на склоне. После душного Парижа воздух Кран-Монтана кружил голову, вызывая ощущение эйфории. Кататься на лыжах было так легко и приятно, как будто она занималась этим всю жизнь, — траверсы, развороты, прыжки получались сами собой.

На время затмения жизнь курорта замерла. Лыжники спустились к отелям, служащие, прервав свое непрерывное суетливое движение по поселку, уставились в небо через закопченные стекла. И только несколько дельтапланеристов до последнего момента продолжали парить в небе.

Флер не знала, что ее занимало больше: происходящие с солнцем метаморфозы или ажиотаж, творившийся на земле. Она с интересом разглядывала людей вокруг. Большинство из них стояли небольшими группами и, глядя в небо, перекидывались замечаниями или обменивались познаниями в области астрономии. Компания из десяти молодых людей приблизительно ее возраста бодро вытанцовывала под музыку хаус, доносящуюся из переносного магнитофона. Еще одна группа, постарше, разлеглась на принесенных заранее ковриках чтобы без помех наблюдать затмение. Какой-то странный человек сидел на земле, прижавшись спиной к невысокой каменной ограде, и не отрываясь смотрел в портативный телевизор, стоящий перед ним. Флер заметила огромный объектив телекамеры со значком «Антенн-2»[6], который старательно шарил своим стеклянным глазом по лицам публики. В какой-до момент девушка заметила, что камера нацелена на нее. Ничего не оставалось, как помахать ей рукой и улыбнуться.

Неподалеку от оператора Флер заметила две знакомые фигуры. Жюли и Ребекка, сестры-близнецы, были одеты в одинаковые тонкие серебристые лыжные костюмы — под ярким солнцем было так тепло, что невозможно замерзнуть, даже лежа на снегу. Но оптические приборы, сквозь которые сестры разглядывали солнце, различались: Жюли пользовалась закопченным стеклом, купленным, очевидно, у оборотистого местного жителя, а Ребекка надела специальные очки, привезенные из Парижа, — Флер видела такие неделю назад в магазине на их улице.

Флер нравились веселые и доброжелательные сестры. Пообщавшись с ними пару дней, их уже невозможно было перепутать. Ребекка никогда никуда не торопилась, при этом замечала любую мелочь и всегда действовала очень обдуманно, даже если дело касалось всего лишь похода в кино. Ее зеленые глаза обычно смотрели на собеседника как будто лениво, и только изредка в них вспыхивали лукавые искорки.

Жюли отличалась бешеным темпераментом, который могла обуздать с большим трудом. Она всегда поторапливала собеседника в разговоре, задавая наводящие вопросы, и ни минуты не пребывала в покое, словно компенсируя нерасторопность сестры. Вот и сейчас в ожидании, когда же небо начнет, наконец, темнеть, она притопывала ногой и что-то говорила Ребекке, мотая головой, так что ее длинные золотистые волосы колыхались волнами, как струящийся поток.

Обе были рады увидеть Флер, особенно Жюли, которая смогла отвлечься и не думать о том, как невыносимо медленно течет время. Вместо приветствия сестры хором поздравили подругу с наступающим концом света. Она в отместку поинтересовалась, почему они до сих пор не в бункере.

Не успели девушки переброситься парой фраз, как в утреннем небе стали сгущаться сумерки. Сперва на солнце появилась небольшая щербинка, затем светящийся диск стал постепенно уменьшаться, при этом свет от него исходил необыкновенно яркий, как будто солнце отчаянно сопротивлялось наползающей на него тени. В собравшейся толпе наблюдателей раздался свист, крики, а когда стало совсем темно — женский визг… Потом два небесных диска совместились, и несколько секунд можно было любоваться роскошной солнечной короной, оттененной чернотой лунной окружности.

Но вскоре восстановился красивый безоблачный день, и люди стали расходиться: кто-то отправился смотреть репортажи о затмении из Восточной Европы, другие чувствовали настоятельную потребность отметить несостоявшийся конец света бутылочкой вина, а большинство просто продолжило прерванные занятия. Это значило, что в ближайшие полчаса на подъемнике образуется толчея, лучше еще немного подождать внизу.

Неугомонная Жюли успела познакомиться с компанией любителей хауса — очень кстати, будет с кем вечером потанцевать. Флер вспомнила, что собиралась еще раз позвонить матери. Она знала, что Мари быстро успокаивается, но все-таки чувствовала некоторые уколы совести, оттого что заставила ее поволноваться.

Под вечер Ребекка, которая всегда держала в голове целый справочник разнообразной информации, напомнила Флер о ее дне рождения.

— Послушай, Дюпьер, ты как намерена отмечать свои шестнадцать — тихо пить сама с собой в номере или шумно веселиться? Почему мы с Жюли до сих пор не приглашены?

— Да… Надо бы отпраздновать, но у меня никаких идей.

— Мы тут были в небольшом ресторанчике у леса, знаешь, налево от подъемника. Там здорово, хозяин утверждает, что заведение не менялось с 1873 года. Он сам, я думаю, тоже. Там всего четыре столика, так что если мы заявимся компанией, то займем весь ресторан. И давай сделаем так: мы с Жюли не ожидали тебя здесь встретить, поэтому у нас нет подарков. Давай мы всех пригласим. Ты ведь не против, если эти немцы к нам присоединятся?

— Я буду рада. А потом можно будет пойти танцевать.

Ресторан действительно оказался пропитанным духом прошлого столетия. Эти дубовые столы не могли появиться вчера — каждый обладал собственной индивидуальностью и историей. Камин, про который хозяин, итальянский швейцарец, с гордостью сообщил, что его не перекладывали с момента постройки, давал только легкий намек на аромат сжигаемого дерева, но такого запаха, вероятно, невозможно было бы добиться при помощи современных приспособлений. Он служил лучшей приправой к аромату превосходного фондю, приготовленного специально в честь именинницы. Хозяин, который готовил для своего маленького заведения сам, был счастлив, что клиенты предоставили выбор блюд ему, и остановился на фамильных рецептах. На столе появились восемь видов сыра, из которых шесть были приготовлены в ресторане по старинной технологии, а два — привезены из местной сыроварни, восхитительная форель в ветчине, баранина в винном соусе. А немецких приятелей Жюли в полнейший восторг привел сложный сливочно-шоколадный десерт.

Прогулка от ресторана до дискотеки заняла полчаса, и этого времени как раз хватило, чтобы съеденное не помешало получать удовольствие от танцев. Флер неплохо владела своим телом, и в этом не уступала ребятам из немецкой компании. Весь вечер ее не покидало чувство искрящейся радости. Она не пыталась искать своего принца среди новых знакомых, ведь с ним она должна была встретиться случайно, лицом к лицу. Ей казалось, что это вот-вот должно произойти, и счастье переполняло ее, придавая всему происходящему сияющий ореол, который был даже ярче солнечной короны.

Сестры возвращались в Париж в тот же день, что и она. Незадолго до отъезда Флер пришло в голову, что надо позвонить тете Кларе, благодаря которой она так замечательно провела время.

— Клара? Это Флер. Я звоню из Швейцарии.

— Здравствуй, дорогая, с днем рождения. Извини, что не позвонила вчера, — у нас был семинар на тему «Авторство инсталляции». Очень интересно. Я не выступала, но помогала все организовать, ты же знаешь, без меня у них все пошло бы кувырком.

— Спасибо за подарок.

— Правда? Тебе понравился мой Учелло? Это замечательно, наконец-то ты стала ценить старых мастеров!

— Учелло? Я говорю про поездку в Швейцарию…

— Ты меня благодаришь за то, что поехала в Швейцарию?

— Ну да! Разве не ты прислала мне билеты и подтверждение из гостиницы?

— Флер, девочка моя, я была бы счастлива сделать тебе такой подарок, хотя и не разделяю твоих восторгов по поводу лыж, но я, к сожалению, не могу себе этого позволить. Но мне все равно приятно, что ты обо мне так хорошо думаешь. Наверное, это Мари, она так тебя балует!

— Но она тоже ничего не знает о поездке… — Флер совсем растерялась.

Если это был чей-то злой умысел, она бы наверняка уже обо всем знала. Оставалась одна версия — «таинственный незнакомец». И Флер решила обязательно найти его по возвращении в Париж.

Десанж несся по улице. «Дед должен немедленно узнать обо всем! Если это то самое колье, то дело семнадцатилетней давности будет раскрыто! Ведь деда тогда обвиняли чуть ли не в том, что он прикарманил его. Хотя все обвинения и были сняты еще при жизни старой хозяйки ресторана. Но что это я так распсиховался? — Он начал наконец обращать внимание на окрики прохожих. — Ну, ничего — физическая нагрузка психам полезна!»

Он перешел на быстрый шаг, не доходя квартала до дома деда. Но у кафе на Дюкло вспомнил, что даже не предупредил того о своем визите. Уже достав трубку, Рене осознал, что мысли его несколько путаются, а появляться таким перед любимым дедом ему не хотелось…

И Десанж вошел в прохладу кафе, попросив официанта оставить за ним столик на улице, но не из центральных под зонтиками, а из тех, что стоят в стороне, отделенные друг от друга кадками с высокими ирисами, но прикрытые от солнечного пекла общим навесом крыши. Принимая заказ на минеральную воду в паре с горьким, без сахара, кофе, официант не преминул заметить, что именно оттуда вид затмения будет особенно хорош. Вежливо улыбнувшись в ответ, Десанж облегченно подумал, что его собственное помешательство, пожалуй, никому не бросится в глаза, — ведь даже официанты, одурев от наплыва посетителей, уже мелют всякую чушь.

«Да, будет лучше видно то, чего не видно — солнце-то скроется!» — Подумал инспектор, сворачивая к туалетным комнатам. Здесь он чуть не столкнулся с выходящим из туалета пожилым господином, но отработанная реакция полицейского привычно выручила его. «Тертый калач», — пронеслось в голове у инспектора, автоматически отметившего полную невозмутимость чудом не пострадавшего мужчины.

Вымыв лицо холодной водой и выходя на улицу, Рене увидел, что его несостоявшаяся «жертва» сидит за соседним столиком, но уже не в одиночестве, а с совершенно седым, крепким и поджарым стариком, в котором нетрудно было узнать Клода Десанжа, к которому и был устремлен столь стремительный бег его внука!

Немного понаблюдав из-за стеклянных дверей кафе, Рене Десанж понял, что оживленно беседующие старики примерно одного возраста и, скорее всего, господин напротив деда — его сослуживец. Рене был знаком с французским феноменом военного братства времен Второй мировой войны — не раз он наблюдал, как совершенно незнакомые между собой люди, случайно оказавшись рядом, моментально проникались глубокой взаимной симпатией и часами не могли наговориться, вспоминая и заново переживая свою героическую военную молодость.

Он уже собрался уйти незамеченным, чтобы не мешать старикам, но, увидев на своем столике запотевший стакан с минералкой, понял, что жажда сильнее вежливости. Тем более сейчас в нужную сторону направлялся официант, и, используя его спину как прикрытие, Рене быстро оказался на своем месте с вожделенным стаканом в руке. Густая стена по-вангоговски ярких ирисов надежно скрывала его от глаз соседей. «Кто знает, — подумал инспектор, — может быть, дед скоро освободится, а посоветоваться с ним необходимо, поэтому… Поэтому спешить некуда. Если, конечно, старики не проговорят неделю».

Десанж прислушался к их разговору. Речь действительно шла о военных годах — собеседник деда рассказывал, что он, шотландский американец по происхождению, будучи еще в молодости ярым поклонником французской культуры и истории, в годы Второй мировой приехал сюда сражаться в Сопротивлении, в знаменитой «Группе двадцати трех».

— Я отлично помню вашу группу, — оживленно сказал дед Рене. — Люди разных национальностей под руководством армянина Мисака Манушьяна.

— Макс Холл, мсье.

— Клод Десанж, очень приятно встретить почти сослуживца. Я тоже был в Сопротивлении. Сначала в Л ионе, потом в Париже.

— О, я знал Анну-Марию Десанж… — раздался взволнованный голос Макса Холла. Он заговорил быстро и громко, словно спешил узнать для себя что-то чрезвычайно важное… Но Десанж отвечал ему глухо и нехотя. Рене знал почему.

В рядах Сопротивления дед воевал вместе с бабушкой. Они были молоды, счастливы, влюблены друг в друга и в Республику. Дед рассказывал об этом Рене, и его слова подтверждали радостные лица на выцветших фотокарточках из семейного альбома… Даже в годы фашистской оккупации Десанжи увлеченно строили планы на послевоенное будущее, а в сорок четвертом был освобожден Париж, и казалось, что вот-вот войне наступит конец.

Но судьба распорядилась по-другому. Самые страшные испытания были еще впереди…

Двадцать пятого августа, когда в соборе Парижской Богоматери должно было состояться торжественное богослужение в честь освобождения Парижа, всю площадь перед собором неожиданно накрыл обстрел. Десанжи находились здесь же, на площади. Прикрыв собой случайно оказавшегося рядом с ней чужого ребенка, Анна-Мария была тяжело ранена и умерла на руках у мужа.

Жизнь тогда потеряла для Клода всякий смысл. Но в Лионе оставался их с Анной-Марией четырехлетний сын…

«Судьба была слишком жестока к деду, — с горечью думал Рене, прислушиваясь к разговору стариков. — Сначала она отняла у него любимую женщину, а потом — единственного сына…»

Рене Десанж-старший погиб в шестидесятом во время подавления вооруженных беспорядков в Алжире. Он прибыл в Париж в цинковом гробу и был похоронен с воинским салютом. «Но где же справедливость?! — в который раз мысленно вопрошал Рене Десанж-младший. — Во имя чего погиб отец? Ведь всего два года спустя Франция даровала колониям свободу!» Рене Десанж-старший, так и не увидев сына, оставил ему в наследство свое имя, полицейский значок и любовь к истории…

Между тем разговор за соседним столиком продолжался.

— Я храню «Юниверсите либр» от первого сентября сорок четвертого года с последней фотографией Анны-Марии. Она снята на площади за несколько минут до обстрела… Рядом с ней ее муж. Это вы?

— Да. — Голос Клода прозвучал совершенно глухо. — С тех пор прошло много лет, почему вы помните об этом?

«Как бы до скандала не дошло! Он что, любовник бабушки? — обалдело подумал Рене и стал вспоминать, как выглядел этот человек, когда они столкнулись в коридоре. — Ничего особенного, и ростом не вышел. Но, может, он в молодости был Апполоном?

Вряд ли, морда у него, наверное, и тогда была лисья». И с обидой за чистоту семейного предания он начал нервно постукивать пальцами по крышке пластикового столика.

— Поймите, я люблю ее всю жизнь, — услышал окончательно изумленный инспектор голос Макса Холла. — Нет, нет, это совсем не то, что вы подумали. Она, весь ее облик, эти локоны, эти полные жизни глаза — все это было и по сей день остается для меня символом Франции. Я видел, как она была ранена, потом узнал, что она погибла, но я не верил, не мог поверить… — В голосе Макса Холла звучало настоящее отчаяние. — Я даже пытался найти ее после войны. — Макс Холл усмехнулся. — А однажды, уже в восьмидесятых, я увидел девушку, как две капли воды похожую на Анну-Марию… Я, знаете ли, увлекаюсь человеческими судьбами, собираю что-то вроде коллекции. И я пытался принять участие в судьбе этой девушки, ее звали Мари, потому что считал, что она внучка Анны-Марии, дочка того мальчика на площади, вашего сына, которого она закрыла собой. Но потом я узнал, что мальчик тоже умер… Простите меня, но я столько лет надеялся на ошибку…

— Ваша Мари действительно ни при чем, господин Макс Холл. Но нашего сына Рене тогда на площади не было — на фото другой мальчик.

— Как?! И я могу увидеть вашего сына?

— Нет, он погиб совсем молодым во время войны в Алжире. Но его сын, Рене Десанж-младший, жив…

В это время на улице потемнело — начиналось затмение, и взволнованный разговором стариков инспектор стал вместе с остальными посетителями кафе наблюдать необыкновенное природное явление.

А через несколько минут, когда солнце уже стало освобождаться из лунного плена и его лучи, упрямо пробиваясь из-за черного диска, вдруг вспыхнули ослепительной короной вокруг провала кромешной тьмы, в памяти Рене неожиданно всплыли чьи-то дурацкие слова: «Золотая корона солнца замкнет все судьбы воедино», и его мысли приняли новое направление.

«Та девушка, которая, как я считал, погибла во время ограбления ресторана, действительно была похожа на фотографии бабушки Анны-Марии. А хозяйку ресторана на рю де Нодьер зовут Мари, Мари Дюпьер. Может быть, Макс Холл говорило ней?»

Похоже, все судьбы действительно замкнулись воедино… «Однако мне уже давно пора на дежурство», — спохватился Рене, взглянув на часы, вскочил из-за столика и замахал проезжавшему мимо такси.

Из своего кабинета Рене позвонил деду и услышал, что Клод Десанж успел-таки заметить его в кафе. А потом дед сообщил ему нечто и вовсе удивительное. Оказывается, по тому давнему делу об ограблении ресторана Дюпьер он сталкивался с удачливым американским финансистом по имени… Макс Холл. Нет, лично они не были знакомы до сегодняшнего дня, и дед никогда не слышал об участии Макса Холла во французском Сопротивлении. Зато о его других делах, как давних, так и современных, старый детектив был информирован хорошо.

— Понимаешь, мой мальчик, — не торопясь рассказывал дед, тогда как у Рене глаза от удивления лезли на лоб. — Он занятный тип. У него огромное состояние и вилла-дворец где-то в Португалии, причем все это приобретено вполне легально, не подкопаешься. Однако имеет склонность к участию в подозрительных аферах. Скучно ему, что ли? Не знаю. Он попал в поле нашего зрения в связи с несколькими делами о подделках старинных безделушек, которые продавались потом на аукционах. Многие нити вели тогда к Максу Холлу, но зацепиться за них нам не удалось. А в связи с ограблением ресторана Дюпьер я узнал, что незадолго до него Макс Холл поселился на рю де Нодьер и просиживал в этом ресторане целые дни.

Я подозревал его в соучастии, но достать не мог. Хотя зачем ему это надо — представить трудно. Может быть, если бы мы с ним тогда познакомились, я бы и вышел через него на преступников. Он сам, по-моему, человек неплохой, просто со странностями: коллекционирует людские судьбы, как другие — антиквариат. Скупает доказательства ко всяким темным историям. Но это я узнал уже потом…

Похоже, мозаика складывалась сама собой. Положив трубку, Рене быстро вышел из отделения, сел в машину и поехал в полицейский архив. Он был уверен, что в деле семнадцатилетней давности участвовало то же колье, что было похищено на днях из ювелирной мастерской, но он должен был подтвердить свою уверенность.

Наверняка ограбленный ювелир и был тем самым оборотистым подмастерьем, который за бесценок приобрел у соседки гребень, а потом выгодно продал его, как выражался Франсуа, «заезжему богатею». Уж не был ли этим богатеем Макс Холл? А что, вполне возможно. И теперь, узнав о приезде Макса Холла в тот момент, когда знакомое ему колье находилось в ремонте в его мастерской, ювелир не удержался от соблазна и инсценировал ограбление, оставив колье у себя — с тем, чтобы продать его американцу, который, по словам Клода, «скупает доказательства ко всяким темным историям».

В полицейском архиве инспектор быстро убедился в своей правоте. Он на верном пути! Посвистывая, Рене сел в машину, собираясь вернуться в отделение, но почти неожиданно для себя лихо развернулся и поехал совсем в другую сторону… Ему нужно было немедленно вновь увидеть Мари Дюпьер.

Подъезжая к ресторану, он раздумывал, с чего начнет разговор с хозяйкой. Но на дверях его встретила табличка, гласившая, что в ресторане приватная вечеринка. Конечно, Рене мог войти, пользуясь своим удостоверением. Но вместо этого он подошел к окну и заглянул в зал.

За столиком, освещенные светом разноцветных свечей, сидели три дамы. Одной из них была Мари.

Он внимательно посмотрел на нее и понял, что ему очень нравится глядеть на эту чем-то взволнованную женщину…

Вот она поставила на стол локоть, и Рене невольно улыбнулся. Он не был особенно сентиментален, а друзья вообще считали его циником, но сейчас воспоминания окатили его теплой волной. Локоть Мари как две капли воды был похож на локоток ангела с той открытки — такой же округлый, с маленькой косточкой на конце. Десанж уже и не помнил, когда это было, наверное, ему было лет двенадцать… Кто-то принес в класс рождественскую открытку с нарисованной на ней хорошенькой девочкой-ангелочком. Его одноклассники разглядывали открытку и, понимающе переглядываясь, давились от смеха.

Но Рене, сколько ни смотрел на картинку, не мог понять, что же такое неприличное они на ней увидели, пока наконец кто-то из мальчишек не растолковал ему, недотепе, что девчонка-ангел сидит, прижав к вороту кулачок, а ее выпирающий голый локоть своей округлостью похож на женскую грудь. Рене посмеялся со всеми для порядка, испытывая острое чувство смущения: локоток притягивал его взгляд, рождая первое неясное эротическое переживание… А потом преподаватель истории отобрал у них открытку.

Очнувшись от воспоминаний, Рене увидел, что Мари смотрит на него. И как в детстве смутившись, он улыбнулся ей, и ее лицо вдруг потеплело, одновременно приобретя какое-то растерянное выражение. Ему показалось, что она уже не слушает или не слышит подруг. Вокруг Рене сгущалась темнота. Но это был не пугающий мрак затмения, а наполненные веселыми городскими огнями сумерки, обещающие скорое рождение нового дня.

Рене Десанж и Мари Дюпьер, эти еще незнакомые между собой мужчина и женщина, глядели друг на друга и не могли наглядеться…

Майк Кертис не был искателем приключений от рождения, но однажды утром — это было еще в Мехико, куда его занесло после окончания университета, — ОН открыл окно и, рассматривая спешащих по своим делам людей, понял, что больше не может каждый день отправляться на работу и тупо сидеть над историями болезней, а в перерыве обсуждать с коллегами длину ног официанток из соседнего кафе. Он вдруг осознал, что если сегодня он все не изменит, то его будущее окончательно превратится в череду однообразных лет с редкими пошлыми радостями.

Он никогда не отличался экстравагантностью, наоборот: его консерватизм и в колледже в Канаде, и позже, в Чикагском университете, часто был предметом насмешек для сверстников. В то время, когда ни развлекались на полную катушку, он сидел в библиотеке психологического факультета или отправлялся в парк, где выбирал скрытый от глаз уголок, чтобы спокойно почитать. Это радовало его родителей. Отец, работавший в небольшой частной клинике в Торонто, уже видел сына преуспевающим психоаналитиком, на досуге занимающимся наукой. Мать, после знакомства с отцом оставившая курс славистики в университете Торонто, тоже считала, что идеальной карьерой для их единственного ребенка должна быть медицина.

Когда позже он пытался проанализировать причину произошедшей с ним перемены, то заходил в тупик. Он не мог объяснить, что именно произошло с ним тогда, но в то утро он проснулся другим человеком — это было ясно.

Оставив коллег и руководство клиники ломать голову над своим внезапным, ничем не мотивированным расторжением контракта, Майк отказался от комнаты, которую снимал уже года четыре, получил французскую визу и улетел в Европу. Он решил, что тем местом, где начнется его новая жизнь, станет Париж.

Его ожидания оправдались. Атмосфера, в которую он попал, была так не похожа на заокеанскую жизнь! Остановившись в небольшом отеле, он целыми днями бродил по городу, засиживался в барах, наслаждаясь незнакомым чувством свободы.

Так изменилась его жизнь: из достаточно респектабельного, подающего надежды молодого психиатра Майка Кертиса он превратился в свободного и, пожалуй, готового на любую авантюру Мишеля Керита — как он теперь себя называл.

Деньги в Париже таяли с фантастической скоростью. Надо было думать о заработке. Париж не ощущал недостатка в психиатрах, и к диплому Чикагского университета французские снобы, последователи Лакана и Делеза[7], относились со сдержанным скепсисом. Пришлось давать объявление в газетах.

Однажды вечером его автоответчик выдал испанское приветствие и предложение позвонить некоему сеньору Ромарио. «Интересно, какой узнал, что я говорю по-испански?» — на секунду задумался Мишель, но тут же вспомнил непоколебимую уверенность своего соседа по комнате в Чикаго, аргентинца Хорхе, в том, что его всегда и везде поймут, если он будет разговаривать достаточно громко.

Он набрал номер. Трубку тут же сняли. Мишель представился.

Голос, говорящий по-испански, был уверенным и одновременно добродушным:

— Ищешь работу, amigo? Можешь подойти завтра в полдень на станцию метро Belleville?

Сеньор Ромарио оказался маленьким веселым толстяком с сигарой в зубах.

— Я тебя сразу узнал, amigo! Прокатимся?

Через полчаса машина остановилась на улице с небольшими двухэтажными домами, обросшими диким виноградом. Мишель еще не вполне овладел парижской географией и не мог определить, в каком районе они находятся.

Дом, возле которого они остановились, находился на углу трех пересекающихся улиц и по виду напоминал утюг. На звонок Ромарио из окна второго этажа выглянул блондин с заспанным лицом и промычал что-то неопределенное. Через пару минут замок щелкнул, дверь распахнулась.

Ромарио оглянулся по сторонам и пригласил Мишеля войти. По узкой винтовой лестнице с веревочными перилами они поднялись прямо на крышу, где на плоской террасе располагались белый пластмассовый стол, несколько таких же стульев и надувной матрац. Обилие пустых бутылок из-под текилы завершало картину, открывшуюся взору Мишеля.

Несмотря на очевидную сомнительность происходящего, все это забавляло его. Он сел, прикрыл глаза и улыбнулся, приготовившись слушать. Но сеньор Ромарио явно никуда не спешил. Через несколько минут на крышу поднялись трое молодых людей, среди которых Мишель узнал блондина, доглядывавшего из окна, и, позевывая, расселись за столом.

— Парни, боюсь, я не тот, кто вам нужен, — весело заметил Мишель.

Ромарио хотел что-то сказать, но блондин махнул рукой, делая ему знак помолчать, и без всяких приветствий обратился к Мишелю:

— Ты не из полиции?

— Нет, — честно признался Мишель.

Блондин внимательно посмотрел на него и вытащил из-под стола корзину с баночным пивом.

— Будешь?

— Не откажусь.

Достопочтенный мистер Холл. Ваше предложение по-прежнему кажется мне странным. Но договор есть договор, и вот я пишу введение к заказанной книге. Если хотите, расценивайте его как краткую биографию автора. Не обещаю Вам таких подробностей, как родился-женился-умер, — все это сведения, которые, как мне кажется, не могут Вас всерьез заинтересовать. Я еще не решил, о чем писать: начну с приключений. Льщу себя мыслью, что Вы найдете их занимательными.

Моя вторая жизнь началась в Париже. Еще не совсем понимая, что ввязываюсь в серьезную авантюру, я согласился за приличную сумму — а я сидел без гроша — выступить на каком-то собрании, рассказать о Чикагском университете, где учился. А потом три раза в месяц я изображал «эксперта по Чикаго» — рассказывал о традициях и достоинствах университета, об особенностях американской жизни. Ромарио представлял меня профессором, что не соответствовало действительности, зато действовало на публику как магическое заклинание.

Я сразу же понял, что моих нанимателей интересует не столько мое образование, сколько значок университета, который я должен был обязательно прикалывать на лацкан. После беседы публика (в основном это были родители выпускников скромник парижских лицеев) отправлялась в соседнюю комнату — обсуждать вопросы заочного поступления в университет. Там восседал Ромарио с «прейскурантом» — разумеется, все «тесты» для поступления в университет были платными. Наша концессия неплохо зарабатывала (правда, мне процент не начислялся), и за оставшиеся до лета шесть месяцев мои предприимчивые работодатели имели шансы сколотить некоторый капитал, но отдел борьбы с экономическими преступлениями прикрыл этот Клондайк через месяц, а все старатели отправились в бега. Я вынужден был уехать вместе с ними в Амстердам — к тому времени я уже полностью вошел в роль, и никто бы не поверил, что я не причастен к обману.

К тому же выяснилось, что я связался с благородными авантюристами — понимая, что подвергли меня неоправданному риску, они взяли меня в долю.

Увы, в отличие от легких на подъем мошенников, мне было что терять… Но это уже другая история.

Мишель подумал о Мари. Он уже так давно не видел ее — больше полутора лет.

Первую неделю после своего бегства из Парижа он звонил ей каждый день, но амстердамская жизнь постепенно захватывала его. Оставаясь наедине с самим собой, он вспоминал эту трогательную девушку, нежность переполняла его сердце, но… Когда он разговаривал с ней по телефону и врал что-то про свою работу, с ужасом чувствуя, что Мари верит каждому его слову, ему было… стыдно.

Он вспомнил тот день, когда впервые увидел ее.

После каждого выступления на собраниях «будущих универсантов» его новые знакомые приглашали Мишеля в один и тот же ресторан. Сборища пусть и не совсем случайных, но поверхностно знакомых между собой людей редко бывают интересными, поэтому обычно компания откровенно скучала. Уже во второй раз Мишель хотел отказаться, сославшись на то, что приглашен в другое место, но что-то не вышло, и он дал себя уговорить отправиться на вечеринку, заранее зевая от тоски. Судя по лицам соседей по столу, не он один собирался смыться пораньше.

Первая половина вечера прошла совершенно безрадостно, но уютная обстановка ресторана превосходная еда и отличное вино постепенно настроили компанию на благодушный лад. Ромарио, который своей чрезмерной болтливостью уже успел утомить соседей по столику, наконец отвлекся от беседы. Удачно оказавшиеся по бокам от него, мило моргающие неимоверно длинными ресницами и сияющие голыми ногами из-под облегающих платьев-маечек студентки действовали на его настроение, как бальзам на ссадину. Две девицы глаз не сводили с тридцатилетие го холостяка, смеясь над всеми его шутками и таким образом не только скрывая собственную глупость, но и делая беседу за столом приятно оживленной. А как известно, в веселой компании и скучать веселей. Когда же принесли фирменный антрекот мадам Дюпьер и к нему красное «Шато кюрдэ», Мишель окончательно раздумал уходить…

Фрукты в ягодном желе на десерт оказались выше всяких похвал. Мишель расслабленно откинулся на стуле.

У стеклянных дверей ресторана остановилась машина, и в зал вошла хозяйка — немолодая крашеная блондинка, которую он уже не раз видел здесь.

Она всегда сидела за одним и тем же столиком возле бара и, покуривая, просматривала какие-то бумаги, читала газеты и перешучивалась с метрдотелем, между делом выпивая бокал-другой белого вина. Вечерами она слушала приглашенный квартет, а потом приглашала музыкантов за свой стол и ужинала с ними, хохоча громче всех.

Но в тот вечер мадам приехала не одна. Следом за ней в зал, улыбаясь, вошла невысокая девушка. Золотисто-каштановые завитки обрамляли ее выразительное, еще по-детски простодушное лицо. Девушка была одета в ярко-желтый костюмчик, состоящий из короткой юбки и приталенного жакета. Мадам Дюпьер и ее юная спутница сели за столик хозяйки, при этом довольно громко разговаривая, и Мишель невольно прислушался.

— Дорогая, завтра я уезжаю на весь день. Ты же знаешь, я не видела сестру целый месяц. Не забудь, когда с утра привезут овощи, проследить, чтобы их не положили в холодильник, как это случилось сегодня. Остальное я запишу тебе в блокнот. — Мадам Дюпьер говорила очень быстро, и девушка, несколько раз порывавшаяся что-то сказать, не могла вставить в ее темпераментный монолог ни слова. Но вот наконец, улучив момент, когда мадам Дюпьер прикуривала, она сказала:

— Но, мама, я договорились с Сюзон пойти завтра в кино.

— Ничего страшного, ты пригласишь ее сюда. Вы можете посмотреть телевизор.

Девушка нахмурила брови, но, похоже, возражать матери она не привыкла. Словно ища поддержки, она оглядела зал, и ее взгляд встретился со взглядом Мишеля. Мишель изобразил на своем лице шутливое сочувствие, и девушка благодарно улыбнулась ему. Но тут мадам Дюпьер поднялась из-за стола и пошла к лестнице, ведущей наверх. Вслед за ней пошла и ее дочь. У самой лестницы она оглянулась, и Мишель подмигнул ей, вопросительно подняв брови и указывая глазами на мадам. Девушка улыбнулась и стала подниматься по лестнице.

Что было потом? Веселье за их столиком продолжалось…

Но первое, что он вспомнил, проснувшись на следующий день, была эта прощальная улыбка юной дочери мадам Дюпьер.

Поднявшись с постели в отличном, несмотря на большее количество выпитого накануне, настроении, он сделал несколько гимнастических упражнений и принял ванну с морской солью. Одевшись и насвистывая себе под нос что-то веселое, Мишель пошел в парикмахерскую.

Приехав в Париж, он полюбил менять внешность. Он то отращивал волосы, то делал короткие стрижки и даже пробовал носить парик, но выбросил его, после того как пару раз молодые люди в баре пытались погладить его по коленке.

Он испытывал потребность хорошо выглядеть. Вот и сегодня после парикмахерской Мишель зашел в магазин одежды, где выбрал себе ржавого цвета пиджак, вельветовые темно-коричневые брюки свободного покроя и светло-голубую рубашку. Переодевшись во все это, он с удовольствием оглядел себя в большом зеркале магазина, вышел на улицу и направился в ресторан Дюпьер.

Заказав аперитив, Мишель сел за тот же столик, что и вчера. Столик хозяйки был пуст. Но не успел он заскучать, как стеклянная дверь ресторана открылась и в ней появились две девушки, в одной из которых он немедленно узнал дочь мадам Дюпьер. Весело щебеча, девушки прошли к хозяйскому столику у бара и сели. К ним подошел официант, и вчерашняя мимолетная знакомая что-то сказала ему. На девушке была белая кримпленовая юбка и белая блуза с синей отделкой по вороту. Официант ушел на кухню и вскоре принес графин с красным вином. Что-то весело рассказывая девушкам, он наполнил их бокалы до половины. Дочь хозяйки взяла бокал за тонкую ножку и, отвечая официанту, рассмеялась. Бокал качнулся в ее руке, и… вино выплеснулось на ее короткую белую юбку. На юбке расплывалось розовое пятно, но еще быстрее розовели щеки девушки. Она подняла голову: не заметил ли кто ее неловкости? И увидела Мишеля. Он сидел, облокотясь на свой столик, и с улыбкой смотрел прямо на нее.

…Это была прелюдия, а зарождение их любовной истории совпало с днем ее ангела, после чего роман закрутился уже в совсем другом ритме.

Гости — родственники и немногочисленные друзья — собрались, видимо, еще днем и к вечеру успели порядком подустать друг от друга, поэтому, когда Мишель по привычке пришел сюда с приятелями, двери ресторана уже были открыты для всех. После похода по «любимым заведениям» города ноги еще крепко держали компанию, но в головах уже гулял хмель, и всех тянуло на «подвиги», особенно Мишеля. Когда метрдотель, в ответ на чей-то вопрос о происходящей в ресторане вечеринке, начал рассказывать о дне рождения дочери мадам, Мишелю, как расшалившемуся школяру, очень захотелось выкинуть какую-нибудь шутку с подарком для именинницы, и через минуту он уже выбежал из ресторана.

Но что он может подарить этой девушке? На углу рю де Нодьер был цветочный магазин. Мишель в задумчивости остановился перед витриной, и вето голове родилась странная мысль: он подарит ей вот этот огромный букет мрачной похоронной расцветки.

Захмелевшему Мишелю почему-то казалось, что, увидев столь вызывающий букет, все престарелые родственники девушки упадут от возмущения в обморок, а она будет вместе с ним хохотать до упаду.

Пожилая продавщица выслушала его сумбурный пьяноватый лепет и, поняв, что молодой повеса собирается испортить праздник каким-то приличным людям, сначала решила ничего ему не продавать. Но Мишель достал деньги, намереваясь купить самый дорогой букет из имевшихся в магазине, и продавщица не устояла. В руках букет казался еще больше, чем в витрине. Возвращаясь с ним в ресторан, Мишель не видел перед собой дороги и несколько раз споткнулся, чуть не упав.

Он вышел на середину зала и, естественно, все присутствующие с любопытством уставились на него. Кураж подталкивал Мишеля в спину, и букет, как по волшебству, лег к ногам именинницы. Публика осталась довольной произведенным эффектом. Аплодисменты заглушили возгласы изумления. Мишель все еще оставался перед Мари в позе коленопреклоненного рыцаря, потому никто не видел его обалдевшей физиономии: при ярком электрическом свете букет заиграл совсем не теми красками, что он ожидал, — сочетание вишневых, синих и черных роз, голубых незабудок, пунцовых рододендронов, веснушчатых лилий, фиалок и аспарагусов всех оттенков необыкновенно шло к пунцовым щечкам и сияющим восторгом глазам именинницы.

Мишель пожирал глазами это счастливое личико, аппетитные плечики в паутинах бретелей черного шелка… Чуть позже, в танце — логичном завершении спектакля для окружающих и начале приключения для влюбленных, — он убедился, что в его объятиях девушка еще более хороша.

…В калейдоскопе его памяти вспыхивали то поцелуи на улице, то их беседа уже за отдельным столиком, когда, держа ее ладони в своих, он то гладил, то целовал их, веселя девушку бесконечными забавными историями. Доверчивость и наивная чистота Мари неожиданно подняла этот флирт на какой-то другой, более высокий уровень, где совершенно отсутствовала привычная для Мишеля пошлость проходных романов. Он испытывал незнакомое доселе чувство ответственности за эту девушку, он хотел защитить ее от всех бед мира…

Ночью они украдкой пробрались в пустой гостиничный номер. Целоваться, не зажигая света, можно было бесконечно, но резкий звук упавшего предмета вернул влюбленных к действительности. При слабом свете ночника поиски упавшего гребня-заколки увенчались хохотом и детской возней на пушистом ковре, которая постепенно перешла во взрослые игры. Юная Мари сначала была робка и пуглива, но к тому времени, когда влюбленные перебрались на кровать, она уже вполне освоилась в новой для нее роли женщины и превратилась в маленькую вакханку.

Утром Мишель долго всматривался в ее черты. Ему не хотелось будить Мари — во сне она казалась ему совсем ребенком, но ее нежная кожа притягивала его как магнитом, и он начал покрывать ее поцелуями, дюйм за дюймом.

Когда, много позже, Мари не торопясь направилась в ванну, Мишель, уже почти засыпая, неожиданно сказал себе: «Женюсь» — и засмеялся. В мягких кудрях девушки, переливаясь перламутром и подмигивая изумрудами на панцире маленькой черепашки, весело поблескивал старинный гребень-заколка — бабушкино наследство, накануне врученное девушке на счастье в любви.

В Амстердаме у Блондина (его звали Кнут) было много знакомых, у одного из которых мы и поселились. Хельмут был художником, впрочем не имевшим и тени известности, как, на мой взгляд, и таланта. Сам он жил на лодке, круглый год пришвартованной у причала на центральном канале, а нам предоставил свою просторную мастерскую неподалеку. Делать в Амстердаме нам было абсолютно нечего, поэтому непоседа Ромарио быстро куда-то исчез, прихватив с собой часть нашей кассы. Блондин, вспомнив, что когда-то давно он учился живописи и даже подавал в этом смысле надежды, решил писать наши портреты.

Позаимствовав у приютившего нас художника часть красок, кистей и прочих вещей, необходимых для работы, он докупил остальное — благо, какие-то деньги у нас еще оставались — и взялся за дело. Мы по очереди позировали ему.

Честно говоря, мне нравилось, как он работает.

Он не сразу сказал нам, что страдает дальтонизмом. Казалось бы, человек, который не может отличить синий цвет от коричневого, писать маслом не может. Но Кнут не переставал нас удивлять. В его портретах обнаруживалось несомненное сходство с портретируемыми. Причем это сходство было не только внешним, но и, я бы решился утверждать это, внутренним. Месяца за два Блондин написал портреты всех нас, своего друга Хельмута и местного почтальона, которого мы, ожидающие вестей из Парижа, каждое утро встречали с нетерпением. Когда писать стало уже совсем некого, ободренный нашими похвалами Блондин выставил свои творения в одной маленькой голландской галерее, где какой-то американский турист вскоре купил одну из картин, выложив за нее сумму весьма значительную — учитывая полную неизвестность молодого художника. Проданной картиной был мои портрет.

…Наши надежды на хорошие вести из Париже таяли с каждым днем.

Первым уехал Блондин: он отправлялся покорять Америку в качестве художника. Я искренне пожелал ему успеха и покинул Амстердам на следующий день после него. Что было потом? Я мотался по Европе, занимаясь, с переменным успехом, различными биржевыми махинациями… Надо сказать, я открыл в себе определенные актерские способности: даже опытные биржевые игроки были готовы поверить в те радужные перспективы, которые я для них рисовал. В этом бизнесе меня устраивало все, даже необходимость постоянно переезжать из города в город и заново разузнавать обстановку.

Время от времени я устраивал себе «отпуск» и пробовал себя в других амплуа. И вот однажды, во Франкфурте, я совершил серьезную ошибку.

«Глобальной свалкой»[8] я заинтересовался давно, задолго до того, как наличие собственной странички в Интернете стало признаком «человека, который идет в ногу со временем». Как канал связи и источник информации компьютерная сеть оказалась очень полезной для моих дел. Я начал понимать это, когда познакомился поближе с завсегдатаями «всемирной паутины»[9].

Особенно меня занимал один юный хакер из Польши. Общение с этим четырнадцатилетним мальчишкой по имени Анджей доставляло мне интеллектуальное удовольствие. Своими суждениями о жизни он мог поставить в тупик кого угодно, к тому же он отлично разбирался в музыке, популярной во времена моей молодости. Но его настоящей страстью был компьютерный взлом. С семи лет мальчишка раскрывал коды и пароли, которыми защищали свои секреты разработчики игр, постепенно подбираясь к системам защиты информации различных фирм. Анджей не интересовался чужими тайнами, его просто захватывала возможность найти закономерность среди бесконечных столбцов цифр и значков.

Оставшийся где-то в уголках моего сознания психиатр Майкл Кертис оправдывал свой интерес к мальчишке сугубо профессиональными мотивами. Тем более, играя на бирже, я успешно пользовался знаниями, полученными в Чикагском университете: все брокеры, клерки, финансисты были достаточно однотипным материалом, а польский мальчишка совсем из другого мира. Я понимал, что в случае с ним мои психологические теории не работают, и благодаря этому Анджей не был для меня ни подопытным, ни пациентом — с ним можно просто разговаривать.

Но через некоторое время юный поляк стал интересен и второй моей маске — аферисту Мишелю Кериту. Однажды мальчишка, вопреки своему обыкновению, обратил внимание на банковские файлы, защиту которых только что взломал.

Содержимое файлов показалось ему похожим на криптограммы, и Анджей вызвал меня на связь:

— Ты, кажется, кое-что понимаешь в финансовых операциях? Я тут никак не могу понять несколько строчек, может быть, ты догадаешься? Похоже, в банке не все в порядке с законом. — Было видно, что парень ужасно доволен тем, что сумел распознать криминал.

«Несколько строчек» оказались десятком страниц. Применив предложенный Анджеем дешифратор, как тот выразился, «средней степени сложности», я за пару дней восстановил записи. Это был фрагмент внутреннего отчета банка «Пари кредит» за последние пять лет. Отчет явно не был предназначен для посторонних глаз — нелегальные действия банка зафиксированы в нем точно, как в аптеке.

— Высылаю расшифровку, но там должно быть продолжение. Ты можешь скачать все отчеты? — Авантюрист Керит во мне уже высчитывал, кому можно предложить эти бумаги.

…Через полчаса мой принтер распечатывал ровные колонки цифр, а два дня спустя на информацию нашелся покупатель. Он пожелал остаться неизвестным, поэтому для передачи документов была придумана сложная многоступенчатая схема.

С тех пор в болтовне с Анджеем я невольно сдерживал себя, опасаясь, что мальчишка перестанет мне доверять, и теперь мы говорили о музыке чаще, чем о смысле жизни.

По странному стечению обстоятельств я передал добытую мальчиком информацию совершенно постороннему человеку. Получателем бумаг должна была стать женщина-посредник, внешность которой мне достаточно подробно описали. Не знаю, как это получилось, но в аэропорту ко мне действительно подошла женщина с такой внешностью. Она сильно волновалась, что было совершенно естественно в ее ситуации: бумаги, которые я передавал ей, могли, попав в руки полиции, взорваться настоящей бомбой, — и волнение усиливало ее привлекательность. Она была очень хороша собой.

Разговаривая с ней, я внезапно почувствовал сильное желание. Я забыл об осторожности, и мы вместе поехали в отель, где в большом номере на одиннадцатом этаже провели незабываемую ночь. Она говорила что-то о моем портрете… Были и еще какие-то вещи, которые должны были насторожить меня. Но этого не произошло.

Мой поезд в Варшаву уходил на следующее утро. Я с сожалением покинул гостиничный номер, в котором спала моя случайная знакомая, и только через неделю узнал, что портфель с документами, оставленный мною этой женщине, так и не дошел до моих партнеров…

Такая ошибка могла стоить мне жизни. Опасаясь разоблачения, я решил скрыться в Германии, где, как мне представлялось, сделать это тогда было легче всего.

Деньги у меня еще оставались, и я поселился в Берлине на тихой улице со странным названием — улица Кошачьего ручья.

Увидев Макса Холла в первый раз, он и вправду поверил, что имеет дело с сумасшедшим. Старик заводил с ним туманные и, как Мишелю тогда казалось, душеспасительные разговоры, а однажды с загадочным видом предложил ему посмотреть самое главное свое сокровище…

Мишель развязал замусоленные от многократного использования тряпичные завязки. В папке лежал тонкий и воздушный, сложенный в несколько раз шелковый женский шарфик.

— Не слишком ли сентиментально? — спросил Мишель, вертя шарфик в руках и не зная, как его теперь сложить, — шарфик не слушался и выскальзывал из рук.

— Вы так думаете? Может быть, вы и правы… Но разве вы не согласны с тем, что никакой роман не передаст и сотой доли того, что бывает в жизни самого обычного человека?

Мишель не знал, что ответить. Старик выжидательно смотрел ему в глаза. Потом пожал плечами, встал из-за стола и прошелся по комнате. Занятный тип… Жизнь оставила на нем суровый отпечаток — грубые ложбины на высоком лбу, поджатые губы с опущенными уголками… Если бы не спортивная фигура, не подтянутые ноги теннисиста, миллионера в Максе Холле можно было бы и проглядеть.

— Знаете, — продолжал он, — меня интересует жизнь моих современников во всех деталях и подробностях, а вот это, — он взял из рук Мишеля шарфик, — и есть такая подробность, можно сказать, улика. Реальность интересует меня в том виде, в каком она всплывает в подсознании, то есть в чистом виде. Вы заметили, как наши чувства материализуются в вещах? Вы помните апельсиновую корку, срезанную ее рукой и лежащую на тарелке, но не помните ее внешности и того, о чем вы тогда беседовали. Классика со всеми своими вздохами под кленами и самоубийствами обманутых девушек малоинтересна нынешнему читателю. Я уже не так молод, чтобы снова окунуться в море жизни. Но древние говорили: «Из двух мудрецов один действует, другой понимает» — я верю, что они были правы. Я бы с удовольствием выслушал пару каких-нибудь занятных историй…

Повисла пауза. Холл не сводил глаз со своего гостя.

— Вот, например, вы, — продолжил он. — Не могли бы вы рассказать мне, — он пошевелил в воздухе пальцами, — что-нибудь из своей жизни?

Нелепость происходящего рассмешила Мишеля.

— Помилуйте, с какой стати? Я не поп-звезда и не принадлежу к особам королевской крови. Вряд ли что-либо в моей жизни может заинтересовать вас. Да и, честно говоря, я просто не люблю рассказывать о себе.

Старик ничуть не смутился и не обиделся. Наоборот, он как будто ждал этого момента:

— А я вам заплачу! Вам ведь нужны деньги?

— Оставьте, мистер Холл.

— Нет, нет, я серьезно, вы даже не можете себе представить, насколько серьезно. — Его голос приобрел жесткое, почти металлическое звучание.

— Не разыгрывайте из себя Мефистофеля, мистер Холл. Это вам не клипу. — Мишель попытался отшутиться.

— Вы так считаете?

Старик подошел к одному из шкафов, плотная стена которых опоясывала круглый библиотечный зал. Похоже, библиотека располагалась в одной из башен виллы — Мишель пожалел, что еще не успел внимательно рассмотреть виллу Макса Холла, больше напоминавшую старинный замок.

Сейчас он ощутил себя блохой внутри огромного старого книжного шкафа. Щелями в стенах шкафа выглядели три вытянутых вверх сводчатых окна. Стекла в них были выложены мозаикой в металлической оправе, такого же готического рисунка, что и верхние дверцы шкафов. Внизу шкафы состояли из выдвижных ящиков всех размеров. Надписей на них не было. Лишь над зевом камина полукругом шла арабская вязь. Она навела Мишеля на мысль о позднем происхождении если не всего содержимого зала, то хотя бы нижних частей шкафов. «Вряд ли предки, любившие основательность и массивность во всем, стали бы делать такие маленькие ящички в шкафах. Да и не любили средневековые португальцы арабов. Хотя кто его знает? — Мишеля так и подмывало спросить владельца этого мрачного великолепия, все ли тысячи томов на полках он осилил. — Ведь ни одной современной книжки, как же он древние каракули-то разбирает? Или это бутафория? Но видно, что на всех стеклах разные слои пыли, и стоят книги в живом порядке. А может, у миллионера есть специальный человек, который создает видимость пользования библиотекой? Хотя перед кем ему красоваться?»

Пока Мишель крутил головой по сторонам, Макс Холл выдвинул один из безымянных ящиков. Склонившись над ним, он извлек объемистую папку и вытащил из папки лист.

— Вам знакомо это? — он протянул лист собеседнику. Мишель подошел к старику и взглянул. Это была репродукция с его портрета, написанного в Амстердаме!

Как она могла попасть к нему? Случайно? Но разве не был случайным его приезд к Максу Холлу? Что ж, у него была репродукция, Мишель приехал, и старик его узнал. Пожалуй, ничего особенно необычного в этом нет.

— У меня есть и оригинал, — многозначительно заметил старик. Кисть его руки шелохнулась на столе и солнечные зайчики зарезвились в брильянтах запонки на манжете скромной рубашки.

В сложившейся ситуации замечание Макса Холла прозвучало весьма двусмысленно.

— Ну и как вы находите оригинал? — спросил Мишель, имея в виду себя самого.

— Оригинал вашего портрета хранится у меня в надежном месте. Ваше положение, увы, куда как менее надежно. Вы полностью у меня в руках. Надо ли говорить, что я знаю о вас гораздо больше, чем вы можете предположить?

Мишель не очень-то верил старику. Ему просто скучно, подумал он и решил подыграть:

— Что же, в таком случае, вы хотите от меня, мистер Холл?

— Я уже сказал. Вы рассказываете мне во всех подробностях вашу историю, я плачу вам гонорар. Будем считать, что я покупаю у вас сюжет.

— Что же я могу рассказать вам интересного? Какой одеколон или какой цвет галстука я предпочитаю?

Макс Холл прервал его:

— Вы, кажется, не поняли, что я действительно многое знаю о вас… Позвольте, я покажу вам еще кое-что — Он сделал приглашающий жест к дальнему стеллажу. — Вы не поможете мне достать вон тот ящик, с треугольником на передней стенке, второй сверху?

Мишель встал на раскладную лестницу и достал ящик.

— А теперь откройте. — В ящике было две коробки. — Вот эту, поменьше, будьте добры достать. Не хотите ли взглянуть, что там?

Открыв коробку, Мишель увидел какую-то белую ткань. Он не задумываясь развернул ее. Весело, как старому приятелю, ему подмигнули изумрудики на панцире маленькой черепашки. Мишель внимательно вгляделся в рисунок гребня. Тогда, много лет назад он не разглядывал его под лупой, но сомнений не возникало: это он. Нигде ни до, ни после Мишель не встречал подобной штучки. Он отвел ладонь с гребнем подальше от глаз: да, конечно. Гребень и тогда лучше смотрелся на расстоянии, чем вблизи, — его явно делал начинающий мастер. Но идея была выше всяких похвал: по выпуклой черепаховой пластинке, как по океанскому, отполированному волнами островку, ползла маленькая серебряная черепаха.

В панцирь ее замысловатым узором были вставлены крошечные изумруды; лапки и головку, а также водоросли по берегам островка представляли перламутровые и малахитовые пластинки. Мишель покрутил гребень в руках и так и эдак:

— Что это? — спросил он, начиная раздражаться. — Зачем вам это барахло? Или, может быть, эта вещь помогает вам справляться с вашими мужскими проблемами?

— Милый мой, — усмехнулся старик, который совершенно не обиделся на такую дерзость, — да вы поверните заколку другой стороной. Может быть, тогда она напомнит вам некоторые события?

Мишель повернул заколку и увидел выгравированную серебром по черепаховой роговице надпись: «Внученька, эта черепаха принесет тебе удачу и счастье в любви на долгие годы». Он рассвирепел, не зная, ударить этого мерзавца или просто развернуться и немедленно уйти… Но он не сделал ни того ни другого.

— Сколько вы готовы заплатить мне? — спросил Мишель, изо всех сил стараясь придать своему голосу равнодушный тон.

Старик улыбнулся:

— Полагаю, сумма вас устроит.

— Но позвольте спросить, — продолжал Мишель, — что произойдет, если я все-таки откажусь от вашего… предложения?

Вы запрете меня в подвале? Или позвоните в полицию?

Вопрос остался без ответа. Улыбнувшись, американец произнес:

— У меня мало времени, поэтому я могу дать вам на размышления, — он посмотрел на часы, — ровно сутки. Завтра утром я жду вас здесь же с ответом. Надеюсь, этого времени достаточно, чтобы вы могли хорошо обдумать мое предложение и свое… положение.

Макс Холл встал, церемонно поклонился и вышел из библиотеки, прикрыв за собой массивную дубовую дверь. Она даже не скрипнула — мышеловка сработала идеально. Мишелю захотелось проснуться.

Вернувшись к себе, он завалился на диван и задумался. Конечно, в его жизни случалось много неожиданных поворотов и событий — было над чем поломать голову, чтобы потом подать это как сюжет старику.

«Например, я мог бы рассказать ему о той девушке, с которой познакомился в Берлине. У нее редкое для француженки имя — Роберта. Она иногда снилась мне… — Разговоры со стариком заставили его заняться собственным психоанализом. — Я чувствую вину перед Мари. Здесь, в доме Макса Холла, я несколько раз давал себе слово, что позвоню ей, а заработав у старика денег, непременно поеду в Париж».

Он представил себе, как входит в ресторан, садится за тот самый столик, открывается стеклянная дверь и появляется Мари…

Размышляя подобным образом, Мишель неожиданно для себя заснул.

Ему снилась стеклянная дверь ресторана. Вот она открывается, но вместо Мари в зал входит Роберта. Мишель встает ей навстречу. Ждет, когда она подойдет к нему… Она подходит и холодными кончиками пальцев прикасается к его шее. Она начинает раздевать его прямо посреди ярко освещенного зала, откуда-то набегают люди с фотоаппаратами… Он знает, что сейчас должна прийти Мари. Мишель поднимает Роберту на руки и хочет куда-то унести ее. Только куда? Его тело дрожит…

Он проснулся в холодном поту и сразу вспомнил о предложении старика.

— Я знал, что вы согласитесь, — сказал Макс Холл.

Теперь на нем был легкий серый пуловер, украшенный лишь миниатюрной, серебряной монограммой. Она раздражала Мишеля своим изяществом.

— Давайте выйдем на воздух, — сказал старик, — здесь сегодня душновато.

По широким мраморным ступеням они спустились к фонтану, и старик сел на скамейку, жестом приглашая спутника последовать его примеру. Скамейка выглядела ровесницей фонтана — уже заметно пострадавшего от времени, но все еще вычурного средневекового великолепия. «Хоть бы трещины заделали — на цементе экономят, что ли?» — удивился Мишель и сел рядом с миллионером.

Некоторое время они молча смотрели на яркую радугу, стоящую в брызгах воды.

— Позвольте, дорогой Мишель, не объяснять вам сейчас моего столь навязчивого интереса к вашей персоне, — начал Макс Холл.

— Но, — возразил Мишель, — не понимая причин вашего интереса, я вряд ли смогу рассказать о своей персоне именно то, что вас интересует.

Старик улыбнулся.

— Меня интересует все. Вы деталь моей жизни, и поэтому — в некотором роде моя собственность. — Старческая хрипотца в его голосе была, пожалуй, даже приятна. — Меня интересует все, — медленно повторил старик, не отрывая глаз от разлетавшихся пылью водяных струй. — Вся ваша жизнь, некоторые детали которой я храню в материализованном виде. Например, у меня есть одна серебряная ложка, — на этих словах он повернулся к Мишелю, — если вы помните… Впрочем, всему свое время, — оборвал он себя. — Считайте меня сумасшедшим, если хотите.

Как вам удобно. Когда выполните мои условия, кроме денег я отдам вам весь этот хлам, все ваши душевные фитюльки.

— Но что же я все-таки должен делать? — не выдержал Мишель.

— Вы напишете мне о любви.

— Послушайте, но у меня не было ничего такого, над чем можно… пускать слюни, — грубо парировал Мишель.

— Я уже сказал, — терпеливо повторил старик, — что буду платить за все, что вы мне напишете. Однако я уверен, вы все равно напишете о любви. Единственное условие: все истории должны быть не выдуманными, а подлинными. Реальными историями, когда-либо произошедшими с вами. Но при том — и это главный пункт — важно, чтобы написанное вами стало откровением для вас самого.

Поверьте, у меня много возможностей проверить, правду ли вы напишете. А что касается суммы гонорара… Думаю, этих денег вам хватит, чтобы забыть о фиаско на поприще психиатрии. Впрочем, цифру я хотел бы услышать от вас.

Мишель назвал цифру, которая, как он посчитал, смутит даже миллиардера. Старик спокойно кивнул.

— Аванс вы можете получить уже сегодня. Кроме того, я более не задерживаю вас в своем доме. Вы можете ехать куда хотите. Я не ограничиваю вас в сроках окончания работы, но каждые два месяца хотел бы получать от вас по истории.

Вашей, — он опять подчеркнул это слово, — любовной истории, описанной во всех подробностях, включая самые, на ваш взгляд, незначительные.

Мишель собирался покинуть Макса Холла этим же вечером. Но, как выяснилось, автобус, которым можно было отсюда выбраться, накануне сломался, и ему пришлось провести на вилле еще одну ночь.

Всю ночь перед моим отъездом лил дождь. Я плохо спал и часто просыпался. А потом мне приснилась Роберта, выходящая из фонтана. Я опять проснулся и стал думать о ней. Я мало знал о ее жизни, почти ничего, кроме того, что она была профессиональным фотографом.

К тому времени, когда я ее встретил, я уже три месяца жил в Берлине и прилагал серьезные усилия к розыску Ромарио, который еще в Амстердаме хвастал своим знакомством с представителями западногерманской финансовой элиты. Вообще, Берлин действовал на меня успокаивающе. Здесь можно остаться надолго: город слишком большой и разнородный. Уйма свободного времени, небольшая квартира в Кройцберге, пиво, ежевечерние прогулки на велосипеде… Мне нравилась привычка местных жителей обдумывать каждую мелочь и никуда не тopoпиться.

Как-то утром я сел на велосипед и отправился выпить кофе в каком-нибудь новом тихом местечке. Через полчаса я остановился под мостом, пристегнув велосипед рядом с маленькой незаметной дверью. Добродушный хозяин-курд встретил меня радостной улыбкой, видно, посетителей у него было немного. Заказав яблочный пирог со взбитыми сливками, я устроился на высоком табурете у стойки. Хозяин принес свежие газеты. На глаза мне попалась реклама международной фотовыставки, проходившей тогда в Берлине. «Поеду туда», — подумал я, допивая кофе.

Я бродил по лабиринтам огромной выставки и думал, что хороший фотограф обязательно должен быть хорошим психологом. Ведь это непросто — вырвать из чужой жизни важное мгновение, обменяв его на мгновение жизни собственной… Войти внутрь мыслительного процесса, запечатлеть полную неопределенность душевного движения…

Прошло уже больше часа, а я, наверное, не осмотрел еще и четверти экспозиции. Почувствовав некоторое утомление — впечатлений было слишком много, я направился к выходу. То ли по недосмотру администрации, то ли из-за чьей-то шутки, но указательные стрелки с надписью «выход» завели меня в маленький коридорчик, стены которого представляли собой два стенда. Коридорчик заканчивался большим окном.

За окном разворачивалась картина стройки. Почти с детским любопытством я наблюдал, как над котлованами раскинули свои руки гигантские краны, а десятки тяжелых грузовиков синхронно передвигаются по стройплощадке, исполняя чудовищный в своей механической красоте танец. Люди с такого расстояния были почти неразличимы… И тут я спиной почувствовал чей-то взгляд. Оглянувшись, я никого не увидел, коридорчик был по-прежнему пуст.

Тогда я стал разглядывать фотографии на стенде. И остолбенел: с небольшого снимка на меня смотрел Ромарио! Его удивленный и недоумевающий взгляд уперся прямо в меня. За его спиной разворачивался странный пейзаж: большие желтые пологие холмы, покрытые густым красным лесом. Рядом с Ромарио на земле лежало огромное деревянное колесо, непонятно для чего предназначавшееся, поросшее местами мхом. Прямо в центре колеса рос гриб, шляпка которого напоминала по форме летающую тарелку.

Сначала я предположил, что на снимке запечатлен человек, очень похожий на Ромарио, но сомнения мои быстро исчезли: его пухлые капризные губы, сетка морщинок у глаз в виде зигзага, а главное — родимое пятно на подбородке! На табличке под снимком я прочел название «Остановка в стране желтых холмов».

Я записал фамилию фотографа — снимок был сделан женщиной — и поспешил в дирекцию выставки.

Мне дали номер отеля, где остановились участники, и весь вечер я не отходил от телефона, слушая длинные гудки.

Ее звали Роберта Дюко. Из каталога выставки следовало, что она работает фотокорреспондентом в «Нью-Йорк таймс».

Набрав ее номер, наверное, уже в сотый раз, я наконец-то услышал в трубке щелчок.

У нее оказался низкий, чуть хрипловатый голос. Она сразу согласилась встретиться со мной завтра.

Остаток дня я ломал голову, как объяснить ей свой интерес к снимку. Ничего не придумав, решил рассказать все как есть, не вдаваясь, разумеется, в подробности…

В ответственные минуты моей жизни мне всегда хочется что-нибудь кардинально изменить в своей внешности. Я купил себе новую куртку ярко-красного цвета. Подумав и посчитав деньги, я осуществил свою давнюю мечту — купил новый велосипед, из таких, на которых выделывают разные выкрутасы отчаянные ребята. Для завершения имиджа я оставил три сотни марок в парикмахерской.

Она оказалась достаточно самоуверенной француженкой с черными вьющимися волосами и вполне французской фигурой. Выглядела она очень молодо. У нее была привычка удивленно поднимать брови и при этом жадно затягиваться сигаретой. Курила она, кстати, что-то, по моим представлениям, непотребное.

Я, надо признать, вел себя как полный идиот. Я не мог выбрать, с какой интонацией мне говорить и как себя вести. Мало того, я ощущал себя одновременно несколькими разными людьми. Моя новая внешность тоже мешала мне. Мне казалось, что француженка видит все ее несоответствие тем ощущениям, которое я испытывал.

У меня были с собой репродукции ее фотографий, приобретенные в дирекции фотовыставки. «Видите ли, мадам, на этом снимке среди грибов, в стране холмов и доселе невиданных мной колес, вы запечатлели моего сердечного друга, следы которого я потерял много лет назад и уже отчаялся отыскать вновь», — забормотал я. Француженка не отрывала взгляд от моего лица. Ее глаза ужасно нравились мне. Они были сильные, волевые и в то же время чуточку безумные… Глядя в них, я почти лишился дара речи.

Я ругал себя на чем свет стоит: это же надо было так вырядиться! Да еще сказать про Ромарио, что он мой «сердечный друг». Теперь она наверняка думает, что я голубой.

Она мне дала свою визитку. Когда она доставала из внутреннего кармана куртки, я заметил, что свитер у нее под курткой надет на левую сторону. Белый свитер крупной вязки, на внутренней стороне которого, бывшей теперь наружной, почему-то имелись следы губной помады. Она, конечно, не знала про свитер и помаду, но если бы и знала, подумал я, ей скорей всего наплевать на это…

И на то, как я к этому отношусь. Ее глаза смеялись.

— Рада была бы помочь вам, но, боюсь, это не так просто сделать. Вашего «сердечного друга», — она не удержалась и слегка выделила эти слова, — я не знаю. И даже не могу вспомнить сейчас, где сняла его. Мой архив хранится в Париже. Если вы оставите мне свой адрес, я по приезде в Париж сообщу вам все, что выяснится о снимке.

Сказав это, Роберта полезла в сумку за новой пачкой сигарет. Все-таки она чертовски пластична, подумал я. И тут случилось неожиданное. Кладя сумку на скамейку, она, сама не заметив этого, хлестнула широким кожаным ремнем мне прямо между ног.

Не помня себя от боли и совершенно не осознавая, что делаю, я вскочил со скамейки и, кое-как взобравшись на велосипед, поехал прочь, сильно виляя.

Когда я отъехал немного, боль стала отпускать. И я попытался выправить ситуацию: обернулся макнуть ей на прощание рукой. Но как только я обернулся, меня ослепила вспышка ее фотоаппарата. Я едва справился с управлением. А Роберта засмеялась и помахала мне рукой.

В тот же день я уехал из Берлина, даже не попытавшись встретиться с ней еще раз…

Лондонские улицы встретили Натали своим привычным ветром, дувшим, казалось, во все четыре стороны. Она попала в час пик. Медленно перемещаясь по Пэддингтон-стрит от светофора к светофору, она время от времени смотрела на свое отражение в зеркале заднего вида. Путешествие изрядно вымотало ее, лицо осунулось, но глаза ярко блестели, и она решила, что выглядит для своих тридцати восьми очень неплохо.

Вот наконец и ее дом на Черчилль-стрит. Ей повезло, она почти сразу нашла место для парковки.

На столике для почты в прихожей ее встречала Перл — красивая короткошерстная кошка с крупной щекастой головой и сильным хвостом.

Свою кличку Перл получила за пепельно-голубоватую расцветку и жемчужный блеск шерсти. Она появилась в доме два года назад. Однажды утром Натали услышала шум внизу — Энн Ли, ее горничная, уговаривала взрослую кошку с янтарными глазами уйти с порога и дать закрыть дверь. Обожавшая кошек Энн легонько подталкивала красавицу, приговаривая при этом что-то ласковое, но та сидела в дверном проеме незыблемо. Увидев Натали, киса сразу направилась к ней, как к старой знакомой, к которой приехала погостить, а теперь ее не пускают. «Вот, мисс Гарднер, никак не хочет уходить», — пожаловалась горничная.

«Что ж, пусть остается», — вынесла вердикт Натали, и, словно поняв, о чем был разговор, кошка взбежала по лестнице на третий этаж и остановилась перед спальней хозяйки.

Горячий душ и чай с молоком сделали свое дело. Натали еле добрела до спальни, и как только ее голова коснулась подушки, моментально уснула. Она спала так крепко, что не слышала ни телефонных звонков, ни барабанившего за окном дождя. Ей снились бесконечные дороги, по которым она мчится с умопомрачительной скоростью, невероятные закуски и экзотические фрукты…

Когда она проснулась, за окном мерцал сероватый свет. Часы на журнальном столике показывали семь, но она не понимала — вечера или утра. Натали лежала на спине, ощущая приятную слабость во всем теле, и прокручивала в голове план, составленный в дороге. Начинать, конечно же, придется с тех самых бумаг, что лежат в портфеле Алекса.

Но сначала — кофе…

Она заварила кофе и устроилась у окна на кухне. Вчерашний дождь превратился в мокрую взвесь, которая накрыла Лондон мутной пеленой. На столе лежали скопившиеся за время ее отсутствия деловые письма. Она аккуратно собрала их в стопку и вложила в держатель для салфеток. Вечер в парижском ресторане никак не шел из головы, и еще одна назойливая мысль — о долгосрочном кредите, который нанявший ее банк пытался получить назад от Лионского химзавода, — не давала покоя.

А что, если это не простое совпадение? Она помнила, что в бумагах из злополучного портфеля тоже фигурировал какой-то долгосрочный кредит химическому предприятию, к нему еще прилагалась пояснительная записка… Она допила кофе и закурила. Сигаретный дым заполнил кухню легкими голубыми облачками.

Сперва нужно выписать номера счетов завода — они были в документах, которые ей выдали в Париже, — и посмотреть еще раз сроки и условия. А потом уже она начнет разбираться в отчетах десятилетней давности, чтобы попытаться узнать о делах человека, о котором шла речь в парижском ресторане.

Портфель хранился в старом платяном шкафу, с незапамятных времен стоявшем в ее гардеробной, среди больших картонных коробок, наполненных совершенно ненужными вещами, которые просто жаль выбросить.

Натали не спешила доставать его.

Она докурила и вернулась в спальню. Переодевшись в тонкий серый свитер и серые джинсы, посмотрелась в зеркало, отметив про себя, что немного похудела за последние дни и это ей, пожалуй, идет, и лишь затем пошла в гардеробную.

Натали долго не могла найти портфель. Под руки попадались какие-то старые календари, телефонные справочники, новые туфли, которые она когда-то по каким-то причинам отвергла и которые уже опять входили в моду. «Завтра же попрошу Энн выкинуть все это барахло!» — пообещала она себе. Прошло не меньше часа, прежде чем Натали увидела портфель и за черную пластиковую ручку вытащила его из шкафа.

Портфель был довольно тяжелым. Натали обтерла пыль с кожаных боков и понесла его в свой кабинет, располагавшийся в мансарде с тех далеких времен, когда она пятнадцатилетней девочкой поселилась у тетушки Рэтчел и дядюшки Томаса. Поставив портфель на стол, она расстегнула его старомодные застежки.

Она помнила, что в портфеле лежат две папки. Вынув их, Натали бросила пустой портфель на пол, села за стол и раскрыла первую.

Теперь она уже не думала об Алексе. В своем рабочем кабинете за столом сидела мисс Гарднер — опытный адвокат, которой предстояло новое дело, правда, неизвестно, что сулящее в конце.

В папке лежали бумаги, содержащие длинные ряды цифр напротив номеров счетов. Некоторые комбинации показались ей знакомыми, но счетов Лионского завода среди них не оказалось. Натали облегченно вздохнула — наверное, ей все это померещилось, мало ли во Франции химических предприятий.

Разбирать бумаги из второй папки было легче — в ворохе таблиц изредка попадались подробные записки, правда, речь чаще шла о легальных или почти легальных операциях. Особенно Натали понравилась одна изящная махинация с субподрядами: в ней кроме банка участвовало еще два лица, риск был минимальным, а прибыль — вполне ощутимой.

Но вскоре она наткнулась на то, что хотела увидеть меньше всего: счета Лионского химического завода. Все еще надеясь, что ошибается, Натали потянулась к выписке из документов банка, на которой уже успела устроиться задремавшая Перл. Вытянув листок из-под кошки, Натали в сердцах скомкала его и отшвырнула — все верно, цифры совпадают. Следом шла та самая записка: кредит предоставлен на пятнадцать лет под новую программу производства химических удобрений. По уверениям представителей завода, продукт соответствует всем экологическим требованиям, поэтому риск от кредитования невелик. «Ничего себе соответствует — с таким-то содержанием фосфора», — автоматически отметила про себя Натали.

Похоже, у нее появились проблемы посерьезнее, чем переживания по поводу романтической истории десятилетней давности.

Мари сидела у окна и смотрела на дождь. Утром позвонила Флер. Мари выслушала рассказ, состоящий из сплошных восторгов, обычно не свойственных ее ироничной дочери, и на душе у нее опять стало тревожно.

Вообще, с того вечера, проведенного с «подругами по мужу», как с горьким сарказмом называла их про себя Мари, настроение ее постоянно менялось. Несмотря ни на что, она была благодарна Мишелю за романтическую сказку о вечной любви на расстоянии — может, она и выжила-то лишь благодаря ей… Ведь если бы Мишель честно признался тогда, что уходит от нее, ее рассудок не вынес бы! Но Боже, как горько сознавать, что лучшая пора жизни прошла в бесплодных мечтах о человеке, который, возможно, и имени-то ее уже не помнит! Он переспал с ними тремя, а сколько еще других романов было у него за те семнадцать лет, пока она, как последняя дура… Чтобы не разреветься, Мари закусила губу: как обидно, что пока та же неугомонная Роберта пила радость жизни большими глотками, меняя любовников как перчатки, сама она — благоразумная Мари — вела образ жизни добровольной монахини, храня верность неизвестно кому и неизвестно зачем.

Накатившие слезы высушила злость, которую последовательно сменили жалость к себе и, наконец, смирение. Положа руку на сердце, приходилось признать, что виной всему не только ее судьба, но и ее естество: ведь все эти годы она вовсе не изнуряла себя воздержанием, ей просто никто не был нужен. Достаточно было фильмов и книг, грез во сне и… наяву. Тот полицейский в вечер затмения — Мари готова была поклясться, что именно он так часто снился ей в последний год… Как сладко было танцевать с ним, ощущая его сильное тело совсем рядом!

Таким разборчивым однолюбкам, как она, везет раз, ну, может, два раза в жизни, а она, вместо того чтобы удержать его — ведь видно же было, что он ищет предлог остаться, — напустила на себя холодность, и ему просто ничего не оставалось, как уйти. Вот дура! Первого потеряла по наивности, второго — по привычке к одиночеству, из страха поддаться чувству и снова быть брошенной. Какой-то замкнутый круг. Видно, одиночество ей на роду написано.

Проведя полдня в подобных грустных размышлениях, Мари взялась за дела, но так и не смогла избавиться от навалившейся на нее рассеянности. На столе перед ней почему-то опять лежала книга, видимо по ошибке присланная на ее адрес уже месяца три назад. Обратного адреса на посылке не было, и Мари просто отложила посылку, надеясь, что ошибка разъяснится, но распечатанная бандероль все еще дожидалась своей участи. И сейчас, глядя на красную с какими-то полосками обложку книги, имя автора которой ей ничего не говорило, Мари стала рассеянно листать страницы.

Между страницами лежали какие-то листки. Она вынула их. Три листа почтовой бумаги были исписаны мелким четким почерком, причем по-испански. Читать на этом языке со времени окончания школы она почти разучилась. В левом верхнем углу стояла дата: «Июнь 1998».

Повертев листы в руках, Мари отложила их в сторону и принялась рассматривать книгу, тоже написанную по-испански. Из биографической справки, приведенной и на английском, с которым у Мари дела обстояли получше, следовало, что недавно скончавшийся автор этих рассказов был миллионером, человеком незаурядным, сделавшим из собственной жизни свой главный роман.

К книге прилагалось двуязычное приглашение посетить виллу писателя и оплаченный авиабилет в Португалию с открытой датой, действительный до 31 декабря 1999 года.

«А почему бы, собственно, мне не полететь в Португалию? — внезапно подумала Мари. — Если маленькая эгоистка Флер может себе позволить исчезнуть накануне дня рождения, хотя и знает, что без нее праздник не состоится, то почему бы мне сейчас, когда особых забот не предвидится, не устроить себе маленькие каникулы?

Мне так нужна смена обстановки, иначе хандра доконает меня окончательно. И потом, я еще не стара… Зачем же бежать от приключений, раз уж они сами меня ищут?»

И она быстро набрала номер авиакомпании, указанной на билете. Ей подтвердили действительность билета и поинтересовались, когда она хочет лететь. Завтра? Пожалуйста, первый рейс в семь утра. Что ж, Стефан прекрасно справится со всеми делами, а она так давно не отдыхала!

— Будьте добры, один билет. Салон для некурящих.

Повесив трубку, Мари нервно выдохнула: теперь оставалось только дождаться возвращения Флер. Если она приедет сегодня вечером. А нет, так она позвонит ей завтра из Португалии, это ничего не изменит — похоже, она напрасно так волновалась из-за дочери. Пусть теперь ее маленькая инфанта привыкает к взрослой жизни. Может, узнает, что значит волноваться о других, когда те выкидывают неизвестно что. В веселой нервозности укладывая вещи, Мари оседлала любимую лошадку — ко всем практическим аспектам жизни она еще со школы подводила теоретическую базу Поездка в Португалию мотивировалась лаконично «Здоровый эгоизм — и тебя начнут ценить мужчины, уважать дети!»

По приезде в Париж Флер направилась прямо в ресторан — нужно сообщить маме, что это все-таки не Клара. Может, ей еще что-нибудь придет в голову. К тому же получается, что она не дала поздравить себя с днем рождения — все-таки неудобно. Уже был девятый час, посетителей достаточно много, но Флер знала, что это последний вечерний наплыв — через час зал почти совсем опустеет. Скорее всего, Мари на кухне, придумывает что-нибудь особенное на завтрашний день или просто вырезает свои бесконечные овощные фигурки.

Войдя в кухню, девушка чуть не налетела на Жака: неутомимый повар, чуть не приплясывая, сам нес свое любимое блюдо, консоме из пятнадцати овощей, на чей-то стол. И это после двенадцати часов работы, да еще в такую жару! «Он не просто трудоголик — фанатик», — подумала Флер и с удивлением обнаружила у разделочного стола новое лицо. Совсем молодой и, надо признаться, очень хорошенький юноша с фантастической скоростью резал на доске китайскую капусту. Жак, галантно раскланявшись с дочерью хозяйки, сообщил ей, что мадам завтра отправляется в Португалию — Флер решила, что она ослышалась, и даже не стала переспрашивать, — после чего кивнул в сторону новенького:

— Это Януш, мой новый помощник. Не знаю, где он так научился работать, но он сам утверждает, что приехал из Польши. Вероятно, мне пора туда эмигрировать. Если там все так умеют резать овощи, то это великая страна. К сожалению, юноша работает только через день.

Флер и Януш рассмеялись.

— Меня зовут Флер, я дочь Мари Дюпьер. Януш дурашливо приложил руки к сердцу.

— Позвольте заверить, мадемуазель, что я готов служить вам верой и правдой до тех пор, пока обстоятельства не вынудят меня покинуть вас. Или, — добавил он уже серьезно, — пока я не надоем вам.

— Вы наблюдали затмение? — Флер отметила, что так не любимые ею поварская одежда и колпак ничуть не портят этого симпатичного юношу.

— Вообще-то, вчера у меня был день рождения. — Сказав это, Януш густо покраснел: надо же такое ляпнуть — получается, напросился на поздравления.

— Правда? И у меня тоже! — И тут он вспомнил, что действительно позавчера все только об этом и говорили. А потом выяснилось, что именинница куда-то уехала.

— Поздравляю, — пробормотал он. — Кажется, вы ездили в горы?

— Да, там было замечательно… — Флер запнулась, вспомнив, что она так и не знает, кого благодарить за эту поездку.

— А сколько вам лет? — решила она перевести разговор на другую тему.

Януш посмотрел на нее в некотором замешательстве и соврал:

— Семнадцать.

— Значит, у нас разница ровно год… Так когда, вы говорите, мама зайдет сюда? — обратилась она к вернувшемуся на кухню Жаку.

— Я так и думал, что вы не расслышали, мадемуазель Дюпьер. Мари уезжает в Португалию, сегодня она собирает вещи, сказала, что летит завтра или послезавтра — если вы сегодня не вернетесь. Она очень хотела с вами о чем-то поговорить.

— В Португалию? Не может быть! Зачем?

— А вы полагаете, только молоденькие девушки способны откалывать такие номера? — лукаво посмотрел на нее Жак.

— Нет, просто это совершенно непохоже на маму… И потом… — Флер немного поколебалась, но все-таки сказала: — Я ведь так и не знаю, кто меня отправил в Швейцарию. Я звонила тете Кларе — помните, наша родственница, она приезжала в прошлом году, — мы с мамой решили, что это она, но Клара отпирается. Да и в самом деле, поездка в Кран-Монтана — слишком дорогой подарок.

В кухню вошел Поль. Он выглядел не таким свежим, как повар.

— Посетитель всегда прав, — сказал он загробным голосом. — Но почему же они все говорят только о вчерашнем затмении?!

— Похоже, у Флер к тебе дело, — сказал Жак.

— Нужно разыграть кого-нибудь из клиентов? — сразу оживился официант. — Можно, я подложу искусственного таракана в кофе тому болтливому старикашке?

— Не смей и думать об этом! — с угрожающей интонацией произнес Жак.

Флер, сдерживая улыбку, сказала Полю:

— А я думала, вы успели заметить, что я уже вышла из возраста таких шуток. Тем более история с моей поездкой… А тут еще мама едет в какую-то Португалию… Вы не помните, может, кто-то обо мне расспрашивал? Или… о маме?

Поль вспомнил позавчерашнего посетителя, который ушел, не заплатив за кофе. Он интересовался хозяйкой. А потом спросил, как «ее» — кого? — зовут. На следующий день он зашел снова и вернул деньги, но больше ничего не спрашивал.

— Подождите… Месяц назад, или около того, здесь действительно крутился один тип. Я его запомнил, подумал, может, придется потом в полиции описывать. Он как-то странно себя вел. Остановился у входа и подозвал меня. Спросил, замужем ли хозяйка и есть ли у нее дети, потом — сколько дочери лет. Я думал, сейчас он начнет говорить, как много лет здесь не был и что его с этим местом связывают какие-нибудь воспоминания, — такое иногда бывает. Обычно люди просто хотят бесплатно пообедать. Но этот больше ничего не сказал, развернулся и вышел. В общем, ничего особенного, но тип какой-то демонический.

— Как это — демонический? — спросила заинтересованная рассказом официанта Флер.

— Ну, знаете, этакий зрелый Казанова. За сорок, хорошо сложен, хорошо выглядит. Одет со вкусом, но не совсем по моде.

— А он какого роста? Такой? — Флер подняла руку над головой.

— Да, пожалуй… Знакомый?

— Может быть… — Флер покраснела и кинула быстрый взгляд на Януша, который старательно не слушал.

Временами Люк напоминал ей персонажей Вудхауза[10]- тех, которые так изящно решают чужие проблемы, не утрачивая при этом чувства юмора. Но сейчас Натали предпочла бы все уладить без его участия — едва ли прагматичный старик согласится с ней в том, что иногда можно рисковать интересами фирмы ради постороннего лица. А Натали не хотелось отказываться от своего первоначального плана — расследуя дела банка, вызнать хоть что-то об Алексе.

Вероятно, Люк приведет ей множество доводов, почему этого не следует делать, потом скажет, что окончательное решение все равно остается за ней, а потом начнет подшучивать над ней, намекая на ее женский ум. Натали хотелось избежать предстоящего разговора, но, к сожалению, это было невозможно — речь шла о престиже бюро, в создание которого старик вложил так много сил.

Они договорились встретиться в небольшом французском ресторане «Аншанте» на Пикадилли. Натали опасалась, что у нее появится устойчивая аллергия на французскую кухню, но лишить удовольствия чревоугодника Люка, которому и так предстояло услышать неприятные новости, она не могла. Впрочем, изучая меню, она поняла, что с аппетитом у нее по-прежнему все в порядке. Ресторан находился на втором этаже старого здания, и, заняв столик у окна, они могли сверху наблюдать пеструю толпу, движущуюся по тротуару и поток машин, наполовину состоящий из двухэтажных красных автобусов и стильных черных такси.

Натали сразу приступила к неприятной части разговора и, между апперитивом и холодной телятиной с трюфелями, успела посвятить Люка в суть проблемы. Некоторое время они молчали, занятые едой. За окном раздался сухой удар пластика о пластик- один из автобусов, пойдя на обгон, зацепил бок другого.

Водитель пострадавшего автобуса полноватый рыжий весельчак, высунулся из окна и приветливо помахал своему черному худосочному коллеге. В движении образовалась пробка, но через две минуты рассосалась. Не сговариваясь Люк и Натали посмотрели друг на друга.

— Ты совершенно справедливо заметила, что нельзя отказывать клиенту без достаточно уважительной причины. — Старик словно и не слышал того, что Натали рассказала об Алексе. — Так что пока не приедешь в Париж, даже не намекай им на то, что ты о них узнала.

Натали подумала, что недооценила Люка. Ей и самой приходило в голову, что, если без всякого повода расторгнуть только что заключенный контракт с банком, могут появиться самые неожиданные осложнения.

— Знаешь, мне нужно время, чтобы все обдумать. И ты, пожалуйста, тоже не торопись, — продолжил он, пристально глядя в глаза Натали. Он смотрел на нее ласково, но во взгляде все-таки читалась насмешка. Впрочем, чтобы заметить ее, нужно знать старика долгие годы: его непропорционально вытянутое лицо с большим горбатым носом и тонкими губами оставалось совершенно невозмутимым. Он отвернулся, чтобы подозвать официанта и заказать кофе. Затем оценивающим взглядом окинул Натали: — Ты хорошо выглядишь, хотя тебе и досталось: две французские стервы да еще этот твой мерзавец Терри.

Когда же ты, наконец, обретешь душевное равновесие?

— Не слишком ли много ты заботишься обо мне?

— Твое душевное равновесие — залог успеха нашей работы, — парировал Люк.

По дороге домой Натали решила сделать копии со всех документов, находящихся в портфеле, а подлинники положить в ячейку своего банковского сейфа. После того, что она узнала, такая предосторожность показалась ей нелишней.

Натали Гарднер редко могла позволить себе такую роскошь, как простая прогулка по городу пешком. Вообще ходить ей приходилось много — в основном в Темпл, где протекает большая часть жизни любого серьезного лондонского адвоката, и она любила это старинное место, словно законсервированное в веках. Но одно дело — перемещаться из точки А в точку Б по заранее известному маршруту, и совсем другое — идти куда глаза глядят, на каждом перекрестке решая, свернуть направо или налево. В отличие от большинства женщин, для своих праздных прогулок Натали выбирала не полные модных магазинов магистрали, такие, как Оксфорд или Бонд-стрит, а небольшие районы в стороне от центра.

Для неискушенного взгляда Лондон выглядит, огромным обустроенным пространством, но, прожив здесь какое-то время, начинаешь понимать, что он вовсе не однороден. И тогда вспоминаются сведения из учебника истории, где сказано, что столица Великобритании росла скачками, постепенно включая в себя все небольшие окрестные города. И даже теперь границы между этими старинными городками не исчезли бесследно, в современном Лондоне они разделяют районы, у каждого из которых есть свои особенности.

На этот раз Натали отправилась в Хокстон — побродить среди рядов жилых домов с островерхими треугольниками крыш, посидеть в одном из местных пабов, пройтись по аллеям Шоредитч-парка. Выйдя из такси на Олд-стрит, она дошла до площади перед старенькой церковью Святой Моники, где три престарелые леди, по виду ровесницы церкви, с достоинством обсуждали местные новости, перед тем как пойти на вечернюю службу. Продвигаясь все дальше в глубь района, Натали с удовольствием наблюдала приметы все той же традиционной размеренной жизни, со всеми ее необъяснимыми, но свято чтимыми причудами, которые можно наблюдать только в Англии.

Несмотря на то, что она почти всю сознательную жизнь прожила в столице, Натали не утратила вкуса к патриархальному укладу, свойственному маленьким британским городкам.

Столько лет прошло, но она до сих пор с нежностью вспоминала приходящих по утрам в родительский дом разносчика газет и молочника, словно сбежавших из скетчей «Монти-Пайтона»[11] …

Хотя именно такой почтальон однажды принес двенадцатилетней Натали роковое известие.

…Тогда было начало декабря, и уже второй день подряд шел снег, угрожая из сказочного подарка превратиться в серьезную проблему для администрации городка. Почтальон, смешной человечек в форменной фуражке, почему-то не зашел внутрь, как обычно, а остался стоять на покрытом белым пухом крыльце. Он не смотрел на девочку, все еще надеясь, что дома есть кто-то из взрослых… С тех самых пор Натали разучилась радоваться снегу и навсегда разлюбила зиму и Рождество. Снег — никакое не чудо, а опасные осадки, из-за которых гибнут люди. А вот на почтальонов ее нелюбовь не распространилась.

…Люк советовал ей расслабиться, а вместо этого она, похоже, готова снова затосковать. И прогулка не помогает. А ее другой проверенный антидепрессант, любовные игры, сейчас, после разговора с «французскими стервами», как выразился Люк, как-то не слишком привлекал Натали.

Больше десяти лет минуло с тех пор, как она пережила странную любовную горячку, вызванную портретом, и с тех пор Натали полностью контролировала свою личную жизнь, как контролировала работу адвокатского бюро и дела галереи. Она всегда сама делала выбор и сама создавала такую ситуацию, чтобы за ней ухаживали и ее добивались. Ей нравились молодые и капризные мужчины, «творческие натуры». Дело было не столько в пристрастии к красивому и бесполезному, сколько в том, что она чувствовала: она нужна им — и безнадежный инфантилизм избранников не раздражал ее, а скорее забавлял. Ведь и так называемые «зрелые мужчины» просто умеют хорошо прятать свою беспомощность, а вовсе не избавляются от нее — так рассуждала Натали.

Ее романы длились недолго, Натали и в этом находила свою прелесть: она успевала «снять сливки», а расставания обычно проходили легко и без сожалений. Правда, с некоторых пор она стала ловить себя на том, что ее любовники сливаются в одного, уже не имеющего собственного лица. Их суждения повторяли друг друга, их разговоры с Натали, ссоры с ней, даже любовные игры развивались почти по одному и тому же сценарию. Впрочем, она не была уверена, что нуждается в чем-то большем.

Что будет, если она вновь увидит Алекса? Странно, но после этого немыслимого разговора в парижском ресторане ее воспоминания словно подменили.

Как будто музей той ее любви сдвинулся с места и бережно расставленные на полках реликвии попадали, разбившись вдребезги. Она даже не могла вспомнить лица Алекса: найденная ею репродукция изображала теперь кого-то незнакомого. После того как она рассказала эту историю двум незнакомым женщинам, словно свет попал на незакрепленную фотобумагу, до сих пор в темноте хранившую ее воспоминания, — они быстро исчезали, оставляя после себя лишь какое-то темное пятно.

До разговора с Люком, подтвердившим ее подозрения относительно содержимого портфеля, Натали была готова заняться поисками Алекса. Ведь все это время она подвергала опасности жизнь человека, который ей дорог как любимое воспоминание. Кто знает, какие отношения связывали его с этим проклятым банком?! Но сейчас она поняла, что ей действительно не стоит суетиться.

Гораздо больше занимало другое: дирекции банка удалось так легко провести ее, ведь выбрать адвоката-иностранца, который никогда не участвовал в подобных процессах, — классическая тактика коррупционеров! Ее просто подмывало теперь пустить в ход ту информацию, которой она располагает. Но этим она могла опять навредить Алексу, причем еще больше, чем когда забрала его портфель — в конце концов, те бумаги, наверное, можно было восстановить…

Правда, Алекс и те люди, которые действовали вместе с ним, не знали, к кому попал портфель, и, видимо, именно это удержало их тогда от осуществления намеченного плана. Значит, все-таки для начала нужно найти Алекса, тем временем побольше узнав о банке… Натали всегда старалась держаться подальше от сомнительных афер, и ей хотелось отказаться от контракта, за который она так боролась. Но, продолжив отношения с банком еще на некоторое время, она могла узнать много интересного.

Натали обратила внимание, что теперь она готова была относиться к Алексу как к клиенту, поскольку все-таки ощущала свою, пусть и давнюю, вину перед ним, а это накладывало на нее определенные обязательства.

На Реган Уэй Натали остановилась. Из раскрытого окна первого этажа была слышна музыка: что-то из новомодных компьютерных вещей. Но ей понравилось: красивая, немного отстраненная мелодия имела интересный сложный ритм. Это точно не был Роберт Майлз или Жан Мишель Жарр[12], о которых Натали подумала в первым момент. Она прислонилась к невысокой чугунной решетке и прикрыла глаза, сосредоточившись на мелодии.

— Вам нравится музыка? — Она не заметила, как у распахнутого окна появился мужчина лет сорока. Серая, словно полинявшая футболка с белой строчкой выдавала в нем пристрастие к уличной моде, хотя внешне он скорее был похож на университетского профессора. — Шарль, — представился он. — Я польщен вашим вниманием. Композиция написана мной только что.

«О Господи! — подумала Натали, распознав в его английском едва заметный французский акцент. — Похоже, мне никуда не деться от этих французов!» — Но вслух сказала:

— Меня зовут Натали. Как называется ваш стиль?

— Вообще-то моим стилем это назвать нельзя — я все время их меняю.

Разговор у окна ни к чему не обязывал, и она улыбнулась своему новому знакомому, давая понять, что не знает, дослушать ей музыку или тактично удалиться.

— Приходите послушать меня в пятницу в клуб «Смолл сити». Мне бы очень хотелось увидеть вас снова, — сказал Шарль.

— Благодарю, — снова улыбнулась Натали, — но боюсь, я не слишком хорошо себя чувствую в модных клубах.

— Тогда возьмите мой диск, а когда мы снова встретимся, вы расскажете, что о нем думаете. —

Не дав ей времени на размышления, Шарль протягивал ей компакт-диск с записанным на его обложке номером телефона.

Всю дорогу из аэропорта Лиссабона Мари сладко проспала. Выйдя на площади маленького провинциального городка, с названием таким же серым, как и лежащая всюду песчаная пыль, она в своем экстравагантном открытом костюме ощутила себя вызывающе красивой: на автобусном вокзале взоры всех мужчин, казалось, принадлежали только ей. Это приятно щекотало нервы, но в то же время вызывало желание поскорее уехать отсюда. До виллы Эль Парадез можно было добраться на автобусе или такси. Но, запретив себе торопиться — привыкай быть в центре внимания, дорогая, — Мари решила сначала позвонить домой. Она купила телефонную карту и набрала номер ресторана. Трубку взял Жак. Удостоверившись в том, что с Флер все в порядке, Мари запретила ему сообщать дочери о своем звонке: пусть теперь она поволнуется! Многомудрый старик заранее одобрил все ее поступки и выдал индульгенцию на любые будущие грехи.

Потом она долго стояла перед стендом с огромной картой и внимательно разглядывала ее. На автобусной остановке кассир никак не мог понять, чего хочет от него сеньора. Наконец Мари догадалась показать ему книгу с приглашением.

— А, вилла сеньора Макса Холла! — воскликнул кассир и, показывая на часы, объяснил ей, что автобус в том направлении отправится через три часа.

Пока Мари объяснялась с кассиром, единственное такси, стоявшее на площади, уехало, оставив после себя тучу пыли.

Мари раздосадованно огляделась. Никаких других средств транспорта здесь, похоже, не было. И, подхватив сумку, она направилась в кафе на противоположной стороне площади.

В кафе было так же пыльно и пустынно, как на улице, но хотя бы не так жарко — благодаря допотопному кондиционеру, который гудел, как небольшой самолет. В зале и за стойкой бара никого не было. Мари все никак не покидало ощущение нереальности, возникшее еще в аэропорту Лиссабона.

Из-за тростникового полога, отделяющего зал кафе от служебных помещений, вышел пожилой высокий мужчина, по-видимому хозяин. Вопросительно посмотрев на Мари, он скрестил руки на груди и прислонился к дверному косяку. Она заказала мороженое и бокал апельсинового сока с мякотью. Человек обернулся к двери, пробормотал пару слов и вышел на крыльцо, закуривая тонкую сигару. Вскоре молодая женщина принесла заказанное.

На стене висели большие круглые часы. Мари с удивлением наблюдала за секундной стрелкой, которая, сделав шумный скачок, возвращалась на прежнее место. Надо как-то убить время. Глотнув холодного сока, она достала из сумки книгу Макса Холла и, вооружившись карманным словариком, склонилась над ней… Она не заметила, как пролетели два часа. Если бы не резкие пронзительные гудки, предназначавшиеся, как оказалось, именно ей, она бы наверняка пропустила автобус, уже с полчаса стоявший прямо перед входом в кафе. Мари быстро засунула книгу и словарь в сумку и поспешила на улицу. В автобусе сидело всего три человека. Водитель, он же кондуктор, с любопытством разглядывал Мари в зеркало: на фоне невзрачно одетых местных дам Мари полностью оправдывала миф о француженках — законодательницах мод. Наконец двери закрылись, и, немного погромыхав по безлюдным улицам городка, автобус вырулил на пыльное грунтовое шоссе.

Мари глядела в окно на одинокие тополя, торчащие почему-то среди апельсиновых и лимонных рощ. События ее жизни каким-то странным образом перемешивались в голове с событиями из книги Макса Холла. В книге предательству всегда сопутствовало раскаяние, а горечь отчаяния венчалась надеждой на новое счастье.

Вчера из банка прислали уведомление об открытом на имя Флер счете.

На подарочном бланке открытке красивым шрифтом было напечатано, что ко дню рождения мадемуазель Дюпьер банк, в надежде на будущее многолетнее сотрудничество, открывает счет, деньги с которого она может в любое время потратить по своему усмотрению.

Мари очень удивилась: что это за новые порядки в банке?! И только в самолете ее осенило… Это Мишель! И поездка Флер в Швейцарию — тоже его подарок! Ее сердце чуть не выскочило из груди. А она в нем сомневалась! Но вот и ответ на ее сомнения. Конечно, Мишель все это время помнил и о ней самой и об их дочери. А все эти интрижки на стороне — ерунда, он любил всегда только ее, но не мог вернуться, может быть, боялся рисковать благополучием Флер. Ведь есть такие профессии, когда люди вынуждены долго отсутствовать, даже скрываться, менять внешность… Она вспомнила свой телефонный разговор с Мишелем в день его скоропалительного отъезда. Ему очень хотелось сказать ей что-то, но он не мог… Так вот она — первая награда за ее долготерпение! Может, и ее поездка — один из запланированных им этапов чудесного воссоединения семьи?

Таинственный портфель, о котором рассказывала Натали, тоже, видимо, связан с его профессией. Господи, но ведь нельзя, чтобы Натали и Роберта догадались, это может повредить ему! Мари вспомнила рассказ Роберты и покраснела. В ее студию он приходил за фотографией, потом исчез — понятно, он не хотел, чтобы его снимали…

Она почувствовала, что ее ревность и обида поутихли.

Лимонные рощи закончились, дорога пошла под гору. От жары Мари разморило, и она задремала.

Солнце било в глаза бессовестно, как это всегда бывало по утрам. Флер часто упрекала мать, что та, устроив ей спальню с окнами, выходящими на восток, категорически отказывалась вешать жалюзи. «Кто рано встает, тому Бог дает», — с неизменной улыбкой повторяла она идиотское присловье в ответ на все уговоры Флер. «Ну что, дурацкое светило, оказывается, и у тебя бывают затмения?!» — мстительно пробормотала девушка, все еще пытаясь оттянуть момент пробуждения. Словно пристыженное, солнце скрылось за облаком, но поздно — сон уже улетучился.

Мама, как и собиралась, уехала рано утром, возложив на Флер дальнейшее выяснение истории с поездкой. И уже пожелав дочери спокойного сна, она подала ей конверт и сказала, что в нем — еще одно странное поздравление, на этот раз от их банка. Теперь конверт лежал на прикроватном столике Флер — надо не забыть переложить его в сумочку.

До встречи с Янушем — они собирались куда-нибудь вместе съездить — Флер хотела успеть в банк. Со дня ее шестнадцатилетия счет, на который Мари каждый год перечисляла несколько тысяч франков, находится полностью в распоряжении девушки, и сознание собственной финансовой независимости было ужасно приятным. Одно дело — иметь карманные деньги, и совсем другое — распоряжаться собственным, пусть и не очень большим, капиталом.

Залив мюсли йогуртом, Флер наспех позавтракала и встала на две минуты под холодный душ. После нагретой солнцем комнаты холодные струи вызывали легкий озноб, но после них кожу словно обдувало прохладным ветерком, и, пока Флер готовилась к выходу на улицу, она чувствовала его свежее дыхание.

Серые полуспортивные брюки с накладными карманами, светлая маечка на тонких бретельках, белые кроссовки — она собиралась вытащить Януша куда-нибудь за город. Молодые люди встречались на площади Бастилии — очень удобно, если еще не решил, куда поедешь: метро, автобусы и катера доставят тебя куда угодно.

Отделение банка Лионель находилось совсем рядом с домом, по пути к метро. Войдя внутрь, Флер открыла сумочку, чтобы достать удостоверение личности. Большой белый конверт напомнил, что теперь у нее, по всей видимости, уже два счета.

Сведения, полученные на занятиях по бухгалтерии — Флер ходила на них полгода назад по настоянию матери, — неожиданно всплыли в ее памяти: чтобы открыть счет, нужно положить на него хотя бы минимальную сумму. Интересно какую?

Пока оператор оформляла ей кредитную карту, Флер еще раз перечитала письмо из банка. В нем не было ни слова о вкладе.

— Мадам, не могли бы вы сообщить мне, какая сумма находится на моем счете… — и Флер прочитала номер из письма.

— Да, конечно, мадемуазель. — Оператор быстро защелкала клавишами на компьютере, — пятьдесят тысяч долларов, что в пересчете на франки составит…

Фраза была произнесена будничным тоном, но Флер показалось, что каждое слово звучало как раскат грома. Несколько секунд она хлопала своими длинными ресницами, пытаясь задать хоть какой-то осмысленный вопрос.

— Простите… Скажите, пожалуйста, — наконец смогла она выдавить из себя, — здесь не может быть какой-нибудь ошибки? Дело в том, что этого просто не может быть.

Оператор строго посмотрела на нее:

— Что вы имеете в виду?

— Вот, — Флер протянула письмо, — я ничего не понимаю.

— Банк не посылал вам этого письма — видите, здесь нет печати и подписи управляющего? — В самом деле, вчера, когда они с матерью рассматривали послание, то почему-то не обратили на это внимания. — Да и логотип странный. — Оператор показала Флер золотой тисненый рисунок на кредитке и потом довольно смазанный с похожими, но все-таки другими пропорциями, — на письме.

— И что это значит?

— Счет открыт на ваше имя, вы без колебаний можете им пользоваться.

— Но кто его открыл?

— Извините, такой информации я вам предоставить не могу.

Флер вышла из банка, чуть не забыв на стойке свою новую кредитку. Всю дорогу до площади Бастилии она пыталась привести мысли в порядок. Похоже, кто-то преследует ее своими анонимными благодеяниями. Может, лучше сразу обратиться в полицию? Но с какой стати, ведь здесь нет злого умысла… Как не вовремя уехала мама!

— Здравствуй. Что с тобой? — увидев ее вытянутое лицо, поинтересовался Януш.

— Ты веришь в существование добрых фей? — вместо ответа спросила Флер.

— Нет.

— Вот и я тоже.

Пять лет спустя вилла выглядела точно также, как и в его первый приезд сюда, но некогда пышный и заботливо ухоженный сад казался запущенным, а тополя, росшие вдоль легкой ажурной ограды, сплели гибкие пальцы своих молодых побегов воздвигая дополнительную преграду перед незваными гостями.

Мишель и не спешил перейти эту черту, отделяющую его от прошлого. Он медленно шел вдоль ограды, вглядываясь в окна виллы, но в них отражалось августовское выцветшее небо, и разглядеть что-либо за этим отражением он не мог. Вдруг ему показалось, что со стороны дома доносятся какие-то звуки. Конечно, это, приглушенная закрытыми окнами, прорывалась на улицу песенка Эдит Пиаф. Пристрастия Макса Холла не изменились.

Покинув виллу пять лет назад, он сразу поехал в Париж. Он находился в состоянии, близком к безумию. Он хотел видеть Мари… Он хотел видеть Роберту. И не мог разобраться в своих чувствах. Если первое из его желаний было, как он думал, легко осуществимым: достаточно поехать на рю де Нодьер и открыть стеклянную дверь ресторана, — то со вторым дело обстояло сложнее. И он пустился на поиски Роберты, потому что он… Он просто хотел ее.

Ему казалось, что, живя на вилле старого сумасброда, он уже покрылся плесенью и ни на что не способен как мужчина. Но именно сейчас ему хотелось чувствовать себя мужчиной.

Он сам не понимал, почему для этого нужна именно Роберта. Но это несомненно было так, он искал ее и готовился к встрече, как к какому-то экзотическому ритуалу. Ванная комната в его квартире была уставлена баночками с укрепляющими тело маслами, ароматическими растираниями, пакетиками с морской солью, всевозможными гелями и кремами. Мишель много пил в эти дни своих безрезультатных поисков, но каждое утро неизменно начинал с гимнастики и совершал, сверяясь с книгой известного европейского сексолога, нужные движения и упражнения на дыхание.

Мишель был уверен, что Роберта в Париже и он обязательно найдет ее. Если не сегодня, то завтра.

В одном из окон на втором этаже виллы включили свет. Над головой Мишеля пронеслась стайка мелких птиц. Он вернулся к машине, которую специально поставил так, чтобы ее нельзя было заметить из окон. Он не хотел пока появляться у Макса Холла. В ближайшем городке еще утром он снял номер в единственном отеле, и теперь ему предстояло туда вернуться.

Сев в машину и собираясь выехать на шоссе, Мишель увидел приближающийся рейсовый автобус. В салоне автобуса сидела единственная пассажирка — женщина с короткой стрижкой и в больших солнечных очках, явно приезжая. Она внимательно посмотрела на него из окна. «Господи, неужели сюда кто-то приезжает? — подумал он. — Зачем?»

Мишель проводил взглядом пылящий автобус и поехал по направлению к городку.

Его приезду сюда предшествовала полученная им телеграмма: «Вас ждут на вилле Эль Парадез». Неужели Макс Холл знает, что его роман уже написан? Откуда? И как вообще старику удалось разыскать его в Швейцарии?

Роман был закончен в последние две недели. Он сейчас здесь, с Мишелем, в его ноутбуке. Названия пока не было, но последняя точка в романе поставлена, это несомненно, хотя он ни разу не прочитал его целиком. Временами дневник, временами роман в романе — Мишеля мало заботила форма этого странного повествования о странных событиях его жизни.

Начинало темнеть. Машину нагнал уже совершенно пустой автобус и приветственно просигналил. Вскоре Мишель добрался до пыльного провинциального городка, название которого он не запомнил.

В номере было душно. Вентилятор явно не справлялся со своей задачей. По дороге Мишель купил две бутылки минеральной воды, которые теперь стояли на столе, а между ними лежала объемистая стопка бумаги.

Старик оказался прав: теперь, когда все написано, Мишель чувствовал какое-то облегчение. Он налил себе минеральной воды, включил компьютер и стал читать откуда-то с середины.

Я уехал на следующий же день, попросту бежал от этого господина, столь странным и неожиданным для меня образом заключившего меня в тиски обязательств. Уже в автобусе, увозившем меня с виллы Эль Парадез, я чувствовал себя великолепно, зная, что снова предоставлен себе и собственной жизни.

Мне хотелось побыстрее глотнуть свежего воздуха, расслабиться и забыть о времени своего вынужденного «заключения». Я спасался бегством от человека, который сам отпустил меня из плена, уже готовя мне новую западню… Но это я понял не сразу.

Сначала перспектива написания романа о любви не казалась мне задачей слишком тяжелой. Но чем дальше я удалялся от Эль Парадеза во времени и пространстве, тем отчетливее понимал, что эта работа все-таки потребует от меня душевных сил, причем немалых… Я понял это, когда заметил, что мне страшно начинать, — необходимость копаться в собственной жизни с тем, чтобы потом выставить ее напоказ, висела надо мной как дамоклов меч.

Я жил, что называется, в праздности, целыми днями бесцельно слоняясь по маленьким барам и ресторанчикам и развлекаясь чтением журналов. Я переживал мучительную раздвоенность: образ Роберты то появлялся передо мной, то вдруг исчезал — и тогда я недоумевал, как мог настолько увлечься этим бессмысленным и чужим призраком.

Я снял хорошую квартиру с балконом и шикарной овальной ванной и некоторое время забавлялся различными покупками. Но весьма скоро это надоело мне, и я впал в уныние.

Для работы над романом я приобрел ноутбук — современному писателю необходимо современное орудие производства, — и теперь он своим видом упрекал меня в безделье. Вместе с ноутбуком я обзавелся большим количеством всевозможных компьютерных игр и, убивая время, подолгу играл в них.

Один раз я оставил компьютер включенным и пошел пропустить рюмку-другую в бар за углом. Вернувшись и едва войдя в комнату, я сразу заметил светившийся на экране ноутбука издевательский вопрос: «Что думает психолог о любви?» А я даже не сообщал Максу Холлу своего электронного адреса!

…Дни следовали за днями, не внося в мою жизнь никакого разнообразия. Работа над романом не шла, и чтобы избежать укоризненного взгляда моего электронного чудовища, я с утра уходил из дома и возвращался только к ночи, тут же забываясь спасительным сном.

И вот в один из таких отнюдь не прекрасных дней, вернее, вечеров я, уже достаточно накачавшись алкоголем, зашел в бар на углу своего дома, который обычно служил последней остановкой моего ежедневного рейса перед возвращением.

Я лениво устроился за столиком спиной к немногочисленной публике и стал прислушиваться к нехитрой песенке, которую, пританцовывая на маленькой эстраде, напевала совсем юная ярко накрашенная девчонка, но вдруг… Вдруг я почувствовал острое желание обернуться. Машинально сделав это, я осмотрел бар. Все было как всегда: посетители, которых я знал наперечет, сидели за своими столиками, неугомонная жизнерадостная Гретхен, как я звал про себя молодую полноватую хозяйку заведения, любезно ворковала с одним из завсегдатаев… Но рядом со стойкой бара за маленьким столиком сидела женщина, которой я никогда здесь не видел, и внимательно, как мне показалось, меня рассматривала. Увидев, что я обернулся, женщина медленно отвела свой взгляд и повернулась на стуле, сев в пол-оборота ко мне.

Возможно, алкоголь в этот день действовал на меня как-то особенно возбуждающе, но этот острый локоть, эти тонкие запястья, мелькавшие при нервном движении, которым незнакомка подносила сигарету к губам, эта спина… Раз взглянув, я уже не мог оторвать от незнакомки глаз. Весь ее вид пробуждал в моем хмельном мозгу какие-то неясные, но сильные воспоминания.

Усталость мигом слетела с меня. Вскочив, я быстро подошел к ней и, забыв обо всяких приличиях, тронул за плечо. Ответом мне был невозмутимый отчужденный взгляд, опять что-то остро мне напомнивший.

— Что-то случилось? — спросила женщина.

— Нет, мадам, простите, — пристыженно пробормотал я и вышел из бара, оставив на столике допитый портвейн, к которому в последнее время пристрастился.

Придя домой, я запер за собой дверь и сел за компьютер, даже не сняв плаща.

Впервые сев перед светящимся экраном своего новенького ноутбука, он подумал, что у главного действующего лица его романа должно быть имя, Сам Мишель уже столько раз называл себя разными именами, что это перестало казаться ему чем-то существенным. И он дал герою одно из своих имен:

«Рудольф никогда не интересовался женщинами», — быстро набрал он первую фразу романа.

«Он интересовался наукой, литературой — всем, чем угодно, только не женщинами. Зато женщины интересовались им сами.

В детстве тетушка Рудольфа часто сажала его к себе на колени, и запах ее пышного тела внушил уверенность: женским вниманием он не будет обделен никогда.

Первые любовные опыты относились ко времени учебы в колледже и оставили в нем легкое ощущение неудовлетворенности: женщины весело отдавались ему, ничего не требуя взамен.

Мишель налил в стакан теплой минеральной воды и посмотрел через него на улицу. Ночные фонари, преломляясь в воздушных пузырьках, превращались в стаи золотых рыбок, мечущихся у поверхности воды.

Он поднес стакан к губам и сделал большой глоток — рыбки встрепенулись и исчезли. Он открыл в компьютере последнюю главу романа.

Вернувшись домой, я попытался понять, почему воспоминание об этой недолгой любовной истории так взволновало меня. Я не был сентиментальным человеком, но Мари никак не шла у меня из головы. Я вспомнил, что даже спустя несколько лет после того, как мы расстались, я все еще иногда видел сны, в которых на меня смотрело ее милое лицо в каштановых завитках. Тогда она очень нравилась мне и, несомненно, я был влюблен — насколько я вообще способен любить. Но бурные страсти последующих лет давно заслонили собой нежное чувство к Мари, мне даже казалось, что его испытывал какой-то другой человек — вовсе не тот Мишель Керит, который уже тогда участвовал в довольно рискованных операциях… Но сейчас я словно заново переживал весь свой роман с Мари.

…Внезапно пришедшая мысль заставила меня похолодеть, и я принялся лихорадочно подсчитывать: мы расстались с Мари семнадцать лет назад, а девушке, которая привела меня к ресторану, на вид было лет шестнадцать! Она вполне могла быть моей дочерью!

Я вскочил из-за стола и не находя себе места заметался по квартире. Мне уже казалось, что я нашел объяснение своему необыкновенному волнению, охватившему меня возле ресторана: нас с Мари связывает эта девушка, наша общая дочь, и, следовательно, когда Мари приходила ко мне во сне, тем самым она не давала мне забыть моего единственного ребенка, который рос, ни разу не увидев отца!

Я схватился за голову. Теперь мне уже казалось, что все эти годы я жаждал найти корни, за которые мог бы держаться в этой жизни. Игра в авантюриста, которую я вел уже много лет, была, конечно, захватывающим действом, но теперь я думал, что, возможно, она тоже имела единственную цель — скрыть от себя собственное одиночество. «У меня наконец появился шанс стать нужным моему родному человеку», — думал я, едва не рыдая от счастья.

Не в силах уснуть, я с трудом дождался следующего утра и поехал на рю де Нодьер. Я уже не сомневался в том, что нашел свою дочь, но ужасно боялся обнаружить конкурента, мужа Мари, которого девушка, вполне возможно, считает своим отцом. Мне казалось, что я не перенесу этого. Войдя в стеклянную дверь, я поймал за рукав пробегавшего мимо официанта и, даже не догадавшись заказать что-нибудь для отвода глаз, начал расспрашивать его. Парень, хоть и смотрел на меня подозрительно, все же на вопросы отвечал. Хозяйка живет одна, сообщил он, воспитывает дочку, которой скоро исполнится шестнадцать. Девушку зовут Флер. Радость переполняла меня, я уже готов был расцеловать официанта, но в этот момент увидел, что в нашу сторону направляется тяжеловесная крашеная брюнетка в синтетическом фиолетовом платье.

Она была невысокого роста, и я подумал, что, возможно, это Мари — за столько лет одиночества с ней могли произойти и более разительные перемены… Но внутренне я совершенно не был готов к встрече с такой Мари — поэтому предпочел не выяснять, верны ли мои опасения, и просто направился к выходу.

Что мне следовало делать дальше? Я вспомнил, где жила Мари семнадцать лет назад. Ресторан за эти годы мало изменился, так что я мог ожидать, что и живет Мари все в той же большой квартире в нескольких кварталах отсюда. Что будет, если я приду туда и скажу этой фиолетовой брюнетке (не дай Бог, она успела меня разглядеть во время разговора с официантом!): «Здравствуй, Мари, я вернулся.

А теперь познакомь меня с нашей дочерью»? Может быть, лучше сперва самому познакомиться с Флер, рассказать ей, кто я, и уже потом объявиться перед Мари? Но кто знает, как отреагирует девочка на внезапно объявившегося отца…

Официант сказал, что скоро Флер исполняется шестнадцать. По моим подсчетам, это должно произойти примерно в середине августа. И внезапно я понял, как мне следует поступить: я сделаю ко дню рождения дочери подарок на совершеннолетие, причем такой, чтобы он запомнился ей на всю жизнь. У меня есть еще полтора месяца, чтобы выяснить, о чем мечтает моя девочка! И я решил продолжать наблюдать за ней со стороны, не раскрывая пока, кто я такой.

С того дня я сидел по утрам в кафе напротив дома, в котором прошел месяц моей любви с юной Мари Дюпьер и где она действительно до сих пор жила и ждал, пока Флер выйдет из дома. Я незаметно сопровождал ее повсюду. Видел я и Мари — конечно она не стала никакой толстой брюнеткой, удивительно как я мог такое подумать!.. Она мало изменилась внешне — тот же мягкий овал лица, те же пухлые губы — но одеваться стала по-другому: теперь Марн предпочитала строгие элегантные костюмы, которые отлично сидели на ее почти не изменившейся фигуре… Я с удивлением почувствовал, что меня тянет к этой женщине, но я отдавал себе отчет, что совершенно не знаю нынешней Мари, а наше общее прошлое имеет теперь гораздо меньше смысла, чем наша общая дочь.

Когда Мари выходила по утрам из дома, я отворачивался или закрывал лицо газетой. Вероятно, такие предосторожности были излишними: насколько я успел заметить, она никогда не смотрела по сторонам, сразу садилась в свой «пежо» и уезжала в ресторан, чтобы заняться своим, видимо, любимым делом.

А потом появлялась Флер… Я вставал и шел за ней следом, и мне часто приходилось сдерживаться, чтобы не догнать ее и не окликнуть. Однажды это желание было настолько сильным, что мне пришлось развернуться и пойти в противоположном направлении, чтобы не выдать себя раньше времени.

Я наблюдал за дочерью и задавал себе горький вопрос: а что, если я появился слишком поздно и теперь не нужен ни ее деловитой матери?

Но не прошло и десяти дней, как мне предоставился случай поговорить с Флер. Трудно сказать, было ли это мне на пользу, но вышло так, что выбирать я не мог.

В тот день на ней был длинный балахон без рукавов, в котором она выглядела, на мой вкус, чересчур худощавой. Ряд широких металлических браслетов тянулся по ее левой руке вплоть до локтя. Я ходил за ней уже три часа — сперва она отправилась на Монпарнас, где забежала в небольшой спортивный магазин, из которого через несколько минут выскочила с увесистым свертком. Я уже знал, что моя дочь любит перемещаться по городу на роликовых коньках, — за эти дни я несколько раз с сожалением смотрел в спину быстро удаляющейся тонкой фигурке в длинных шортах и короткой облегающей маечке. Из магазина она вернулась домой, чтобы оставить там свою покупку, и через полчаса я с облегчением увидел, как она все в том же балахоне выходит на улицу — значит, на сей раз она не ускользнет. Мы поехали в Музей естественной истории. Я ожидал, что она отправится прямиком к зверинцу, но Флер, в полном соответствии со своим цветочным именем, бродила по ботаническому саду, то и дело останавливаясь, чтобы вдохнуть аромат очередного растения. Я подумал, что моя дочь, похоже, придает большое значение запахам, во время своих праздных шатаний по Парижу она то и дело заходила в парфюмерные магазины и могла провести там немало времени, поднося к лицу пробные флаконы, пока я, оставаясь незамеченным наблюдал за ней через витрину.

Из Ботанического сада мы вышли к мосту Аустерлица, спустились на зеленую набережную Святого Бернара, где Флер уселась на скамейку у самой воды и стала смотреть на проходящие мимо суда. Я не переставал удивляться ее характеру — в нем было невозможное сочетание прагматизма, любви ко всему экстремальному и вот такой способности сидеть и подолгу смотреть на воду, размышляя о чем-то своем. Наверное, так причудливо переплелись в нашей дочери черты Мари и мои собственные. Мне удалось занять столик в небольшом уличном кафе прямо на набережной, так что Флер теперь сидела ко мне спиной.

Почему-то мне было легче справляться со своим желанием заговорить с ней, когда я записывал происходящее — я уже не понимал, делаю это для Макса Холла или для себя. Во всяком случае, теперь я вел записи от первого лица. Я нарисовал в блокноте ее фигуру в балахоне и записал: «Она казалось мне легкой, как бабочка, и такой же изящной». Я вспомнил, как она наклонялась в Ботаническом саду то над одним, то над другим цветком. В самом деле как бабочка.

От блокнота меня оторвали внезапно раздавшиеся крики и грубая брань: среди клошаров, устроивших на набережной пирушку, намечалась драка. Флер, немного помедлив, встала со скамьи и начала подниматься по ступеням.

Клошары тоже поднялись и пошли к лестнице, на ходу продолжая перебранку. Они весьма набрались и теперь, похоже, жаждали приключений.

— Эй, милашка, пропусти со мной стаканчик! — понеслось вслед моей дочери.

Она ускорила шаги, однако один из бродяг успел-таки уцепиться за рюкзачок, висевший у нее на руке.

— Куда ты так торопишься, красотка?

Я понял, что мое время настало. Я подхватил флер под руку, предварительно дав бродяге небольшого тумака, и повел ее по набережной.

Пройдя немного, мы остановились у парапета.

— Спасибо. — Ее голос был слегка взволнованным.

— Не стоит, это было нетрудно. — Я был скромен, но внимательно следил, произвел ли мой поступок на нее должное впечатление. Теперь я понял, что оказался в двусмысленном положении: я не мог сказать ей, кто я на самом деле, потому что тогда бы мне пришлось объяснять, как я здесь оказался. Мне оставалась только роль благородного заступника.

— Флер. — Она протянула мне руку.

— Серж, — сказал я. Бог знает, почему я так представился ей.

Мы медленно шли по набережной, и то чувство беспричинной радости, которое посетило меня после нашей первой встречи на рынке, опять вернулось мне. Впервые я смотрел ей прямо в лицо и мог разглядеть каждую его черту. Я отметил, что у Флер маленький изящный подбородок, ровные белоснежные зубы и нежные губы; не тронутые помадой.

— Мне сюда, — сказала она, останавливаясь перед спуском в подземку.

— Можно еще чуть-чуть проводить вас? — Мне показалось, что она успела заметить мое волнение. Но я продолжал смотреть на нее мне хотелось продлить долгожданную встречу.

Флер удивленно взглянула на меня, но ничего не сказала. Мы прошли вместе еще немного, она купила билет, вежливо попрощалась со мной, прошла контроль и, не оборачиваясь, направилась к платформе. Поезд уже подходил. Боже мой, ведь сейчас она уедет! Неужели я все испортил?! Я продолжал стоять и смотреть на нее, и внезапно она обернулась и помахала мне рукой. Я бросился за ней, но был остановлен встречным потоком людей.

— Завтра в пять я буду ждать вас у Оперы! — крикнул я.

В ответ она тряхнула своими кудряшками, что могло означать и «да» и «нет». Я смотрел, как Флер вошла в вагон, села на свободное место — рядом с какой-то женщиной, которая показалась мне странно знакомой — и достала журнал. Его яркая обложка пару секунд была видна мне, когда поезд отходил от станции.

Я вышел из метро с ощущением легкого беспокойства, причину которого никак не мог определить, я достал блокнот и записал: «Хочу, чтобы ощущение чистоты и света, исходящее от нее, проникло в меня как можно глубже и чтобы я мог сохранить его в моей душе навсегда».

Закрыв блокнот, я внезапно понял, что беспокоит меня: эта женщина, рядом с которой села Флер. И еще через секунду я осознал, что это была так долго и безуспешно разыскиваемая мною Роберта!

Мысль о Роберте пронзила меня как током. Это было слишком невероятно! Но теперь я уже не сомневался, что видел именно ее.

Обдумывая, что все это может значить, я незаметно добрался до дома, поднялся к себе и сразу же улегся в постель. Я слушал в темноте сопрано, доносившееся с нижнего этажа, и меня одолевали волнение и тревога.

Я испытывал невыразимую нежность к моей дочери. Мне хотелось быть с ней рядом, гулять, разговаривать или молчать — все равно.

«Наверное, ты просто стареешь, — сказал я себе, в который раз пытаясь разобраться в переменах, проведших со мной за последние несколько дней, — и поэтому отцовские чувства заслонили от тебя все остальное. И, может быть, ты разучился отдаваться урагану страсти, который все сметает на своем пути.

Ведь тогда с Робертой ты терял и рассудок, и, кажется, саму душу, растрачивая себя без остатка и наслаждаясь собственным уничтожением».

«Из двух мудрецов один действует, а второй понимает», — вспомнил я. Хорошо, мистер Холл может быть, вы объясните, что со мной происходит?!

Свое отношение к дочери я мог определить только как невыразимую нежность.

Это выражение — «невыразимая нежность» очень понравилось мне, и я решил обязательно использовать его в романе. Вставать и включать компьютер мне было лень, поэтому я зажег настенную лампу над своей кроватью, достал блокнот и лежа стал писать в нем.

«Она несет покой и умиротворение моей больной душе — как врач-психиатр, хотя и плохой, я все-таки сознаю собственное нездоровье. С ней мысли мои очищаются, а душа готова обрести столь необходимое ей равновесие».

Похоже, когда я писал и думал о ней, моей Флер, мне действительно становилось легко. Я натянул на плечи плед, желая продолжать свои размышления, но неожиданно для себя провалился в глубокий сон…

Солнце стоит в зените. На небе ни облачка. Я подхожу к окну и с наслаждением вдыхаю свежий воздух, доносящийся с реки.

Я направляюсь в ванную комнату. Перед дверью полу лежит длинный зеленый пояс с красным — то ли египетским, то ли китайским — рисунком. «Откуда он тут взялся?» — удивляюсь я, щелкаю выключателем и вхожу в ванную. Но там по-прежнему темно. Ладно, помоюсь без света.

Я поворачиваю кран, но он не может выдавить из себя ни капли воды. Черт! Я иду к телефону. Что? Телефон тоже не работает? Это уже слишком. Наскоро одевшись, выхожу на лестничную площадку и звоню в соседнюю дверь. Тишина. Звоню в другую. Никого. Тишина висит в воздухе, я не слышу ни единого звука. Все привычные шумы многонаселенного дома исчезли. Мне становится не по себе. Я вслух произношу какие-то ругательства, но почему-то не слышу своего голоса. И тогда в ужасе выбегаю на улицу.

Господи! Ни прохожего, ни машины. Только легкий ветерок и яркое беспощадное солнце на чистом небе. Ускоряя шаг, я иду, потом бегу по направлению к центру города. Вот и парк. Здесь чуть прохладнее. Возле куста жасмина стоит какая-то женщина. Она поворачивается, и я узнаю Роберту. Я протягиваю к ней руки и пытаюсь что-то сказать, но не могу. Она беззвучно смеется надо мной…..

Я проснулся со страшной головной болью и весь в холодном поту. На часах было три. Я отправился в ванную. Свет зажегся, вода потекла… Выйдя из ванной в халате, я стал рыться в своем гардеробе: в пять я надеялся увидеть мою Флер.

Я надел белую рубашку и белые джинсы. Немного подумав, достал из шкафа синий вельветовый пиджак. Выйдя на улицу, купил прелестный маленький букет фиалок, перевязанный тонкой кружевной тесьмой.

Она пришла! Мои фиалки удивительно шли к ее воздушному сиреневому наряду, в котором она была еще больше похожа на бабочку. Я взял ее под руку, и мы пошли по направлению к Лувру.

— Можно узнать, Серж, чем вы занимаетесь в свободное от спасения девушек время? — лукаво спросила она.

— Я смотрю в прошлое и в будущее, — торжественно проговорил я.

— И что же вы видите в будущем?

— Люди переселяются.

— Куда же? — Улыбка порхала на ее губах.

— В космос, — ответил я.

Некоторое время мы молча шли по Риволи. Мы было жаль уходящих минут, но я никак не мог придумать, с чего начать разговор. Флер тоже молчала — ей, наверное, было просто лень перекрикивать голоса многочисленных туристов, толпящихся у сувенирных прилавков. Наконец мы вышли на набережную Сены и подошли к причалу прогулочного катера у Нового моста.

— Прокатимся? — предложил я.

Она кивнула.

Мы заняли места на носу катера, и он отчалил. Большой теплоход с туристами шел нам навстречу.

Нас сильно качнуло волной, и Флер невольно упала в объятия. Я мягко помог девушке освободиться. И тут я понял: Флер, наверное, решила, что я за ней ухаживаю, а для посторонних людей я уж точно выглядел, как тривиальный соблазнитель юной девушки. И похоже, что с оценивающими взглядами дочери и кривыми усмешками за спиной мне придется смириться. По крайней мере на сегодня.

Я засыпал ее вопросами, мне не терпелось узнать о ней как можно больше: любимую книгу, любимое блюдо — тут Флер скривилась, видимо припомнив ресторан, — есть ли у нее друзья, есть ли дело, которым она занималась бы с удовольствием. Она, похоже, была немного обескуражена таким натиском, но на все вопросы отвечала довольно обстоятельно. Внимательно слушая ее, я окончательно утвердился в том, что мне дальше делать: я исчезну снова. До дня ее рождения. Полагаю, я еще не потерял квалификацию и смогу за месяц как-нибудь добыть несколько тысяч. Я подготовлю ей и ее матери настоящий сюрприз и лишь потом объяснюсь с Мари.

По окончании поездки по Сене Флер удивила меня: оказалось, она придерживается довольно прогрессивных взглядов на отношения полов. Я полез за бумажником, чтобы расплатиться, и тут она достала кредитную карту.

— Это я вам обязана, — сказала моя дочь.

Я стал возражать, и тогда она предложила заплатить пополам. Пришлось согласиться. Но за время уговоров я успел разглядеть ее кредитную карту и запомнил название банка.

Вечером, записывая впечатления прошедшего дня, я опять поймал себя на мысли, что Флер — это только бабочка. Вот она присела мне на руку, еще мгновение — и мне останется лишь следить за ее прекрасным полетом. Я могу только замереть, чтобы не спугнуть ее, — и тогда еще несколько секунд она пробудет рядом. Попробуй удержать бабочку: след пыльцы, сломанное крылышко, и все волшебство исчезнет… Мне стало грустно.

Мишель встал наконец из-за компьютера. За окном были сумерки. Белесое португальское солнце неохотно уползало за горы. «Спасибо вам, мистер Макс Холл, вы оказались лучшим врачом, чем я, так примите же в знак благодарности эти строки».

Живя у Холла, Мишель редко пользовался компьютером и практически не выходил в Интернет. Сперва он был слишком занят изучением обстановки и наблюдениями над пациентом, а позднее, когда понял, что исследуемым объектом является он сам, исключил шатание по сети, потому что не хотел, чтобы у коварного миллионера появился лишний повод продемонстрировать свою осведомленность о его делах. Да и позже, в Париже, он не испытывал такой потребности в ежедневном допинге информацией, как это бывало раньше.

Но недавно Мишель вдруг отчетливо вспомнил свои разговоры с Анджеем, и ему захотелось узнать, в кого превратился подросток-философ.

Едва ли какой-либо из его старых адресов еще работал — хакеры редко отличаются постоянством. А вот музыкальные вкусы поляка вполне могли остаться прежними. После минутного раздумья Мишель выбрал сайт Джонни Кэша — раньше они с Анджеем часто спорили о том, мог ли появиться такой певец, если бы в Америке в пятидесятые годы все не помешались на вестернах.

Для начала нужно было внимательно просмотреть все сообщения в чате[13], понаблюдать за ходом беседы.

«Не знаю, способны ли европейцы вообще понять блюз? У нас своя музыка, у вас — своя», — прочитал Мишель и подумал: «Совсем не в духе Анджея, даже если он шутит».

«Я во Вьетнаме пытался приучить этих китаез к хорошей музыке, все без толку». Нет, это уж слишком.

«Я тут кое-что сочинил, по-моему, подойдет для фантастического вестерна». Опять мимо.

«А мне нравятся стилизации под кино тридцатых гангстерские фильмы и все в этом духе». «Так это уже ближе», — подумал Мишель и решился на провокационный вопрос.

«Полагаю, ты говоришь об этих слюнявых голливудских имитациях?» — быстро набрал он на клавиатуре, адресовав вопрос автору последнего высказывания. Через несколько секунд на его экране появился ответ: «А где это — Голливуд? Вообще-то я имел в виду наши, польские фильмы. Ни один американец еще не дотянул до таких высот, как Ежи Гофман».

Мишель довольно потянулся в кресле — он мог поставить десять к одному, что это был Анджей. Эта пренебрежительно-ироничная манера выражаться в сочетании с преданностью польскому кино выдавали его с головой. Он обратился к старому приятелю напрямую:

— Привет, Анджей, не ожидал, что так быстро тебя найду.

— Да, забавно, а я иногда о тебе вспоминал.

— Я тоже… Ну, и что у тебя нового?

— Я теперь занимаюсь чужими проблемами.

— То есть?

— Я специалист по системам безопасности. Так что меня можно теперь считать законопослушным гражданином. А клиентов нахожу так: взламываю их защиту, а потом оставляю визитную карточку — что и как я сделал, и предлагаю свои услуги.

Надо сказать, мало кто отказывался. А куда ты так надолго исчез, в космос летал?

— Это целая история, тебя, вероятно, она позабавит.

Рассказывая Анджею о том, как он попал к миллионеру и что тому было нужно, он ожидал, что парень посмеется над ним, но тот проявил неожиданное сочувствие:

— А что, напиши книгу, это действительно помогает взглянуть на свою жизнь по-новому.

С тех пор Мишель время от времени находил своего польского приятеля в сети, отчасти потому, что ему было просто приятно болтать с ним, а отчасти потому, что его инстинкт авантюриста подсказывал: подобные связи всегда могут пригодиться.

Решив найти деньги для дочери, Мишель не сразу вспомнил об Анджее, а когда ему пришла в голову мысль, что с помощью юного поляка можно воспользоваться счетами какого-нибудь банка, он сначала отогнал ее — рисковать отношениями с мальчишкой ему не хотелось. Но соблазн все-таки был велик: Флер была единственным человеком, ради которого он готов был решиться на что угодно. И потом, можно попытаться обставить дело так, что сам Анджей ни о чем не догадается.

Однажды, заведя речь о компьютерных технологиях — а на эту тему поляк мог говорить часами, — Мишель спросил:

— Наверное, теперь уже не пробьешься запросто к засекреченной информации, как тогда, помнишь?

— Для настоящего профессионала нет ничего невозможного.

— Ты хочешь сказать «профессионалов»? В одиночку, наверное, уже никто не работает?

— Почему нет? Конечно, сейчас все несколько усложнилось, но большинство все равно пользуется шаблонными схемами. А если защиту информации заказывали опытным людям, то их почти всех можно узнать «по почерку» — их ведь немного. А если знаешь человека, знаешь и его фирменные штучки.

— Солидные организации, наверное, каждый раз обращаются к разным специалистам?

— Нет. Обычно в банках есть собственные отделы. Люди извне приглашаются в крайних случаях. Вот, например, в нашем с тобой любимом банке сидят ребята грамотные, но без фантазии. Я заглядывал туда несколько раз, они, конечно, не зря деньги получают, но ничего сверхъестественного не придумали. Со счетами, вероятно, пришлось бы повозиться, но все равно — работы на неделю.

— Да ты что?! Спорим, и за месяц не успеешь? — столько времени оставалось до дня рождения Флер.

— Нет уж, неделя так неделя. Что ставишь?

— Я приглашу тебя в Париж, и мы с тобой разопьем бутылку божоле из моей коллекции. Ты любишь вино?

— Я не большой знаток, но никогда не поздно им стать. Только прошу тебя, не пытайся снимать со счетов наличные напрямую, тебя засекут тут же. И дорогу мне, пожалуйста, оплати не из банковских денег. — Анджей, конечно, его уже раскусил… А может, он еще тогда, с этими документами «Пари кредит» понял, с кем имеет дело? Но отступать Мишелю было некуда. И потом, похоже, мальчишку все это не волновало.

Мари вышла из автобуса. Солнце уже не так палило. Автобус, развернувшись на асфальтовом пятачке, притормозил рядом с ней, и водитель помахал ей рукой. Через несколько минут автобус скрылся из вида.

Вилла писателя была окружена невысокими, но буйно разросшимися тополями. В начале дорожки, ведущей к дому, был установлен стенд, на нескольких языках сообщавший, что дом писателя открыт для посетителей две недели в году и посетить его можно, только имея с собой пригласительный билет. Все пригласительные билеты, объяснялось на стенде, были приготовлены самим писателем заблаговременно.

«То есть при жизни, — подумала Мари. — Интересно, кому на самом деле предназначался билет, который сейчас лежит у меня в сумке? И хорошо ли, что я решила им воспользоваться? Впрочем, не ехать же теперь обратно?» — И она — зашагала по дорожке…

Мари протянула приглашение встретившему ее у фонтана молодому человеку с белой повязкой на голове. Он молча взял у Мари сумку и жестом пригласил идти за ним.

Они поднялась по ступеням и прошли в холл. После яркого солнца ее глаза привыкали к приятному полумраку. Человек с повязкой ушел в одну из боковых дверей, но тут перед нею возник другой молодой человек — с густыми черными бровями. Он поклонился Мари и сказал на отличном французском:

— Я провожу вас в вашу комнату, где вы сможете отдохнуть. Ужин в восемь часов. Приходите, пожалуйста.

В доме звучала тихая музыка. «Что-то старинное, — подумала Мари, поднимаясь вслед за молодым человеком на второй этаж. — Возможно, Бах или Вивальди». Вообще-то, она не очень разбиралась в классике.

Молодой человек открыл перед ней дверь.

— Прошу вас, — проговорил он и отступил в сторону.

Она вошла. Молодой человек повернулся, и она услышала его удаляющиеся шаги.

Мари подошла к одному из двух окон, закрытых от солнца тяжелыми шторами, и отодвинула красноватый выцветший бархат. Окна выходили в достаточно запущенный сад. Напольные часы за ее спиной вздохнули, отчего она вздрогнула, и глухо пробили семь раз.

Мебель в комнате была, в общем, случайной: старинный диван и старинное венецианское зеркало в вишневой раме странно сочетались с треугольным журнальным столиком шестидесятых годов нынешнего века. За раздвижной дверью Мари обнаружила душевую комнату и, быстро сбросив с себя пропыленную одежду, с удовольствием встала под холодную струю.

«В какой одежде, интересно знать, у них принято выходить к ужину?» — подумала она, чувствуя себя после душа вполне освежившейся и даже отдохнувшей. Немного поразмыслив, она решила, что черная шифоновая юбка до щиколотки и легкая белая блуза будут уместны в любом случае. Без пятнадцати восемь она, чувствуя легкий холодок в спине, вышла в коридор и спустилась в холл. Чернобровый молодой человек уже ждал ее.

— Прошу сюда. — Он распахнул перед ней створки тяжелых дверей, и Мари вошла в большую круглую столовую, посредине которой стоял круглый же стол, застеленный льняной скатертью цвета яичного желтка и сервированный на несколько человек.

Столовые приборы выглядели весьма необычно: они были сплетены из нескольких видов каких-то разноцветных металлов. Мари, знавшая толк в сервировке, никогда не видела ничего подобного. Корзина с хлебом была тоже плетеной из разноцветных металлических прутьев, ими же были оправлены две бутылки вина, подвешенные над столом и приводимые в движение, как поняла Мари, специальными веревками с изящными плетеными ручками на концах. Молодой человек отодвинул для нее стул.

— Я очень сожалею, мадам, — сказал он, наливая в ее бокал белое вино. — Но боюсь, что вам придется немного поскучать — еще не все приехали. — После этих слов он повернулся и, поклонившись ей, исчез за дверью.

Мари поднесла к губам бокал и попробовала вино. Оно было великолепным, но вкус его был незнаком ей. Ей очень хотелось разглядеть бутылку, но она побоялась, что не сможет справиться с веревкой, на которой бутылка была подвешена. Впрочем, наверняка она еще успеет разобраться во всем. Мари с удовольствием откинулась на спинку стула. С тех пор как она, сидя в самолете, поняла, что Мишель помнит о ней и заботится о будущем их дочери, на ее душу снизошло полное спокойствие. С бокалом в руке она встала из-за стола, разглядывая развешенные по белым стенам столовой картины.

На картинах были изображены люди с треугольными головами и треугольными же туловищами. Что-то подобное она уже видела в Париже на выставке знаменитого мексиканского художника, фамилию которого не запомнила.

На полу лежал большой белый ковер. Рассмотрев, Мари поняла, что на нем изображен Северный полюс: среди льдов чья-то безудержная фантазия в сложном порядке разместила несколько странных деревянных домов с дымящимися трубами.

— Этот ковер создан по эскизу самого писателя, — сказал чернобровый, входя в комнату с большим блюдом на подносе.

Он поставил блюдо на стол и поднял металлическую крышку, такую же плетеную, как и остальные приборы. На блюде лежала жареная золотистая дичь, украшенная малиной и какими-то зелеными камешками. Держа наготове приборы для разрезания дичи, молодой человек вопросительно посмотрел на Мари, и она указала ему на крылышко, показавшееся ей особенно аппетитным. Он отрезал крылышко и положил ей на тарелку, добавив немного малины и загадочных зеленых камешков. Потом он привел в действие бутылку с понравившимся ей вином — Мари во все глаза смотрела, как он это делает, и на этот раз, кажется, поняла — и наполнил ее уже опустевший бокал. Проделав это, он пожелал ей приятного аппетита и ушел. В гостиной зазвучала та же приятная старинная музыка.

Мари наколола на вилку зеленый камешек и осторожно чуть-чуть откусила от него. Похоже, это был какой-то необычно, но очень вкусно приготовленный моллюск. «Хорошо бы узнать рецепт», — подумала она. Она могла бы поручиться, что во всем Париже не готовят ничего подобного.

Происходящее нравилось ей все больше и больше. В конце концов уже столько лет в ее жизни не было ничего необычного! Интересно, кто те люди, что должны сюда приехать? И отпив еще глоток белого вина, она с аппетитом принялась за крылышко.

Но в этот вечер за столом больше никто не появился.

После ужина, закончившегося разноцветным мороженым — отличавшимся от съеденного ею в ожидании автобуса так, как отличается настоящий бриллиант на шее ее любимой Элизабет Тэйлор от какой-нибудь мутной стекляшки, — она решила прогуляться. По широким ступеням Мари спустилась к фонтану, правда сейчас не работающему. Вечерний воздух был теплым, но духоты, так измучившей ее днем, не было и в помине. Она немного побродила по саду, кое-где подсвеченному разноцветными фонариками, и, почувствовав приятную усталость, решила подняться к себе.

Мари заперла дверь и включила свет. Какой замечательный человек был, наверное, хозяин этой виллы!

Скоро она познакомится с теми, кто приедет сюда по пригласительным билетам, — при этой мысли Мари почувствовала легкое смущение — подружится с этими людьми, будет переписываться с ними, может быть, пригласит к себе…

Она уютно устроилась в постели и щелкнула выключателем. Снизу доносилась тихая музыка, чьи-то голоса… «Наверное, это разговаривают между собой чернобровый и тот, в белой повязке…» — подумала она и уснула, как ребенок.

Ей снился Мишель. Он бежал по шоссе мимо апельсиновых рощ, он спешил сюда, к ней. Спортивный, подтянутый, он был похож на бегуна, несущего олимпийский огонь.

«Мишель, я здесь!» — хотела крикнуть Мари и внезапно проснулась. Она открыла глаза, еще не понимая, где находится… И услышала явственный шорох за дверью. Кто-то вставлял ключ в запертый замок ее двери.

Как завороженная, она смотрела на дверь. Сон исчез мгновенно. Она решила, что это кто-то из гостей. Наверное, он только что приехал откуда-нибудь издалека и, устав с дороги, перепутал комнату… Сейчас он поймет, что ошибся.

Но ключ повернулся в замке, дверь приоткрылась, и на пороге появился силуэт мужчины, освещенный со спины светом из коридора. Перед тем как мужчина вошел в комнату, Мари успела заметить в его руке большой чемодан. Чтобы избежать ужасной неловкости, она потянулась к ночнику и включила свет.

Посреди комнаты стоял Мишель. Он не был таким стройным, как олимпийский бегун из ее сна. Его виски слегка поседели. Но это был он, ее любимый, отец ее дочери…

И она, отбросив одеяло, бросилась к нему, едва не запутавшись в подоле своей длинной нежно-сиреневой ночной сорочки, и как девочка повисла на его шее.

— Мари? — Он мягко, но решительно освободился от ее объятий и теперь всматривался в ее лицо. — Господи, как же я не догадался… — растерянно пробормотал он. — Прости меня…

— Я все понимаю, — прервала его Мари, и он почувствовал жар ее щеки. — Я ждала тебя все эти годы и знала, что ты со мной. Со мной и с Флер…

Мари несла какую-то чушь: что понимает секретность его профессии, что она все оценила, хоть и была сначала напугана неожиданностью его подарков…

У Мишеля защемило сердце. Мари стояла перед ним в своей сиреневой сорочке почти такая же, какой он когда-то оставил ее. В ее сверкающих глазах нет и тени обиды! Господи, теперь он понял, как Флер похожа на мать.

— Подожди, расскажи мне, что ты тут делаешь? Как ты здесь оказалась? — Он неловко отстранился от нее. Она все еще прижималась к нему, но страшная догадка уже увлажнила ее вмиг покрасневшие глаза:

— Как, разве не ты устроил нашу встречу? И… ты не собирался возвращаться…

— Бред какой-то. Куда возвращаться? — Он все отстранялся от нее, уже раздражаясь. Она резко опустила руки. Между ней и Мишелем словно вырастала ледяная стена, но Мари инсктиктивно все еще сопротивлялась холоду отчуждения.

— Возвращаться к нам. Ко мне и нашей дочери. Ты же знал, что Флер наша дочь и что я приехала сюда…

— Прости, но это какой-то кошмар наяву. Я узнал, что она моя дочь, недавно. После стольких лет… Как все же ты здесь оказалась?

— Я думала, что ты это устроил, так же как ее поездку в горы… Я думала, что ты…

— Нет! Только не я! Я хотел, как лучше, но прошло столько времени… Прости… Я только хотел поближе узнать дочь… Ты ведь столько лет скрывала ее от меня…

— Я — скрывала?! Но как, интересно, я могла сообщить тебе о ней? — Мари попыталась овладеть ситуацией, в ней уже проснулась женская язвительность, и Мишель немедленно перешел в наступление:

— Я связывался с тобой, когда Флер была еще маленькой. Но ты молчала о ней! За эти годы я мог так много дать ей…

— О да! И она выросла бы такой же авантюристкой, как ты! — Мари из последних сил удерживала слезы.

— Да я за последний месяц дал ей больше чем ты за всю жизнь! — Он заходил по комнате. — Я для нее ничего не жалею. И о ее образовании уже, в отличие от тебя, побеспокоился. Кем она станет, живя с тобой? Ты что, намерена и ее запереть в своем вонючем ресторане?!

— Я уже перестала ждать тебя, но тут эти сюрпризы… И я опять… поверила, что ты… Что мы… — Мари зажала рот ладонью — рыдания душили ее.

Мишель отвернулся, чтобы не видеть ее. Он чувствовал себя ужасно. «Я мерзавец, с какой стороны ни посмотри, полный мерзавец, — думал он. — Это так, но… с этим уже ничего не поделаешь. Конечно, я могу сейчас наврать ей с три короба, и она с радостью поверит каждому моему слову. Но как я себя буду при этом чувствовать? Мы должны были когда-то объясниться, но не так жестоко. Она этого не заслужила, и я тоже этого не заслужил».

Его буквально пронзила ненависть к Максу Холлу, сыгравшему с ним такую грубую шутку. Похоже, старик всерьез возомнил себя богом, вершителем человеческих судеб. Он считает, что может распоряжаться чужими жизнями по собственному усмотрению! Ну что ж, это мы еще посмотрим! Мишель понял, что он сейчас сделает. Ничего другого ему просто не остается.

Он задушит старика прямо в постели, и при этом его не будут мучить никакие угрызения совести. Да и есть ли у него совесть? Он усмехнулся.

— Извини, — сказал он не оборачиваясь, я должен уйти… ненадолго. — И Мишель вышел из комнаты.

Дверь, ведущая в коридор, где находилась спальня старика, была заперта. Но он знал другой ход. Мишель поднялся на чердак, где пол под ним отчаянно заскрипел, и оттуда по узкой винтовой лестнице спустился в нужный коридор. Поворот направо — и вот она, дверь.

Мишель дернул за ручку и вошел в комнату. Свет садового фонаря падал прямо на кровать старика, стоявшую там же, где и раньше. Но постель была аккуратно застелена, и в ней никого не было.

— Где же тебя носит по ночам? Неужели ты завел себе какую-нибудь красотку? — вслух произнес Мишель и выругался. Тем же путем, через чердак, он опять выбрался в коридор второго этажа и из него начал спускаться в холл. Внезапно в холле вспыхнул свет.

Из боковой двери вышел заспанный молодой человек с густыми темными бровями, на ходу застегивавший белую рубашку.

— Здравствуйте, мсье, простите, что я не услышал, как вы приехали… — начал он по-французски.

— Где Макс Холл? — грубо оборвал его Мишель.

— Мистер Макс Холл покоится в земле, — удивленно ответил молодой человек. — Разве вы не знали этого, мсье? Он умер два года назад. Простите, мсье, не могу ли я узнать ваше имя?

Мишель с трудом назвался. Господи, он собирался убить мертвеца!

— Мы ждали вас, — опять заговорил молодой человек. — Мистер Макс Холл оставил вам письмо и что-то еще. Позвольте, мсье Керит, проводить вас?

Но Мишель не мог пошевелиться.

— Отчего он умер? — наконец выдавил он из себя.

— Несчастный случай. Его унесла акула.

— Что за бред? Он же никогда не выходил за ограду этого дома!

— Простите, мсье… После вашего отъезда отсюда мистер Макс Холл путешествовал, а по возвращении в Португалию увлекся подводным плаванием. И… случилось несчастье. Нашли только его голову, остальное… съела акула.

Мишель почувствовал, что ему необходимо сесть. Ноги не держали его, а все тело покрылось холодным потом и дрожало мелкой отвратительной дрожью. Он толкнул дверь столовой, возле которой они стояли, и сел на ближайший стул.

— Вам плохо, мсье? — засуетился вокруг него молодой человек. — Я могу вам помочь? Какие-нибудь лекарства?

— Я хочу побыть один, — произнес Мишель, почти не узнавая своего голоса.

— Да, мсье Керит, я понимаю вас. — Молодой человек вышел из столовой, закрыв за собой дверь.

Некоторое время Мишель сидел, пытаясь собраться с мыслями, но это никак ему не удавалось. Мелкая дрожь тоже не проходила, к тому же начало покалывать сердце. Он подумал, что, пожалуй, зря отказался от лекарств. И в этот момент дверь отворилась.

На пороге столовой стояла Мари, одетая в черную юбку и нарядную белую блузу. Немного постояв, она молча подошла к столу и села рядом с Мишелем. Слезы высохли на ее щеках, но оставили следы, которые в слабом освещении казались морщинами, ужасно старившими ее лицо. Безвольно опущенные руки и покорное выражение лица. Это было невыносимо, это бесило его. Он заговорил сначала тихо и успокаивающе… Но пытаясь оправдаться, заводился все больше и больше и в конце концов взорвался, перейдя едва ли не на площадную брань. Она побледнела, но не перебивала его. Потом она закрыла глаза и стиснула ладони на коленях. Губы ее, сжатые в ниточку, мелко дрожали, она мерно раскачивалась из стороны в сторону.

Это было ужасно. Мишель уже не замечал своей истерики. Как же он ненавидел ее сейчас! Он презирал ее за то зло, что причинил ей. За собственное предательство и ложь. Уже не помня себя от стыда, обвинял ее в эгоизме и чудовищной глупости, он орал, что она старая, никому нс нужная мегера, испортившая всю его жизнь… Чувствуя, что теряет остатки контроля над собой и сейчас может ударить или даже убить Мари, он, трясясь всем телом, резко вскочил, опрокинув стул, и выбежал из столовой.

Он побежал в какой-то дальний уголок парка и сел там прямо на газон, обхватив голову руками. Ему хотелось спрятаться ото всех, в первую очередь — от себя самого. Никогда еще собственная персона не вызывала у Мишеля такого омерзения. Мысли ею путались. Кто виноват в том, что произошло с ним? Конечно, Макс Холл, который втянул его в эту историю, воспользовавшись его стесненным материальным положением! Но старик умер, и теперь не с кого спросить за перенесенное унижение. Значит, ему придется терпеть его всю оставшуюся жизнь…

Мишеля трясло, и он не знал, сколько времени уже сидит здесь. Бедная Мари! Знает ли она про написанный им роман?

Наверное, нет. Если бы знала, их встреча в ее комнате была бы совершенно иной, во всяком случае, Мари не обрадовалась бы так при виде своего бывшего возлюбленного, не бросилась бы к нему с объятиями… Ему нужно немедленно уничтожить текст романа! Возможно, старик умер, не успев показать его никому. Тем более что окончательный текст Мишель собирался отдать Максу Холлу только сейчас…

Он вскочил на ноги и побежал к машине.

Его руки все еще дрожали, и ключ никак не хотел вставляться в замок зажигания. Куда ехать? Возвращаться в Париж и попытаться объяснить все это Флер? Но какие он может дать ей объяснения? Он, отец, до последнего времени не подозревавший о существовании дочери, муж, предавший, а теперь и проклявший свою семью. Человек, изобразивший ее мать и ее саму в своем идиотском романе и получивший за это деньги от сумасшедшего старика! Впрочем, похоже, сумасшедшим был не старик, а он сам…

Мимо него по шоссе пронеслись две полицейские машины с мигалками и исчезли за поворотом.

Ему удалось наконец завести машину, и он поехал по направлению к городку. Внезапно ему захотелось, чтобы его арестовали. Он больше не может никого обманывать и никуда убегать.

Километров через пятнадцать он увидел полицейские джипы. В свете их фар на обочине шоссе лежал завалившийся на бок прицеп трейлера.

Под ним, распластанная, как лягушка, была видна легковая машина. Рядом стояли «скорая помощь» и автокран, возле которых суетились люди. Сбавив скорость, Мишель проехал мимо.

До городка оставалось около часа езды. Фары выхватывали из темноты облачко насекомых. Мишель подумал о человеке из раздавленной машины. Кем он был? В радиусе тридцати километров от виллы Макса Холла никаких домов нет. «Но как, же она переживет это? — подумал он о Мари. — Ты перечеркнул все, во что она верила фактически всю свою жизнь. Своими проклятиями ты вот так же раздавил и уничтожил ее», — думал он.

Показались огни городка. Мишель остановился у первого ночного бара и заказал бутылку кубинского рома. Устроившись у окна, он, под изумленным взглядом хозяйки, выпил почти целый стакан. Потом, почти неожиданно для себя, вскочил, выбежал из бара и, развернув машину, поехал обратно. Он гнал на пределе скорости, пока не увидел у обочины шоссе джип и рядом с ним полицейского, требующего остановиться. Мишель резко затормозил, и его машину занесло на обочину.

Полицейский потребовал предъявить документы. Документов не было, и от Мишеля за версту разило ромом. Полицейский покачал головой и, открыв заднюю дверь джипа, показал Мишелю на сиденье.

— Скажите мне, кто был в той легковой машине, там, на шоссе? — с трудом ворочая языком, по-испански спросил Мишель.

— Какая-то иностранка.

— Она погибла?

— Да.

— Я знаю ее. Я виноват в том, что случилось. Меня зовут Мишель Керит… то есть Майкл Кертис.

— Разберемся, парень. Но для начала тебе нужно протрезветь. — Полицейский захлопнул за Мишелем дверь, сам сел рядом с молодым водителем, тоже одетым в полицейскую форму, и они опять поехали в сторону городка.

Мишель сидел на заднем сиденье, тупо уставившись в затылок водителя. Выпитый ром действовал, липкое безразличие разливалось по всему телу, а в голове, в такт полицейской мигалке, пульсировала единственная мысль: «Я расскажу им все!»

Они остановились у полицейского участка. Водитель обернулся к Мишелю:

— Выходи, парень, приехали.

Мишель долго не мог нащупать дверной замок, а когда вылез из машины, его здорово качнуло, так что полицейскому пришлось подхватить его под руку и довести до дверей участка.

Он ожидал, что его немедленно арестуют и начнут допрашивать, но полицейский усадил его на пластмассовый стул и скрылся за дверью с матовым стеклом.

Прошло пятнадцать минут, потом полчаса. Мишель изучал узор, в соответствии с которым была выложена керамическая плитка на полу. Его стало клонить в сон. Боясь свалиться со стула, он встал и подошел к двери, за которой скрылся полицейский.

Там его явно не ждали. Полицейские пили кофе и курили.

— Что вам нужно? — спросил один из них, сидевший возле самой двери.

Мишель стал объяснять, что он виновен в гибели молодой женщины на шоссе.

— А, это мой алкаш, — прокомментировал привезший его полицейский. — Иди, парень, проспись. Машину заберешь завтра.

Другие полицейские захохотали.

Мишель не уходил. Тогда молодой полицейский, сидевший у двери, взял его за плечо и бесцеремонно вывел на улицу.

— Иди и не появляйся, пока не протрезвеешь, а то оштрафую тебя за хулиганство. Машина не пропадет.

Была глубокая ночь. Мишелю удалось понять, что полицейский участок находится недалеко от привокзальной площади, а значит, и от его гостиницы. Он потащился туда.

Мишель поднялся в свой номер, открыл ноутбук и, вызвав файл со своим романом, нажал на клавишу delete[14].

Компьютер посопротивлялся, но после четвертого подтверждения авторского намерения все-таки уничтожил текст.

Потом он спустился вниз и, разбудив хозяина гостиницы, потребовал у него рома. Выпив полбутылки прямо у него на глазах, он шатаясь пошел наверх и, споткнувшись о ступеньку, упал. Бутылка разбилась и порезала ему руку. Кровь хлынула ручьем. Хозяин подбежал к нему, но Мишель оттолкнул его и попытался встать на ноги. Что было дальше, он не помнил.

Утром он с перевязанной рукой и жуткой головной болью сидел в том же полицейском участке. Но теперь его внимательно слушали.

— Вы утверждаете, что знали потерпевшую? — спросил толстый полицейский, более или менее выяснив личность Мишеля.

— Да, это так.

— Где вы познакомились с Камиллой Монтегю?

— С Камиллой Монтегю? Кто это?

— Парень, ты сам только что сказал, что знаешь потерпевшую. — Толстяк достал из папки сделанную на ксероксе фотографию и показал Мишелю. — Это она?

С фотографии на него смотрела улыбающаяся старуха с явно вставными лошадиными зубами.

…Десанж метался по кабинету, как зверь по клетке.

— Старик, не сходи с ума. Может, тут какая-нибудь ошибка?

— Ошибка? Какая ошибка?! Видишь же, — бледный Десанж держал в трясущихся руках распечатку с телетайпа, — здесь сказано четко и ясно: «в результате дорожно-транспортного происшествия»… м-мм-м… «аварии»… Черт побери, да где же это?… Вот: «погибла гражданка Франции Мари Дюпьер».

Он обессиленно опустился в кресло у стола и закурил, упершись локтями в колени и бессмысленным взглядом — в пол. Рядом, на высоком подоконнике примостился его верный напарник Франсуа Превен. Молчание затягивалось. Наконец не выдержав его, Франсуа тяжело вздохнул. Этот звук вывел Десанжа из оцепенения.

— Надо что-то предпринять. — Рене поднял полные безнадежной тоски глаза. Деятельный по натуре Франсуа взорвался.

— Старик, что ты себя изводишь?! — закричал Превен. Для убедительности он соскочил с подоконника и уже сам заметался по кабинету. Десанж безучастно наблюдал, как его друг размахивает руками. — Сначала нужно все выяснить!

Привлеченные криками, в их кабинете собирались сотрудники. Они активно убеждали Рене не отчаиваться и не опускать руки. «Черт, как у нас быстро разносятся слухи. Я же никому не рассказывал про Мари», — отвлеченно подумал Рене. Тоска сдавливала его сердце, мешая дышать. Разум Десанжа отказывался принять известие, что женщина, о которой он так много думал в последние дни, погибла в глупой автокатастрофе в этой проклятой Португалии!

Он даже не успел толком поговорить с ней тогда. В тот вечер он все-таки вошел в ресторан и решился пригласить ее на танец… Но разговор вышел дурацкий. Начав говорить вполне связно, он вдруг испугался, что его не понимают, — она молча улыбалась ему. Увидев ее задумчивую улыбку, он почему-то растерялся как мальчишка и понес какой-то бред о расследовании старой истории с драгоценностями. Но тут Мари позвали — приехала ее подруга с какими-то бумагами. Хозяйка ресторана извинилась, собираясь отойти, они немного потоптались на месте, и вместо того чтобы договориться с ней встретиться попозже, он неожиданно для себя сухо сказал, что позвонит на днях, развернулся и ушел из ресторана. На улице он выругал себя за дурацкое поведение, но немедленно вернуться обратно показалось ему верхом глупости. Теперь же ему оставалось только проклинать себя…

Сочувствие сослуживцев лишь растравляло его рану. Ему казалось, что эта пытка никогда не кончится. А может быть, он уже в аду, и черти поджаривают его душу на медленном огне?…

— Господа! — вдруг раздался в кабинете голос их начальника, старого Кронзо. Рене вздрогнул и невольно открыл глаза. Пепел осыпался на пол с его истлевшей сигареты. — Прошу всех немедленно вернуться к работе. — Кронзо пожевал губами.

Через полминуты в кабинете остались только всклокоченный Превен и раздавленный горем Десанж.

— С ювелиром мне все ясно, — сказал начальник. — Поскольку он уже сознался в инсценировке ограбления, то, пожалуйста, Превен, помаринуйте его в камере, а затем вытрясите из него, где находится украденное колье. Я думаю, что через пару часов он дозреет. А пока вы поможете Десанжу оформить документы для вылета в Португалию.

У обоих полицейских рты открылись от изумления.

— Поскольку нити этого дела тянутся к богатому португальцу, я считаю целесообразным разобраться с ним на месте. Вы, Десанж, срочно вылетите туда и на месте, уважая интересы гражданина дружественного государства, тактично расспросите его обо всем. Даже если он действительно купил украденные драгоценности, то поднимать вокруг этого шумиху и обращаться к дипломатическим каналам начальство считает излишним.

Департамент считает, что вы, Десанж, сумеете провести все на высшем уровне. Но если господин Макс Холл заподозрит нас в неуважении к своей персоне, вы знаете, что нас ждет… О вас, Десанж, я и не говорю… — С этими словами Кронзо вышел из кабинета.

Утро преподнесло Мари Дюпьер еще один сюрприз… «Ну что ж, ты ехала за приключениями, — с горькой усмешкой думала она, сидя в полицейском участке, — и они не заставили себя ждать». Нервы, бывшие на пределе с того момента, как она увидела Мишеля, с трудом выдерживали яркий свет, бьющий прямо в незашторенное окно, и вязкую духоту в служебном коридоре.

Когда Мишель выбежал из круглой столовой на вилле Макса Холла, в дверях вдруг появился чернобровый молодой человек с коньяком на подносе. Он налил ей немного в низкий бокал, и она не задумываясь выпила. Теперь она думала, что в коньяк было добавлено что-то еще, гуманно позволившее ей отключиться. «Кто-то, видимо, в курсе происходящего, и, похоже, ему жалко меня. Но кто это?»

Очнувшись на кружевных оборках подушек своей кровати, Мари моментально вспомнила все, что произошло ночью, но с удивлением поняла что не может вспомнить, как очутилась здесь, в своей комнате.

Такого с ней еще никогда не было. Но после нескольких часов сна она чувствовала себя достаточно отдохнувшей. «Хорошо все-таки, что история с Мишелем закончена. Он подлец и к тому же истерик! И слава Богу, что я наконец убедилась в этом. Будем считать, что мне повезло, ведь неизвестно, сколько лет такая дура, как я, может воображать себе неизвестно что. В сущности, плавно уже не люблю его, да и любила ли? Ведь все эти годы я выполняла перед ним долг верности, который никто не возлагал на меня. Я сама для себя его придумала. Зачем? Может быть, ради Флер?»-И мысленно произнеся имя дочери, Мари тут же потянулась к телефону. Разговор с Парижем начался шутливо:

— Мама, тебя еще пираты не похитили? — закричала Флер, едва узнав голос матери.

— Они уже перевелись тут лет двести назад. Лучше скажи, ты выяснила, кто твой благодетель?

— Я думаю, — сказала девушка, — это тот человек, который месяц назад расспрашивал о нас Поля. Причем, судя по описанию Поля, он как две капли воды похож на того мужчину, что спас меня от пьяных клошаров. Ну, помнишь, я тебе рассказывала? Мы с ним потом очень мило пообщались. Мне кажется, что он очень одинок и я напоминаю ему кого-то. Но меценатство во имя ностальгии — это уж слишком!

А может, солнечное затмение на него так подействовало. — Флер засмеялась. — Ведь поездка была такой дорогой! И там было так здорово! — Внезапно словно почувствовав нервозность Мари, Флер попыталась умерить восторги, но было уже поздно: мать опять с головой окунулась в омут своих подозрений, которыми она донимала девушку перед своим отъездом, — тогда Мари мерещились мафия, спецслужбы и террористы.

— К тебе не обращались на улице незнакомые люди? — допрашивала она Флер, глядя то на дочь, то в окне их квартиры, словно оттуда прямо сейчас могли появиться эти ужасные люди. — Может быть, кто-то подсаживался к тебе в кафе? — Голос матери звенел беспокойством.

— Да, нет же, мама! — отбивалась девушка.

И теперь, почувствовав приближение волны подобных вопросов, она поспешила предупредить их:

— Мамочка, я понимаю, что тебе повсюду мерещатся ужасы и ты веришь им, как тогда, когда я заболела скарлатиной. Но сейчас я все-таки уже выросла. И я вполне разумна. — Слушая голос дочери, Мари начала понемногу успокаиваться. Флер права: она действительно слишком верит всем своим подозрениям и предчувствиям. Но как иначе? Ведь однажды именно они спасли жизнь ее маленькой дочери.

…Когда Флер было пять лет, у нее неожиданно обнаружилась аллергия на цитрусовые. И Мари Дюпьер, тогда сама еще совсем девчонка, буквально разрывалась между дочерью и рестораном. После смерти ее матери семейное дело было на грани разорения, и Мари работала чуть ли не по шестнадцать часов в сутки, но все-таки добилась своего; ресторан не растерял клиентов и даже выплыл из долгов… Но те пять лет в памяти Мари остались непрекращающимся кошмаром. Вот тогда-то к маленькой дочери и подобралась болезнь. Мари, как ни старалась, за всем уследить не могла, и с маленькой Флер постоянно что-нибудь происходило. А тут еще и аллергия на ее любимые апельсины. Поэтому, когда малышку обкидало сыпью, врачи, включая господина Норэ, их семейного доктора, решили, что это опять аллергия.

Так думали все, кроме молодой матери. Несколько дней Мари не спускала девочку с рук, обращалась все к новым и новым врачам, и на пятые сутки скарлатинную сыпь смогли-таки отличить от аллергической. «Скарлатина! В больницу, немедленно!» — заорал Норэ. У девочки уже начинались судороги. Но почерневшая за эти дни молодая мать неожиданно уперлась: «Я больше никому не верю и вылечу ее сама». «Мадам! — взывал к ней Норэ, — вы не сможете обеспечить ее лекарствами: они очень редки и дороги. Ваша дочь умрет, а вы пойдете под суд!» Но Мари, твердо посмотрев на него, сказала: «Вы поможете мне найти это лекарство.

Оно дорогое? Ну что ж, я продам все. Если оно не поможет — я пойду хоть на гильотину».

И в тот же вечер Норэ привез ей лекарство. Своими сбережениями помог Жак, хотя повар и знал, что молодая хозяйка ресторана нескоро сможет расплатиться с ним. А потом Мари почти не смыкала глаз еще десять суток, за которые мать и дочь, казалось, стали единым целым…

А когда этот кошмар закончился, Норэ приехал к ним вместе с одним известным парижским врачом, который потрясенно качал головой, осматривая выздоравливающую девочку. После его ухода семейный врач Дюпьеров признался Мари, что случай Флер был безнадежен и многие врачи до сих пор не верят в то, что малышка смогла справиться со столь запущенным недугом. «То, что она выжила у вас на руках, — это настоящее чудо», — сказал он Мари. Мари плакала и смеялась одновременно, уверенная, что самое страшное в ее жизни позади.

С тех пор она стала гораздо легче относиться к неурядицам в делах. «За все в жизни надо платить, и мои неприятности — слишком маленькая и необременительная кара за счастье быть рядом с дочерью, смотреть, как она растет, и радоваться вместе с ней ярким краскам мира», — думала Мари. На долгие годы Флер стала смыслом ее существования, а изматывающая работа служила тогда лишь средством забыться, убежать от накатывающей временами глухой тоски.

…И теперь, слушая голос Флер, Мари внезапно осознала, что та далекая болезнь имела для нее, матери, гораздо большие последствия, чем для дочери. Флер выздоровела и забыла о перенесенном недуге, для Мари же после пережитого жизнь окрасилась в новые мрачноватые тона: она начала испытывать какой-то патологический страх за дочь. Оглядываясь назад, Мари понимала, что после отъезда Мишеля ей не давала опустить руки единственная мысль: он вернется, и все будет хорошо Но во время болезни дочери она умоляла Всевышнего спасти ее малышку, обещая пожертвовать ради этого всем и, прежде всего, своим супружеским счастьем. Поэтому теперь она даже была благодарна загадочной работе мужа, которая уже столько лет держит их в разлуке. Но его работа когда-нибудь да закончится, он вернется к ней, и они будут счастливы, как прежде, а может, даже и больше: она будет рассказывать ему о своей жизни, а он ей — о сложной и опасной профессии разведчика…

«Зато короткое время, пока мы были вместе, мы даже не успели с ним по-настояшему поговорить, — думала сегодняшняя Мари, по-прежнему лежа в постели. — Наверное, мы просто никогда не понимали друг друга. Я каждый раз так желала близости с ним, неодновременно и боялась ее. Почему?

Может быть, я просто фригидна? Нет, теперь, пожалуй, во мне что-то меняется… А тогда, до тридцати, мне вполне хватало сладких грез на киносеансах…»

— Мама, ты же не слушаешь меня! — не получив ответа на какой-то вопрос, упрекнула ее Флер.

— Прости, девочка, я внезапно задумалась…

— О чем же, если не секрет? — иронически поинтересовалась дочь.

— Расскажу, когда приеду, — ответила Мари, не обращая внимания на интонацию Флер, и стала прощаться.

Положив трубку, она откинулась на кружево подушек и уже без помех мысленно унеслась в собственное прошлое.

Флер исполнилось шесть лет в тот год, когда все кинотеатры города пестрели афишами фильмов о Джеймсе Бонде. Париж словно помешался на агенте «007», выстаивая чуть ли не километровые очереди к кассам. Мари, оставляя Флер с приглашенной няней, умудрилась пересмотреть все фильмы, с каждым разом все больше млея от экранных поцелуев. Один из многочисленных племянников Жака чудесным образом доставал билеты едва ли не каждый вечер — всегда на последний сеанс. Молодой человек, влюбленный в задумчивую и молчаливую Мари, стеснялся ее, и поэтому они всегда ходили в кино втроем с дядюшкой, который к последнему сеансу тоже заканчивал с делами в ресторане. (О чувствах юноши Мари узнала совсем недавно, когда сильно постаревший со времени их совместных посещений кинотеатра повар показал ей письмо от преуспевающего фермера, отца семейства, и фотографию этого многочисленного семейства, на которой она с трудом узнала в улыбающемся, окруженном нарядными детьми толстяке — молодого человека, робко целовавшего ей руку после сеанса.)

Неприступная Мари действительно говорила мало: если бы она призналась кому-то в своих надеждах, ее, пожалуй, ждала бы прямая дорога в клинику — «замаливающая тяжелым трудом собственные грехи возлюбленная агента 007». Сейчас, вспоминая свою наивность, Мари не могла не улыбнуться. Но ведь еще вчера она чуть не опозорилась перед Мишелем, бросившись к нему на шею… Господи, как противно, она вела себя, как трехгрошовая шлюха’ А ведь он говорил ей и о чем-то важном — Мари попыталась вычленить из безрадостных воспоминаний конкретную информацию. «Конечно, поездка Флер — его рук дело. И он еще что-то говорил о ее образовании…» Но эта внезапная страсть Мишеля к отцовству совершенно не нравилась Мари, она даже пугала: Флер, судя по ее рассказам, было интересно общаться с новым знакомым, а когда она узнает, что он ее отец…

«Мораль современных тинэйджеров непредсказуемо извилиста, — думала Мари. — Авантюризм и склонность к донжуанству могут даже возвышать его в ее глазах…»

Стресс от пережитого в последние дни был все-таки слишком силен — ей никак не удавалось сосредоточиться на чем-то одном: приключения дочери, разочарование от встречи, о которой она мечтала столько лет… А ведь был еще и тот полицейский, так странно похожий на возлюбленного из ее снов… Как сладко он обнимал ее тогда в танце! И даже читал ей стихи! Она закрыла глаза, вспоминая:

Десанж совершенно был сбит с толку метаморфозой, произошедшей с обликом Мари Дюпьер. Быстро закончив разговор с ней в полицейском участке, он предполагал отвезти на виллу измученную жарой и навалившимися на нее событиями женщину. Но после пятиминутного визита в дамскую комнату в машину к нему села уверенная в себе, очаровательная, молодая красотка. «Там ведь нет массажного кабинета, что же она с собой сделала?» — спрашивал себя обалдевший инспектор. И неожиданно для себя Рене предложил ей не ехать прямо на виллу Эль Парадез, а сначала осмотреть какие-нибудь местные достопримечательности, тем более что Мари оказалась в Португалии впервые.

Утром у Мари не было времени на сборы: нежно-палевый костюм, который был сейчас на ней, просто первым попался ей под руку. Но сейчас она чувствовала себя в нем королевой: крой удачно подчеркивал женственность ее фигуры, а бордовая отделка и вышивка по краю декольте оттеняли цвет глаз. В дамской комнате она успела наложить легкий макияж и по восхищенному взгляду Десанжа поняла, что ее усилия не были напрасными. И ее глаза засияли ему в ответ.

Сидя рядом с ним в машине, она каждой своей клеточкой ощущала исходившую от него нежность. Мари не знала, что еще несколько часов назад Десанж оплакивал ее, чуть ли не обвиняя себя в ее гибели. Увидев Мари целой и невредимой, инспектор дал себе слово, что теперь уже не совершит такой глупости, как тогда в ресторане. За те мучительные часы, что он провел, представляя ceбe изуродованное в автокатастрофе женское тело, которое он недавно держал в объятиях во время танца, Рене Десанж понял, как дорога ему эта женщина.

И она не могла не почувствовать этого.

Она словно проснулась от какого-то долгого сна, причем проснулась новой — раскрепощенной и открытой. Она что-то рассказывала Десанжу, он внимательно слушал и время от времени ласково посматривал на нее. Потом говорил он, а она слушала, восхищаясь его эрудицией, неожиданной в простом полицейском инспекторе. Их беседа текла легко и увлекательно.

Новая Мари нравилась Рене даже больше той, парижской. Он словно растворился в женственной естественности ее очарования. Он давно уже не общался с женщинами с таким наслаждением и с такой легкостью: обычно либо они добивались его, пуская в ход всевозможные женские уловки, которые он тут же разгадывал, либо он сам шел напролом, что потом оставляло в его душе неприятный осадок. А теперь, словно качаясь на волнах судьбы, он упивался радостным ощущением предопределенности происходящего.

На шоссе Мари, восхищенная внезапно открывшейся ей красотой окружающих пейзажей, крутила головой в разные стороны и постоянно обращалась к Рене с какими-то вопросами, на которые неизменно получала обстоятельные ответы.

Но не успев выслушать их, она уже задавала новые вопросы. Неожиданно она поняла, что ей нравится Португалия, но больше всего ее, конечно, интересовал сам Рене и его отношение к тому, что проплывало мимо них за окном машины. Они решили ехать помедленнее и стали время от времени останавливаться, чтобы подольше насладиться тем или иным видом. И тут Рене оседлал своего любимого конька: он стал рассказывать ей о португальской истории, о влиянии на характер португальцев многовекового давления, сначала — импульсивных мавров, потом — заносчивых испанцев. Они осматривали очередной бюст великого мореплавателя, любовались развалинами средневекового монастыря, и им обоим казалось, что они знакомы уже давно, может быть целую вечность. Увлеченно показывая ей старинную белую башню четырнадцатого века, он взял Мари за плечи, помогая выбрать то направление зрения, в котором башня выглядела особенно суровой, и его движение было настолько естественным для нее, что она чуть склонила голову и легко коснулась щекой его руки.

Некоторое время Десанж еще помнил о цели своего приезда в Португалию, и угрызения совести то и дело покалывали его, но, ощутив это ласковое прикосновение, он махнул на все рукой и решил, что долгие годы безупречной службы вполне оправдывают его, по крайней мере в собственных глазах.

И он позволил себе забыть обо всем, кроме этой чудесной женщины, которая была сейчас рядом с ним улыбалась ему. А вечером они вместе отправятся на виллу Эль Парадез, где по счастливой случайности остановилась и она, он быстро решит все дела с хозяином виллы, а дальше… О том, что может случиться дальше, инспектор старался не думать, боясь не справиться с управлением машиной в незнакомой местности.

А в голове у Мари уже царил полный сумбур. Все-таки больше всего из увиденного ее восхищали падающие, словно с неба, прямо в руки спелые ярко-оранжевые апельсины и красноватые мандарины. Еще ее поразил старый и бородавчатый пробковый дуб. Пока она, раскинув руки на всю возможную ширину и спотыкаясь о мощные корни исполинского дерева, пыталась измерить, сколько же человек нужно для его обхвата, Десанж рассказывал ей что-то смешное, и она все время сбивалась, теряя отметки на коре. Тогда он прижался к ее спине, взял ее ладони в свои, и они, раскинув руки, стали вместе обходить могучий пробковый дуб. Но вскоре он и опять сбились: своим дыханием Десанж щекотал ее шею, и ей было не до отметок на дереве. Рене объявил их задачу невыполнимой и вспомнил историю об американском нуворише, заказавшем у португальской фирмы партию очень дорогих пробковых обоев — при изготовлении таких обоев на бумагу наносится миллиметровый слой пробки с тончайшим природным рисунком. Когда работы в доме нувориша были завершены и он сам приехал с инспекцией, разразился грандиозный скандал: оказывается, американец считал, что заказывает обои из бутылочных пробок, на каждой из которых будет название вина и фирменное клеймо производителя. Привалившись спиной к стволу, Мари сползала на землю от смеха, слушая, как португальцы и американцы вместе полгода искали виновного. Разрешился конфликт просто: один из португальских менеджеров приехал в Америку и собственноручно выжег на пробке стилизованные клейма знаменитых португальских вин. История повторилась с точностью до наоборот: если много веков назад пробковые затычки для бутылок спасали вина от закисания, что позволило наладить широкий экспорт вин и принесло большие деньги португальским виноделам, то теперь, ставшие за века знаменитыми, вина спасли от разорения «пробкоделов».

Мораль истории про пробковые обои, выведенная Десанжем, показалась Мари настолько неожиданной, что от удивления она приоткрыла рот, и Рене, уже не в силах больше сдерживаться, закрыл его своим.

Оторвавшись друг от друга, они какое-то время смущенно молчали, но туг Мари вспомнила о «пробкоделах» и снова заразительно засмеялась. Глядя на нее, расхохотался, как мальчишка, и суровый инспектор.

Проезжая очередной маленький поселок и любуясь аккуратными белыми домиками под красной черепицей, Рене поражался тому, насколько бережно здесь относятся к собственной истории, сохраняя ее даже в мелочах. Мари, чтобы получше все рассмотреть, опустила боковое стекло и высунулась из окна. Вдруг она обернулась к Десанжу с расширенными от удивления глазами:

— Рене! Что это? Боже, как вкусно пахнет! — Ее голос звенел от восторга.

Инспектор улыбнулся:

— Эх ты, повар! Это просто запах свежей рыбы, поджаренной на оливковом масле.

— Мы тоже жарим рыбу на оливковом масле, но я никогда не ощущала ничего подобного! — Мари ужасно разволновалась: — Я, кажется, узнаю все компоненты этого запаха по отдельности, но вместе — что-то необыкновенное!

Увидев впереди столики открытого кафе, Рене уже искал глазами место парковки.

— Близится час полуденного зноя, но я буду не я, если мы немедленно не отведаем настоящей португальской кухни, когда рыба только что выловлена…

— А масло только что отжато… — со смехом закончила Мари, и машина остановилась возле кафе.

От непоколебимого спокойствия сидящих за столиками стариков в аккуратных, но древних пиджаках и маленьких соломенных шляпах Мари несколько оробела. Она еще не знала, что такие старики, день напролет потягивающие вино или кофе за уличными столиками кафе, — одна из характерных черт местного пейзажа. Здесь, в Португалии, даже нищие старики, в отличие от опустившихся парижских клошаров, выглядят благообразно. Португальцы дорожат всем, что имеет хоть какое-то отношение к истории их родины или национальным традициям. Оказывается, это правило распространяется и на пожилых людей — их не только не гонят, а везде бесплатно угощают вином и закусками.

Коротая время в прохладе ресторана в ожидании жареных осьминогов, Рене развлекал свою даму средневековыми легендами. Указывая вверх, на переплетение закопченных балок под потолком, маленькие решетчатые окна и выбеленные стены, он рассказывал о влиянии испанской экспансии на культуру Португалии. Мари слушала, потягивая знаменитую мадейру, которая по праву считается одной из местных достопримечательностей. Подоспели заказанные осьминоги. Мари романтично сравнила сочность осьминогов с фруктовой и вспомнила о персике — подарке Васко да Гамы европейцам. Рене порадовался ее эрудиции, и разговор переключился на знаменитых португальских мореходов-первооткрывателей.

Тут же были заказаны лангусты под местным соусом, потом решено было отведать легендарный черепаховый суп — тот, что восхваляли португальские и испанские гранды eщe в те времена, когда их награды на орденских ожерельях весили килограммы, а канты их смешных калькес[16] и необъятных ропонов[17] изготавливались из чистого золота, жемчугов и драгоценных камней. Тот самый черепаховый суп, который средневековые пираты варили в огромных котлах прямо на улице, отдыхая от грабежей и открытия новых земель.

В подростковом возрасте Мари увлекалась рассказами о путешественниках и пиратах, и теперь ей легко было поддерживать красноречие Десанжа. Открытие Бартоломеу Диашем мыса Доброй Надежды или Кабралом Педру Альварешем Бразилии, поиск Магелланом южного пути в Тихий океан — все это интересовало Мари, тем более что она ощущала: Рене все больше восхищается ею. Конечно, Десанж легко пережил бы ее неосведомленность в истории, но эрудиция нравящейся ему женщины стала для него неожиданным подарком. А общность интересов, как известно, сближает…

Мари очень хотелось отведать португальские десерты, но она поняла, что после черепахового супа, который действительно оказался восхитительным, это просто невозможно. Они решили немного пройтись по поселку — в надежде нагулять новый аппетит, чтобы удовлетворить его десертом в следующем ресторане. На ходу они продолжали свою историческую беседу… Вскоре выяснилось, что начинается время фиесты и все заведения закрываются до четырех часов пополудни. Влюбленные направились к машине, уже собираясь ехать в сторону виллы Макса Холла, но неожиданно Рене хлопнул себя по лбу:

— Я совсем забыл! Здесь неподалеку в одной деревне есть замечательная винокурня. Там как раз в часы фиесты для туристов устраиваются дегустации вин. Это что-то необыкновенное!

Он развернул машину, и они отправились на винокурню, обогнав по дороге несколько машин и микроавтобус с туристами.

Внутри дегустационного зала, украшенного кистями винограда и уставленного козлами с огромными старинными дубовыми бочками, за длинными деревянными столами уже сидели несколько пар и целое семейство с детьми — двумя мальчиками лет десяти. В углу, используя как сцену перевернутые бочки, музыканты наигрывали негромкую народную музыку. Держа тяжелые подносы с кувшинами вина над головой, по широким проходам между столами сновали две приветливые девушки.

Официантки, как и музыканты, были одеты в национальные костюмы: поверх белых рубашек на них были черные короткие жилетки, богато украшенные разноцветной вышивкой. На темных широких юбках девушек красовались белые, туго накрахмаленные расшитые передники. На головах музыкантов пестрели вышитыми тульями маленькие соломенные шляпы, а у девушек косы были убраны под шапочки-косынки, тоже вышитые. Посетители, включая детей, пили вино из литровых глиняных кружек. Мари изумилась, но Рене успокоил ее, сказав, что не все сорта здешних вин содержат высокий градус алкоголя, а потому дегустировать их можно в любом возрасте.

Парочка уселась на высокие табуреты перед стойкой бара. Рене обратил внимание на то, что на боку каждой кружки красуется родовой герб Магеллана.

— Откуда он здесь? — удивленно спросил Десанж.

— Как откуда? Ведь Магеллан был португальцем, — в свою очередь удивилась Мари.

— Да, но командующим флотилией он стал в Испании, а в Португалии был в опале. — Рене даже забыл о вине. — И свой пролив он открыл во время плавания на испанских кораблях, устремляясь к заветным для Испании Островам Пряностей.

Ты, наверное, знаешь, что приправы были тогда на вес золота. Португальцы контролировали подход к Островам Пряностей с востока, вокруг Африки, и никого не подпускали к ним. А Магеллан подсказал испанцам, что раз Земля круглая, то, следовательно, должен существовать проход к этим же землям и с другой стороны. И он доказал всем, что был прав… Он нашел этот путь, можно сказать, назло португальцам — тем, кто выгнал его из дома. А здесь его, оказывается, чтут… Не понимаю… — Рене растерянно разглядывал кружку.

— Вы верно заметили, сеньор, он действительно сделал это назло тем, кто изгнал его на чужбину. — Из-за стойки, с только что открытым бочонком в руках, вышел толстый немолодой человек, говоривший по-французски с сильным местным акцентом. — Его изгнали за то, что этот честный человек не желал пресмыкаться перед начальством. Согласитесь, вполне современная история? — Толстяк лукаво улыбнулся, и его круглое лицо засветилось дружелюбием. — Для португальцев Фернан Магеллан был и остается честным воином, который был не раз ранен в боях за свою великую страну! Даже живя на чужбине, он прославлял своими открытиями родину — Португалию. Он доказал всем, что португальцы всегда были и останутся в веках величайшими мореплавателями!

От неожиданной патетики Рене даже закашлялся. Пока он приходил в себя, Мари пришла ему на выручку:

— Мы уважаем ваш патриотизм, сеньор. Мы лишь удивились, увидев герб морехода на кружках в кафе, а не в музее.

— О сеньора, простите мне мою невольную резкость! — все столь же патетически вскричал толстый бармен. — Мы, португальцы, слишком ревнивы в вопросах чести родины. Но мы умеем ценить интерес к нашей истории. Позвольте мне угостить вас моим лучшим вином!

Но тут в разговор вступил Рене.

— Мы с удовольствием попробуем ваше вино, сеньор. Но вам придется подробно рассказать нам, как появился на ваших кружках Магелланов герб, а не то… — Он угрожающе замолчал, и глаза толстяка моментально округлились от ужаса. — Не то мы никогда не уйдем отсюда и выпьем все ваше вино до последней капли! — закончил Рене, и все трое облегченно расхохотались.

Вино лилось рекой. Через час уже все посетители дегустационного зала слушали рассказ толстого бармена о том, как вдова путешественника спасалась от опалы в горах, а потом одна растила детей; как его сыновья выросли и, став пиратами, отомстили за отца его гонителям; как сам король понял со временем, кто прав, а кто виноват и возвысил Магелланов род да еще и влюбился в младшую внучку великого морехода.

Все ли было правдой в этих легендах, уже никого не волновало. Хозяин оказался таким великолепным рассказчиком, что как-то незаметно веселая компания, собравшаяся за длинным деревянным столом, почувствовала себя сплоченной идеями флибустьерского братства

Мари чувствовала себя уже изрядно захмелевшей, когда Рене предложил попробовать знаменитого португальского портвейна.

— Побывать в провинции Порту, на родине этого знаменитого напитка, и не отведать его — преступление! — заявил он во всеуслышание слегка заплетающимся языком, а потом зашептал на ухо своей спутнице: — Мне придется вас арестовать, Мари!

— Скорее нас арестуют обоих: вы же не сможете вести машину, — ответила рассудительная женщина.

…А после коллективного исполнения зажигательных португальских народных танцев уже никто не обращал внимания на языковые и культурные барьеры. Все говорили одновременно, и, казалось, веселью не будет конца…

Рене и Мари покинули гостеприимное заведение, когда на улице уже совсем стемнело. Десанж, которому во время танцев удалось немного протрезветь, все же с трудом вел машину, внимательно вглядываясь во все дорожные знаки и указатели.

Ветерок из открытого окна обдувал его разгоряченное лицо и приятно холодил кожу под мокрой от пота рубашкой. Рене посмотрел на свою спутницу: с алыми щеками и завившейся барашком влажной челкой, она показалась ему прелестной юной девчонкой…

У поворота на Эль Парадез Десанж притормозил.

— Ты давно знаешь этого Макса Холла? — спросил он у Мари, но в ответ она только удивленно захлопала глазами:

— Нет, я не была с ним знакома лично.

— Жаль… Я надеялся, что ты представишь меня ему. Мне нужно задать ему несколько вопросов по одному деликатному делу. Они касаются того колье, которое семнадцать лет назад похитили у твоей матери. Потом одна женщина приобрела его у какого-то клошара, а теперь, несколько дней назад, его украли и у нее. Максу Холлу, похоже, известна его дальнейшая судьба… Что ты так на меня смотришь? — Мари от изумления утратила дар речи. — Разве я не говорил тебе тогда, в ресторане? Прости меня, я знаю, как тяжело переживала мадам Дюпьер эту потерю — дело об ограблении вел мой дед. Он готов был в лепешку разбиться, но у него все равно ничего не вышло… Да что с тобой, Мари? Ведь даже твоя мать признала, что дед сделал тогда все возможное?! — Рене, встревоженный выражением ее лица, заглушил мотор и нашел в машине бутылку минеральной воды.

Отвинтив крышку, он поднес горлышко к самым губам Мари. Она сделала большой глоток и хрипло произнесла:

— Макс Холл уже вряд ли тебе что-нибудь расскажет… — Она нервно оглянулась на виднеющиеся из-за холма плоские крыши башен Эль Парадез. Черные провалы бойниц с мрачной настороженностью глядели на Мари, как глаза огромного многоокого чудовища. — Он уже два года лежит в земле.

— Что?! Да я своими глазами видел, как он беседовал в кафе с моим дедом… — вскричал Рене.

— Это тот самый дед, о котором ты мне только что рассказывал? — спросила Мари.

— Ну да!

— То есть он сейчас жив? — осторожно уточнила она.

— Что за мрачные шутки?! Конечно, жив! Я разговаривал с ним перед вылетом сюда и просил его присмотреть за Цезарем! — Он увидел, что глаза его спутницы округлились еще больше.

— Господи, Мари! Ты что, решила, что я сошел с ума? Успокойся, Цезарь — это мой попугай.

Мари облегченно вздохнула и твердо проговорила:

— Тогда здесь какая-то ошибка: писатель Макс Холл действительно умер два года назад. — Она вспомнила стенд у ворот виллы. — Ты можешь сам в этом убедиться.

Известие о смерти писателя подействовало на Десанжа как ушат ледяной воды. Их скомканное прощание у ворот виллы расстроило ее гораздо сильнее, чем она могла предположить. Сделав несколько бесцельных кругов по комнате, Мари пошла в ванную комнату. Бросив на кушетку у двери халат и полотенце, она вначале направилась к душевой кабине, но передумав, резко захлопнула уже открытую дверцу и подошла к огромной старинной ванне. «Господи, ну почему мне так не везет?» — думала она, выкручивая кран холодной воды. Мари попробовала воду рукой — она была обжигающе ледяной. «Наверное, в такую жару им приходится специально охлаждать ее», — промелькнуло в ее голове. Она добавила в ванну немного горячей воды, потом — пенного концентрата и морской соли и, быстро сбросив прямо на пол палевый костюм, в котором она еще сегодня утром чувствовала себя настоящей королевой, и тонкое телесного оттенка белье, окунулась в приятную прохладу. Лежа по горло в воде и пытаясь смириться с новым разочарованием, она сосредоточилась на разглядывании интерьера ванной комнаты.

Хотя Мари, в ее нынешнем состоянии, раздражала идея сделать из ванной настоящий музей старины, все-таки она не могла не признать, что дизайнер, который все это придумал и осуществил, заслуживал всяческих похвал.

По бокам от мраморной ванны на длинных стеклянных полках расположились современные парфюмерные изыски, а на верхних полках, достигавших чуть ли не потолка, стояли старые, кое-где закопченные, а кое-где потрескавшиеся баночки, бутылочки, сосудики — всех форм, цветов и размеров. Многие экспонаты этого музея были очень изящны и красиво выделялись на фоне мозаичного рисунка стен, покрытых дымных тонов мрамором.

Но Мари вдруг стало не до всех этих красот: она почувствовала во всем теле мелкую нервную дрожь.

Пытаясь согреться, она все добавляла и добавляла в ванну горячую воду, пока не поняла, что рискует свариться. Вскакивая на ноги, она неловко повернулась и задела какую-то склянку из стоящих на полке. Осколки стекла посыпались в ванну. «Черт, что же делать? Какое-то сплошное невезение!» — расстроенно подумала Мари.

Невезучей купальщице пришлось стоять столбом в ожидании, пока уйдет вода или хотя бы осядет мыльная пена. К тому же на поверхности воды стали появляться какие-то жирные пятна, напоминающие по консистенции репейное масло для волос. Похоже, что разбитая склянка содержала что-то подобное.

Стоя по колено в остывающей воде, Мари начала покрываться мурашками. «Теперь только бы согреться».

— И она машинально начала плескать на себя пенной водой. «Боже!» — сорвалось с ее губ, когда она увидела, что вода и пена, стекая, оставляют на коже жирную масляную пленку. «Только не паникуй!» — уговаривала себя Мари, капая ароматным жидким мылом на губку. Она начала остервенело тереть мыльной губкой то себя — чтоб не закоченеть, то ванну — чтобы проложить себе путь на сушу. Вскоре все ее тело стало розовым и каким-то бархатным на ощупь, а ступни все равно продолжали скользить на высоких бортах ванны.

Острота осколков на дне быстро внушила к себе уважение: при первом же неосторожном движении Мари порезала ногу. Пенная масляная вода, которая, похоже, больше не собиралась уходить из ванны, несмотря на открытый сток, начала окрашиваться в красный цвет. И тогда неудачница взвыла наконец вводный голос — в отчаянии от собственного бессилия.

И тут же раздался стук в дверь ее комнаты. Мари мысленно поблагодарила Бога за то, что не закрыла массивную дверь ванной, и ее крик оказался услышанным.

— Войдите!!! — что было мочи заорала она.

Кто-то вошел в комнату, и через несколько секунд она услышала робкий голос Рене Десанжа:

— Мари, извините меня за вторжение, я только хотел сказать…

— Рене! Спасите меня! — В ее голосе угадывалась истерика, и благородный спаситель не раздумывая ворвался в ванную.

— О!!! Простите! Я не смотрю, — не успев толком затормозить на скользком от разбрызганной воды полу, Рене попытался на ходу развернуться на сто восемьдесят градусов и чуть сам не упал прямо в ванну. От смущения он мгновенно стал красным и, совершенно растерявшись, не сразу сообразил, что можно просто закрыть глаза.

— Умоляю, подайте мне халат! Я сейчас просто умру от холода, — дрожащим голосом проговорила несчастная жертва. Нет, она нисколько не притворялась, но паника, в которой она пребывала минуту назад, отнюдь не помешала ей сурово оценить собственное отражение в зеркале напротив: прическа мило взлохмачена, плечи расправлены, живот втянут. Мари осталась удовлетворена своим видом в столь необычных обстоятельствах и, запахиваясь в халат, как бы не обратила внимания на то, что ее спаситель опять забыл стыдливо отвести взор.

Он подхватил ее на руки. «Как в кино… Кажется, я начинаю привыкать к хорошей жизни», — отметила она про себя, все еще продолжая дрожать, но уже в состоянии с юмором рассказывать о собственных злоключениях.

— А если бы я не вернулся?! — повторял Рене, всерьез обеспокоенный кровоточащей ранкой на ноге наяды.

— Тогда я превратилась бы в каменное изваяние и стала частью экспозиции под названием, например, «Афродита, выходящая из ванны», — веселилась Мари, которой, конечно, уже совсем не было больно.

— Нет, «Афродита, замерзшая в ванне, потому что не смогла вылезти из нее», — сердито поправил ее Рене. Он уже понял, что все обошлось, да в общем-то ничего серьезного и не было, но ему совершенно не хотелось отпускать свою ношу… По-прежнему держа ее на руках, он сел на кровать и стал обрабатывать и заклеивать пластырем маленькую ранку на ее ноге. Это было не слишком удобно, зато ужасно приятно…

— Щекотно! — Смеясь, Мари отобрала у него пластырь. Она еще с минуту пыталась заклеить ступню, но у Рене освободились и руки, и губы… Вскоре пластырь был брошен под кровать — игра в доктора прекратилась, уступив место другой, гораздо более увлекательной…

По прошествии то ли целой вечности, то ли единого мгновения — она никак не могла решить, сколько времени прошло с того момента, когда Рене появился в ванной, — спаситель, продолжая обнимать ее одной рукой, другой достал из брошенных возле кровати брюк сигареты и щелкнул зажигалкой.

— Я поднимался к тебе всего лишь на пять минут, — усмехнувшись, сказал он. Оказывается, Рене тоже думал о времени.

— Врешь! — засмеялась Мари, снова поворачиваясь и прижимаясь к нему всем телом.

— Честное слово, — улыбнулся он. — Я хотел сказать, что, попрощавшись с тобой, я решил все же погулять по здешнему саду и встретил здесь одного старичка, якобы садовника. Сурово глядя на меня, он подтвердил, что писатель Макс Холл умер. А потом поинтересовался, кто я такой…

Рене прервал свой рассказ и стал искать пепельницу. Не обнаружив ее на прикроватном столике со своей стороны, он перегнулся через Мари и тут же забыл о пепельнице… Его любовное пламя грозило превратиться во вполне реальный пожар, но Мари, уже достаточно пострадавшая в этот день от стихий, выскользнула из его рук и подала ему искомый предмет.

Несмотря на присутствие рядом с ней пылкого любовника, она почувствовала, что ее любопытство разыгралось.

— Садовник сказал, что Макс Холл умер. И ты решил немедленно сообщить об этом мне? — переведя дыхание, возобновила она прерванную беседу.

— Не только об этом. Я хотел сообщить тебе то, что этот садовник как две капли похож на самого писателя: ведь я видел Макса Холла в Париже несколько дней назад.

Мари удобно устроилась на его груди и, упершись в нее локотком, с которого, можно сказать, и начался у Десанжа роман с этой женщиной, устроила инспектору настоящий допрос с пристрастием.

— …Я его видел, а он меня нет, — терпеливо объяснял ей Рене. — Я его узнал, а он меня — нет.

— Кого ты узнал? Ведь писатель же умер? — Ее рот приоткрылся от удивления, и Рене тут же воспользовался этим. Но вскоре стараниями Мари допрос продолжился:

— Он умер два года назад. Ты видел стенд у ворот? И в той книге, что мне прислали, сказано, что в ней собраны его последние вещи, — недоумевала она.

— Я думаю, что слухи о его смерти явно преждевременны, — хитро прищурился Рене. — Хотя кто его знает? Может, писатель Макс Холл и умер, но миллионер Макс Холл точно жив.

— Бред какой-то.

— Не скажи. По делу о колье он проходит как вполне живой миллионер, а значит, я должен поговорить с ним, чтобы не получить выговор от начальства за то, что пропадал неизвестно где, пока задержанного соотечественника департировали в родные пенаты.

Мари побледнела:

— Это он украл колье?

— Кто? Твой знакомый? Он к этому делу никакого отношения не имеет. А что?… Ты его давно знаешь? — Ревнивые огоньки вспыхнули было в глазах инспектора, но вмиг погасли после ответа облегченно вздохнувшей Мари:

— Да. Я знаю его давно, но не так близко, чтобы он не мог перепутать меня с кем угодно, даже стой несчастной… старой каргой, — легкомысленно закончила она. Лучше расскажи мне подробнее про это колье.

— Оно фигурировало в деле семнадцатилетней давности — в паре с черепаховым гребнем.

— Боже! — Ее улыбка неожиданно стала грустной. — Этот гребень-заколка был подарен мне на счастье. Но я так недолго радовалась ему. Бабушка, когда дарила его мне, говорила, что он помогал в любви ей, потом — моей маме. А мне не успел… — Мари вздохнула.

Рене прижал ее к себе и прошептал:

— Я люблю тебя и буду любить всегда… Даже если ты растеряешь все свои гребешки…

Авиалайнер, совершающий беспосадочный рейс по маршруту Лиссабон-Париж, набирал высоту. Отдавшись плюшевым объятиям кресла, Мари вспомнила другие объятия и погрузилась в приятную истому.

Прощание в аэропорту было романтически-нежным: влюбленные не сомневались, что через два дня увидятся в Париже. Когда объявили посадку, Мари даже немного обрадовалась: они уже два раза по телефону переоформляли ее билет на следующий рейс, а Рене все-таки надо работать, иначе его ждут неприятности от начальства.

Вспомнив о работе своего возлюбленного, Мари очнулась от дремотной неги. Применив женскую хитрость, Мари, не раскрывая своих карт, заставила-таки Рене поделиться с ней информацией по поводу преступления, совершенного Мишелем, и узнала, что следы якобы украденных им пятидесяти тысяч долларов все еще не найдены. Это известие поставило Мари перед дилеммой: оставить эти немалые деньги дочери или попытаться каким-то образом вернуть их в банк, для того чтобы обвинение с Мишеля было снято, а имя ее дочери нс оказалось запятнанным. С одной стороны, деньги — неплохое подспорье для Флер, но если она узнает, что это подарок ее отца-вора, то последствия такой ситуации будут непредсказуемыми. «Но может быть, это совсем не те деньги, которые он украл? — спрашивала себя Мари. — А может быть, он и вообще не крал никаких денег — кто его знает?»

«Завтра можно снимать деньги». — Роберта умножала и складывала цифры. Итог был неплохим. Пожалуй, можно снять и сегодня. Она решила, что эти деньги пойдут Янушу на учебу. В том, что он сейчас подрабатывает, нет ничего страшного, но в будущем — неужели он станет поваром? Он такой способный мальчик. Может стать философом или психологом, даже дипломатом… Но уж никакие поваром.

Роберта улыбнулась. Тем более, он сам, похоже, этого стесняется, не хочет, чтобы я видела, как он носит посуду и работает на подхвате у шеф-повара. Отказался пускать меня на кухню. Что ж? Не хочет, так и не надо.

Да, решила она, деньги надо снимать сегодня. Ее проект «Станция MIR в XXI веке: космос и любовь» за три дня поддержала почти тысяча человек. Каждый перевел на указанный счет по пятьсот франков. Больше тянуть нельзя, мало ли что может случиться? Деньги придется сразу разбросать по нескольким счетам. Роберта подняла брови, прошлась по комнате, докуривая, и уселась за компьютер.

Через некоторое время остатки пачки «Голуаза» переместились в переполненную пепельницу, кофе из термоса был выпит. Легкость, с которой удалось осуществить первую часть задуманного плана, была просто невероятной.

Ей подтвердили, что деньги могут быть сегодня же переведены на указанные ею счета. Даже не верилось, как это просто вышло. Может, здесь кроется какой-то подвох?

От этих сомнений ее отвлек телефонный звонок. Она сняла трубку. Звонил Януш:

— Меня сегодня раньше отпустят, и мы можем пойти в Люксембургский сад, как ты хотела.

Роберта вздохнула. Она уже тысячу раз представляла себе, как покажет сыну Люксембургский сад. А потом они пройдутся по маленьким кафе Латинского квартала.

И вот Януш приехал, а ей приходится считать минуты. Все эти проклятые деньги! Но ничего, зато у ее сына таких проблем уже не будет, она об этом позаботится. Впрочем, пожалуй, в Люксембургский сад сегодня можно и успеть.

— Хорошо, — сказала она в трубку. — Правда, у меня не так много времени, но успеть можно.

— Я подумал, что ты можешь за мной заехать.

— Ну, это только в том случае, если Мари бесплатно угостит меня лимонным пирогом! — Роберта знала, чем рассмешить сына. Пирог с лимоном она обожала и могла съесть хоть три куска сразу.

— Да, пирог есть, готовят его отлично.

— Знаю, знаю. Еду,

— Пока, дорогой. Нарезай пирог.

Экономя время, Роберта взяла такси. Через пятнадцать минут машина уже заворачивала на рю де Нодьер.

Поднимаясь по ступенькам к стеклянной двери ресторана, Роберта споткнулась и чуть не упала. На ее белых брючках остался легкий след пыли. Отряхиваясь, она подняла голову и заглянула внутрь. Мари не было — видимо, занималась какими-то гостиничными делами.

В зале были заняты два или три столика. Официант тот же, что обслуживал их вечеринку, и он сразу узнал Роберту. Улыбаясь ей, как старой знакомой, он принял заказ на двойную порцию лимонного пирога и сказал:

— Вы уже читали в вечерних газетах, что полиции удалось задержать этого компьютерного виртуоза?

— Какого компьютерного виртуоза? — улыбаясь, спросила Роберта. Она увидела Януша, выходящего из кухни, и помахала ему рукой.

— Как же, он ограбил «Пари кредит», это же настоящий скандал? — продолжал официант. — Вот и думай теперь, где хранить свои сбережения.

— Что вы говорите? И кого же арестовали? — воскликнула Роберта.

— Хотите, я принесу вам газету? — предложил официант.

— Спасибо, это будет очень любезно с вашей стороны, — сказала Роберта, продолжая улыбаться приближающемуся Янушу.

Официант удалился.

— Тебе нравится здесь? — спросил Януш, наклонившись к ней и поцеловав ее в щеку.

— Да, но посетителей маловато, — с легкой усмешкой сказала Роберта.

— Еще рано, а вечером все столики будут заняты… Я смогу уйти минут через двадцать.

— Хорошо, я пока почитаю. И пирог съем.

«Интересно, знает ли Мари, что Януш — мой сын? — подумала она. — Наверное, нет. Я ей не говорила, а он сам постеснялся. То-то она удивится». Официант поставил перед Робертой тарелку с восхитительным по виду пирогом и чашечку какао.

— А хозяйка здесь? — спросила его Роберта.

— Мадам сейчас в отъезде. Она выиграла путевку в Португалию. Но она звонила, вернется сегодня вечером.

— Да что вы?! — искренне удивилась Роберта. — Вот повезло!

Когда он отошел, пожелав ей приятного аппетита, она развернула газету. Статья была написана в скандальном тоне, но почти никакой информации не содержала. Сообщалось только, что по делу об ограблении банка арестован гражданин Франции, чье имя не называлось.

Но зато в статье была названа фамилия адвоката, ведущего дела пострадавшего банка, и этим адвокатом была Натали Гарднер! Господи, да ведь это та англичанка, которая присутствовала на вечеринке в день затмения здесь в ресторане и которая первой рассказывала свою романтическую историю! Роберта никак не могла связать все нити воедино. Не слишком ли много случайных совпадений происходит в последнее время?

Она доела пирог, и официант опять подошел к ней.

— Вам понравилось? — спросил он.

— О да, пирог отличный.

— Мадам желает что-нибудь еще?

— Пожалуйста, принесите большую чашку кофе. Нет ли у вас других газет?

— Конечно, мадам, сейчас принесу.

Через минуту он действительно принес целую пачку газет.

— Если вы интересуетесь делом об ограблении, то вот, взгляните. — Он извлек из пачки газету, название которой Роберта не разглядела. — Здесь помещена фотография грабителя.

Она взглянула на фотографию и… онемела. Официант по-прежнему стоял возле нее.

— Вы знаете, я вспомнила, что мне надо срочно позвонить, — справившись с чувствами, сказала она и встала из-за стола.

— Телефон наверху, я провожу вас, — удивленно предложил официант.

— Нет, спасибо, у меня карточка. — Роберта решительно направилась к выходу. — Я оставлю здесь сумку?

— Конечно. Заказ остается в силе? Роберта кивнула и выбежала на улицу.

Она кинулась к телефонному автомату. Мысли проносились в ее голове с бешеной скоростью. Нельзя упустить ни одной мелочи. Натали Гарднер — официальный адвокат банка. Что она знает о деле? Она только что приняла обязанности и, как сообщалось в газете, приступает к знакомству с документам и. Пожалуй, еще можно успеть что-то сделать.

Что за человек Натали? Она умна и состоятельна — Роберта вспомнила рассказ об унаследованной ею коллекции картин. Похоже, амбициозна, иначе не была бы адвокатом, но неудачлива в личной жизни. Такие становятся сушеными монстрами. Но Натали явно не лишена романтизма. У нее портфель Рудольфа. Что в портфеле — Роберта не знала, но кое-какие предположения у нее уже появились. Если эти предположения верны, то в руках у Натали ответы на все вопросы этого громкого дела.

Все сходится: она заключила контракт, вернулась в Лондон, прочла заново документы из доставшегося ей портфеля и поняла, что новый клиент — банк «Пари кредит» — и ее франкфуртский любовник как-то связаны между собой. А может она уже давно обо всем догадалась, поэтому банк и заключил с ней этот контракт. И ведь именно Натали первой рассказала свою историю, и она же предложила разыскать их общего любовника. Она разыскала его, и вот — его арестовали! Или вообще эта стерва знала все с самого начала и специально подстроила встречу в ресторане, чтобы получить от них с Мари дополнительную информацию… Какой ужас! Но, подумав, Роберта поняла, что фантазии завели ее слишком далеко. Не могла же Натали устроить ее встречу с Мари в Галери Лафайет и организовать угон «пежо» на глазах Роберты!

В любом случае ей надо уговорить Натали Гарднер приехать, а там уже придется действовать по обстоятельствам. Может, удастся убедить ее не трогать Рудольфа. Роберта сама, наверное, не могла бы толком объяснить, почему она так разволновалась при известии о его аресте. Вряд ли она до сих любила этого человека.

Но если его арестовали, полиции, может быть, уже что-либо известно и о ней. Возможно, они всерьез занялись банковскими переводами, и та легкость, с которой ей удались сегодняшние банковские операции на такую заметную сумму, — признак того, что она попалась в ловушку?

Роберта набрала код Лондона и домашний телефон Натали. Сердце ее стучало, как ритуальный африканский барабан. Трубка на том конце провода тут же ответила высоким женским голосом.

— Я могу поговорить с мисс Гарднер? — спросила Роберта.

— Кто ее спрашивает? — поинтересовалась женщина.

— Я звоню из Парижа. Администратор гостиницы, в которой мисс Гарднер останавливалась. — Сказав это, Роберта поняла, что эта ее ложь была совершенно ненужной, но она просто не была готова к тому, что трубку возьмет кто-то другой.

— Мисс Гарднер сейчас нет, могу я ей что-то передать?

— Не могли бы вы сообщить мне номер ее мобильного телефона? Мисс Гарднер оставила у нас документы, возможно, они ей нужны.

— Секундочку…

Роберту умилило простодушие английской горничной.

Когда она вернулась, Януш сидел за ее столиком и рассматривал фотографию в газете.

— Посмотри, — сказал он, — этот тип похож на Микки Рурка. Женщины, наверное, вокруг него так и увиваются.

Роберта поперхнулась, но ничего не ответила.

Ей удалось поговорить с Натали лишь поздно вечером. Чтобы не давать, на всякий случай, свой телефон, Роберта напросилась в гости к только что вернувшейся из Португалии Мари. И не зря: оказалось, что эта тихоня уже разузнала о Рудольфе гораздо больше ее самой.

Из своей поездки Мари возвратилась сильно переменившейся: на ее щеках играл румянец, а в глазах светился огонек, которого Роберта прежде никогда не замечала. Сначала Роберта отнесла перемены в своей давней подруге на счет ее встречи с возлюбленным, но во время расспросов о Мишеле Дюпьер словно отстранялась, а в ее речи появлялся какой-то слишком деловой тон: Мишель узнал о дочери, но наделал при этом столько глупостей, что теперь она, Мари, не знает, как ей поступить. И ни слова о том, что она пережила, чего от него ждет. Похоже, она что-то недоговаривает…

Они проболтали часа два. Натали все не звонила. Мари, утомленная поездкой и бесконечными расспросами подруги про Португалию, уже готова была заснуть прямо на диване. Роберте пришлось сослаться на выпитое вино и напроситься ночевать, «как в старые добрые времена». Проводив Мари в спальню, она уселась у телефона в гостиной, и почти тут же раздался звонок.

— Натали? Да, Мари уже спит — умаялась, бедняжка.

Первое, что сообщила Натали — Роберта даже не успела задать ей этот вопрос, — она нашла портфель. Это внушало надежду, едва ли она заговорила бы об этом сама, если бы замышляла какую-то серьезную пакость. Ну что ж, для начала перескажем ей новости из парижских газет.

— Рудольф… то есть Алекс, задержан. Вернее, он сдался сам, но это долгая история. Его обвиняют во взломе электронных счетов одного банка…

— Какого банка? — голос Натали стал настороженным.

— «Пари кредит». — Роберта решила подождать, пока англичанка сама не скажет остального.

— Вы узнали об этом из газет, верно? Тогда, вероятно, вы уже знаете, что меня только что наняли в «Пари кредит» уладить кое-какие вопросы.

— Я скажу вам больше. Наша малышка Мари тоже не сидела сложа руки. Не спрашивайте меня как, но она знает все подробности этого дела. Так вот, Мари утверждает, что Мишель — это, кстати, его настоящее имя — перевел все деньги насчет их дочери.

— Мне, наверное, нужно будет с вами обеими посовещаться. Но такие вопросы по телефону не решаются…

Они договорились, что Натали приедет в Париж, как только сможет, и снова остановится в гостинице Мари.

Повесив трубку, Роберта глубоко вздохнула и медленно пошла к дверям спальни для гостей. В темноте она пересекла коридор, с удовольствием ступая босиком по прохладному кафелю. Как хорошо, что эта спальня тоже оборудована душем — идеальное средство от бессонницы в жару. Завтрашний день выдастся хлопотным, нужно придумать какой-то способ поговорить с Рудольфом. Может быть, этот полицейский, новый знакомый Мари, сделает ей еще одну любезность? Теплые струи воды ласково гладили Роберту по голове, смывая остатки дневных переживаний. Через пятнадцать минут, выйдя из душа, она удобно устроилась на широкой кровати и почти сразу же погрузилась в глубокий сон без сновидений.

Домой Натали вернулась в отличном настроении. Вчера перед сном она прослушала компакт-диск, подаренный ей Шарлем, и решила все-таки позвонить ему. Он ничуть не удивился ее звонку и сразу узнал ее голос. Они договорились встретиться сегодня.

Шарль нисколько не был похож на ее обычных поклонников. Он повел ее в ресторан с отличной французской кухней и живым камерным квартетом, который к тому же недурно исполнял классическую музыку. Этого она никак не могла ожидать от музыканта-электронщика, и поэтому даже немного смутилась, что одета не совсем подобающе: вместо вечернего наряда на ней были простая светло-серая длинная юбка с большими карманами и темно-серая обтягивающая блуза с небольшим декольте и капюшоном. Хорошо, что она отказалась от идеи обуться в кроссовки и в последний момент выбрала все-таки босоножки. Она готовилась к посещению одного из новомодных биг-битовых клубов, расплодившихся в Лондоне за последние пять лет, и мысленно уже придумывала выражения, с помощью которых будет отказываться от предлагаемых наркотиков.

В ресторане было немноголюдно. Они выбрали столик у окна. По всей видимости, ее одежда оказалась достаточно уместной для этого респектабельного заведения. Во всяком случае, важный официант любезно улыбался ей, а после того, как был сделан заказ и он убедился, что его клиенты неплохо разбираются в длинных французских названиях блюд, стал смотреть на них прямо-таки с нежностью.

Шарль был приятным собеседником, и ей не приходилось прилагать никаких усилий, для того чтобы поддерживать разговор.

Но не успели им принести вторую перемену блюд, как Натали заметила, что напротив них на улице стоит оставленный ею в Париже неделю назад «юный гений» Терри. Он смотрел на нее с вызовом, гневно и возмущенно. Ресторан находился в Блумсбери, в нескольких минутах ходьбы отсюда Терри снимал квартиру. Наверное, он возвращался с какого-нибудь очередного артистического сборища в Сохо и случайно увидел их в окне. Теперь он уверен, что Натали пришла сюда специально, чтобы досадить ему.

Чтобы предотвратить вторжение бывшего возлюбленного в ресторан, она нарочито холодно посмотрела в его сторону, а потом ласково улыбнулась Шарлю. Когда после этого она снова взглянула в окно, то увидела только быстро удаляющуюся спину Терри. Ее прием подействовал безотказно. Как все-таки хорошо она успела изучить эту породу людей!..

Через несколько минут из ее серебристой сумочки подал слабый голос телефон. Натали встала из-за стола, извинившись перед Шарлем, — еще не хватало в его присутствии выяснять отношения с мальчишкой! Но когда она поднесла трубку к уху, с нею заговорили по-французски:

— Это Роберта Дюко. Кажется, у нас есть новости об… Алексе.

Уловив в голосе француженки иронию, Натали поморщилась — все это было не так уж смешно.

— Вы можете сейчас говорить?

Натали, конечно, хотелось узнать обещанные новости, но за столиком ее ждал Шарль. Если сейчас Роберта расскажет ей что-нибудь неожиданное, голова Натали будет занята этой историей, а вечер с Шарлем пойдет насмарку. Нет, пожалуй, теперь Алексу придется подождать.

— Я могла бы перезвонить вам попозже, но у меня нет номера вашего телефона.

— Сейчас я сижу в ресторане у Мари, а вечером, наверное, буду у нее дома. Если хотите, я вам перезвоню сама.

«Что-то она все-таки скрывает», — подумала Натали.

Если бы Шарль, несколько лет назад переехавший из Парижа в Лондон по приглашению колледжа Королевской музыкальной академии, узнал, с кем только что разговаривала его новая знакомая, он бы, наверное, очень удивился.

Он проводил ее до дверей дома на Черчилль-стрит, но вежливо отказался от предложения зайти на чашечку кофе. Натали это даже понравилось. В самом деле, куда торопиться?

Перед закрытой дверью своей комнаты она увидела Перл. Кошка явно дожидалась хозяйки. Вчера

Перл не ночевала дома, и Натали, как всегда в таких случаях, немного нервничала. После своих уличных похождений жемчужная красавица всегда ластилась к ней, словно извиняясь, что заставила волноваться. «Все-таки улицы Лондона действительно небезопасны, — думала Натали, — и даже ошейник не всегда оберегает домашнего зверька от посягательств недоброжелателей. Интересно, с кем общается Перл на улице? С такими же, как она сама, стерилизованными домашними питомцами? А что будет, если она встретится с уличными лисами, которых так много развелось в Лондоне в последние годы?»

Натали вспомнила свою собственную первую встречу с городскими лисами. Это случилось примерно год назад. Она почему-то возвращалась домой позже обычного. В городе было ужасно душно, и только вечером воздух стал немного свежее. На Пэддингтон-стрит Натали вышла из автобуса, чтобы немного прогуляться. Обычно шумная, улица сейчас была достаточно безлюдной — несколько пешеходов, лишь изредка проезжающие машины. Внезапно Натали заметила, как какая-то серо-рыжая тень скользнула мимо домов, перебежала проезжую часть и скрылась в буйной зелени сада. Ее очертания показались Натали странными: для кошки крупновата, а для собаки слишком плавно скользила. Тогда она списала видение на свою усталость: большую часть дня ей пришлось разъезжать по городу с разными делами, видимо, в такую жару это может иметь серьезные последствия.

Но буквально через неделю Натали снова довелось увидеть лису. В то утро она рано проснулась и решила прогуляться по центральным паркам. Она доехала до Бэйсуотер, но вместо того, чтобы сразу отправиться к Кенсингтону, решила пойти по соседним улицам — ей всегда нравились крошечные скверики в районе Кливленд и Крайвен Хилл.

И вот, залюбовавшись пышно разросшимися кустами в Квинс Гарден, она совершенно отчетливо увидела под одним из кустов огромный пушистый рыжий хвост. Она остановилась, и вскоре из-под куста высунулась острая серая мордочка, и прямо на Натали уставились два карих глаза. Ей не хотелось спугнуть зверька, поэтому, стараясь не смотреть в сторону лисы, она тихонько отошла и, зайдя в телефонную будку, позвонила в ближайшее отделение полиции.

Дежурный отреагировал на ее рассказ без особого энтузиазма и посоветовал ей обратиться в Общество охраны животных. Днем, вспомнив между делами об утреннем происшествии, она дозвонилась до защитников животных, где ей с большим достоинством ответили, что лисы — животные дикие, поэтому имеют право жить там, где захотят. В самом деле, подумала тогда Натали, мы должны радоваться, если лисы считают, что Лондон для них достаточно чист.

…Перл томно поджала лапку, а потом выпустила на плече у хозяйки коготки… По крайней мере Натали была уверена, что ее Перл не посягает на уток, живущих в парке по соседству, — она наводила справки. Наверное, ее кошка, даже если бы и очень захотела, не смогла бы справиться с этими жирными и наглыми птицами. Вообще, и птицы, и животные хорошо себя чувствуют в лондонских парках. Натали приходилось бывать в парках других городов, поэтому ей было с чем сравнивать. А вот в Париже она животных не видела. Правда, там она никогда не добиралась до больших парков — во Францию Натали ездила только по делам, и обычно ей было не до прогулок.

Мысль о Париже заставила Натали вспомнить, что она до сих пор не перезвонила Роберте. Она осторожно отстранила недовольно мяукнувшую Перл и, отыскав в сумке визитку Мари, набрала номер ее квартиры.

…Закончив разговор с Робертой, она несколько минут сидела в задумчивости. Встреча с ее парижскими клиентами должна была состояться ровно через неделю, именно тогда она и собиралась лететь туда. Но за это время там, пожалуй, многое может произойти…

Исчезновение портфеля, по всей видимости, не причинило Алексу особого вреда. Но на этот раз он, похоже, вляпался здорово! Взлом системы защиты информации все того же банка — зачем ему это понадобилось?

И почему он сам признался в этом полиции? Если здесь нет какого-нибудь тайного расчета, то это просто очень опасно для него. Ведь если в банке узнают, что этому человеку известны их нелегальные операции… Как они поступят в таком случае? Она не знала.

Еще раз все взвесив, Натали решила лететь в Париж завтра. Во-первых, чтобы сохранить свою репутацию, ей необходимо предотвратить любую утечку информации по этому делу, во-вторых, находясь в Париже, она просто будет постоянно в курсе всего происходящего. А две француженки, похоже, всерьез решили взяться за спасение их общего возлюбленного. При мысли о том, что она оказалась в положении «одной из любовниц», Натали стало неприятно. Нет уж, пускай сами делят его как хотят.

В гостинице на рю де Нодьер Натали встречала расторопная Сара. Тот же номер, в котором она в прошлый приезд останавливалась с Терри, и на этот раз, несмотря на свою некоторую помпезность, показался ей довольно уютным: все эти оборочки и завитки организовывали пространство таким удивительным образом, что здесь вовсе не возникало ощущения отчужденности, которое так часто появляется в гостиницах.

Встреча с Мари и Робертой была назначена на сегодняшний вечер. У Натали оставалось время принять душ и привести себя в порядок. Высушив волосы, она стала разбирать наспех собранный чемодан. Легкие цветные блузки и брючки, бледный сарафан в мелкую клетку, хлопковый и крепдешиновый деловые костюмы. Сегодня парижское небо было пасмурным, и она с сожалением подумала, что не взяла с собой почти никаких теплых вещей, только тонкую белую «водолазку» и легкую куртку. Ни закрытых туфель, ни зонтика. Ну что ж, по крайней мере, теперь у нее есть повод лишний раз походить по парижским магазинам — к осени все равно нужно обновить гардероб. Со дна чемодана Натали извлекла комплект синего шелкового белья. Собираясь в Париж, она прихватила его на всякий случай — синий цвет, по утверждениям многих мужчин, особенно шел ей.

Что надеть? Сегодня Натали хотелось выглядеть эффектно — такое желание она испытывала всегда, когда предстояло слушание особенно трудного дела. Но деловые костюмы, которые ей очень шли, на сей раз не подходили: летним вечером в ресторане строгая прямая юбка и пиджак смотрелись бы странно. Как хорошо, что она взяла с собой это маленькое бордовое платье — оно оказалось как нельзя более кстати. Конечно, в этом платье Натали не выглядела такой же стройной, как эта засушенная Роберта, но оно очень подтягивало ее фигуру и удачно оттеняло ее английскую бледность.

На этот раз в меню никаких фантастических блюд не значилось. «Последний день Помпеи» и «Дыра в небе» были заменены на традиционные сырный салат и морской коктейль.

Чтобы восстановить силы после перелета, Натали заказала луковый суп и курицу с фисташками, а на десерт — сложный фруктовый салат. Мари, кроме салата из сырых овощей, заказала себе небольшой кусок тунца в белом вине, а перед Робертой стояла тарелка жареных кальмаров. Мари предложила выпить какого-нибудь белого вина, «чтобы собраться с духом», и через минуту улыбающийся Поль принес «Шато де Котильон» 1996 года.

Тостов на этот раз никто не произносил. Попробовав вино, женщины переглянулись. Первой заговорила Роберта:

— Натали, я понимаю, что вы адвокат и должны защищать интересы своего клиента, но… — Она на секунду умолкла, и тогда англичанка сказала:

— У меня для вас есть еще один сюрприз.

Обе француженки пристально смотрели на Натали. Мари, похоже, не представляла, о чем сейчас пойдет речь, но в глазах у Роберты загорелся какой-то особенный огонек.

— Вы наверняка помните, что я рассказывала вам про портфель и его содержимое. Дома я еще раз заглянула в эти бумаги и… В общем, в ближайшие дни я намерена отказаться от сотрудничества с «Пари кредит». — Она посмотрела на подавшуюся вперед Роберту, потом перевела взгляд на понурившуюся Мари.

— Я правильно вас поняла, что документы из портфеля как-то связаны с этим банком? — быстро спросила Роберта.

— Да. — Натали немного пожалела, что с первой же минуты раскрыла свои карты, но отступать уже было поздно. — Мне еще предстоит придумать причину своего отказа, но со всей этой историей я не хотела бы иметь ничего общего.

И тут в разговор вступила Мари:

— Мы хотели просить вас убедить своих клиентов отказаться от иска. Мишель перевел украденные деньги на счет моей дочери Флер. В материалах следствия этого нет и доказать ничего нельзя, но мы готовы вернуть всю сумму. А если вы перестанете работать с ними, все усложнится…

— Мари, неужели ты не понимаешь, что у нас есть возможность заставить их отказаться от иска? — вскричала Роберта.

— Но я не намерена разглашать информацию, касающуюся интересов моих клиентов. — Натали поняла, что все-таки недооценивала эту авантюрную особу.

— Во-первых, вы ее уже разгласили. Кроме того, портфель мог попасть в руки кому угодно, и вовсе не обязательно афишировать, что именно вы извлекли его из небытия. Вы говорили нам в прошлый раз, что еще прежде могли узнать, что это за банк, но просто не стали тратить на это время. И, наконец, дело точно не получит огласки, если вы первой придете к ним, все выложите и поставите свои условия.

— Ну, знаете ли, вы предлагаете мне рисковать моей карьерой. А может быть, и не только карьерой…

— Вы абсолютно ничем не рискуете — это они вас будут бояться. И потом, вы не находите, что вы все-таки должны помочь Мишелю? Вполне возможно, что из-за вашего легкомыслия у него были серьезные неприятности! — В голосе Роберты, пожалуй, было больше азарта, чем укора.

Мари поспешила вмешаться:

— Я вас прекрасно понимаю, Натали. Мы от вас хотим слишком многого. Но… неужели вам все равно, что с ним будет? — Она на секунду закрыла глаза и глубоко вздохнула: — Я ведь виделась с Мишелем в Португалии… Он все такой же… Моя дочь росла без отца — я ей рассказывала о нем, все как было. Я думала, что когда-нибудь он появится, и у меня с ним все будет, как раньше. Когда мы с Флер ссорились, я даже радовалась, что его сейчас нет: что бы он об этом подумал? А когда у нас с ней все складывалось хорошо, я опять начинала ждать его…

— Мари, неужели ты не понимаешь, что так не бывает? Ты хочешь всю жизнь оставаться одной и той же, но жизнь меняется, и твой Мишель наверняка не смог бы остаться таким, каким ты его знала, даже если бы сам этого захотел. — Роберта смотрела на подругу с удивлением и грустью.

— Да, теперь мне это совершенно очевидно… Он смотрел на меня как на постороннего человека. А потом заговорил о Флер — оказывается, он каким-то образом недавно узнал, что у него есть дочь… Господи, я ведь сама в этом виновата — я никогда не пыталась разыскать его и сообщить. Он сказал мне, как она много для него значит, потом начал требовать, чтобы я разрешила ему заботиться о Флер. Мы поругались… Только тогда я начала понимать, что столько лет прожила ненастоящей жизнью. Мишель успел познакомиться с дочерью, правда, она не знает, кто он. Но рано или поздно я буду вынуждена сказать ей, иначе он сделает это сам. Ужасно, если Мишель окажется в тюрьме. А если она узнает и про то, что деньги украдены… — Мари снова опустила голову.

Натали была симпатична эта тихая грустная женщина с ее наивными представлениями о людях и трогательной заботой о чувствах дочери.

Собственные переживания и опасения вдруг показались Натали такими ничтожными. Чего стоит какой-то скандал между любовниками, о котором через полгода они уже и не вспомнят, по сравнению с судьбой человека? Неужели она и вправду так очерствела, что способна отказаться от помощи едва ли не единственному мужчине, который когда-то по-настоящему волновал ее чувства?

— Хорошо. Я подумаю, что можно сделать. Но для этого мне понадобится некоторое время.

После ужина Натали поднялась к себе в номер. Спать еще вроде бы не хотелось, и она нацелилась пультом в телевизор. Сперва ей попались местные новости, репортаж о тушении пожара в районе порт де ла Виллетт, потом — эти ужасные французские мультфильмы, где малоподвижные рахитичные фигурки маленьких девочек с непропорционально большими глазами плоско перемещаются по экрану и разговаривают противными писклявыми голосами. Натали оставила старый немецкий фильм «Алиса в городах». Она видела однажды отрывок из него, и ее буквально заворожила открыточная красота кадров с черно-белыми пейзажами Германии. Белобрысый немец, фотограф или писатель, пытается помочь маленькой девочке найти своих родных.

Какое-то время Натали следила за происходящим на экране: неплохая музыка, остроумные, хоть и несколько растянутые, диалоги… Но усталость от перелета, плотный ужин и выпитое вино все-таки сказывались: незаметно она задремала.

Маленькая девочка — она сама — кидала монетки в музыкальный ящик, чтобы он повторял свою монотонную мелодию. Ее светловолосый спутник окликнул ее, спрашивая, какое мороженое она хочет — фисташковое или ванильное. А потом он вдруг спросил: «Кого ты ищешь, Натали?» Она в удивлении посмотрела на него. Полуприкрытые глаза мужчины с портрета смотрели на нее ласково и вместе с тем напряженно. От того, что она ответит, зависит его будущее.

А потом появился дом ее родителей и невыразительное лицо их престарелой соседки мисс Твидл, вечно выглядывавшее из окна напротив. «Я знаю, я помню место, идем!» — сказала Натали и взяла Алекса за руку…

Натали проснулась, когда фильм по телевизору уже заканчивался. Камера отъезжала от окна поезда, идущего вдоль Рейна, все дальше и дальше и открывала теперь великолепный холмистый пейзаж. Натали выключила телевизор, разделась и легла снова. Она вспомнила смешную куртку, которую носил главный герой фильма. Такая же куртка была в ее сне на Алексе.

«Завтра пройдусь по магазинам, куплю себе какой-нибудь плащ», — подумала она и опять провалилась в сон.

Остаток вечера Роберта просидела на собственной кухне, куря одну сигарету за другой. Януша не было. Как только Флер вернулась из Швейцарии, молодые люди, похоже, стали проводить все свободное время вместе. Флер — милая современная девушка, она не так наивна, как ее мать, но, наверное, так же добра и отзывчива.

Забавно… Роберта долго думала, с какого конца подступиться к этой английской адвокатессе, чтобы убедить ее помочь Рудольфу… Но Мари так проняла ее своей историей, что Роберте показалось: Натали сделает теперь все, что та ни попросит. Гениальное всегда просто… Но на самом деле таких «железных леди» голыми руками не возьмешь. Кто знает, что она скажет послезавтра. Давить на нее нельзя, но хорошо бы подстраховаться.

Интересно, взяла ли Натали бумаги из портфеля с собой? Должна была взять… Почему бы не проверить?

Всю накопленную за двадцать лет оптику Роберта хранила в специально предназначенной для этого кладовой, и кладовая была единственным местом в доме, которое содержалось в идеальном порядке.

На трех ближайших ко входу полках отсвечивали блестящими надписями два Niкоnа и профессиональный Pentax — ее любимые аппараты; рядом выстроились несколько десятков объективов к ним. Остальные, по большей части коллекционные фотоаппараты хранились у дальней стенки, и Роберта включила свет, чтобы найти то, что ей было сейчас нужно. Здесь был хороший запас «на черный день». В поездках по Восточной Европе она скупала по дешевке старинную фототехнику. Ей нравилось работать со старой оптикой — в ней была какая-то своя прелесть, может быть, потому что большая часть деталей к ней была изготовлена вручную, и каждый аппарат от этого приобретал как бы собственную индивидуальность. Пытаясь лучше понять, чем отличаются эти механизмы от новых, Роберта даже сделала однажды несколько серий работ «под старину». Но у этой коллекции было и другое предназначение: во Франции или в Германии ее можно будет когда-нибудь продать коллекционерам за вполне приличные деньги.

Она протянула руку к одной из верхних полок и сразу достала маленький металлический корпус с редкими вкраплениями пластика, в котором содержалась ее старая добрая «шпионская» камера. Лет восемь назад, когда она участвовала в серии журналистских расследований в Венгрии, Роберта специально ездила в Мюнхен, чтобы купить эту модель, и она не раз приходилась ей кстати и после, когда нужно было быстро переснять документы, не предназначенные для чужих глаз, или сделать скандальный репортаж из жизни известных личностей так, чтобы они не догадались, что их снимают.

Утром нужно будет только приобрести мелкоформатную фотопленку.

На следующий день все прошло замечательно: часам к двенадцати Мари уехала — наверное, на свидание со своим любезным полицейским инспектором. Натали ушла еще раньше: из кафе на углу рю де Нодьер Роберта видела, как она не спеша удалялась, и ее зеленый шелковый костюм раздувало ветром, так что он облеплял ее крупную фигуру. На плече Натали висела маленькая сумочка, и на крыльце она раскрыла ее — очевидно, чтобы проверить наличие кредитной карточки. То, что она собиралась пройтись по магазинам, бросалось в глаза. «Не удивлюсь, если обратно она вернется без покупок и без кредитки», — подумала Роберта. В туристический сезон в Париже карманников было предостаточно, и обычно в качестве жертв они выбирали иностранцев, а то, что Натали не француженка, опытному глазу определить не сложно.

Войдя в холл гостиницы, она обратилась к администратору, с которой Мари уже успела ее познакомить:

— Привет, Сара, Мари на кухне?

— Нет, вы с ней разминулись.

— А мисс Гарднер?

— Ее тоже нет. Она собиралась вернуться к четырем часам и уже заказала для себя обед. — Сара улыбнулась. — Вы хотите к ней присоединиться?

— К сожалению, нет, в это время я буду занята. Я зайду попозже, а сейчас только выпью у вас чашечку кофе.

Вообще-то за сегодняшнее утро Роберта уже выпила столько кофе, что у менее здорового человека могло бы подняться давление или даже случиться сердечный приступ. Но для нее это были пустяки. Впрочем, насчет кофе она все-таки передумала и ограничилась тем, что попросила принести свежевыжатый виноградный сок с несколькими капельками лайма. Она пила холодную жидкость маленькими глотками и ждала, пока Сара отойдет от стойки.

Улучив подходящий момент, Роберта встала из-за стола, быстро пересекла холл и стала подниматься по лестнице. В коридоре не было ни души. Старомодные вкусы подруги, не признававшей новые ключи-карточки, сейчас очень кстати. Чтобы открыть дверь маленькой отмычкой, понадобилось ровно три секунды. Еще пятнадцать секунд ушло на поиски бумаг. В стенном шкафу рядом с чемоданом обнаружился портфель из грубой кожи. Роберта сразу поняла, что это тот самый портфель — своей некоторой старомодностью он явно отличался от других вещей Натали.

«Отлично, — подумала Роберта, — раз холодная англичанка еще не выбросила портфель и не поленилась привезти в Париж бумаги именно в нем, возможно, это говорит о том, что она еще сохранила в душе некоторые чувства к своему Алексу…» Роберта вынула бумаги, разложила их прямо на кровати и немедленно приступила к съемке. Разбираться было некогда, поэтому она фотографировала все подряд, — это заняло минут двадцать.

Возвращаясь обратно в ресторан, она улыбнулась Саре, ласково смотревшей на нее из-за стойки:

— Никак не могу запомнить, где туг у вас туалет.

Флер летела по авеню Клебер, легко лавируя между прохожими. Время от времени она оглядывалась на Януша: не отстал ли. Но каждый раз встречала спокойный взгляд его карих глаз. Его пышные золотисто-каштановые волосы трепал ветер, и они развевались над головами радующихся приближению уик-энда прохожих. Януш ничуть не запыхался — похоже, он и раньше частенько катался на роликах, хотя скромно сообщил, что «немного умеет на них держаться».

Сегодня Януш сказал ей, что через неделю уезжает: у них в Польше уже начинаются занятия. Странно, они и знакомы-то всего неделю, но Флер казалось, что она знает этого парня очень давно. Он работал в ресторане через день, и с тех пор, как она вернулась из Швейцарии, каждый его выходной они проводили вместе: в первый раз отправились в Версаль — Януш был там только однажды, в шестилетием возрасте, когда его мать впервые показывала ему Париж. Флер нравилось водить его по старинным аллеям, наблюдая, как он время от времени узнает картинки своего детства. В такие моменты он сообщал ей: «А вот здесь я заплакал, потому что очень хотел пить, и мама пообещала напоить меня прямо из вон того канала, если я не перестану» или: «Точно, где-то здесь должна быть скамейка. Мы сидели на ней, а потом я побежал за бабочкой и чуть не потерялся». Попутно он выдумывал какие-то небылицы, например рассказал, что один из служителей парка с первого взгляда влюбился в его мать, долго ходил за ними, читал Роберте стихи и в конце концов нарвал с клумбы каких-то редких цветов и подарил ей. «Вот это да…» — зачарованно протянула Флер, и в ту же секунду Януш, сгибаясь пополам от хохота, переспросил ее: «Ты что, поверила?»

Во второй раз они вместе отправились по молодежным клубам, и этот поход не очень понравился девушке: внутри заведений было ужасно шумно, а когда они выходили на улицу, разговор как-то не клеился.

Они немного потанцевали. Януш хорошо умел двигаться, но делал это так отстраненно, словно думал о чем-то другом или будто ему что-то мешало. В одном из клубов Флер встретила своих приятелей из колледжа. Они поболтали — кто куда ездил, кто кого видел. Узнав, что ее спутник из Польши, одноклассник Флер, считавший себя интеллектуалом, решил поговорить с ним о международной политике, но того, похоже, эта беседа тяготила — Януш отвечал коротко, рассеянно, и в его взгляде временами проглядывало беспокойство, Флер поспешила увести его туда, где они оба никого не знали.

Идея покататься на роликах принадлежала ей. Накануне вечером Флер зашла в ресторан сразу после тренировки на площадке роллеров, где она обычно занималась два раза в неделю. Свои новые коньки она сняла, но держала их в руках — выходя излома, Флер поленилась захватить для них сумку. Мари не было: последнее время она часто уезжала куда-то, почти полностью передоверив ресторан и гостиницу администратору Стефано. Януш радостно приветствовал Флер, когда она заглянула на кухню. Пока она разговаривала с Жаком, он внимательно изучал ее — не то его привлек ее обтягивающий костюм, не то что-то еще. Наконец он спросил ее, где она катается, и Флер сразу же предложила покататься вместе.

Вместо того чтобы свернуть на пересечении авеню де Вильерс с авеню де Ваграм направо, к площадке, Флер, не предупреждая Януша, покатила налево, к Триумфальной арке. Ей расхотелось заниматься спортом, слишком хорошо было в этот прохладный солнечный день просто нестись по улицам безо всякой цели.

У моста Гренель они остановились. Глядя на нависающую над Сеной статую Свободы, Флер вдруг спросила:

— Ты будешь мне писать?

Януш с готовностью ответил:

— Да. И я был бы рад, если бы ты приехала в Гданьск, когда сможешь.

— Я никогда не была в Польше. Что мы там будем делать?

— Все то же самое, — усмехнулся Януш, — гулять по старому городу и паркам, гонять на роликах, если захочешь. Только… я должен тебе кое в чем признаться.

— Ты предпочитаешь ездить на велосипеде? — весело сверкнула глазами Флер.

Януш поймал ее взгляд и какую-то долю секунды молча смотрел на нее. Потом смущенно отвел глаза.

— Нет. Мне стыдно признаться, но я тебе соврал: мне не семнадцать лет, а еще только пятнадцать. Ты разочарована? — Он встревоженно посмотрел на нее.

С минуту Флер молчала. Ее вовсе не смущала их разница в возрасте, ей даже было смешно, что Януш придает этому такое значение.

— Нет, — сказала она. — Но зачем же врать?

— Если бы все узнали, что мне еще нет шестнадцати, я не мог бы работать в ресторане целый день.

— Я бы тебя не выдала. Между прочим, мама до сих пор не знает, что ты сын ее подруги. — Флер помолчала еще — в отместку за обман ей хотелось его немного помучить. Януш откатился на другую сторону тротуара, вернулся обратно. — А как насчет дня рождения? — спросила она. — Это ты тоже выдумал, чтобы меня заинтересовать?

— Нет, это правда.

— Думаю, я смогу приехать весной, перед летней сессией, — в глазах Флер блеснули лукавые искорки, — в мае как раз обещают парад планет.

— Хочешь, вечером я настрою тебе электронную почту, будем переписываться?

— С чего ты взял, что у меня ее нет? — Флер повернулась, чтобы ехать дальше. — Догонишь — скажу адрес.

Ее тоненький силуэт уже мелькал на другой стороне Сены, где-то над вагонами метро, когда Януш наконец бросился вдогонку. Он нагнал ее только на авеню Эмиля Золя, с хохотом схватив за маленький рюкзачок, болтающийся на спине. Они оба чуть не свалились на асфальт, но в последний момент Януш сделал резкий разворот, напугав лениво бредущую мимо пожилую негритянку, и устоял — таки на ногах. Флер, потеряв равновесие, упала прямо ему на грудь.

На какое-то мгновение она задержалась в его объятиях, прежде чем высвободиться. Она смотрела на него снизу вверх — какие у него серьезные глаза, ничего общего с идиотическими взглядами ее одноклассников. Дальше по улице они ехали вместе, взявшись за руки.

Обычное непроницаемое выражение лица Натали в этот вечер особенно раздражало Роберту. Они сидели в ресторане уже пятнадцать минут, но англичанка так и не сказала главного: собирается ли она предпринимать что-то, чтобы вытащить Рудольфа из тюрьмы. Когда Роберта вошла в зал, Мари вежливо выслушивала занудный рассказ англичанки о походах по парижским магазинам. Роберта молча подсела к ним, гак что Натали, сидевшая к ней спиной, не сразу заметила ее присутствие. Но даже после того, как они поздоровались, чопорная адвокатесса не сразу перешла к сути дела. Именно теперь ей понадобилось заказать себе кофе по какому-то средиземноморскому рецепту, со множеством пряностей и добавок. Роберте показалось, что это было сделано специально: Натали затронула область профессиональных интересов Мари и таким образом выдержала некоторую сценическую паузу для себя.

Наконец рецепт кофе был записан, официант отпущен и, не дожидаясь очередной уловки, Роберта спросила:

— Что вы надумали, Натали?

— Я все взвесила и теперь нахожу предложенный вами план вполне разумным. Но, признаюсь, мне совершенно непонятны мотивы нашего общего знакомого: почему он сделал свое признание? Как бы не получилось, что он примется рассказывать в полиции и другие занимательные истории из своей жизни. — Несмотря на то что Натали приходилось тщательно подбирать французские слова, Роберта прекрасно поняла, что ироничный тон англичанки предназначается специально для нее.

— Мне кажется, — вступила в разговор Мари, — теперь он одумался. Ради дочери он будет молчать. Кроме того, как я слышала, — ее щеки чуть порозовели, и она искоса взглянула на собеседниц, — когда он делал признание, то был сильно пьян.

— К сожалению, я вынуждена считать поведение этого человека малопредсказуемым.

— Я возьму решение этого вопроса на себя, — заявила Роберта, вспомнив о большом ассортименте своих журналистских корочек, неоднократно отворявших перед ней самые неприступные двери.

— Не буду спрашивать, как вам это удастся, но тогда я была бы спокойна, — сказала Натали, глядя Роберте в глаза.

«Вот это уже разговор, — с облегчением подумала та, — но от фотокопий избавляться, пожалуй, рановато».

Роберта внимательно изучила бумаги из портфеля. Англичанка была права: того, что там есть, достаточно, не только чтобы освободить их незадачливого возлюбленного, но и чтобы похоронить кое-кого в управлении банка. Эти документы, безусловно, дорого стоили, вот только знать бы, кому их предложить. Она еще раз взглянула на Натали: будет неловко, если придется ее подставить, — все-таки знакомая.

Но эта мысль быстро испарилась в сознании Роберты, уступив место другой: вот они, все трое, освобождают своего общего любовника… Допустим, ей он теперь совершенно не нужен — еще не хватало связываться с авантюристом-неудачником. Хотя… уж он-то наверняка знает, кто заинтересован в том, чтобы выкупить бумаги и сделать Роберту богатой. Но сначала стоит попробовать другие каналы. Что же касается двух других претенденток, го тут могла возникнуть очень даже забавная ситуация: кто теперь завоюет его сердце? Она скорее поставила бы на тихоню Мари, но тут могут быть свои подводные течения: ссора, интересы дочери… Кроме того, она приехала из Португалии какой-то изменившейся и, хоть ни разу не намекнула на изменения в своей личной жизни, Роберта почувствовала их достаточно отчетливо.

Неужели Рудольф бросится к Натали? Такое представить почти невозможно. Все, что Роберта знала об этих двух людях, говорило против их союза. Как этот магический красавец, человек с десятком разных жизней, сможет хоть на секунду задержаться рядом с таким вот бланманже в деловом костюме? Нет, поправила сама себя Роберта, не бланманже, скорее — черствый, видавший виды британский пудинг. Неужели англичанка до сих пор питает какие-то иллюзии по поводу своего Алекса?

— Как мы поступим с ним после освобождения? — спросила Роберта будничным голосом, словно речь шла о старой вещи, которая занимает много места, мешает, но выкинуть ее все равно жалко.

Лицо Натали на секунду исказила брезгливая гримаса, но она тут же взяла себя в руки:

— Вероятно, вы спрашиваете об этом, потому что у вас уже есть свои соображения?

— О нет. Я скоро снова уезжаю в Америку, и спутники мне не нужны.

— Значит, вопрос был риторическим… — Глаза англичанки сердито сверкнули. — Я… мне не кажется, что здесь есть предмет для разговора. — От злости она перешла на английский, и Роберта увидела, что Мари напряглась, стараясь понять каждое ее слово.

— Но если вас интересует, хочу ли я продолжить отношения с этим человеком, то отвечаю: нет, не хочу.

Повисла неловкая пауза, которую прервала Мари. Ни Натали, ни Роберта не смотрели на нее, но она расценила их молчание как обращенный к ней вопрос:

— Я действительно ждала его все эти годы, но… Знаете, Флер выросла, а я… недавно встретила одного человека.

— И ты молчала?! — Роберта сделала вид, что поражена сообщением. — Кто же он?

— Не обижайся, но… мне кажется, если я кому-нибудь расскажу, то все испорчу. Как, помнишь, в колледже я никогда не рассказывала новые рецепты — сперва готовила по ним.

— Похоже, возлюбленный для тебя мало чем отличается от лимонного пирога, — пошутила Роберта.

— Нет, просто я столько лет имела дело с пирогами, что по привычке боюсь лишний раз открывать духовку, — неожиданно парировала Мари.

Через двое суток после ареста он был посажен в самолет в сопровождении двух полицейских в штатском и через несколько часов прибыл в Париж.

Из аэропорта его привезли в следственную тюрьму.

Он ужасно жалел, что сделал это признание, но тогда он совершенно не владел собой. Хорошо, что этот несчастный взлом был единственной вещью, о которой он успел рассказать им! А ведь он действительно собирался выложить все, чтобы облегчить душу. Протрезвев, Мишель попытался отыграть ситуацию назад. Он говорил, что все рассказанное им ночью — просто пьяный бред, выдумка. Но ему не поверили.

Португальский полицейский, оказывается, интересовался компьютерными взломами, а потому аккуратно записал все, что в идиотском припадке раскаяния наговорил ему пьяный Мишель, и, перечитав утром свои записи, обратил внимание на некоторые подробности, которые, по его мнению, не мог знать человек, на самом деле непричастный к преступлению. Поэтому полицейский связался с Парижем и послал туда копию протокола допроса. Буквально через час французы поблагодарили его и сообщили, что в ближайшее время готовы перевезти арестованного в Париж.

…Глядя в унылый потолок своей одиночной камеры, Мишель удивлялся, что до сих пор еще ни разу не попадал в тюрьму. Теперь он склонен был приписывать это своей редкостной удачливости, свойственной идиотам: только полный идиот мог вот так вляпаться, и он был этим идиотом, вероятно, не первый день.

Так стараться ради дочери — и все для того, чтобы теперь потерять всякую надежду предстать перед ней приличным человеком. Мари все знает, значит, и Флер, вероятно, уже в курсе. Как он будет теперь смотреть в глаза дочери — после всего, что натворил? Единственное, что хоть как-то успокаивало, — он точно помнил, что никому не сказал, куда перевел деньги. Только Мари. Оставалось надеяться, что она, стараясь не запятнать имя собственной дочери, не расскажет это в полиции.

Хорошо, что его посадили в одиночную камеру, — чужого присутствия он бы сейчас не выдержал. Впрочем, такое серьезное отношение к собственной персоне не сулило ничего хорошего — на нем, похоже, собираются отыграться за всех непойманных хакеров. Утром, когда его допрашивал задумчивый французский комиссар, он вскользь упомянул о какой-то космической сумме, похищенной из того же банка, — видимо, Анджей был не единственным, кто обнаружил слабые места в его системе защиты. Или, что более вероятно, на него решили повесить все, что натворили проворовавшиеся служащие.

Мишеля вдруг словно подбросило на кровати. Ведь Анджей должен приехать в Париж! Он стал лихорадочно припоминать, не выдал ли чем-нибудь мальчишку. Сперва он требовал, чтобы его судили как убийцу.

Когда полицейский попытался выдворить его из участка, Мишель добавил, что вообще-то он еще и грабитель. И в течение получаса объяснял, как именно снял деньги со счетов… Нет, все-таки он рассказывал им, что все сделал сам, никого при этом не упоминая. Но теперь ему будет очень сложно выпутаться: Мишель даже приблизительно не представлял, как работают хакеры. Но он твердо решил, что говорить не будет, а вопросы они могут задавать хоть до второго пришествия — ему торопиться некуда.

Охранник подошел к решетке его камеры.

— Мишель Керит? К вам посетитель.

— Кто, молоденькая девушка? — упавшим голосом спросил Мишель, сразу подумав о Флер.

— Нет, — живо отреагировал на «молоденькую девушку» пузатый надзиратель, — журналистка. Но тоже ничего. — Полицейский расхохотался.

«По крайней мере, теперь ты знаменит», — с мрачной иронией подумал Мишель.

На десять часов утра у Натали была назначена встреча с главным управляющим банка. Управляющий оказался сухощавым пятидесятилетним мужчиной с холодным и колючим взглядом. Еще в прошлый раз его резкая манера общения произвела на Натали неприятное впечатление, и теперь, когда она располагала сведениями о неблаговидной деятельности банка, о которой этот господин не мог не знать, ее неприязнь усилилась.

Не успела она поздороваться, как управляющий заявил, что менее всего банк заинтересован в скандале, который уже начинал разражаться вокруг дела с компьютерным взломом благодаря стараниям средств массовой информации. За усердием газетчиков стоят большие деньги, и это деньги наших конкурентов, сказал управляющий. Дело должно быть закончено как можно быстрее, и ради этого они готовы понести… некоторые финансовые убытки. Интересно, что они называют убытками, подумала Натали. Конечно, у каждого банка есть свои тайны, и за то, чтобы они оставались тайнами, платятся огромные деньги, но здесь вопрос был в другом…

Похоже, администрация пыталась решить свои проблемы разом, списав на своего ответчика все недостачи по счетам. Натали понимала, что скандал мог вывести наружу некоторые весьма интересные факты, после чего от банка осталось бы только несколько томов уголовного дела. Видимо, потому Алекс и предпринял взлом, что был точно уверен: руководство банка не сообщит об этом в полицию. Так и произошло. Но внезапный арест Алекса спутал все карты. Он сам рассказал о взломе банковской сети, и руководству банка ничего не оставалось, как признать, что взлом действительно имел место. Но информация об этом содержалась в строжайшей тайне, чтобы не отпугивать клиентов у которых могли появиться сомнения в надежности защитных систем банка.

И в таком щекотливом положении они не сочли нужным даже намекнуть на возможные последствия огласки своему адвокату! Правда, управляющий подробно рассказал ей, как, по его мнению, она должна вести дело: о чем говорить, чего касаться лишь по необходимости, а что категорически обходить стороной.

Натали вдруг очень захотелось поскорее посмотреть на реакцию этого надутого жулика, когда он узнает о степени ее осведомленности. Что ж, пора прервать его монолог.

— К сожалению, я не смогла заранее сообщить вам, что планы нашего бюро изменились. Мы вынуждены отказаться от работы с вами.

Управляющий нахмурился.

— Полагаю, у вас есть для этого достаточно уважительные причины? — В его голосе послышались нотки раздражения.

— Да. — Натали не была настроена затягивать объяснение, поэтому сразу выложила несколько документов на стол. — Вы не находите, что несколько исказили общую картину нынешнего состояния дел?

Минуту управляющий смотрел на бумаги. Потом поднял глаза на нее, их выражение было по-прежнему уверенным — блефовать он умел.

— И вы считаете, этого достаточно, чтобы отказаться от сотрудничества с нами?

— Да, я так считаю. То, как это будет выглядеть в прессе, вас беспокоит значительно больше, чем меня. Поэтому официальную версию мы сочиним вместе. И еще: я считаю себя вправе поставить дополнительное условие, если хотите, расценивайте его как рекомендацию юриста — откажитесь от иска Мишелю Кериту Вы знаете не хуже меня, что взятая им сумма ничтожна, а риск нежелательного для вас разглашения информации очень велик. Вам следовало бы раньше обратить внимание на несовершенство систем защиты информации…

Натали почувствовала на себе испытующий взгляд: финансист пытался связать ее «совет» с тем, что ему было известно о ней и о человеке, который сам сознался во взломе.

— Думаю, лучше всего будет представить дело, как ошибку: показания получены от человека, находившегося в состоянии алкогольного опьянения, — продолжала она. — Мне удалось кое-что узнать в полиции — ваш ответчик не настолько… тщеславен, чтобы настаивать на своей версии событий.

Еще раз смерив англичанку взглядом, управляющий согласно кивнул.

— Мы можем приступить к оформлению бумаг немедленно? Полагаю, вы намереваетесь заплатить мне за неделю работы?

Вскоре переговоры были закончены, оформление бумаг заняло не больше часа, так что она освободилась чуть позже полудня. После обеда Натали села в такси, с удовольствием откинувшись на заднем сиденье, и решила проехаться наконец по магазинам.

Прозрачная перегородка немного отсвечивала, и он не сразу узнал тонкую фигуру, увешанную фотоаппаратами и диктофоном. А когда она подошла и села напротив него, Мишель решил, что видит очередной из своих снов… Роберта, пристально глядя на него, представилась:

— Роберта Дюко, «Нью-Йорк таймс».

— Мишель Керит, следственная тюрьма, — в тон ей ответил Мишель.

— Вы согласны дать интервью нашему изданию? — Роберта выглядела очень деловитой.

— Почему бы и нет? — вздохнул Мишель.

В этом сне все было не так, как ему хотелось: духота, глаза режет яркий свет, чужие люди разговаривают в соседних кабинках. Вот молодой длинноволосый араб слева от Мишеля о чем-то горячо спорит с пришедшей к нему на свидание девушкой, она тихо ему отвечает, и наконец он не выдерживает и бьет кулаком в перегородку. Прозрачный пластик дрожит, и его колебания проходят волной по другим кабинкам, так что все головы поворачиваются в сторону араба.

Не может быть, что это происходит наяву. Мишель применил книжный прием — ущипнул себя за запястье, чтобы убедиться, что не спит. Женщина, которую еще пару месяцев назад он искал по всему Парижу, по которой тосковал, сам удивляясь своему безумию, сидела напротив него. Стоило потерять свободу, чтобы нити его давнишних историй сошлись в одной точке. Сначала Мари, теперь Роберта…

Она что-то говорила ему. Сперва Мишель слышал только чувственные обертоны ее грудного голоса, и они по-прежнему будоражили его. Но постепенно до него начал доходить смысл ее слов.

— Есть некоторое несоответствие между вашими показаниями и претензиями, которые предъявляет «Пари кредит». Несоответствие примерно в восемь миллионов франков. Вы что-то скрываете?

— Нет. Возможно, что-то скрывают они.

— У нас есть сведения, что вы преследовали почти благородные цели — вернуть долг дочери, о существовании которой узнали недавно, — говоря это, Роберта понизила голос. — «Откуда она узнала? Неужели у Мари хватило глупости обо всем рассказать? Нет, тогда бы комиссар задавал ему другие вопросы…» — Имя Мари Дюпьер вам ничего не говорит? — продолжала Роберта.

«Рассказала. Видимо, только что. А эта ушлая дамочка тут же все разузнала. Какое же садистское удовольствие она теперь, наверное, получает», — мрачно подумал Мишель и вслух спросил:

— Что именно вы собираетесь публиковать?

— Слушай внимательно, олух. — Кажется, Роберта теряла терпение. — Тебя спасает то, что ты отец Флер и в последний момент решил-таки о ней позаботиться.

— Откуда ты знаешь про Мари? — тихо спросил Мишель.

В этот момент Роберта поймала на себе изучающий взгляд охранника. Повысив голос, она задала очередной вопрос:

— Со стороны обвинения дело ведет Натали Гарднер, — и шепотом добавила: — Имя Натали или Лаура тебе ничего не говорит? — А потом громко продолжила: — Ходят слухи, что она склонна отказаться от сотрудничества с «Пари кредит». Есть ли у вас какие-нибудь предположения относительно мотивов, по которым она могла бы это сделать?

— «Пари кредит» — необычный банк, он интересует многих, — ответил Мишель, прежде чем осознал, о какой Лауре-Натали может идти речь. И автоматически продолжил: — Я знал одного американского финансиста, ныне покойного, который располагал интереснейшими сведениями об этом банке. Кстати, забавный был человек — жил в Португалии, интересовался информационными технологиями, даже сочинял фантастические рассказы…

К сожалению, теперь у меня нет никакой информации о делах банка. А у их адвоката, вероятно, такая информация появилась… — Он внезапно похолодел. Он вспомнил одну Натали, которая может знать о «Пари кредит» многое… Только на чьей она стороне? — Вы сказали, адвокат намерен отказаться от дела? Как давно она им занимается?

— Она выиграла тендер две недели назад.

Портфель исчез больше десяти лет назад. За это время Натали должна была уже знать о банке всю подноготную. И все-таки решила иметь с ним дело. А потом передумала. Какой-то составляющей не хватало. Неужели он, Мишель, — единственная причина ее отказа? Едва ли. Та хищница, наверное, его даже не помнит. Что знает об этом Роберта?

Та, в свою очередь, заметив замешательство собеседника, вдруг широко ему улыбнулась:

— Есть вещи, которые нужно просто принимать как должное.

Она задала еще несколько вопросов, каждый из которых содержал едкую издевку. Не чувствует ли он себя слишком старым для того, чтобы быть хакером? Что он делал в Португалии? Что он, как психиатр по образованию, думает о современном психоанализе? Мишель отвечал коротко, почти все время невпопад, и думал о другом. Сначала он пытался представить себе, что скажет этой язвительной особе, когда наконец сможет поговорить с ней в приватной обстановке.

Ему хотелось удержать ее, и она, думал Мишель, тоже хочет этого, иначе она не пришла бы сюда. Она бесконечно притягательна и своей отчужденностью может свести его с ума.

— Вы намереваетесь навестить меня еще раз? — внезапно спросил Мишель, глядя всеведущей «журналистке» в глаза.

— О нет, благодарю, материала и так уже предостаточно, — насмешливо парировала Роберта.

По дороге домой она подумала, что на самом деле ей имело бы смысл встретиться с этим человеком после его выхода из тюрьмы… Ее операция со станцией MIR безнадежно провалилась: сегодня она узнала, что счета, по которым она разбросала деньги желающих переселиться в космос, арестованы. Слава Богу, подозревать, что ей готовят ловушку, она начала еще вчера — после того, как удалось с такой головокружительной легкостью перевести деньги с «космического» счета. У нее хватило ума проверить состояние счетов с чужого компьютера, и, кажется, она не засветилась… Но не все потеряно — у нее есть копии документов из портфеля, и, возможно Рудольф, мысленно она называла Мишеля только так — поможет ей найти на них покупателя. Хотя, конечно, иметь дела с человеком, фотографии которого были почти во всех парижских газетах, небезопасно…

Роберта поехала домой. Еще не успев открыть дверь в квартиру, она услышала, что ее телефон звонит. Это оказалась Мари. Она сказала, что хочет пригласить Роберту и Натали поужинать вместе сегодня вечером и отпраздновать успешное окончание их совместной «операции».

— Ну, до успешного окончания еще далеко, — заметила Роберта.

— Как? Ты еще ничего не знаешь? — удивилась Мари. — В последнем выпуске новостей уже сообщили, что «Пари кредит» отозвал свой иск…

— Не может быть! — воскликнула Роберта и тут же поняла: это Натали. Только она могла заставить банк действовать так быстро. — Да, это действительно стоит отпраздновать, — сказала она в трубку. Я сейчас приеду… «…хотя мне-то праздновать пока еще нечего», — мысленно закончила она.

Когда уставшая Натали с огромным ворохом пакетов уселась в такси, чтобы вернуться в гостиницу, уже заметно стемнело. Она прикрыла глаза, и ее мысли опять невольно вернулись к событиям последних дней.

История с арестом Алекса по-прежнему казалась ей непонятной. Сам сдался полиции, после чего был препровожден в парижскую тюрьму… Все это выглядело очень странно. Мари сказала, что когда он услышал о гибели какой-то иностранки, то решил: погибла Мари, и он, Алекс, послужил причиной ее смерти.

И почему-то туг же рассказал о взломе.

По всей видимости, он был сильно пьян, но что происходило в голове у этого человека, который всегда казался ей каким-то пришельцем из другого мира? По прошествии стольких лет он все еще любил Мари и впал в отчаяние, узнав о ее гибели? Или это произошло просто от усталости? Несколько лет назад Натали пришлось защищать человека, который много лет безнаказанно совершал преступления, а потом пришел в полицию и сам сознался во всем, измученный многолетним грузом опасности и вины? Но тот ее клиент имел на совести преступления, совершенные против конкретных людей. Почему Алекс сознался именно в компьютерном взломе — самом безличном из уголовных преступлений?

Натали призналась себе в том, что, пожалуй, ею движет не профессиональное, а чисто женское любопытство. Она попыталась представить себе его разговор с Мари. Нет, тот Алекс, с которым она провела в Германии ночь, не смог бы пробыть с этой милой, но все-таки очень недалекой дамочкой и часа. Неужели он так любил ее? Разве такой человек способен любить?!

Она подумала о Роберте — еще одна претендентка на сердце Алекса. Нельзя сказать, чтобы эта женщина была симпатична Натали, но в обаянии ей, конечно, не откажешь.

Мужчинам она наверняка нравится. Но Натали достаточно пожила на свете, чтобы понимать, что между страстью и преданной любовью, которая остается с человеком на всю жизнь, огромная разница. Не требовалось никаких усилий воображения, чтобы представить себе в постели Алекса и Роберту. Но вряд ли этот человек мог стать по-настоящему близким ей: столкновение интересов, соперничество — вот стихия, где обитала эта женщина, а семья, видимо, оставалась для нее чем-то чужеродным.

Но, даже желая тихой домашней жизни, Алекс вряд ли мог бы выбрать Мари, снова вернулась к своей мысли Натали. И уже в который раз за последние несколько дней она стала сравнивать Алекса с теми, кто был у нее после него, и даже с Шарлем. Конечно, Алекс именно тот мужчина, который был нужен ей тогда, много лет назад, чтобы пробудить в ней женщину. Их соединение было таким восхитительным потому, что они были разными, как небо и земля. Все это было похоже на сказку и вовсе непригодно для жизни.

Ее «юные гении»… Закрыв глаза, Натали припомнила лицо одного из них, и за ним, словно на меняющейся картинке, выступила целая галерея: глаза, холсты, привычки. Она уже с трудом вспоминала, кому что принадлежит. Чем больше она думала о своих отношениях с мужчинами за все эти годы, тем больше они казались ей каким-то суррогатом, где флирт, секс, разговоры были лишь знаками, намеками на возможность какого-то иного уровня общения…

Шарль — другой. В нем была способность слушать и понимать услышанное, которой прежде Натали никогда не встречала в мужчинах. Они еще так недавно знакомы, но в тот вечер в ресторане ей почему-то казалось, что она может рассказать ему о себе многое и он поймет ее. Хотя это ощущение могло быть и ошибочным. Может быть, и он такой же, как другие, только играет по своим, более изощренным правилам. Пройдет время, и однажды она обнаружит, что разговаривала с самой собой, а он лишь делал вид, что понимает ее.

Нынешняя Натали уже не была той романтической натурой, что десять лет назад готова была искать человека с портрета и мчаться за ним хоть на край света. Взрослая рассудительная женщина, похоже, опять брала в ней верх. «Но что я теряю? — ей все-таки не хотелось расставаться с надеждой. — Даже если и обожгусь еще раз — что ж, ничего страшного…»

За этими размышлениями Натали не заметила. как машина остановилась возле гостиницы. Водитель такси уже дважды окликал ее и, не дождавшись ответа, вышел и распахнул перед ней дверь.

Заметив в дверях обвешанную пакетами фигуру Натали, Мари, с сидевшая в зале ресторана за своим столиком, метнулась к ней.

— Натали, вы уже знаете, что иск отозван? Я так благодарна вам!

Англичанка в изумлении воззрилась на хозяйку ресторана:

— Так быстро? Вы ничего не перепутали, Мари?

— Да нет же! Роберта уже едет сюда, мы обязательно должны вместе отпраздновать это событие. Ради нас вы так рисковали…

— Для меня самой очень важно было побыстрее покончить с этой историей, так что вам не за что благодарить меня. Видите ли, в моей работе… — Но, взглянув на Мари, она не стала продолжать: вряд ли эта женщина способна сейчас вникать в особенности работы адвоката.

— А вот и Роберта, — радостно воскликнула Мари, устремляясь к двери, чтобы встретить подругу. — Теперь мы опять все в сборе!

«Интересно, чему она так радуется?» — пожав плечами, спросила себя Натали.

Как только он вышел из ворот тюрьмы, несколько нахальных вспышек неприятно обожгли глаза. Мишель поискал в толпе лицо с приподнятыми бровями — он почему-то был уверен, что Роберта обязательно приедет встретить его, но ее не было.

С трудом отбившись от журналистов, он сел в такси и отправился домой.

Войдя в свою квартиру, Мишель бессильно опустился в кресло и уставился в пол. Он понял, что даже не может радоваться освобождению. Последний месяц самым любимым его занятием было думать о Флер, представлять себе, как она узнает, что он ее отец. Но теперь, после той безобразной сцены, которую он устроил Мари в Португалии, после тюрьмы, — как он посмеет появиться перед дочерью? Это совершенно невозможно! Мишель застонал и поднял глаза к потолку: «Господи, за что ты наказываешь меня так жестоко?» — воззвал он, но ответа, как и следовало ожидать, не услышал.

Он встал и подошел к бару, ему захотелось напиться. Открыв дверцу, сразу увидел бутылку божоле, приготовленную для встречи с Анджеем. Сегодня же семнадцатое число, вспомнил он. Мишель взглянул на календарь — точно, в квадратике с числом «17» нарисована ухмыляющаяся рожица и обозначено время их встречи: семь вечера. Он взглянул на часы: они договорились встретиться на Ришеран, еще можно успеть. Если он останется дома, то, наверное, сойдет с ума.

Мишель быстро переоделся: поверх белой футболки он надел кожаный жилет и повязал на шею пестрый платок — по этим приметам мальчишка должен узнать его — и выбежал из дома.

Интернет кафе находилось неподалеку от того места, где канал Сен-Мартен уходит под землю. Набережная Сен-Мартен была в этот час немноголюдна — большинство жителей окрестных домов покинули город на лето, туристы для прогулок предпочитают известные парки и бульвары, а здешние кварталы, несмотря на густую зелень по берегам канала, не считаются парадной частью города. Посетителей в кафе было тоже немного: трое мальчишек лет десяти самозабвенно лупили по клавишам, осваивая какую-то новую игру, а в углу у экрана огромного плоского монитора рассеянно листала журнал тоненькая рыжеволосая девушка.

Анджей опаздывал. Он уверял, что бывал в Париже, и знает, как добраться до Сен-Мартен от вокзала Дю Норд, но наверняка заблудился. Мишель сел за свободный терминал у окна и подключился к сети. Через несколько секунд на его экране появилось сообщение: «Канал Сен-Мартен выглядит так, словно в ванну до краев налили воду. А когда шел дождь, вода полилась через край».

«Анджей, где ты?» — быстро набрал Мишель.

«А ты выглядишь моложе, чем можно было подумать».

«Где ты прячешься?»

«В углу».

Мишель посмотрел в угол зала, и девушка за монитором дружелюбно и немного насмешливо улыбнулась ему.

«В каком углу?»

«До сих пор у меня было лучшее мнение о твоих умственных способностях. Ты же только что смотрел на меня».

Он не успел убрать с лица растерянно-сердитое выражение, как девушка уже поднялась со своего стула и направилась к нему.

— Привет! Меня зовут Агнешка, — сказала она на отличном французском. — Понимаешь, хакеры как-то странно реагируют на особ женского пола. Когда я лет в семь первый раз побеседовала с ними под своим настоящим именем, то ко мне то и дело начали обращаться с разными предложениями… Я узнала много непонятных слов и спросила у своей тетки, что они значат, а она сразу посоветовала мне говорить всем, что я мальчик. А потом меня ужасно забавляло: взрослый мужчина, к тому же психолог, не может догадаться, что я девушка. Еще вчера мне так хотелось попробовать твой божоле… Но, видишь ли, я успела прочитать сегодняшние газеты, там столько пишут о хакерах… Я насчитала с десяток предположений, почему отпустили одного из них, обокравшего банк. А что думаешь по этому поводу ты?

Но Мишель Керит, он же Майкл Кертис, от изумления не мог вымолвить ни слова.

У Рене Десанжа было отличное настроение — завтра у него начинался отпуск. Последний раз такое случилось два гола назад, когда Десанжу удалось найти угнанную машину своего начальника. На этот раз инспектор связывал с предстоящим отпуском вполне определенные надежды, и теперь, насвистывая что-то бравурное, он шел по коридору с бутылкой отличного коньяка в «дипломате».

Он сразу же заметил, что его сотрудники прячут улыбки, но решил не задавать никаких вопросов — сами все расскажут — и начал молча откупоривать коньяк.

Его расчет, конечно же, оказался верным — первым не выдержал Франсуа:

— Рене, пока тебя не было, несколько раз звонила женщина, — с таинственным видом сообщил он. — По-моему, она была чем-то очень взволнована…

— Да? — Десанж невозмутимо стал разливать коньяк по бокалам.

— Она спрашивала тебя…

— И что же? — Рене уселся в кресло и поднес бокал к губам.

— Она очень интересовалась, где ты собираешься провести отпуск…

— Что? — вся невозмутимость инспектора вдруг куда-то исчезла, и он бросился набирать телефонный номер.

«Она не должна была догадаться об этом раньше времени, — думал Рене, слушая в трубке длинные гудки. — Но она догадалась… А я-то, наивный, представлял себе, как она удивится, когда увидит, что я вхожу в ее каюту…» В трубке щелкнуло.

— Мари? Ты искала меня?

На другом конце провода счастливый женский голос произнес:

— Спасибо за чудесный подарок, Рене. И не отказывайся, я все равно знаю, что это ты! Я так давно мечтала о средиземноморском круизе. Но, знаешь, теперь мне придется менять прическу, потому что к моей нынешней совершенно не подходит гребень. И колье я тоже обязательно возьму с собой!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.