Полтава, 1941 год, Крестовоздвиженский монастырь

Когда его вывели в коридор, стянув руки за спиной веревкой вместо наручников, и велели стоять так, он прислонился лбом к ледяному бетону стены и буквально поплыл над этим полутемным, наклонным, словно спускавшимся в саму преисподнюю коридором.

Здесь был ад. И это было не пустое сочетание звуков и букв. Ад — именно такой, каким изображал его Данте Алигьери: множество раскаленных кругов, самым страшным из которых был последний круг. Круг предателей.

Думая об этом, он даже чуть улыбнулся ранами размазанных по лицу, окровавленных губ. Впрочем, саркастическая улыбка никогда не оставляла его губы. Теперь он в точности знал, что она означает, хотя прежде думал об этом не один раз, — печать ада.

Ад. Место Сатаны. Когда-то он бездумно бравировал такими словами. Смеялся, словно все это было пустой, элегантной игрой. Этакий дамский пасьянс с нечистой силой, в котором дьявол — смешной козлоногий рогач, в точности такой, каким изображают его доморощенные художники в маленьких сельских церквушках.

А проигравших либо выигравших здесь просто не существует, потому что главной ставкой в игре является время. И его время необходимо убить. И даже вырасти в глазах окружающих, если получится, на целую сатанинскую голову.

Как смешно… И как давно, как бесконечно давно все это было, словно в другой жизни! В другом веке, в другой вечности, с кем-то другим… И ничего общего между ними — между тем, кто так бравировал перед провинциальными барышнями, поражая их воображение разными приемами, словно дешевыми карточными фокусами, и тем, кто сейчас стоит, прислонясь к бетону стены раскаленным лбом, улыбаясь прорезями уничтоженных губ, с руками, жестко, до крови, стянутыми за спиною обычной веревкой…

Сзади раздался громкий стук кованых сапог. Похоже, выстроился целый отряд. Теперь он отчетливо различал эти звуки. Даже сидя в полной темноте или с завязанными глазами, он мог определить численность этого отряда. Сколько было в караулке солдат, какое подразделение, судя по тому, как они печатали шаг, и даже их оружие по еле различимому бряцанью железа.

Для обычного человека в обыкновенных обстоятельствах эти звуки не сказали бы ничего. Но для него в них заключался целый мир — они напрямую были связаны с его жизнью и означали еще один день, пусть даже прожитый в боли и страхе. Но — прожитый.

Солдаты прогромыхали по каменным плитам двора и растворились в ночи. Похоже, сменился караул. Короткая, обрывистая команда на немецком. Скрип тяжелой двери и вслед за этим — резкий порыв свежего воздуха, необычный настолько, что в первый момент у него даже заболели ноздри, с такой силой он начал втягивать этот воздух в себя.

Шаги стали приближаться. А вслед за этим он ощутил болезненный удар в плечо и почувствовал, как в спину уткнулось дуло автомата.

— Быстро! Идти! — Резкий, каркающий голос, бросающий короткие слова на немецком, резанул его слух. Но в то же время подарил едва забрезжившую надежду — потому, что для него любая перемена обстановки означала перемену к лучшему. Даже если его собирались вести на расстрел и счет шел на последние его секунды на этой земле. Паники не было. Было странное безразличие.

Он пошел вперед, шатаясь из стороны в сторону, ступая с такой осторожностью, словно шел по битому стеклу. И действительно, каждый шаг причинял ему мучительную боль. Разбитые ноги распухли и кровоточили.

Никто не дал ему ботинок, да он и не смог бы их надеть — два больших пальца на обеих ногах представляли собой сплошную кровавую рану: из этих пальцев на допросе следователь вырывал ногти плоскогубцами. По его подсчетам, это было больше недели назад, но раны не закрылись, и при каждом его шаге на плитах подвала оставался кровавый след, а сам шаг причинял просто несусветные муки.

— Быстрей! Пошел! — Сильный удар в спину толкнул его вперед, и он едва не упал прямо на пол, лицом вниз. Однако тот же ударивший солдат, резко схватив за плечо, удержал его на ногах, позволяя сохранить равновесие.

Перед железной решеткой, преграждающей путь вперед, его снова развернули к стене лицом. Однако в этот раз все пошло гораздо быстрей, и уже через несколько минут он ступил на плиты двора, преодолев несколько ведущих к выходу ступенек.

Во дворе лежал снег. Однако он совсем не почувствовал холода. То, что он вышел из этого подвала, было равносильно чуду! И он сам несколько дней назад уже оставил надежду на это чудо, когда участились допросы, а по лицу следователя гестапо он ясно читал, какая участь ему предназначена.

И вдруг он вышел во двор, вдохнув свежий воздух с такой мучительной жадностью, что у него заболела грудь. А на глазах, впервые за все время жестоких допросов, неожиданно выступили слезы.

А ведь еще несколько часов назад он лежал на каменном полу камеры, стараясь погрузиться в черную плоскость того забытья, где нет ни времени, ни боли, ничего, кроме облегчения настоящего умирания, пытаясь вызвать к себе смерть и страшно ненавидя ее за то, что она обходит его стороной.

Из разбитых губ при каждом вздохе на камни пола сочились тонкие струйки крови. Дышать носом он не мог — нос был сломан еще на одном из первых допросов, после множества ударов в лицо, от которых он впал в состояние, похожее на кому. Впрочем, к его несчастью, это состояние длилось не долго.

А вот воспоминание, растянутое во времени, осталось в нем навсегда — огромный волосатый кулак со стертыми костяшками пальцев, который, приближаясь, словно на замедленной пленке, бьет его в лицо. И это воспоминание, навсегда проникшее в память, обречено быть его неизбежным ночным кошмаром — до полного окончания его жизни.

Он лежал на полу и мечтал, чтобы окончание этой жизни наступило скоро, и смерть пришла как можно быстрей, но она обманывала его, не приходила, и разочарование от этого усиливало боль от побоев.

Но страшней побоев, от которых все его тело стало одной сплошной раной, вздувшимся, кроваво-красным, иссиня-фиолетовым синяком, была одна навязчивая мысль о том, что он умирает ни за что, умирает, по какой-то глупости попав в непонятное, странное стечение обстоятельств.

Следователь постоянно называл его красным, ничего не зная о нем, не понимая, что всю свою жизнь он люто ненавидел большевиков, не имел никакого отношения ни к Красной армии, ни к советским организациям и тем более — к партии. Что красный цвет был для него таким же раздражающим фактором, как красная тряпка для быка, с той только разницей, что бык ненавидел инстинктами, а он всегда действовал расчетливо, подключая то ненависть, то холодный разум, — в зависимости от того, чего хотел достичь.

Неизменным оставалось одно — четкое понимание абсурдности красной идеи. Той идеи, ради которой сейчас его по глупости, по незнанию обрекают на смерть…

Но смерть не пришла. Вместо этого он вышел во двор, наслаждаясь такими странными ощущениями от этой внезапной смены декораций, пусть даже — на пути к той самой долгожданной смерти…

Двор был освещен несколькими прожекторами, укрепленными на заборе. Их яркий, раскаленный свет делал снег растопленным, желтым, почти текучим, как жидкость. Холода он вообще не ощущал. Тело его было словно отключено, несмотря на то что из одежды на нем была только рваная солдатская гимнастерка да армейские штаны — на размер больше, потому они болтались на нем и стояли торчком в тех местах, где были щедро смочены кровью.

Он остановился посередине двора — так, как велел ему солдат, и вскинул голову в темное небо, на котором не было ни одной звезды. Казалось, что даже они бежали из этого страшного места.

Потом он услышал собачий лай — как всегда, переходящий в надсадный, протяжный вой. Когда-то в детстве его бабушка говорила, что так псы воют на покойника.

Здесь было много собак. Их держали не только как охранников, но и использовали для допросов. Он сам слышал рассказы о том, как человека запирали в одну камеру с псами. С голодными псами… С тех пор он возненавидел оскаленные собачьи морды.

Эти псы отчетливо чувствовали человеческий страх, а здесь все было пропитано страхом, он буквально покрывал землю плотным покрывалом поверх снега и застревал в каменной кладке стен. Лица немецких солдат были вымазаны им, словно краской. А на лицах заключенных страх выжигал каленое клеймо обреченности, которое не могла стереть даже смерть. И человек, отмеченный им, был обречен носить его пламенеющий на лбу знак, в точности такой, какой был и на его лице.

Оттого, что страха было так много, псы не лаяли — они выли, истязая барабанные перепонки всех, кто попал в этот чудовищный круг. И этот вой был пострашней любого яростного лая. Кто же в эту ночь станет покойником? Может, он сам?

Вздрогнув от этой мысли, он увидел, что в центре двора стоит большой крытый грузовик, а кроме него во дворе находятся еще несколько заключенных.

Через какую-то минуту очередной удар в спину направил его в сторону этого грузовика. Затем ему скомандовали забраться в кузов. С трудом, без помощи рук, он подчинился.

Внутри под брезентом уже было несколько заключенных и конвой — гестаповцы с автоматами. Его толкнули на свободное место на деревянной скамье, и он стал садиться, стараясь делать как можно меньше движений, чтобы не растревожить избитое тело. Однако это ему не удалось — когда он коснулся спиной брезента, почувствовал такую боль, что едва не потерял сознание. Закусив разбитую губу, он почувствовал, как его рот наполнился солоноватой, свежей кровью. Он стал глотать ее, как целительный эликсир, и тем, как ни странно, сумел сохранить сознание.

— Куда нас везут, знаешь? — вдруг услышал он хриплый шепот сидящего рядом с ним заключенного. Он не успел ничего ответить — один из конвоиров изо всей силы ударил спрашивавшего в лицо. Голова того откинулась, несчастный повалился на пол машины. Ударом приклада гестаповец вернул его на место и заорал:

— Всем молчать! Не разговаривать!

После этой показательной экзекуции никто больше не издал ни единого звука. Минут через десять взревел двигатель, и грузовик двинулся вперед, рыча и раскачиваясь. В кузове запахло бензином.

Внутри было довольно просторно. Всего здесь находилось — он посчитал — 14 человек: десять заключенных вместе с ним и четыре вооруженных гестаповца — охрана. Заключенные, как и он, были связаны. Он узнал двух поляков, вместе с которыми сидел в камере, и обменялся с ними тревожными взглядами. Судя по этим взглядам, поляки также ничего не знали о том, куда их везут.

Ехали не долго. Один раз его потянуло в сон, но он тут же прогнал его усилием воли, закусив губу, которая резкой лавиной боли обожгла его мозг, оставив в состоянии бодрствования.

Наконец грузовик остановился, и охранники стали по одному выталкивать заключенных наружу. Когда подошла его очередь, он не поверил своим глазам.

Перед ним возвышались стены монастыря. Он увидел большие позолоченные кресты на фоне рассветного неба. Белые, величественные стены, уходящие далеко, в рассветный туман. При виде крестов его охватило щемящее чувство какой-то непонятной тоски. Он не был религиозен, его идолами были совсем другие идеалы, отличные от христианских, однако эти стены монастыря вдруг охватили его душу какой-то странной истомой, непонятным чувством, от которого тоска и надежда, слившись воедино, словно вынесли его душу из пропасти, и впервые он вдруг по-настоящему почувствовал, что будет жить. Жить — несмотря ни на что.

Заключенных выстроили в небольшую колонну, и один из конвоиров постучал в деревянные ворота монастыря. Они тут же распахнулись, пропуская небольшой вооруженный отряд, поспешивший им навстречу. Солдаты окружили заключенных и завели их внутрь.

Они миновали двор, повернули к каменному корпусу, прошли в низенькую деревянную дверь. Снова — повороты, лестницы, узкие коридоры… Затем заключенных стали разводить по комнатам. Его втолкнули в какую-то низенькую дверь. Он сразу понял, что оказался в монашеской келье.

Это было узкое, довольно холодное помещение с толстыми каменными стенами и единственным окном — небольшой прорезью в стене. Из окна открывался вид на холм, поросший пролеском.

Возле стены стояла узкая койка, над которой было прибито огромное деревянное распятие. Напротив койки — деревянный стол и табурет. На столе — глиняная миска, краюха хлеба и кувшин. Ведро у двери завершало скромную обстановку.

Не поверив своим глазам, он впился в хлеб. Глинистый, полный опилок, этот кусок показался ему райским блюдом — он не ел уже несколько дней. А узкая койка была верхом роскоши, ведь в камере он все время спал на холодном полу. Опустившись на кровать, застланную жестким, ворсистым одеялом, он закрыл глаза и провалился в сон.

Спустя какое-то непродолжительное время его разбудил солдат, который развязал ему руки и велел следовать за ним. Он снова шел по каким-то переходам и лестницам и наконец оказался в комнате побольше. За столом сидел человек в штатском, перед ним были разложены какие-то бумаги.

Жестом велев сесть на табурет напротив стола, человек произнес:

— Назовите свое имя.

Он ответил, отметив пристальный взгляд серых, жестоких глаз, напоминающих два булыжника.

— Вы лжете. Ваше настоящее имя я знаю, — усмехнулся человек.

Он вздрогнул. Он понимал, что это снова допрос, но к этому непонятному допросу был совсем не готов.

— Вот ваше дело, — человек хлопнул ладонью по бумагам, разложенным на столе, — документы, все материалы уголовного дела, заведенного следственным отделом 1 управления НКВД в 1936 году. Вас должны были расстрелять, но не расстреляли. Судя по документам, год вы провели в тюрьме.

— Полтора года, — глухо поправил он.

— Откуда вы так хорошо знаете немецкий язык? — поинтересовался допрашивающий, и тут только он сообразил, что вся эта беседа велась на немецком.

— Учил в гимназии, — ответил, криво усмехнувшись.

— В это охотно верю, — усмехнулся немец, — про гимназию. Вы знаете, зачем вас привезли сюда?

— Нет, — он покачал головой, — даже не представляю.

— На самом деле вы были отобраны среди других заключенных. Дело не только в ваших документах. Дело в вашей личности. Вы не сломались на допросах.

— Мне нечего было говорить, — пожал он плечами равнодушно.

— На самом деле вас привезли сюда, чтобы вы сделали выбор. Вариантов, конечно же, два. И оба зависят от вас. Два пути. Кажется, в вашей мифологии была такая сказка?

— Три пути в сказке, — машинально возразил он.

— Что ж, мы усовершенствовали вашу сказку, — хмыкнул человек. — На самом деле их два. Если вы выберете первый, сейчас вас отправят в лазарет, обработают ваши раны. Вы проведете неделю на больничной койке, вас будут лечить, давать горячее питание, словом, возиться с вами до тех пор, пока вы не поправитесь. Но взамен вы должны будете отдать свою душу, да еще и расписаться кровью, — ехидно улыбнулся.

— А второй путь? — нахмурился он.

— Если второй, то по окончании нашего разговора вас выведут за пределы монастыря, расстреляют и закопают там же, у стены. И никто никогда не узнает, где вы похоронены.

— Вы предлагаете мне жизнь или смерть? Так банально? — скривился он.

— Конечно нет! Все банальности остались за этими стенами. Я предлагаю вам смерть и смерть. Но эти смерти будут абсолютно разными.

— Хороший выбор, — губы его снова искривились.

— Вы знаете, что мы находимся в Крестовоздвиженском монастыре? Это ведь одна из ваших святынь? — вдруг спросил человек.

— Я не религиозен, — качнул он головой.

— Это я тоже знаю. Поэтому раскрою карты. Здесь будет располагаться диверсионная школа. Обучение будут проходить лучшие из лучших. Я изучил ваши документы и предлагаю вам преподавать в этой школе. Вы понимаете, что именно преподавать. Решать нужно здесь и сейчас. Это ваш единственный шанс отомстить. Вы готовы к этому? Ваше слово?

Он медленно обернулся к окну. Совсем рассвело. Вдалеке была видна часть креста, словно застывшего в сером, рассветном небе, черного, больше не позолоченного…

Он не отрывал от креста взгляда. И вдруг впервые в жизни не поверил своим глазам — ему показалось, что крест раскачивается из стороны в сторону, накреняясь все ниже и ниже, словно готовясь рухнуть на землю…

Одесса, 1936 год

— Шо ты пялишься залево, як кусок адиёта? Адик, заворачивай взад!

— Сема, ща не посмотрю, шо ты вундеркиндер, та як засвечу промеж глаз той твоей бандурой, шо всему двору спать не дает, так ты у мене глазелки зазад та перед и пошкрябаешь!

Двое пацанов лет двенадцати, отплевываясь, вылезли из окна подвала, расположенного вровень с землей, и, пытаясь отдышаться, жадно вдыхали свежий вечерний воздух. Запах в подвале был спертый, несмотря на то что в единственном окне оказалось выбитым стекло. Внутри были навалены груды строительного мусора, какие-то старые вещи, останки поломанной мебели, отправленные доживать свой век вместо свалки сюда, какие-то старые канистры с соляркой и прочий хлам, всегда существующий в подвалах старых одесских дворов.

К счастью, этот двор был абсолютно пуст, и за приключениями пацанов никто не наблюдал, потому как, будь свидетели, они, разумеется, непременно поспешили бы вмешаться — подвалы в заброшенных домах всегда пользовались дурной славой.

Впрочем, в этом доме и жильцов оставалось не так много. Вообще-то во дворе на Пересыпи было три дома, но только в одном жили люди. Первый был разрушен почти полностью: у него был фасад, и именно на него приходился основной удар всех паводков и наводнений, которыми обычно затапливало Пересыпь. Расположенный в очень неудачном, плохом месте, дом находился на пути основного водного потока, всегда во время осадков катившегося вниз с холма. А потому был почти полностью уничтожен — от него оставалась только стена фасада, а в самом доме совершенно не было крыши, и люди не жили в нем уже неизвестно сколько времени.

Его и не собирался никто восстанавливать — для жилья это место было плохим, а двор медленно, но уверенно теснила территория ближайшего разросшегося завода. А потому городскими властями было решено, что жителей расселят в другие квартиры — возможно, в совершенно других районах города, старые дома снесут, а место отдадут заводу.

Жильцами дома известие это было встречено с восторгом, потому что невозможно было придумать место для жизни хуже, чем одесская Пересыпь, время от времени превращающаяся в обширное, зловонное болото. Сырость постоянно висела в воздухе, а влажность была такая, что никогда не высыхающие лужи делали абсолютно не пригодными для ходьбы и проезда тротуары и мостовые.

Когда властями было принято решение расселить этот дом, из второго сразу тоже выселили жильцов. А за неимением обитателей пустые квартиры быстро пришли в негодность. Стекла или сами вылетели, или были выбиты, стены покрылись трещинами, крыша прохудилась, и прежде крепкий, достаточно добротный дом стал стремительно разрушаться.

Он стоял в самой глубине двора, подпирая холмистую насыпь непонятного происхождения. Одни жильцы считали эту насыпь холмом, а старожилы двора говорили, что это железнодорожный переезд, заброшенный за ненадобностью со временем. И свято верили в то, что именно в подвалах этого дома открывается ход то ли в катакомбы, то ли в железнодорожные туннели, которые тянутся под землей, — по легенде, почти под всей Пересыпью.

В третьем доме, стоявшем чуть сбоку, еще оставались жилыми несколько квартир. Да и то их обитатели уже жили на чемоданах, со дня на день ожидая переезда на другую, более приспособленную для жизни жилплощадь.

А потому перемещения пацанов были почти не замечены в этом пустом дворе — немногие оставшиеся жители интересовались только своими собственными делами, и зашедшие во двор могли пользоваться относительной свободой.

А посетителей было немало — мелкие уголовники и наркоманы облюбовали несколько подвалов в заброшенных домах. И время от времени местный участковый их гонял, иногда даже для острастки стреляя в воздух. Обитатели особо не сопротивлялись и, быстро исчезнув со злополучной территории, в конфликты не вступали.

Итак, двое мальчишек лет двенадцати, вылезши из подвального окна, уселись на выщербленных ступеньках лестницы. Они были перепачканы пылью и грязью, а с уха одного из них, темноволосого крепыша, выглядящего старше своих лет, даже свисали нитки паутины.

— Нет здесь ничего, — отплевываясь, он с брезгливостью отряхнул паутину. — Ты, Сема, совсем своей башкой о бандуру эту шандарахнулся да все и перепутал.

— Есть, я тебе говорю! — Второй — худенький, щупленький мальчик в очках, даже на поиски приключений отправившийся в выглаженной белой рубашечке, с возмущением кивнул на подвальное окно: — Наводка была точная! Я за нее деньги заплатил. А за деньги не ошибаются. Искать надо.

— Застукают нас — тебе же первому башку оторвут, — хмыкнул крепыш. — С чего я тебя, фуфляка, слушаю?

— Слушаешь потому, что я прав! — с пафосом ответил мальчик в очках. — Всегда! Ты бы, Стекло, своей башкой иногда думал — цены бы тебе не было!

— Нарвешься, — с угрозой протянул крепыш по кличке Стекло.

В этот момент во дворе дважды раздался тихий свист.

— Это Рыч, — сказал, встрепенувшись, Стекло, — гляди, и здесь нас нашел!

— Без него лучше… — злобно протянул Сема, но Стекло, не слушая его, уже замахал рукой и крикнул:

— Эй, Рыч, сюда!

Через пару минут появился третий участник событий — вертлявый худощавый мальчишка с вьющимися черными волосами, придававшими всей его внешности что-то экзотическое, очень необычное. Его яркая колоритная внешность очень бросалась в глаза, и поэтому так же, как и Стекло, он выглядел гораздо старше своего возраста.

— Чего вы тут расселись, бовдуры? — отдышавшись, рассмеялся Рыч. — Не тот это подвал! Сказано ведь было — тот, шо слева!

— Да откуда ты все знаешь? — взвился Сема, откровенно недолюбливавший Рыча. — Шо ты завсегда лезешь? Это ж я договаривался!

— А я перепроверил тебя, очкастая ты башка! Ты на своей пиликалке хорошо пиликаешь, а в пацанских делах — так, фуфло толкаешь!

Сема сжал кулаки и уже почти готов был броситься на обидчика, как в дело вмешался Стекло:

— Так, оба захлопнулись! Ты, Рыч, пасть особо не разевай, все равно — как я скажу, так и будет. А ты, Сема, лучше мозгами, а не отростками из плеч шевели, тебе так завсегда получше будет! — и, встав между ними, скомандовал:

— Рыч, веди. Только без лишнего базара.

Рыч двинулся первым, за ним — Сема и Стекло. Рыч подошел к жилому дому и указал на самый крайний подвал, дверь которого почти упиралась в холм, а разбитых окон в нем не было.

— И как мы туда войдем? — нахмурился Стекло, а Сема издал губами презрительный, неприличный звук.

— Во, — порывшись в кармане широких штанов, Рыч вытащил маленький латунный ключик, — у дворничихи местной спер, когда она пьяная лежала.

— В смысле — спер? — переспросил Сема.

— Стырил, украл — как хочешь назови.

— И как ты это сделал? — Стекло нахмурился.

— А шо тут сложного? — засмеялся Рыч. — Выследил, где дворничиха живет. Вечером увидел, шо напилась она да дверь не закрыла. Шмыг — и со связки ключей снял. Я его днем, когда она тут ошивалась, видел. Еще внимание обратил. Она и не проснулась даже.

— Ну ты даешь! — присвиснул Сема, с плохо скрытым восторгом глядя на Рыча.

— Учись, очкарик, пока жив! У тебя на такое кишка тонка!

— Цыц, оба! — рявкнул Стекло. — Айда до подвалу. И потише тут. Не хватало еще перед дверью сцепиться, бовдуры.

Все трое осторожно, с некоторой опаской спустились по прогнившим, стертым деревянным ступенькам, таким шатким, что под мальчишками они буквально ходили ходуном.

— Ну и вонища… — поморщился Сема, — уже прямо здесь тхнет. Вонища — шо кошка сдохла…

— Та тут за все такое, — передернул плечами Рыч, — катакомбы.

Стекло всунул ключ в ржавый замок и стал осторожно поворачивать в разные стороны — до тех пор, пока не раздался зловещий скрежет, и дверь не дрогнула, словно от судорог.

— Щас весь дом сбежится, — мрачно прокомментировал Сема.

Однако никто не появился, а дверь приоткрылась. Все трое быстро шмыгнули внутрь и оказались в сплошной темноте.

— Вонища… — снова потянул носом Сема.

Стекло чиркнул спичкой и запалил небольшой фонарик на масле. Вспыхнув, яркий огонь осветил почти пустой подвал и осклизлые стены, кое-где поросшие мхом.

— О, здесь люк! — заметил Рыч.

С помощью палки, валявшейся на полу, пацаны подняли крышку люка. Вниз вели вырезанные в камне ступеньки.

— Мина это, — сказал авторитетно Стекло, — вход в катакомбы. Погреб вырезал кто-то из местных жителей.

— Не полезу я туда! — попятился Рыч.

— Полезешь! — подступил к нему Сема. — Как был уговор? Либо все лезут, либо никто! Так что как миленький полезешь.

— Да не по мне это, — откровенно испугался Рыч, — мне вот если бы как своровать что… Я ведь тебе что хошь сворую. А вот так лезть, в темноту… Не по мне это, — повторил он.

Но делать было нечего — надо было спускаться.

Стекло двинулся по ступенькам первым, за ним пошел Рыч, ну а последним шел Сема, внимательно следя, чтобы струсивший Рыч не передумал и не полез наверх, обратно.

Через пару минут пацаны оказались в холоде катакомб. Все трое почувствовали, как их тела моментально покрылись гусиной кожей — от смеси холода и страха. Из того места, где они остановились, шла развилка на два коридора — левый и правый.

— Куда пойдем? — нахмурился Стекло.

— В левый, — тут же среагировал Сема, — говорили же — идти налево. Значит идем.

Рыч ничего не сказал — зубы его выбивали громкую дробь, и в этом месте он растерял весь свой боевой задор.

— Только не далеко зайдем, — сказал Стекло, — а то ведь как в катакомбах? Тут главное дорогу найти, а ведь можно и не вернуться.

— А рассказывают, что по катакомбам мертвяки ходят, — мстительно глядя на Рыча, зловеще зашипел Сема, — такие вот, кто, как мы, зашли, а обратно домой уже не вернулись. Все ходют и ходют, и не могут найти дорогу. А кого по дороге встретят, того затаскивают за собой.

— Да пошел ты! — взвизгнул Рыч, белый как мел.

Стекло решительно повернул налево. Остальные двинулись за ним. Шли не долго. Вскоре в одной из стен мальчишки разглядели небольшую нишу. В глубине ее стоял деревянный, обитый железом ящик.

— Вот оно, — выдохнул Стекло, — значит, все правда. Не ошиблись.

Вытащив из небольшого мешка за плечами лом, он попытался поддеть крышку. Она не поддавалась. Тогда все трое изо всех сил навалились на лом. Фонарь, чтобы освободить руки, поставили на землю. Долгое время был слышен лишь скрежет металла по дереву да взволнованное, напряженное дыхание мальчишек.

Наконец раздался громкий треск, и одна из металлических полосок, крепившихся на дереве, отлетела в сторону. Крышка приоткрылась. Все трое тут же бросились ее откинуть…

Застыв, мальчишки молча смотрели на лежащее в ящике оружие. Здесь было несколько револьверов — они лежали сверху; жестяная коробка с патронами и сложенные пополам винтовки — на самом дне сундука, такие необычные, что мальчишки даже побоялись к ним прикоснуться.

Внутри на крышке сундука стояла немецкая гербовая печать и какой-то рисунок с названием немецкой фирмы.

— Трофейное… — первым нарушил молчание Сема. — Еще с Первой мировой войны… Сколько лет оно лежит… наверное…

— Ржавое оно, — шепотом сказал присмиревший Рыч, — ни за что не продадим. Оно уж и не стреляет.

— Попробуем? — Стекло внезапно быстро выхватил из сундука револьвер, открыл коробку с патронами, зарядил его и, прицелившись, выпалил в темноту коридора.

Всем троим показалось, что прозвучал не выстрел, а взрыв. Рыч даже от страха закрыл уши руками. Не по себе стало и Семе, который с опаской смотрел на оружие и явно не собирался его брать.

— Как ты не боишься? — прошептал он.

— А чего тут бояться? — пожал плечами Стекло. — Я в книжке видел, как заряжать. У меня книжка про старое оружие есть. Давно хотел попробовать.

— Ладно, что с этим всем делать будем? — пришел в себя Рыч. — Продавать?

— Кое-что попробуем продать, — сказал Стекло, — одну винтовку, может. Все нельзя. Отнимут.

— Как по мне, так пусть лучше здесь лежит, — произнес наконец Сема, явно перепуганный таким неожиданным поворотом в приключении. — Ни к чему оно нам. От беды подальше.

— Странный ты, — Стекло пожал плечами. — А что, ты думал, мы тут найдем? Клад?

— Ну, я думал, золото! Камни там всякие. Монеты, — Сема отвел глаза в сторону, боясь смотреть на оружие.

— А это и есть золото! — хмыкнул Рыч. — Толкнем как на толкучке — знаешь, сколько стоит?

— Вы как хотите, а один я беру с собой, — Стекло решительно спрятал заряженный револьвер в мешок. — Я о таком всю жизнь мечтал! Вы — как хотите.

— Ладно, — вздохнул Сема. — Молчим все трое. Никому — ничего!

— Тайна, — Рыч сплюнул на землю через скрещенные пальцы. — Век воли не видать.

Сема мрачно покосился на него, вздохнул, но ничего не ответил.

Одесса, 1936 год

Стекло, Сема и Рыч шли быстро. Смеркалось. Близкие сумерки окрашивали воздух в сапфировые тона, являя миру удивительный по красоте закат, на который, однако, никто из мальчишек не обращал внимания.

С моря пришел сильный ветер, и, высоко подняв воротники своих пальтишек, пацаны ежились, пытаясь укрыться от острых игл песка, которыми воздух буквально царапал их еще не огрубевшую кожу. Песок оседал на крышах сараев, хрустел на зубах, а в воздухе отчетливо ощущалась соль. С каждой минутой порывы ветра становились все сильнее и сильнее.

— Шторм, наверное, — пробурчал Стекло, отплевываясь от песка, забивавшегося и рот, и в ноздри.

— Ой, да заткнись, — зло прошипел Рыч, — нашел место, где разговаривать.

— Да шо ты дрейфишь, как девчонка! Тошно видеть твою кислую рожу! — вспылил Стекло. — Все трясешься и трясешься… Еще под себя наделаешь!

— Заткнитесь, вы, оба! — Сема втянул голову в плечи, еще выше подняв воротник пальто, отчего его долговязая худая фигура показалась еще более сутулой, чем прежде.

— Нету его здесь, — отрезал Стекло. — Слышал я, сосед рассказывал, шо повязали Филина в очередной раз. Подкатили прямиком в машине, да повезли на Люстдорфскую дорогу. Вчера вроде как это было. Так что расслабьтесь, можно под себя не делать.

— Нашел о ком говорить, — фыркнул Рыч, опасливо косясь по сторонам. — Еще накличешь беду.

— Да ну тебя! — сплюнул Стекло, всем своим видом выражая презрение к трусливости друга. — Пусть только вылезет, я и в рожу ему плюну!

— Да ты шо… — насмешливый голос, раздавшийся сбоку, заставил всех троих друзей замереть на месте и окаменеть. — Это хто тут за такой борзый?

Из-за ближайшего сарая появился Филин в компании трех своих друзей — бессменных адъютантов. В руках их были кастеты. На левый кулак Филина, как всегда, была намотана цепь. Выглядел он плохо — под левым глазом красовался огромный свежий багрово-лиловый синяк. Светлые пасмы похожих на солому волос были всклокочены, а правую щеку пересекал тоже свежий шрам. Было видно, что Филина били, и били жестоко, и он стал еще злей.

— Пошел с дороги, — нахмурился Стекло.

Друзья остановились. Трое адъютантов Филина окружили их со всех сторон.

— Слышь, ты, — вальяжно процедил Филин, обращаясь к нему, немного свесив голову набок, что, по его мнению, придавало ему солидности, — шо ты с этой падалью ходишь? Самому не противно? Жиденок да задохлик! Самая шо ни на есть дерьмовая падаль! Ты ж нормальный, серьезный пацан вроде. Ко мне переходи!

— Сам ты падаль, — стиснув зубы, отозвался Стекло, крепко сжав кулаки. Его лицо раскраснелось, он был готов к схватке, а глаза горели отчаянно-безумным огнем.

— Не скворчи сквозь зубы, сученок, — хмыкнул Филин. — Нету тогда у меня до тебя разговора. Руки не хочу пачкать. А вот до жиденка вашего как раз есть разговор.

Словно по сигналу, двое адъютантов схватили Рыча и Стекло, а третий — Сему, который изо всех сил пытался вырваться.

— Ну, выворачивай карманы, жиденок, — улыбнулся хищно Филин. Сему подтащили к нему. — Жиды, они ж самые богатые, наворовали у честных людей. Давай посмотрим, — продолжал он, издеваясь.

Бандит принялся обыскивать Сему, который отчаянно рвался из их рук, извиваясь всем телом. Рыч и Стекло тщетно пытались броситься ему на помощь — их тоже держали, да так, что они не могли даже пошевелиться.

Через пару минут Филин уже видел добычу — несколько мелких монет, перочинный ножик да очки, вытащенные из кармана. Хрюкнув, он с удовольствием раздавил очки, наступив на них своей огромной ножищей.

— А это шо? — приглядевшись, Филин заметил, что на руке Семы, под рубашкой, что-то блестит. Рванул рукав — и увидел большие армейские часы на настоящем кожаном ремешке.

— Вот те раз! — воскликнул. — У жиденка часы из армии. Слышишь, ты, жиденок вонючий, где армия, а где твои жиды? Вещь только позоришь! — С этими словами он принялся расстегивать ремешок часов.

— Не трогай! — На лбу Семы вздулись жилы, и с отчаянной, какой-то дикой, животной яростью он впился в руку Филина зубами.

Брызнула кровь. Филин отчаянно завопил и с такой силой ударил Сему по лицу, что тот повалился на землю, даже несмотря на то что бандиты по-прежнему держали его достаточно крепко. Рывком сорвал часы с руки Семы.

— Ах ты ж падаль… — прохрипел. — Ну, ты у меня надолго запомнишь. На колени эту суку жидовскую!

Сему подняли, а затем ударили по ногам, заставляя опуститься на колени перед Филином.

— Не трогай его, тварь! — заорал, пытаясь вырваться, Стекло. — Меня бей! Со мной дерись, если ты мужик!

Филин словно не слышал его слов. Медленно, наслаждаясь ненавистью, расстегнул ширинку. А затем стал мочиться прямо на лицо Семы, намеренно стараясь попадать ему на губы.

Бандиты громко хохотали. Желтые зловонные капли стекали по лицу Семы, по волосам. Застегнувшись, Филин пнул его ногой в живот, и Сема упал лицом вниз. И так остался лежать, пока бандиты не растворились в лабиринтах сараев.

Рыч и Стекло бросились к Семе. Он лежал неподвижно. Попытались поднять. Сема вырвался из их рук. Лицо его было перекошено судорогой, из глаз текли слезы.

— Не подходите! Не трогайте меня! — Рывком вскочив на ноги, он дрожал, словно в истерическом припадке, глаза его были совершенно безумны. — Вы тоже меня ненавидите! Вы все всегда меня ненавидели! Таких, как я, ненавидят! Не подходите ко мне!

— Сема… — попытался встрять Стекло, но Сема, вдруг резко дернувшись, бросился бежать в противоположную сторону.

Стекло хотел побежать за ним, но Рыч его удержал:

— Не надо! Ему сейчас лучше побыть одному.

— Я убью эту суку! — Стекло отчаянно выкрикивал в уже сгустившуюся темноту: — Найду и убью!

— Часы его бати были, — вздохнул Рыч. — Убили его батю. Он часы его носил. Всегда. Плохо-то как… Что делать будем?

— Я не знаю, — голос Стекла упал, и он словно весь помертвел. — Я ничего не знаю.

— Домой к нему пойдем, — сказал Рыч, — он все равно домой придет. Побегает и успокоится.

— Ты думаешь, он сможет успокоиться? Ты же знаешь Сему! — сверкнул глазами Стекло.

— Ему придется, — голос Рыча прозвучал уныло.

Было понятно, что оставаться здесь больше нет никакого смысла. Стекло и Рыч медленно побрели к пустырю, каждый думая о своем.

Одесса, 1936 год, час спустя

Сема, Стекло и Рыч толкали строительную тачку, покрытую брезентом, по улицам ночного, спящего города. Стекло шел впереди, ухватив ручку, и прокладывал путь. Сема и Рыч катили сзади, придерживая. Оба были страшно напуганы и бледны.

В отличие от них, Стекло полностью держал себя в руках. Он уверенно лавировал по узким переулкам, ведущим прямиком к их цели, и старался, чтобы тачка не сильно дребезжала на камнях. На пути им, можно сказать, везло: город был абсолютно безлюден, по дороге не попадались даже бродячие собаки. А такая часть города, как Пересыпь, была еще не вымощена камнями, не облагорожена полностью, поэтому тачку приходилось катить по грунтовке, и было гораздо меньше шума.

— Не успеем до рассвета, — причитал Сема, дрожащей рукой вытирая пот со лба, — вот точно говорю, не успеем. Скоро люди проснутся. Здесь заводы поблизости.

— Не каркай! — рявкнул Стекло, обернувшись.

— Да я не каркаю, правду говорю, — продолжал Сема, ничуть не смутившись от резкого тона друга. — Видел бы меня папа… Такая приличная еврейская семья! — повторил он явно чьи-то слова. — В аду мне гореть за такое… Скрипач…

— Сема, заткнись! — снова перебил его Стекло. — И так проблемы, а от твоего голоса совсем тошно!

— Приличная еврейская семья… — все вздыхал Сема, которому, очевидно, нравилось страдать.

— Ты поворот пропустил, — вдруг деловито заметил Рыч, сохранявший полнейшее молчание во время причитаний Семы.

— Не пропустил, — ответил Стекло, — сейчас еще немного пройдем — и направо. Так, через дворы, срежем путь.

— Откуда ты знаешь? — тут же отреагировал Сема. — Ты у тайник без нас ходил?

— Ходил, — признался Стекло. — Один раз, хотел проверить, то там.

— И я ходил, — признался Рыч. — А шо тут такого? Можно подумать, ты, очкарик, туда не лез! Я пистолет хотел продать.

— И шо, продал? — ядовито спросил Сема.

— Не успел. Не было уже его, — честно вздохнул Рыч.

— Врешь ты все! — фыркнул Сема. — Продал, продал, а деньги от нас зажал! Ты забрал пистолет!

— Слышьте, заткнитесь, оба! — зашипел Стекло.

Они проходили мимо приземистого одноэтажного дома, в котором ярко горели окна. Во дворе громко залаяла собака, стала рваться с цепи. Но, на счастье мальчишек, никто не вышел во двор.

— И не спят же, холеры, — вполголоса прокомментировал Сема.

— Ты как попугай! — фыркнул Рыч. — Рот просто не закрывается! Ты когда на пыркалке своей пилишь, рот так же не закрываешь?

— Сам ты пыркалка, халамидник! — отреагировал Сема, — Лучше бы не позорился, босота деревенская!

— Нарвешься, очкарик, — беззлобно ответил Рыч.

Стекло скомандовал повернуть направо. При резком повороте край брезента на тележке откинулся в сторону, и из образовавшегося отверстия вывалилась… человеческая рука. Сема издал какой-то дрожащий горловой звук, словно с судорогой глотнул воздух.

— Стой, прикрою, — воскликнул Рыч, — а то очкарик в обморок свалится!

Стекло остановился. Совершенно равнодушно Рыч засунул руку обратно под брезент.

— Уже совсем холодный, — отметил он.

Руки Семы заметно дрожали. Внезапно он отвалился в сторону — его стало рвать. Через время, с трудом разогнувшись, Сема схватился за колючие ветки какого-то растущего рядом куста, чтобы не потерять равновесие, вытер рот и, покачиваясь, взялся снова за тачку.

— Совсем хлюпик, — прокомментировал спокойно Рыч.

— Быстрее! — раздраженно бросил Стекло. — До рассвета нужно успеть! Город сейчас проснется! Ну?!

Белый как мел Сема кивнул молча, и тачку покатили дальше.

Первым вход в знакомый двор с катакомбами увидел Рыч и даже ускорил шаг настолько, что теперь Стекло и Сема с трудом поспевали за ним.

Пацаны спустились в подвал, открыли тяжелую дверь, затолкали тачку внутрь. Так же, без лишних движений, вошли в катакомбы.

Прислонив тачку к стене, Стекло откинул брезент.

— Рыч, помоги! — скомандовал.

Вместе они вытащили из тачки две лопаты, затем… тело Филина, уже успевшее застыть. Чтобы тачка не была запачкана кровью, оно было замотано в какие-то тряпки. В тусклом свете фонаря, который успел запалить Стекло, Филин казался невероятно огромным. Длинная тень поползла от него по стене и остановилась, замерев на темных камнях. Всем троим стало не по себе. Рыч и Стекло покрылись холодным потом, а у Семы громко застучали зубы.

— Это обязательно… закапывать его… Вот так? — дрожащим тихим голосом наконец отозвался он.

— Нет тела — нет преступления, — отрезал Стекло. Он, похоже, уже пришел в себя.

— Его будут искать, — сказал Рыч, — многие. Ну, из лагеря, и Валет с Привоза будет. В последнее время он все крутился с Валетом…

— Пусть ищут, — жестко отозвался Стекло, — даже хорошо, что будут искать. Не найдут, подумают, что сбежал, струсил. А здесь его никогда не найдут.

— А если найдут? — подал голос Сема.

— Не найдут, — повторил Стекло. — Мы, когда все сделаем, замок испортим. Зальем его. Видишь, вон бутылка в углу? Жидкий бетон. Вот его в скважину и нальем. В жизни никто не откроет.

— А если двери сломают? — не мог успокоиться Сема.

— Да зачем кому себе такой гембель на голову делать? — не выдержал Рыч. — Ты, Сема, свети давай, а мы копать начнем. Да свети лучше, а то если лопату тебе дать, так ты в обморок грохнешься!..

Сема дрожащими руками высоко поднял фонарь, и от этой дрожи лучики света запрыгали по стенам. Стекло и Фонарь принялись быстро копать яму под одной из стен.

— А ты откуда про Валета знаешь? — вдруг подозрительно нахмурился Стекло. — В ту же яму хочешь?

— Да ну тебя! — Рыч передернул плечами. — Слишком уж ты правильный! Так скучно жить. Неужто тебя самого ничего не интересует?

— Не интересует, — отрезал Стекло. — Таких, как этой твой Валет, надо давить. Суки, а не люди.

— Теперь, когда этой сучары, Филина, рядом с ним нет… Хорошо выходит, — Рыч мечтательно задумался и остановился.

— Ага, ты помечтай! — зло сказал Стекло. — А ну за работу, а то в соседнюю яму ляжешь!

— Да ну тебя! — разозлился Рыч. — И слова не скажешь! Давай вали к своим долбаным ментам!

— А ты что думаешь? И свалю! — внезапно ответил Стекло. — Я, как школу закончу, сразу пойду работать в милицию. И буду таких, как этот Валет, давить!..

— Интересно получается, — подал вдруг голос Сема. Звучал он более жизнерадостно, чем прежде. — Я, значит, буду скрипачом, Стекло пойдет работать в милицию и будет ловить преступников, а Рыч станет вором, будет под каким-нибудь там Валетом…

— С какого под кем-нибудь буду? — перебил его Рыч. — Я сам вместо Валета буду! Главным!..

— А Стекло тебя поймает и посадит в тюрьму! — засмеялся вполне оправившийся Сема.

— Не дождешься! — обиделся Рыч.

Пацаны помолчали. Рыч и Стекло продолжали копать.

— Интересно, все-таки, кто его побил, — не выдержав, спросил Стекло, глядя на труп Филина. — Судя по всему, ему нехило досталось.

— А я знаю кто, — ответил сразу Рыч. — В уголовке. Там новый начальник, он неделю назад приехал в город и всех построил. Теперь ловят бандитов и всех бьют, для острастки. Ну и Филина так.

— Зачем? — пожал плечами Стекло, не прерываясь.

— Я же говорю, для острастки. Чтоб боялись, — сказал Рыч. — Разве ты не знаешь, что в милиции бьют?

— Та брехня! — возмутился Стекло. — Шо ты мелешь!

— Вот пойдешь туда работать — сам и увидишь, — засмеялся Рыч.

— Если пойду, — вздохнул Стекло.

Наконец яма была выкопана. Пацаны втроем подняли брезент, на котором лежал Филин, и запихнули его в яму. Сверху тоже накрыли брезентом. Всем им было страшно, как бы они ни храбрились. Не решаясь снова взять лопаты, мальчишки стояли над ямой.

— А мы ведь теперь повязаны, все трое, — задумчиво сказал вдруг Сема. — До конца жизни.

— До конца жизни, — повторил эхом Рыч.

— Мы убили человека, — сказал Стекло. — Да, именно мы, все втроем, и не важно, кто из нас выстрелил первым. Мы все бы убили его. Каждый. Просто кто-то сделал это раньше других. Но… не важно кто. Мы втроем. Значит, мы связаны.

Это произошло как-то инстинктивно, но мальчишки протянули руки над ямой и соединили их, словно скрепляя прозвучавшие слова этим страшным рукопожатием.

Закопали Филина быстро. Потом разровняли ногами землю.

— Тачку забирать будем? — спросил хозяйственный Сема.

— А зачем? — ответил Стекло. — На ней и на лопатах наши отпечатки пальцев. Так что лучше бросить их здесь.

— Ну, тогда пошли, — вздохнул Рыч.

Отверстие замка они залили смесью, о которой говорил Стекло. Затем быстро побежали вниз по улице. Тротуары осветили первые лучи рассвета. В этот день — более поздние и тусклые, чем обычно…

Рыч остановился в дверях, прислушиваясь к странным звукам. Впервые в жизни он переступал порог настоящего притона и не знал, как себя вести.

Конечно, это был не притон в полном смысле этого слова, а всего лишь кабачок на Болгарской. И тем не менее близость к Привозу, центру Молдаванки, делала этот небольшой подвал одним из самых знаменитых злачных мест, легенды о которых со смачными подробностями передавались многими поколениями беспризорников и блатных. Рыч считал себя блатным, мечтал занять свое место в уголовном мире, воровал по мелочи довольно, по его понятиям, серьезно, но во взрослых притонах Молдаванки не был никогда.

Он вдруг подумал, что, если бы у него был отец, то он всыпал бы ему по первое число за то, что в свои двенадцать лет его сын оказался в таком месте. Но отца у Рыча не было. Была одна мать, живущая за счет многочисленных любовников. Когда не пила, она была красавицей, однако в последнее время пила все чаще и чаще…

Рыч посторонился в дверях подвала, пропуская наружу двух мужиков — подвыпивших лбов, и вжал голову в плечи. Они были покрыты наколками и переговаривались на каком-то непонятном языке. Он испытал нечто вроде укола зависти. На него, однако, оба не обратили никакого внимания, прошли как мимо пустого места. Это было одновременно и плохо, и хорошо. От вида этих лбов Рычу стало страшно. Тем не менее, он двинулся вперед.

Ничего примечательного внутри не было. К удивлению Рыча, здесь было не так уж и много людей — пьяная мужская компания резалась в карты, в углу две яркие девицы, похожие на его мать, тоже явно пьяные, сидели за пивом и курили дешевые папиросы, да еще была одна компания в углу. Большинство столов были свободны. Воняло, правда, немилосердно — жареным луком. Но к вони жареного лука Рыч привык, так готовили во всех бедных семьях, и запах этот был им впитан с самого детства.

— Что стоишь, как засватанный? Проходь, — из боковой двери, которую он даже не заметил в глубине, выдвинулся Валет.

Рыч подошел к нему, от страха еле переставляя ноги. Валет завел его в отдельную комнату, где оказалось еще несколько столов. Кроме них с Валетом там никого не было.

Один стол был накрыт, и от вида тарелок с едой у Рыча зарябило в глазах. Подобного разнообразия он не видел никогда в жизни.

— Не смотри. Садись и ешь, — Валет придвинул ему стул. Рыча не надо было упрашивать дважды.

— Выпьешь? — Валет кивнул на графин с водкой.

— Я не пью, — снова нахохлился Рыч.

— Это правильно, — кивнул Валет, — вор не должен пить, вор должен воровать. Ты про Филина слышал?

— Что — слышал? — От того, что Валет заговорил на страшную тему без перехода, Рыч мгновенно потерял аппетит.

— Во парень был блатной. Высоко шел. А потом исчез. И никто не знает, шо сталось.

— Куда исчез? — Руки Рыча затряслись.

— А мне откуда знать? Ты, кстати, не знаешь? Филин же был из твоего района.

— Да из моего, — Рыч кивнул. — Видел его пару раз. Да так, мельком.

— А шо пацанва по городу говорит, про Филина? — Валет вперил в него цепкий взгляд. — Шо за него слышал?

— Радуются, шо исчез, — ответил Рыч. — Только это и слышал. Ничего больше.

— Говорят, компания странная у тебя. С жиденком дружбу водишь, — Валет смотрел не мигая.

— Он не жиденок, — Рыч дернулся, сглотнул горький ком в горле. — Он мой друг. Понятно?

— Это хорошо, шо ты за него так, — засмеялся Валет. — Хорошо. Друзей надо уважать. А про нового начальника уголовки ты слышал?

— Нет, а шо? Должен был? — судорожно выдохнул Рыч. Никакая еда ему в горло уже не лезла.

— Говорят, он Филина поклялся найти. Шо зверь приехал из Киева. Страшный. Башка вся лохматая, шо у того пуделя. И на руке шрам, говорят. — Валет уставился на Рыча.

— Какой шрам? — машинально повторил Рыч.

— А хрен его знает! Только погнал он блатной мир. И про Филина в народе слухи ходят, шо этот зверь и пустил его в расход.

— Да ты шо… — искренне опешил Рыч.

— Как оно там, не знаю. Только мне сейчас доверенный человек нужен. Пойдешь? — Валет смотрел строго.

— Правда? — Рыч аж задохнулся от волнения. — Да ты шо! Да я завсегда! Да я как…

— Вот и отлично, — хлопнул себя по колену Валет. — Отличненько! И про зверя ты мне тоже докладывай. Одного из корешков твоих отец с ним служил, на войне. Так шо…

— Обещаю. Как шо узнаю, то сразу, — Рыч приподнялся от стола.

— Ну, и лады тогда. При мне пока будешь. А дальше — уж как пойдет. Ты ешь, ешь!

И, уставившись в темноватый угол, в котором ничего не было, Валет выпил залпом стакан водки.

— К тебе тут пришли! — Мать посторонилась в дверях, пропуская высокого странного человека, которого Стекло видел впервые. Он сидел за столом возле подвального окна и делал вид, что корпит над уроками. Однако мысли его были далеко и совсем не сосредоточивались на математических примерах.

— Ну, здравствуй, — мужчина с копной густых каштановых волос вошел в комнату, заслоняя собой свет. — Я с отцом твоим в одном полку служил. Хорошо твоего батю помню.

Стекло, не отвечая, закусил губу, чтобы не заплакать, и отвернулся к окну. Погибший отец был его больной темой. Он прошел всю гражданскую, потом пошел работать в ЧК. Но однажды, во время ночной облавы, его настигла бандитская пуля. И несмотря на то что отца убили шесть лет назад, Стекло до сих пор тяжело переживал его смерть. Он боготворил отца, и его гибель стала для него незаживающей, кровавой раной.

— Садитесь, — Стекло наконец повернулся к гостю, придвинул ему стул, мечтая при этом, чтобы он поскорее ушел. Любое упоминание об отце до сих пор вызывало у него слезы, а плакать при чужом человеке было невыносимо.

— Мама сказала, что ты в милицию хочешь пойти служить, когда школу закончишь, — сказал мужчина… — Как папа. Верно?

Стекло кивнул, крепко сжав губы.

— А я в милиции тоже служу. Вот, недавно приехал в ваш город и возглавил уголовный розыск.

— Здорово, — в глазах мальчика появился интерес.

— И пришел я к тебе не просто так, а как к будущему милиционеру. Дело в том, что сейчас я расследую одно дело. И так думаю, что ты мне можешь помочь.

— Какое дело? — Стекло насторожился, почувствовал недобрый холодок в глубине живота.

— Парень из вашего района исчез. Кличка Филин. Ты о таком слыхал?

— Слыхал, — Стекло сжал кулаки, — он был бандитом. Тварь редкостная. У малолеток деньги отбирал, а тех, кто не отдавал, бил.

— Да, я это тоже слышал, — кивнул мужчина. — А ты с ним лично был знаком?

— Да, был, — Стекло почувствовал подвох, — но так, не близко. Видел всего пару раз. Мы в разных лагерях были.

— Ты от него детей защищал, так?

— Ну… было пару раз. Но не так, чтобы защищал. Просто он не хотел со мной связываться.

— Боялся тебя?

— Никого он не боялся! — воскликнул Стекло. — Никого! С ним все время его лбы ходили! Просто он предпочитал драку не начинать.

— У тебя есть хорошие друзья? — вдруг изменил тему разговора мужчина.

— А что? — Мальчику показалось, что даже воздух вокруг него стал раскаленным.

— Он, наверное, обижал и твоих друзей?

— Да… Я такого не припомню.

— Я слышал, ты дружишь с очень талантливым мальчиком. Он вроде играет на скрипке?

— Да, это Сема, — отрицать было бессмысленно, Стекло видел это по лицу оперативника.

— А Филин разве его не обижал?

— Нет, — Стекло с честью выдержал чужой взгляд, — ничего такого не было.

— А я слышал от других, что однажды Филин очень сильно твоего друга Сему унизил.

— Это неправда, — Стекло старался изо всех сил, чтобы голос его звучал спокойно и ровно, не дрожал, — ничего подобного не было, я ничего такого не знаю.

— Знаешь, какое качество является очень важным в оперативной работе? — улыбнулся мужчина. — Идти четко к своей цели, не отвлекаясь на ненужное, в том числе на бессмысленных друзей. Для милиционера главное — его цель, потом родина и партия, а больше ничего не существует. Нет таких друзей, которые могли бы помешать расследованию дела.

— Я запомню, — ответил Стекло.

— Понимаешь, к чему я все это говорю?

— Нет. К чему?

— Есть сотрудники органов, это один лагерь. А все остальные находятся в другом, враждебном. Ты понимаешь? Всегда во враждебном!

— И мама тоже?

— Ты умный мальчик. Я слышал, ты хорошо учишься?

— Я стараюсь.

— А еще я слышал, что второй твой друг замешан в делах уличных банд, в воровстве… Это так?

— Нет, — Стекло отвел глаза в сторону.

— А этот Сема… Кто его родители?

— Мама — учительница музыки. А папа у него умер.

— Как печально. Понимаю, почему вы сдружились. Конечно, и я заступился бы за своего лучшего друга, если б кто-то его обижал.

— Сему никто не обидел. У него нет времени по улицам ходить. Он в музыкальной школе при консерватории учится. У него концерты все время.

— А почему не в школе Столярского? Его не приняли?

— Еще как приняли! Только Сема не захотел, из-за мамы. Оставить ее одну не захотел. Они же вдвоем живут.

— Я понимаю. Что ж, если услышишь что про Филина, ты мне сообщи. У мамы есть мой номер телефона.

— Хорошо.

— Удачи тебе, будущий милиционер!

Мужчина вышел, неловко сильно стукнув дверью. Но Стекло услышал другой звук, который доносился через окно. Было понятно, что Сема начал заниматься. Это был тонкий, печальный и пронзительный звук скрипки.

2 мая 1966 года, Одесса, парк Шевченко

Из кустов доносились раскаты смеха. Парк опустел после десяти часов вечера, как только закончился концерт. Но часов до одиннадцати оставались все еще влюбленные парочки, бродящие по полутемным аллеям и пользовавшиеся отличной погодой и тем, что завтра выходной.

Настроение у всех было праздничное, и даже обычно сердитый сторож, собиравший мусор на главной аллее, не ворчал на вечных нарушителей спокойствия и порядка, сохраняя на губах нечто вроде улыбки. Впрочем, до тех пор, пока…

В кустах за эстрадой слышался громкий смех и разговоры. Группа молодежи, вся яркая, необычная, допивала портвейн. Место было выбрано отличное: спрятавшись в некотором отдалении от эстрадной площадки, молодые люди могли разговаривать и смеяться более свободно, чем если бы сидели у всех на виду, на одной из многочисленных скамеек, которые были добавлены в парк в еще большем количестве, чем их было раньше.

Центром этого места была эстрадная площадка «Ракушка», известная всем без исключения жителям города, — знаменитая эстрадная площадка в центре парка Шевченко, сделанная в форме раковины, а потому получившая в народе такое название.

Она была построена в 1936 году. Здесь проходили концерты, выступления коллективов художественной самодеятельности, музыкальных ансамблей. А по выходным часто устраивались танцы. Словом, это место любили все без исключения, но особым успехом оно пользовалось у молодежи.

На лавках перед эстрадой можно было посидеть, послушать концерт, а отойдя от них — потанцевать, места для этого было достаточно. Ну а стоило зайти чуть поглубже, обогнуть знаменитую «Ракушку» с тыльной стороны, как открывались просто-таки отличные, густые и достаточно темные кусты, ставшие местом не одной молодежной тайны, а главное свободы…

В этих кустах очень часто продолжалось веселье, начатое в официальной части парка, происходили ссоры, даже драки, но главное — спокойствие всегда восстанавливалось очень быстро. Этому способствовали и сердитые сторожа парка, ну и близость дежурного участка милиции на улице Энгельса, бывшей Маразлиевской. До участка было рукой подать, поэтому если и происходило какое-нибудь веселье в кустах, в любом случае сделать его пытались негромким и, по возможности, без криминальных последствий.

Концерты в «Ракушке» всегда заканчивались непоздно, часов в восемь, максимум — девять вечера. Но в этот вечер выступление задержалось до десяти часов. И артисты, и зрители воспользовались тем, что на многих предприятиях продлили выходные после двух официальных праздников — 1 и 2 мая. А многие горожане к тому же взяли отгулы, чтобы провести майские праздники как можно дольше — и либо уехать из города, либо просто побыть с семьей. В общем, был тот редкий случай, когда администрация позволила провести концерт до такого позднего часа.

Впрочем, даже когда музыканты из народного ансамбля зачехлили свои инструменты и покинули эстраду, веселье в парке не закончилось, там оставалось достаточно много людей — и влюбленных парочек, и просто веселых компаний, которые продолжали шумно праздновать.

И вот было уже за полночь, а из кустов все еще доносился шум. Веселье там было в самом разгаре, поэтому молодежь почти не отреагировала на встревоженную физиономию сторожа, вдруг появившуюся из-за кустов.

Несмотря на то что он выглянул внезапно, никто из компании не испугался, тем более, что бесстрашие подогревалось портвейном, пустые бутылки из-под которого валялись прямо на земле.

Веселившихся было пять человек — две девицы и трое парней, по виду все студенты. Одеты они были очень ярко, красочно, по всему — в заграничные вещи, явно купленные у фарцовщиков. Было понятно, что они выпили достаточно, впрочем, были не пьяные, скорее, веселые.

Выглянув из кустов, сторож увидел, что две девицы, обнявшись, пытаются танцевать, какой-то парень бубнит непонятную мелодию, другой откровенно смеется над девицами, а третий безуспешно пытается раскурить длинную сигарету, по-пижонски оттопыривая пальцы. Словом, ничего интересного и нового — веселая и пьяная кутерьма, в которой никто особо не заморачивался тем, что делать и как говорить.

Сторож посмотрел еще раз на веселую компанию и глухо рявкнул:

— А ну катитесь отсюда, придурки! — Таких компаний он повидал немало и знал, как себя с ними вести.

В этот раз на него обратили внимание. Девицы враз прекратили плясать и расхохотались. Пижон от неожиданности сломал сигарету, а двое остальных парней сразу попытались взять ситуацию в свои руки.

— Вот что, дедуля, — шатаясь, уперся руками в бока певун, — общественный порядок в парке мы не нарушаем, а за распитие спиртных напитков готовы уплатить положенный административный штраф… И, разумеется, поделиться незаконными напитками с администрацией, в вашем официальном лице, так сказать…

Второй парень, продолжая смеяться, протянул сторожу купюру. Но… впервые в своей жизни сторож ее не взял. И вообще вел он себя довольно странно: начал совершать какие-то непонятные манипуляции, заламывая руки. А потом почти умоляюще хрипло произнес:

— Бегите, дурни! Скорей бегите! Ну!

Однако молодые люди, непонимающе переглянувшись и пожав плечами, продолжали хохотать. Предупреждение сторожа было оставлено без ответа — по той простой причине, что его никто и не понял, и не услышал.

— Да спасайтесь же, тю… Бовдуры… бежите отсюда… Швыдше… — еще раз повторил старик.

Впрочем, уже было поздно. Вслед за сторожем кусты просто разлетелись по сторонам, и появились двое милиционеров с винтовками и двое мужчин в штатском — высокий и низкий.

Тот, что был на целую голову выше своего низкорослого спутника, скомандовал:

— Всем стоять, не двигаться!

Молодые люди тут же застыли на местах. Никто и слова не произнес, взвизгнула только одна из девиц, но винтовка, нацеленная на нее, быстро закрыла ей рот.

— Попались, голубчики, прямо на горячем! — усмехнулся низкорослый, и все без исключения вдруг почувствовали, что он намного опаснее второго, высокого. По спинам молодых людей пробежался ледяной, трусливый холодок.

— Что, хорошо поразвлекались? — продолжал ерничать низкорослый. — Праздник отмечаете?

— Простите… — начал было умник. Но поумничать ему не удалось. Низкорослый повернулся к нему и произнес даже как-то ласково:

— Заткнись, урод. Целее будешь, — а потом скомандовал: — Возьмем всех. Разберемся на месте.

В тот же самый миг милиционеры принялись надевать на всех наручники. Девицы завизжали, подняли шум. Умник попытался вырваться:

— За что?!

— Как за что? — На лице низкорослого отразилось искреннее недоумение. — Хочу просто знать, за что вы его прибили! Ну вот убили человека по пьяни, а сами веселитесь, бухаете! Вот в отделении и разберемся. И вы мне всё расскажете. Абсолютно всё.

Компанию потащили к выходу из кустов. Низкорослый обернулся к сторожу:

— Чуть про тебя, старый хрыч, не забыл. Еще раз попытаешься кого предупредить, посажу на всю катушку! Ишь, милосердный! Эти твари убили человека, а ты их выгораживать пытался?

— Я… не… нет… а… вы что… — затрясся старик.

— Смотри мне! — и жестом велел ему следовать за собой: — Пойдем, еще раз расскажешь все, как было.

Старое окно с треском распахнулось, из форточки на стол посыпалась труха, и этот грохот на мгновение даже заглушил рев ветра. Погода стала плохой внезапно — буквально за два часа. И надсадный вой сирены в порту, предупреждающей о тумане, выворачивал наизнанку всю душу.

Этот тоскливый плач стлался над землей в этой мгле и напоминал серебристую проволоку, которую натянули вдоль всех улиц, ведущих к морю, только для того, чтобы об эту дрожащую, тонкую сталь ранились слишком восприимчивые, чувствительные души.

Резкий порыв ветра, распахнувший окно, сдул деревянный штырь, которым всегда подпирали форточку, и, набрав стремительную силу, поднял со стола целую стопку бумаг, которые, плавно кружась, рваным бумажным одеялом начали покрывать пол.

И тогда время остановилось. Это произошло так внезапно, что в первый момент Анатолий даже не успел почувствовать — это переломный момент его судьбы. В эти несколько первых секунд он так и не понял, что именно в них и заключается вечность. Это был тот редкий момент, когда без всяких преград, условностей, сомнений человек вдруг оказывается лицом к лицу со своей судьбой.

Он действительно так ничего и не понял. Просто молча завороженно смотрел, как бумажный водопад, дело всей его жизни, плавно кружась в воздухе, опускается на пол, прямо под подошвы кованых сапог.

Впрочем, красота этого чарующего и страшного танца произвела впечатление не только на него. От бумаг, которые ветром сдуло со стола, все сразу отпрянули.

Бумаги все падали и падали на пол, отпечатанным на машинке текстом вверх. Этот бледный, черно-серый текст был делом всей его жизни, всех тех лет, которые он прожил. Каждая буква была словно отпечатана на его собственной коже.

Внезапно Анатолий почувствовал очень острую, сквозную боль. А когда почувствовал, вот тогда и понял, что именно это и есть его судьба, рок, как говорят. И это решение судьбы — всегда боль, как бы и кто бы ни пытался ее истолковать. Та боль, шрамы от которой остаются только на сердце.

Ему стало интересно наблюдать за лицами тех, кто собрался здесь, кто пришел казнить его. Даже понятые, в лицах которых сквозили ненависть к нему, зависть и жадное любопытство, вдруг отпрянули назад. Они испугались, действительно испугались — не сквозняка, не бумажного вихря, а той загадочной, странной силы, которая исходила от машинописных страниц, силы, которая и заставляла погубить ради них человеческую жизнь — просто так, как думали они.

— Вы позволите поднять? — Он чуть подался вперед, поддаваясь не столько страху, что листки будут потеряны — он уже давно смирился с этим, а тому странному чувству, которое всегда мучило его, когда он видел беспорядок или незаконченную работу, ведь все привык доводить до конца.

— Сидеть! — Жесткий металлический голос следователя пригвоздил его к месту, и он так и остался сидеть, сложив на коленях ладони и непривычно для себя сжав пальцы.

Молоденький солдат, стоящий у дверей, впрочем, нет, какой же солдат — Анатолий просто по привычке называл так любого человека в форме, — принялся поднимать машинописные листки.

— Порядок страниц будет нарушен, — снова подал он голос, не рассчитывая на ответ. Однако следователь ответил, сжимая в руке листки, поданные парнем в форме, так, словно держал ядовитую змею:

— А какое это имеет значение?

— Разве вам к делу не придется подшить? — усмехнулся он. — В ваших бумагах все должно быть в порядке, в отличие от моих! Иначе начальство по головке не погладит.

— Шутить изволите, Анатолий Львович Нун? — улыбнулся следователь так, как умеют улыбаться только оперативники и следователи, губами, без тени улыбки в глазах. — Так мы еще обязательно с вами пошутим! Времени у нас с вами будет достаточно.

— Это радует, — вздохнул он.

— Не сомневаюсь, — ответил следователь.

«Солдат» закончил собирать бумажки и вернулся к двери, чтобы снова охранять вход в комнату с той тщательностью, которая была обязательной частью его службы.

— Неужели это вы все написали? — спросил следователь, без всякого почтения складывая бумаги на столе.

— Я написал, — кивнул Нун. — Вы бы закрыли окно, а то снова на пол сдует, мальчик замучается.

Он не ожидал, что следователь его послушается, однако тот действительно захлопнул окно, и надсадный звук тоскливой морской сирены значительно уменьшился, и в комнате вновь стало почти тихо и тепло.

— Как вы тут можете писать, когда окно открыто, — вздохнул следователь, — так воет эта сирена в порту… Который год живу в Одессе, а все равно не могу привыкнуть. Кошмар сплошной — эти дождливые и туманные дни…

— Когда я пишу и начинается туман, я специально открываю окно. Мне нравятся эти голоса, — спокойно пояснил Анатолий.

— Какие голоса? — словно бы даже обрадовался следователь, как будто услышал что-то очень понятное.

— Которыми сирена говорит с людьми, — вздохнул он. — Она ведь предупреждает о беде. Люди на это не способны.

— И такое вот вы пишите? — усмехнулся следователь.

— Нет, — Нун покачал головой, — это я сказал слишком хорошо. То, что я пишу, — намного проще.

— Вашу бы энергию да на полезные дела! — вздохнул следователь. — Сколько хорошего вы бы принесли обществу, если бы жили правильно, как все честные люди! А так — не работаете, занимаетесь дурью…

— Я работаю, — ответил Анатолий.

— Вы тунеядец, — даже как будто ласково произнес следователь, — последнее ваше место работы было два года назад. Кажется, сторожем, кажется, на мебельной фабрике? В документах все записано! А раз так, то два года вы занимаетесь тунеядством и паразитируете на теле общества, живете за его счет. И как это вы могли прожить без нас два года?

— И в самом деле, — Нун горько вздохнул, — и как это я мог прожить без вас целых два года?

— Иронизировать будете в моем кабинете, Анатолий Львович, — усмехнулся следователь, — я дам вам эту возможность. Вы ее давно уже заслужили своим преступным поведением.

— Преступным поведением, — повторил он.

— Именно, — следователь нахмурился. — Конечно, в нашей стране вину определяет суд. Но, как по мне, вы, и такие, как вы, — это очень серьезные преступники. И в этот раз вы получите по полной программе — все те неприятности, которые заслужили. Я думаю, лучшим лекарством для вас будет труд. Это то, что ненавидят преступники больше всего. Вот и потрудитесь на благо нашего социалистического общества.

Следователь говорил что-то еще — с воодушевлением, войдя в раж. Но Анатолий больше его не слушал. Он все смотрел на бумажные листки и жалел, что сидит спиной к окну. Если бы он сидел к окну лицом, то там, за верхушками деревьев, можно было бы увидеть серое, ненастное, пасмурное небо, по которому торопливо летят облака, как взъерошенные перелетные птицы, сбившиеся с единого верного курса.

Дверь распахнулась с грохотом, с пронзительным стуком, и на пороге, прямо за спиной «солдата», возникла Роза, его сестра. Его младшая сестренка, главной отличительной способностью которой было делать панику. В панику она впадала буквально от всего. И теперь в ее больших, зеленовато-карих глазах сверкали молнии той вселенской вспыльчивости, которую Роза унаследовала от их матери. Та всегда, когда разговаривала, переходила на крик, и это было важным отличительным свойством ее южной, темпераментной натуры — жить и говорить на повышенных тонах.

Анатолий же, в отличие от Розы, унаследовал такое же вселенское спокойствие их отца, которого ничто не могло вывести из себя, который со стоическим упорством переносил бурные вспышки матери. В этом и заключалась любовь. Для него так было всегда. Лед и пламя, которые разбивались при встрече. Их родители любили друг друга той самой любовью, которую воспевают в еврейских анекдотах и в старинных средневековых романах. Они и умерли почти в один день. Сначала отец, а месяц спустя, день в день, не сумевшая жить без него мама.

— Что здесь происходит? — Роза оттолкнула парня в форме и ворвалась в комнату. Грудь ее вздымалась бешено, высоко, с такой неистовой силой, что, Анатолий знал, от вспышки этой яростной паники у нее остро, горячо болят легкие.

Глаза Розы сверкали молниями. По телу пробегала легкая дрожь. И она была хороша, так невероятно хороша, что все мужчины, находящиеся в комнате, отреагировали на ее появление.

Но Анатолий при виде красоты сестры испытывал только глубокую боль. Ему было больно, что сестра не видит, не понимает, никак не осознает этой красоты, что трагедия ее жизни полностью перечеркнула в ней возможность восхищаться собой, и она не может ни осознать, ни использовать эту свою власть над мужчинами. В голове тут же мелькнула преступная мысль: вот соблазнила бы Роза этого следователя, который смотрит на нее бараньими глазами осоловевшего самца, и тот бы его отпустил. И можно было бы жить так, как прежде — открыть окно и писать под истошный вой, который он всегда называл плачем пугающей моряков сирены.

И от этой черной мысли горло его сжала горечь, и он словно заново увидел свою сестру — но не пьянящей красавицей, а совсем маленькой девочкой со светлым, еще счастливым лицом, когда она умела быть счастливой и смеяться, а глаза ее светились от радости, а не от паники.

— Вы его сожительница? — первым опомнился следователь.

— Кто? Вы с ума сошли? — Роза даже задохнулась от этой нелепости. — Я живу в этой квартире! Я сестра!

— Это моя сестра, Роза Львовна Нун, — вмешался Анатолий, — и вы прекрасно знаете, что моя сожительница сбежала от меня. Я, кстати, догадываюсь почему. Знала, очевидно, что ко мне придут с обыском. Поучаствовала в доносе.

— Вы ошибаетесь, — в голосе следователя зазвучал лед, — мы к вам пришли не с обыском, а производить арест. И обвиняетесь вы в очень серьезных преступлениях — тунеядстве и антисоветской пропаганде.

— Вы с ума сошли! — повторила Роза и голос ее сорвался на крик. — Мой брат писатель!

— Вы бы присели, гражданка, — следователь пододвинул к ней стул. — Писатель в нашем обществе — это член Союза писателей, человек, чья творческая работа одобрена соответствующими органами, благодарными читателями и служит на благо и процветание нашего социалистического общества. А ваш брат — тунеядец и антисоветчик.

— Это неправда! Он не писал ничего такого… — Роза рухнула на стул, схватилась за грудь. Следователь отвел глаза в сторону.

— Вы, значит, читали? — заинтересовался он.

— Она не читала, — от страха Нун слишком резко вмешался в разговор, — я никому не даю читать то, что пишу. Никогда не давал. Она не прочитала ни строчки.

— Желание выгородить родственницу весьма похвально, — глаза следователя блеснули, — мы разберемся. Вы, Роза Львовна, где работаете?

— В музыкальной школе, учительницей, — голос Розы совсем упал.

— Как замечательно! И что вы преподаете?

— Игру на скрипке. — Она дышала часто и тяжело, только начиная осознавать масштабы разразившейся в их небольшой семье катастрофы.

— Прекрасное искусство — играть на скрипке, — усмехнулся следователь. — А что же, выступать с концертами вы не хотели? Или, к примеру, в оркестре играть?

— Хотела. Даже ходила на прослушивание в филармонию. Но я не понимаю, какое отношение ваши вопросы…

— Приятель по консерватории пытался вам устроить? Семен Аркадьевич Лифшиц, так?

— Ну… да. А при чем тут это?

— Протекция, покровительство, родственичество, кумовство? Вы бы, Роза Львовна, за своим моральным обликом смотрели!

— Меня не взяли в оркестр филармонии. При чем тут все это?

— А при том, что если бы вас взяли, мы бы поговорили с вами по-другому. Так что, Роза Львовна, лучше думайте о себе, о не о том, кем является ваш преступный братец.

Роза задышала опять часто, и Анатолий понял, что сейчас она снова вспылит и наговорит кучу дерзостей, поэтому быстро вмешался:

— Роза, как ты сходила в магазин? Было интересно?

Обыденный вопрос принес тот эффект, на который он и рассчитывал. С Розы сбило волну, и она вдруг переключилась, забыв нахамить следователю:

— Ты можешь сейчас спрашивать о таких пустяках, когда… когда… — Сестра повернулась так резко, что под ней заскрипел стул.

— Успокойся, пожалуйста, — он твердо встретил ее взгляд и улыбнулся так, как умеют улыбаться только очень любящие люди — когда улыбка в словах, глазах, жестах, а на лице не отражается и тени ее.

Роза его поняла, как-то разом сникла и вдруг стала очень испуганной и усталой, и было ясно, что отныне усталость эта, так же, как и страх, навсегда поселится в ее и без того разбитой жизни.

Нун мысленно усмехнулся: этот следователь — тот еще гад! Как ловко подвел к такой скользкой, провокационной информации, которую можно было узнать, только если тщательно и долго собирать сведения обо всей их семье. Он прекрасно помнил Сему Лифшица, когда тот был еще худеньким, сутулым мальчиком в очках, а не мировой знаменитостью. В консерватории Сема был действительно влюблен в Розу — а как ее можно было не любить?

Но Роза больше не была способна к любви — после того, что с ней произошло. И Анатолий серьезно сердился на нее за то, что она упускает такую выгодную партию. Ведь даже в консерватории было понятно, что у Семы великое будущее. Когда он играл на скрипке, камни плакали. Только одна Роза могла остаться бездушной. Потому что у нее больше не было души.

— Ты бы зашла к Семе Лифшицу, поинтересовалась, как у него дела, — произнес он, пристально глядя ей в глаза. Он сказал то, чего не понял следователь: беги к Семе, займи у него денег, проси о помощи! Сема знаменитость, у него связи, он может что-то сделать, он был в тебя влюблен. Он может тебя спасти. И Роза отлично его поняла — это отразилось в ее глазах. Она кивнула:

— На днях зайду. Обязательно. И передам от тебя привет.

— Расскажешь, как ты ходила смотреть открытие универсального магазина.

Она снова кивнула, поняв.

Универсальные магазины, или универсамы, все еще были диковинкой, и Роза ходила вместе со своей подругой Риммой «на посмотреть». И все было хорошо, до тех пор, пока она не вошла в свой двор, и какая-то соседка зловредным голосом не сообщила ей о том, что у них в квартире производится обыск…

— Запрещенную литературу дома храните? — Поток мыслей Анатолия прервал следователь.

— Только эту, — он кивнул на свою рукопись, аккуратно сложенную следователем на столе. Роза тоже посмотрела туда. В ее глазах заблестели слезы.

В камере было не страшно. Только к глубокой ночи Нун оказался в тюрьме, ну или в некоем подобии тюрьмы, он ведь так и не узнал, куда его везут, потому что не мог спрашивать.

Нет, его никто не бил. Наоборот, и следователь, и солдаты были даже вежливы по мере возможности. Так, как можно быть вежливыми с врагом. Просто никто из них не сомневался, что он враг, и было понятно, что он враг, и видел он это в их глазах отчетливо, так, как увидел темное небо в тот самый момент, когда по дороге к темному уазику вышел из дома. Вернее, его вывели из дома, вежливо, но брезгливо, потому что выводили врага.

И поэтому он не мог спрашивать — потому что не хотел, ничего не хотел, и острое чувство какой-то вселенской апатии было таким теплым и мягким — как старый шарф, — что Анатолий кутался в него с наслаждением и не хотел выходить на волю. На ту самую волю, где он враг.

Поэтому он молчал. Просто молчал и позволял им делать все, что они хотели. Отвечать односложно на самые простые вопросы, не спрашивать, куда его везут — далеко, подальше от других, его — теперь изолированного врага.

Отчетливее всего он запомнил две вещи. Первая — страницы рукописи, разбросанные по полу, его дети, на которых наступали бесцеремонные кованые сапоги тех, для кого они были злом. И для него, человека, трепетно держащего каждую страничку, постоянно возвращающегося к самому началу текста, перечитывающему по нескольку раз каждое предложение, это дикое пренебрежение причинило просто ужасающую, страшную боль. Такую, словно его пытали физически. И сделать с этим ничего было нельзя. И оставалось жить дальше — но только уже не так, как жилось прежде. Потому что теперь с ним была боль. Вторая — глаза Розы, в которых кружились страшные блики из непролитых слез, разрушительного отчаяния и вихря всех несказанных слов и прозвучавших злых предложений, которые часто ранят сильнее, чем нож.

Ему захотелось остановиться и попросить у нее прощения за все то, что сделал не по злому умыслу, а по собственной глупости или строптивости характера, ведь упрямство и безразличие может быть очень страшным грехом. Он даже приостановился в дверях, но идущий за ним мальчик в форме подтолкнул его в спину — не больно, но унизительно, скорее, символично, слегка… Но это было как самый настоящий выстрел, чудовищный выстрел в упор, в самую плоть, раздирающий прошлое… И Нун понял, что пока ничего не может сказать.

То, что он не принадлежит себе, уже было его приговором. Может быть, гораздо более страшным приговором, чем реальный тюремный срок.

Потом — все выпало из памяти. Его куда-то везли. Были какие-то помещения, люди, тусклые или, наоборот, очень яркие лампы. Его взвешивали, измеряли рост, фотографировали, раздевали, переодевали, задавали какие-то совсем простые вопросы, которые выскальзывали из памяти. Из этого хоровода не осталось ничего — ничего, кроме теплого чувства апатии и безразличия, которое все равно было рядом с ним.

Впрочем, когда стало понятно, что скоро все эти процедуры подойдут к концу и его отведут назад, в камеру, он вдруг вспомнил все те ужасы, которые рассказывали про тюремные застенки, и очень сильно насторожился. Но ничего уже нельзя было изменить, оставалось ждать.

Анатолий приготовился к унижениям в лице отпетых бандитов, которые могли на него обрушиться сразу. Но, к его огромному удивлению, камера оказалась пустой. Его поместили в одиночку, в маленькую узкую клетушку с единственной железной кроватью и крошечным окошком под самым потолком, до которого было не дотянуться. Дырка в полу и жестяная раковина дополняли обстановку. Все было допотопным, серым, старым. В камере было очень холодно и — он сразу разглядел — очень грязно. Но нестрашно. Абсолютно нестрашно. И это подарило ему спокойствие. Тем более, что на тюремной койке оказалось нечто вроде постельного белья — простыня, подушка с наволочкой и одеяло, такое жесткое, что на ощупь напоминало больше мешковину, чем ткань.

Но ему было плевать на это. В камере оказалось слишком холодно для него, избалованного, привыкшего к теплу. Он улегся прямо в одежде, которую ему в конце концов вернули, и натянул одеяло до глаз.

Проснулся Анатолий от холода и от серых лучей рассвета, которые все-таки полоснули его по лицу. Это были очень скромные, даже скудные лучи, но их было достаточно для того, чтобы он открыл глаза.

Тело дрожало как в лихорадке. Зуб на зуб просто не попадал. Нун лежал под жестким одеялом, которое совершенно не защищало его от холода. И мысли его плавали в какой-то невесомости, как рассыпавшееся домино.

Он не знал, сколько прошло времени до того момента, как щелкнул тяжелый замок металлической двери. И при появлении конвойного понял, что сейчас его поведут на допрос.

Следователь уже ждал его в своем кабинете. Это была довольно большая комната с двумя окнами, выходившими явно по двор, потому, что из них не доносился уличный шум. Стол стоял между окнами, а над ним в массивной позолоченной раме висел портрет Дзержинского. Железный Феликс зло поджимал тонкие губы, глядя куда-то в угол комнаты.

Перед столом следователя стоял единственный стул, и Нун сел на него. Руки его были свободны, их никто не сковывал ни во время ареста, ни позже, когда его привезли сюда.

— Подвиньтесь к столу ближе, Анатолий Львович. Вы неважно выглядите. Знаю, что ночь прошла плохо. Уж очень у нас холодно. Так что придвигайтесь, — в голосе следователя звучал мед.

Нун подвинулся и не поверил своим глазам, когда следователь протянул ему жестяную кружку, над которой шли клубы пара, и тарелку, где лежали два бутерброда — один с плавленым сыром, другой… с докторской колбасой!

— Смело ешьте и пейте. Видите, я отдаю вам свой завтрак. Так глубоко вы мне интересны, Анатолий Львович, — следователь был сама благожелательность, — такого интересного дела у меня еще не было.

— Вот уж не думал, что в тюрьме меня будут кормить докторской колбасой, — пробормотал Нун, однако не заставил себя просить дважды: от вида еды его желудок скрутили голодные спазмы. — Интересная у вас манера проводить допрос, — не удержался.

— А это не допрос, — парировал его выпад следователь, — мы с вами просто побеседуем. Это будет такая себе интеллектуальная беседа. Приятно, знаете ли, пообщаться с умным человеком. Я вот понять хочу… Как вы, действительно образованный человек, как вы так впустую, бессмысленно тратите свою жизнь?

— Что вы имеете в виду? — проговорил он с набитым ртом — еда просто таяла во рту.

— Вы образованны, умны. У вас ведь блестящее университетское образование. Вы могли бы преподавать, заниматься научной работой. А вы… Мало того, что вы опустились на самое дно, работали сторожем, так еще и ведете антисоциальный образ жизни, я имею в виду ваше тунеядство, отказ работать на благо общества. Скажите, зачем вы пишете то, что никто никогда не будет читать?

— Не будет читать? — У Анатолия пропал аппетит, и чай вдруг показался ему безвкусным, а бутерброды такими, словно он жевал вату.

— Разумеется. То, что вы пишете, никто никогда не напечатает. Это я могу вам гарантировать. А раз так, то как может называть себя писателем тот, кого никогда не будут читать?

— Пишут не для этого, — теперь Нун чувствовал горечь.

— А для чего же еще? — удивился искренне следователь.

— Я не знаю. Я не могу отвечать за других, только за себя. Может, другие так думают и пишут для кого-то. Но я пишу потому, что не могу не писать. И я думаю, что каждый настоящий писатель пишет в первую очередь для себя. Это как потребность, понимаете? Когда нельзя не писать. А будут ли читать, напечатают ли — это другой разговор. Многих крупных писателей никто не печатал. Того же Достоевского. Но это не значит, что писателем он стал только в тот момент, когда в журнале опубликовали его первую повесть.

— Сейчас другие времена. Ваш пример абсолютно неуместен. Наша страна всегда с уважением относилась к творческому труду. У нас много достойных, знаменитых и всеми почитаемых писателей… Вот хотя бы наш земляк, Валентин Катаев.

— Валентин Катаев… — горько усмехнулся Нун.

— Понимаю вашу иронию. Конечно, вы завидуете, у писателей это нормально.

— Вы противоречите сами себе. Только что вы пытались мне доказать, что я не являюсь писателем, а наоборот — антисоциальным элементом и тунеядцем. Впрочем, не важно. А усмехнулся я потому, что вспомнил один случай. Мне рассказывал человек, который присутствовал при нем.

— Какой именно? — В голосе следователя прозвучал интерес.

— Однажды Сталин принимал писателей. Иногда он любил это делать. Разговаривая, достал папиросы «Герцоговина Флор», выпотрошил табак и набил им трубку. Пустая коробка осталась лежать на столе. Среди писателей был и Валентин Катаев. Он вскочил со своего места, схватил эту коробку и сказал, что хочет сохранить ее как дорогой сувенир. Потому что к коробке этой прикасался такой знаменитый человек. Сталин очень не любил подобного раболепия. Поэтому что-то буркнул своему секретарю Поскребышеву, и тот быстро отобрал у Катаева коробку. Вы знаете, что в 1946 году Катаев получил Сталинскую премию за роман «Сын полка»?

— При чем тут это? — нахмурился следователь.

— А при том, что 14 февраля 1966 года он, в числе прочих других деятелей культуры, подписал письмо 25-ти. Письмо против реабилитации Сталина. В этом письме шла речь о преступлениях против невинных людей, осуждении культа личности, и прочем… Как вы думаете, он отдал всю сумму Сталинской премии тогда, когда подписывал письмо, или сделает это потом, отдаст в ближайшее время?

— Я вас не понимаю, — хмуро взглянул на него следователь.

— Разве? А мне кажется, вы очень хорошо понимаете. Двойная мораль. Успешный писатель в советском обществе — всегда двойная мораль. Не честь. Не совесть. Не талант. Не особенности мышления художника, позволяющие видеть то, мимо чего проходят обыкновенные люди. А двойная мораль. С одной стороны — стыд, потому что писатель всегда наделен совестью. А с другой — возможность удержаться у кормушки любой ценой.

— Вот именно поэтому вы оказались у нас. Значит, все правильно, — откинулся на стуле следователь.

— Это уж вам решать. Только в нашей стране задача официального писателя — толкаться у корыта, у своей кормушки, и хрюкать. Заметьте, не говорить, потому что власть всегда боится человеческой речи. А именно хрюкать. И, конечно, изо всех сил отгонять от кормушки чужих. Если приблизится кто из чужих — уже не свиньи будут хрюкать в угоду власти, а явятся во всей красе дикие вепри. Порвать! Не допустить! Уничтожить! И для этого все способы хороши.

— Вы лжете, — усмехнулся следователь, — и лжете очень неумело. На самом деле мечта всей вашей жизни — как раз и оказаться у этой кормушки. Но у вас, лично у вас, Нун, никак не получается. Поэтому вы исходите злобой и желчью, плюете в тех, кого недостойны. Как же вы завидуете им!

— Вы так думаете? Завидую так сильно, что оказался здесь? — Анатолий горько усмехнулся. — Многих вы знаете писателей, готовых за свои убеждения отправляться в лагеря? Я, например, только двоих. Вот им я как раз и завидую, тут вы правы. С ними я бы и хотел оказаться. Но у вас есть четкий приказ — уничтожать всех писателей. Поэтому я здесь.

— Нет, не всех, — следователь потерял доброжелательный тон, — не всех, а тех, кто позорит свой народ, вот как вы. Настоящий писатель должен пользоваться почетом.

— Не на этой земле, — перебил Анатолий, — быть писателем в нашей стране — это уже приговор.

— Вы имеете в виду себя или тех двоих?

— Всех, кто попадает в вашу категорию неправильности. Я не знаю, как вы создаете эту шкалу, но я точно знаю одно. Я не стану толкаться у кормушки и хрюкать. Скорей, окажусь в лагере, как Синявский и Даниэль. Ведь ваша задача сейчас усилить контроль за деятельностью писателей-диссидентов. Так вы это называете? Поэтому я оказался здесь.

Оба замолчали, каждый по своей собственной причине. Следователь — от радости, но и от страха, что прозвучало так много всего. А Нун просто задумался о том, что с ним случилось то, чего он так сильно боялся прежде — разрушение прежней жизни, арест, ссылка, может, осуждение и отправка в лагерь.

Теперь все это стало реальностью, и он прекрасно понимал приказ, полученный следователем, — после дела Синявского и Даниэля усилить контроль.

5 января 1966 года Политбюро ЦК КПСС обсудило записку Председателя КГБ Владимира Семичастного и Генерального прокурора СССР Романа Руденко об антисоветской деятельности писателей-диссидентов Андрея Синявского и Юлия Даниэля и приняло совершенно секретное постановление: «Согласиться с предложением Прокуратуры и КГБ при Совете министров СССР о проведении открытого судебного процесса по делу Синявского А. Д. и Даниэля Ю. М.».

10 февраля 1966 года в Москве открылся судебный процесс по делу писателей Андрея Синявского и Юлия Даниэля, которые нелегально публиковали свои произведения за границей. Их приговорили к 7 и 5 годам исправительно-трудовых лагерей.

Это разделило жизнь всех писателей на две части — до процесса и после. И в особенности — по отношению к тому, что подобный процесс произошел в стране.

И Нун прекрасно знал, вернее, думал, что оказался в этих застенках именно по причине усиления контроля за неблагонадежными элементами. В списках неблагонадежных элементов по версии КГБ он всегда шел под номером один.

— Я прочитал вашу рукопись, — голос следователя, прозвучавший в полной тишине, вырвал его из оцепенения, в котором Анатолий пытался вспомнить детали страшного процесса. За этим процессом по мере возможности он старался следить.

— Разумеется, вам пришлось по долгу службы, — вздохнул он.

— Почему вы выбрали такую странную тему, как Моисей? Мало того, что вы пытались написать роман о библейском пророке, так вы еще пытались разжечь в нем межнациональную рознь и сионизм. Что это — фарс, пародия?

— Моисей — просто символ. Символ спасения из рабства, — пожал плечами Нун.

— Или трусости? Бежать, вместо того, чтобы вступить в бой?

— Я не знаю. Я вообще не задумывался о том, почему начал писать этот роман. Он просто пришел ко мне — и все. Моисей — это прежде всего человек, который очень долгое время жил чужой жизнью. И решение, которое он попытался принять, далось ему нелегко. Я хотел написать в первую очередь об этом.

— То есть о человеке, который был врагом своей страны?

— Он не был врагом. Моисей хотел спасти свой народ.

— Бегством? То есть вы прямо решили написать в этом своем романе, что всем евреям надо сбежать? Предать свою страну?

— Я не писал этого. Жаль, что вы все воспринимаете так неправильно. Я попытался написать не о предательстве, а о спасении. Знаете, иногда, чтобы спасти, необходимо отступить.

— Вы достаточно опасный человек. Вот уже долгое время я беседую с вами и сделал один очень интересный вывод. У вас психология врага.

— Это неправда. Я люблю свою страну. Я никогда не был врагом.

— Маскировка, — следователь иронично улыбнулся, — знаете, в нашем разговоре сегодня вы даже преувеличили все мои ожидания. Вы ступили на очень зыбкую почву. Отрицая все и вся, вы никогда не добьетесь того просветления, которым вы сможете принести пользу своему обществу, написать что-то стоящее. Вы всегда будете завистливым отщепенцем, который призывает только бежать.

— Не бежать, а сохранить себя. Это разные вещи. Сохранить себя там, где это сделать тебе не дадут. Где предпочтительнее тебя разрушить. А жизнь — ничего не стоит.

— Вот поэтому я и пригласил вас для беседы. Хотел услышать от вас правду, узнать вас.

— Зачем? — Нун устал. — Я никогда ничего не скрывал. Зачем же сразу так — узнать?

— Врагов надо знать по имени. И по убеждениям.

— И как? — усмехнулся он даже через усталость. — Узнали? Знаете уже имя врага?

— И долго ты сидишь тут в темноте, как сова? — Римма щелкнула выключателем, и ослепительный свет люстры залил комнату. Он причинил глазам резкую боль — так, что пришлось прикрыть их рукой.

В окне было уже темно, но Роза не заметила это. Бросив беглый взгляд на листок бумаги, лежащий перед ней на столе, она с ужасом убедилась, что он абсолютно чистый.

Сколько часов она просидела так, за столом, уставясь в пустоту? Она не могла это сказать. Время словно превратилось в колючую проволоку. И каждая секунда ранила ее и причиняла боль.

Роза помнила, что села к столу в обед. Только в полдень она проснулась, с трудом разлепив опухшие веки. Всю ночь она проходила по квартире, показавшейся ей огромной, как заколдованный замок или темница с наглухо забитыми дверями.

Роза так и не смогла заставить себя прилечь. Она все ходила и ходила по этой разом опустевшей квартире, не зная, рыдать от отчаяния или смеяться во весь голос. И эти переходы от безумного отчаяния к слепящей надежде были страшными.

Несколько раз она хотела умереть, но потом прогоняла эту мысль невероятным усилием воли. Если она умрет, Толик не вернется. Никогда не вернется. Незачем будет возвращаться. Кто будет бороться за него, кроме нее?

А между тем всю свою сознательную жизнь Роза всегда считала, что не особенно любит своего старшего брата. Нелюдимый, вечно непонятный Анатолий казался ей странным. Он был замкнутым и тихим, и несмотря на их кровное родство, Роза никогда не могла угадать, о чем он думает. А главное, какие поступки способен совершить и что сделать в ближайшие 10 минут. Он был из тех людей, кто способен выйти за хлебом в тапочках, а через неделю прислать письмо из города за десять тысяч километров от Одессы.

Непредсказуемость Анатолия, его жизнь, его друзья и бесконечные любовные увлечения страшно действовали ей на нервы. Роза не понимала его и не хотела понять. Часто они ссорились, и ссорились жестоко. Роза кричала на брата, сыпала бранными словами и ругательствами, как дешевая базарная торговка. Анатолий же платил ей тем, что говорил в ответ тихие, но очень обидные слова. Таких ссор было множество, и после каждой Роза чувствовала страшное опустошение. Она ненавидела скандалы и ссоры. Но не ссориться с братом, которого не понимала, уже не могла.

Однако именно Анатолий поддержал ее тогда, когда Роза больше всего нуждалась в помощи. И после смерти родителей, и когда в ее жизни случилась настоящая беда — может быть, самая ужасная из всех. И в любой момент, чуть происходила какая-то неприятность, Анатолий всегда был рядом. Ее единственный по-настоящему верный друг, который никогда не предаст. Роза понимала это, даже несмотря на их ссоры. Но именно арест брата открыл ей глаза.

Это стало для нее страшной, реальной катастрофой, просто выбило ее из колеи. Совершенно потерянная, опустошенная и дико растерянная, Роза ходила по огромным комнатам вмиг опустевшей трехкомнатной квартиры и нигде не могла найти себе места.

Страшен был не обыск, который произвели везде, и в ее комнате тоже. Разбросанные вещи все еще валялись в полном хаосе по всей квартире, и Роза не могла найти в себе силы, чтобы их собрать. Страшно было осознание того, что в ближайшее время Анатолий не вернется домой, не войдет в эту дверь, и в квартире останется страшная пустота, не заполняемая ничем, и плотная, как смертельно засасывающее болото.

Роза плакала, ходила по комнатам, смеялась над своими слезами и вновь плакала, а потом, чувствуя, что сходит с ума, пыталась кричать в эту безответную пустоту и не понимала, почему она только шевелит искусанными губами в припадке отчаяния, от которого страшно хочется умереть. Но умирать — нельзя.

Только под утро, когда комнату посеребрили первые, сизые лучи рассвета, она уговорила себя лечь на диван, прикрыть глаза, и погрузиться в легкое забытье. Конечно, это был не сон. Но все же лучше, чем то безумное марево горя и неизвестности, которое парализовало ее мозг.

К обеду, встав, немного успокоившись и умывшись холодной водой, Роза села к столу и положила перед собой листок бумаги. У нее было твердое намерение составить список тех, кто может прийти ей на помощь. Не спасти Анатолия — о таком думать было очень страшно, такая надежда могла убить, — а просто помочь.

Так она и просидела до вечера, до самой темноты — до тех пор, пока приход Риммы не вернул ее к жизни.

Римма была единственной подругой и единственным человеком, не побоявшимся войти в ее зачумленный дом. Когда КГБ производило арест, слухи об этом каким-то странным образом распространились прямо со скоростью света. И на двери квартиры появлялся невидимый, никем не начертанный, но очень различимый для всех знак. Такой знак наверняка ставили на дверях в средние века — на жилищах тех, кто болел бубонной чумой и к кому нельзя было приближаться даже под страхом смерти.

Роза знала, что после ареста Анатолия будет именно так. Она видела, как происходило со знакомыми, чьи родственники исчезали однажды в неизвестном направлении. Как избегали говорить о таких людях, как старательно отводили глаза. И теперь было ясно, что и с ней будет то же самое. Хорошо еще, если не выгонят с работы. Могут уволить. Может быть все что угодно. Конечно, негласно, неофициально, но может.

Поэтому приход Риммы был не просто глотком свежего воздуха и возвращения к жизни, он был подвигом. И от благодарности у Розы даже показались на глазах слезы.

— Сколько ты так сидишь? — Римма вихрем пролетела по комнате, по своему обыкновению трогая и переставляя различные предметы. — Ты убирать в комнатах собираешься после обыска?

— Я… не знаю, — голос Розы звучал тихо, у нее совершенно не было сил.

— Ты что-то ела сегодня? — Рима остановилась, нахмурилась.

— Я не помню.

— Ясно. А ну вставай! Вставай, кому говорю! Идем!

Римма почти насильно отвела ее на кухню. Безучастно Роза следила за тем, как бешеная энергия Риммы заставляет ее носиться по кухне, готовя еду.

На сковородке зашипела яичница, закипел чайник. На столе появились бутерброды с любительской колбасой. Но Роза не могла смотреть на них, тошнило при одном только виде… Безуспешно Римма пыталась уговорить ее проглотить хоть кусочек.

Римма метнулась в комнату Анатолия — за коньяком, запасы которого всегда были у него в избытке. И почти насильно влила в Розу рюмку. Та закашлялась.

— Если ты себя угробишь, твоему братцу никто не поможет! Ты меня слышишь? Никто!

И тут Роза заплакала, закрыв лицо руками. Римма, вздохнув, сама глотнула коньяк.

Они подружились еще в школе. Римма была самой красивой девочкой в классе, но почему-то в подруги она выбрала тихую, невзрачную Розу.

Окончив школу, Римма уехала в Москву, где поступила в театральное училище. К сожалению, ее актерская карьера сложилась не очень удачно. Отчасти виной была ее слишком бурная личная жизнь. На первом курсе училища она выскочила замуж за однокурсника, прожила с ним два месяца и развелась, затем, уже на последнем курсе, вышла замуж за подающего надежды режиссера.

Режиссера направили работать в Омск, Римма поехала с ним. Но скучная жизнь провинциальной актрисы страшно действовала ей на нервы. К тому же она была коренной одесситкой и, как истинная южанка, страшно мерзла в северном городе. Плюс… режиссер стал пить.

В общем, через год Римма его бросила, оформила развод и вернулась в Москву. Там она вышла за звукорежиссера с центрального радио, но ровно через полгода он, возвращаясь с какой-то вечеринки, попал под машину. После его смерти родственники режиссера вышвырнули Римму из его московской квартиры… Найти работу в Москве не удалось, и ей пришлось возвращаться в Одессу.

Там она вышла замуж в четвертый раз — за директора мясокомбината. И устроилась актрисой в русский драматический театр.

Но очень скоро Римме приелась ее богатая жизнь, существование с тупым заводчиком оказалось невыносимым. И когда он застукал ее в постели с молодым актером, естественно, последовал развод.

Надо отдать должное — четвертый муж поступил с ней лучше остальных. Правдами или неправдами, но выбил для Риммы две комнаты в коммунальной квартире на бывшей Тираспольской улице — ныне 1905 года. И для нее началась вольная жизнь.

Привыкнув к богатству заводчика, Римма быстро влезла в долги. Впрочем, с финансами она никогда не умела обращаться. Римма привыкла к роскошной жизни, привыкла холить и лелеять свою красоту, потому и не могла отказаться от контрабандной косметики и дорогих импортных шмоток. Все ее деньги уходили туда.

Впрочем, несмотря на все жизненные перипетии, Римма оставалась все такой же просто невероятной красавицей, однако многочисленные любовники не могла погасить ее долги.

Впрочем, она не особо переживала по этому поводу — привыкнув жить от ломбарда к ломбарду, Римма все еще была полна оптимизма. Она была твердо уверена, что долги украшают настоящую женщину — в отличие от мужчин. А потому сорила одолженными деньгами направо и налево. Роза никогда не понимала такого ее отношения к жизни. Но без подруги жить не могла. Их дружба сохранилась на долгие годы. Они в свое время обменивались трогательными письмами. И Римма была единственным человеком, способным расшевелить ее в этот печальный момент.

— Так что ешь, — Римма решительно сунула Розе под нос бутерброд. — Иначе кто его вытащит?

— Я не уверена, что кто-то его сможет вытащить, — подчиняясь упорству подруги, Роза стала машинально жевать. — И я боюсь, как он там выживет. У него не характер бойца, ты же знаешь Толика. Он мечтатель, живет в своем мире. Он там не выживет.

— Знаю, чего уж… — Римма зло прищурилась. — А ведь все беды оттого, что вы его избаловали! Родители что: Ах Толик, ах особенный, ах пишет стихи! Ни одного дня в своей жизни не работал…

— Зря ты так… — попыталась встрять Роза.

— Молчи! — прикрикнула Римма. — Он даже над стихами этими своими не работал, и над рассказами тоже! Как начинает получать хоть что-нибудь, так сразу — коньяк и бабы! Ах, творческая личность! И все вы шли у него на поводу! И родители, пока живы были, и ты тоже! И вот на тебе — получите результат!

— Что уж тут… — Роза закусила губу. Она понимала, что в жестоких и злых словах Риммы была доля правды. Для родителей Анатолий всегда был на первом месте, а она — на втором. Почему-то автоматически он считался самым талантливым и умным. И ему с рук сходило практически все.

— А где ж эта его шалава? — Римма злобно покосилась на дверь. — Сбежала небось?

— Она еще до ареста сбежала. За несколько дней до этого, — Роза горько вздохнула. — Как чувствовала. И не ругались они вроде. Просто так… взяла и ушла.

— Та ну, все понятно! Сучка, чего там! Сама небось на него донос капнула и знала, что за ним придут! — Римма уперлась руками в бока. — Правильно говорят: нет дурака больше, чем старый дурак!

И это тоже было правдой. Последней пассией Анатолия была медсестра моложе его почти на 15 лет. Хитрая и расчетливая девица приехала в Одессу из Татарбунар. Закончив медучилище, она жила в общежитии и работала в районной поликлинике. Именно там и подцепил ее брат.

Роза и сама знала, что Анатолий был страшным бабником, женщин у него было просто немеренное количество, но, несмотря на это, можно сказать, что он абсолютно ничего в них не понимал и не умел с ними обращаться.

Увидев впервые наглую мордочку этой ушлой деревенской медсестры, Роза едва не взвыла! Хитрость, алчность, подлость, точный расчет — все это горело алым пламенем в бегающих черных глазах. К тому же у девицы был абсолютно неразвитый мозг, и было понятно, что она никак не собиралась его развивать…

Но… Было такое «но», о которое разбивались все доводы — у нее были длинные черные волосы, стройная фигурка, как потом выяснилось, житейская хватка и полное отсутствие совести, что позволяло ей извлечь выгоду из любых обстоятельств. Так что девица быстро въехала в их квартиру и стала жить с Анатолием. Несколько раз она вела себя так нагло, что Розе приходилось ставить ее на место. При этом Анатолий всегда принимал сторону девицы, поэтому между братом и сестрой все чаще и чаще возникали жестокие ссоры, доводящие Розу просто до исступления.

Она в лицо называла эту медсестру деревенской босячкой и хитрой прошмандовкой. Собственно, так оно и было на самом деле… В ответ девица подстрекала Анатолия к тому, чтобы тот выкинул сестру из квартиры, называла ее чокнутой старой девой и убеждала его в том, что она мешает им жить… В общем, битва не затихала.

Однако конфликт разрешился для всех самым неожиданным образом — буквально за несколько дней до ареста Нуна медсестра собрала все свои вещи и исчезла. К нескрываемому удивлению Розы, он воспринял ее уход довольно спокойно. Сестре заявил, что уже устал от своей сожительницы, оттого, что она ест руками, что чавкает во время еды, что не моет ноги… И Роза решила, что культурное воспитание взяло верх над похотью, обрадовавшись тому, что и Анатолий это понял!

Но радость ее продержалась недолго. Буквально через несколько дней после исчезновения медсестры в квартире появились сотрудники КГБ…

— Она написала донос, — в который раз твердо повторила Римма. — Когда поняла, что он не собирается на ней жениться и прописывать в квартире… Шкура деревенская!..

— Я тоже об этом думала, — вздохнула Роза. — Ну, возможно, и она. Ну, написала и написала. Что же теперь?

— Что теперь? Издеваешься? — налетела на нее Римма. — Теперь тебе остается его спасать!

— Как? Я не Бог, — грустно улыбнулась Роза.

— Он успел тебе что-нибудь сказать? — наступала Римма.

— Успел. Сказал, чтобы я пошла к Семе Лифшицу. Даже при кагэбэшниках сказал.

— А ты что?

— А я не пойду, — Роза не смогла посмотреть на нее, отвела глаза в сторону.

— Ты чего, ты сумасшедшая? — Римма округлила глаза. — Это ж Сема Лифшиц! Даже последняя собака в городе знает, что он был в тебя влюблен! Он же сейчас такой большой человек! Знаешь, на какие концерты его зовут?! Идти надо немедленно! А ты еще думаешь?!

— Я не пойду! — В голосе Розы зазвучал металл. — Да, был влюблен — ну и что? Я его ненавижу! Сема Лифшиц — тварь и подлец! Он предатель по своей натуре! Он же знал! Ты понимаешь это, Римма? Все, все знал и молчал! Вернее, не молчал, а просто в глубине души смеялся надо мной! И какой помощи ждать от такого существа?! Ты что, считаешь его человеком?! Зря! Ради своей выгоды он способен продать родную мать! Те, кто знают его хорошо, те его откровенно не любят. Многие понимают, кто он такой! А ты говоришь — иди!.. — Роза заплакала.

— Да, еще раз я говорю: иди! — воскликнула Римма. — И ты пойдешь, Роза, не будь дурой! Разве ты сама не понимаешь, что уже в ловушке? Если кто и способен тебе помочь, то только Сема!

Подруги какое-то время посидели молча. Потом Роза встала и, пожав плечами, вышла из кухни. Несмотря на то, что она понимала, что Римма говорила малоприятные вещи, подруге все-таки удалось вдохнуть в нее жизнь…

Несмотря на то что основные события дела Синявского — Даниэля происходили в Москве, его обсуждала вся страна — тихо, не афишируя. И особенно тайно этот вопрос обсуждался в одесской литературной жизни. Этот свободолюбивый город приучил своих жителей во все времена открыто выражать свои мысли. Тем более, что после «оттепели» Хрущева многим показалось, что страха можно больше не испытывать.

Понятно, что это было иллюзией, ведь профессионалами по таким иллюзиям было все советское руководство… Однако новые лица во главе страны все же внушали надежду на то, что хоть что-то может быть по-другому… Эта «розовая» иллюзия всегда существует — при смене всех властей. И особенно подвержены ей люди по своему складу и образованию более интеллектуальные и культурные, те, кого было принято называть полупрезрительным-полуоскорбительным советским словом «интеллигенция»… То есть люди слабые — ведь советское общество было как раз таким, где культуру, благородство и умение ясно излагать свои мысли воспринимали как слабость…

Тем не менее на кухнях и в наглухо закрытых комнатах огромных коммунальных квартир происходящие перемены обсуждались уже не шепотом, а более громко.

Интеллигенция, порой откровенно презираемая советским обществом рабочих и крестьян, мечтала о лучшем. Лучшее — означало вслух, более открыто выражать свои мысли. Такой иллюзии, как свобода, все-таки боялись, хотя и мечтали о ней. И перемены, казалось, уже витали в воздухе.

Однако, все это, конечно же, оставалось иллюзией. И дело Синявского — Даниэля стало первым тревожным сигналом о том, что никаких перемен не будет. А более образованных, умных, воспитанных и интеллектуальных людей можно было по-прежнему дразнить презрительным советским «интеллигенция». Тем более, что вежливый человек редко мог себя защитить — по той простой причине, что ему всегда казалось, будто и другие будут проявлять к нему свойственную ему самому вежливость.

И вдруг на этом фоне возникло дело о представителях этой самой интеллигенции, которые за свои произведения добровольно избрали тюрьму. Это дело обсуждала вся страна. Ведь это был невероятный прецедент для советской власти: два писателя, которые за свои убеждения были готовы идти в лагеря…

Отношение к новому руководству представителей той самой интеллигенции, которые могли и позволяли себе высказываться свободно, стало определяться в связи с делом Синявского и Даниэля. Возможно, это стало обостренной реакцией общественности на этот арест, а затем и на сам процесс и было связано с тем напряженным ожиданием перемен — к лучшему или к худшему, которое охватило либеральную интеллигенцию после ухода Хрущева.

События, начавшиеся с ареста двух писателей, ускорили и усилили резкое разграничение в общественной среде. Именно этот процесс получил наиболее широкую огласку — несмотря на то что это было не первое уголовное дело на литературной почве.

В деле Синявского и Даниэля пересеклось множество путей, когда более свободные литераторы пытались обойти цензуру. Это были публикации за рубежом и в самиздате, борьба за отмену цензуры, да и просто уличные выступления молодых поэтов… Но рост литературного свободомыслия перерос в политическое потому, что средний слой советского общества почувствовал, что у него — вдруг полностью — отнимают уже завоеванный им уровень свободы.

Ситуация с Синявским и Даниэлем была куда жестче, чем с поэтом Иосифом Бродским. И это подтверждало самые мрачные прогнозы, возникшие в литературной среде в связи с переменой правления в стране.

Андрей Синявский был арестован 8 сентября 1965 года. Юлий Даниэль — 12 сентября. Это стало продолжением давления на литературу, начавшегося еще при Хрущеве. Но инициаторы процесса шли на неизбежный скандал, хоть и знали, что после этого скандала с Пастернаком и Бродским последствия будут самыми негативными, поскольку считали, что другого выхода просто нет.

Все было просто. Если писатели смогут свободно печатать свои произведения за границей, советский режим получит сразу два болезненных удара — запад сможет ссылаться на мнение статусных представителей интеллектуальной советской элиты, которые жестко критикуют советскую действительность, а советские писатели станут абсолютно неуправляемыми и начнут шантажировать издательства тем, что если им откажут в публикации здесь, у себя, в советской стране, то они отдадут свои произведения на запад. Остановить возможность мыслить по-другому было необходимо хотя бы на этом рубеже.

«Разоблачение» Синявского и Даниэля последовало внезапно. Если Пастернак пытался издать свой роман в Советском Союзе и при этом натолкнулся только на жесткое сопротивление, а потом передал рукопись зарубежному издателю, то Синявский и Даниэль годами публиковали свои произведения на западе. И при этом продолжали работать — Даниэль был переводчиком, а Синявский — литературным критиком и литературоведом.

Если писатель, столкнувшись с критикой в СССР, публиковался в западных странах, это вело к полной потере контроля над ним. Эффект независимости мог дать глубокие ростки и был очень опасен.

Тем более он стал невозможен, когда советская литература одержала долгожданную международную победу: роману Шолохова «Тихий Дон» была присуждена Нобелевская премия. И автор, который был писателем «своим», прикормленным, отправился за премией как пропагандист социалистического режима.

С первых же судебных заседаний над Синявским и Даниэлем стало ясно, чем обвиняемые вызвали столь резкое раздражение. Это была мера, равнявшаяся глубине всего осмысления социального устройства советской страны. Они критиковали не отдельные недостатки, не какие-то упущения и недочеты, а всю командно-административную систему в целом.

То, что писатели пострадали совсем не за то, что им инкриминировали, стало понятно сразу. Обвинение в терроризме, которое присутствовало на процессе, казалось какой-то глупостью, какой-то бессмысленностью.

На самом деле в их произведениях власть увидела всю глубину осознания пагубности системы. И они действительно смогли разбередить рану сталинского прошлого, отождествив сталинский террор со всем коммунистическим проектом советского общества.

Тем более, что в своем произведении «Говорит Москва» Даниэль фактически утверждал, что убийства могут возобновиться в любой момент — по отмашке правительства.

Но после XX съезда за это уже нельзя было посадить. И тогда было принято решение докопаться. Для этого были нужны литературоведы. И вдруг выяснилось, что общество интеллектуальной элиты расколото. Огромная часть людей творческих профессий — совсем не с властью, ведь она, власть, покусилась на самое святое — на свободу творчества.

Однако чиновники от литературы всегда были готовы. Только вот качество их критики оставляло желать лучшего. Одна из критиков, к примеру, в миролюбивых произведениях Даниэля обнаружила «фашистские взгляды автора». Еще один критик нашел «терроризм, призыв к классовому терроризму». Так что суд получил благодатную почву сосредоточиться на более легко доказуемом «криминале».

Власть уцепилась за то, что было написано между строк, предъявив в качестве доказательства то, что было написано не всерьез. Она поняла, что писатели уже открыто выражают к ней ненависть. Но ненависть — это эмоция, ее сложно доказать и подвести под необходимую уголовную статью. Для того, чтобы это сделать, нужна была откровенная клевета, и она легко нашлась.

Общество вступилось за писателей решительнее, чем за Бродского. В защиту арестованных собирали подписи, впервые за десятилетия вышли уличные демонстранты с требованием открытого суда.

После демонстрации дело уже нельзя было замалчивать. Официальная кампания была развернута в январе 1966 года по всем правилам — отзывы ученых, возмущенные отклики читателей, клеймящих предателей и двурушников, — ведь писатели действительно писали под псевдонимами.

Отличное от этого мнение не попадало на страницы официальных изданий, однако становилось известно заинтересованным людям и растекалось по всем городам, где любили литературу. Постепенно, по каплям, не сразу, очень медленно, но попадало туда…

И здесь тоже началось открыто проявляться двоемыслие, когда на кухнях говорили одно, а в газетах писали другое. Например, то, что написал математик Ю. Левин в письме в редакцию газеты «Известия»: «Никаких попыток ревизии основ советской государственности, что и означало бы антисоветский характер этой литературы, ничего этого невозможно отыскать в произведениях Синявского и Даниэля, которые писали под псевдонимами Терц и Аржак, при всем желании».

У тех, кто пытался выполнить госзаказ и «заклеймить», к писателям были свои претензии. В методе критического реализма они увидели чернуху. Так, «Известия» писали: «Оба выплескивают на бумагу все самое гнусное, самое грязное. Если девушка — секретарь в редакции газеты, то она девчонка, доступная любому корректору».

Среди защитников Синявского и Даниэля были такие видные писатели, как К. Чуковский, И. Эренбург, В. Шкловский, В. Каверин, М. Шатров. Они пытались доказать абсурдность суда, называя процесс фантасмагорией. Тщетно — в советском обществе фантастика являлась не абсурдом, а прогнозом.

В повести «Говорит Москва» Даниэль прогнозировал, что однажды возможен «День открытых убийств». Если бы он выбрал для действия вымышленную, абстрактную страну, наверное, его могли бы напечатать даже в советском издательстве. Но он писал прямо — Указ Президиума Верховного Совета СССР. А этого было вполне достаточно для ареста.

В своей фантастической повести Даниэль также писал о том, что влиятельные фигуры политического мира будут нанимать охрану из криминальных кругов, на Кавказе развернется резня, Прибалтика будет всегда протестовать против центра, а центр единовластно будет развязывать войны в других странах.

Защитники пытались объяснить, что и до этого писатели направляли свои произведения за границу и использовали фантастические гиперболы. И за это не привлекались к уголовной ответственности. Но власть прекрасно понимала, что сообразно времени можно найти любую статью. А терроризм и заговор работают всегда.

Но Синявский — Абрам Терц — подставился сильнее. Он написал эссе «Что такое социалистический реализм», причем от собственного имени, не прикрываясь художественным персонажем. И вот это как раз и попадало под статью.

Под видом иронической статьи Синявский написал памфлет, в котором прямо высказывался против коммунистической идеологии. И это являлось составом преступления в авторитарном государстве.

Синявский называет коммунизм верой и религией, которой чужды милосердие, веротерпимость и историзм. Большое возмущение власти, критиков и судей вызвали такие строки: «Чтобы труд стал отдыхом и удовольствием, мы ввели каторжные работы. Чтобы не пролилось больше не единой капли крови, мы убивали, убивали, убивали…»

Да, это уже было составом преступления. Синявский был совершенно прав, когда считал, что в «Говорит Москва» Даниэль кричит одно: «Не убей!» Но кому он это кричал? Советскому государству, которое убивает постоянно? Также Синявский проводит аналогии, довольно упрощенные, между коммунизмом и раем на земле. И получалось, что коммунизм — это такая же религия, такой же «опиум для народа», как «выдумки попов».

Синявский сбрасывал идолов с высоты и открыто атаковал коммунистическую цель, которая продолжала «толкать нас вперед и вперед — неизвестно куда». А если кто-то не хотел верить в коммунистические идеи, он «мог сидеть в тюрьме, которая ничем не хуже ада».

В пылу борьбы ни власть, ни «интеллигенция» не заметили, что писатели нападали не только на советское общество в целом, но и на такую его часть, как сама «интеллигенция». В рассказе «Ты и я» Синявский говорит о мании преследования, когда человек уже в наше время ждет, что за ним вот-вот придут. А Даниэль в повести «Искупление» пишет о том, как либеральные интеллигенты доводят до сумасшествия человека, заподозренного в том, что при Сталине он настучал, написал донос на знакомого…

Суд над писателями проходил 10–14 февраля 1966 года. На процессе цитаты из произведений Синявского и Даниэля выдергивались из контекста, искажались.

В последнем слове подсудимые не каялись, а защищались, они возмущались, что их аргументы не опровергаются, а игнорируются. И в этом была вся суть процесса — тоталитарное открытое судилище с признанием и покаянием — и как бы суд, где стороны равны в правах.

Выяснилось, что режим разучился делать судебные постановки — ведь раньше он прорабатывал все детали, выводя на процесс только тех, кто готов был каяться. А советская Фемида была примитивна и груба. При свете какой-никакой гласности ее противники выглядели героями. И вызывали широкое сочувствие тех, кто имел возможность приобщиться к распространяемой самиздатом страшной тайне — материалам проходящего процесса.

Даниэль суммировал аргументы защиты: нельзя приписывать мысли героя автору, нельзя вырывать цитаты из контекста, нельзя расценивать критику конкретных явлений как критику советского строя и выдавать «критику пяти лет за критику пятидесяти лет».

Он признался вину в том, что «отправил сочинения за границу, что позволило использовать их в борьбе против СССР»… Это действительно стало одной из важнейших причин процесса, но не было наказуемо уголовно. Позже, узнав о кампании клеветы в свой адрес, Даниэль это признание взял назад.

В последнем слове Синявский сказал: «Я другой. Но я не отношу себя к врагам, я советский человек».

Государство столкнулось с тем, что выросло новое советское поколение некоммунистов, других людей. Можно было посадить двух из них, но их были десятки тысяч. Выжигать их каленым железом было бессмысленно. Это не получилось и у Сталина: Синявский написал свою статью о социалистическом реализме всего через четыре года после смерти вождя. Советских некоммунистов можно было только интегрировать в систему, что неизбежно вело к дальнейшим ее изменениям.

Поведение обвиняемых произвело на общество большое впечатление. Как отметил Шаламов, впервые с 1922 года на открытом процессе обвиняемые «не признавали себя виновными и приняли приговор как настоящие люди».

Тем не менее наказание оказалось жестоким и воспринималось обществом как практически сталинское. Писателей приговорили к семи и пяти годам лагерей. Однако даже при Хрущеве приговор мог оказаться и более суровым — ведь, как считалось, Синявский покусился на саму коммунистическую идею…

В итоге дело Синявского и Даниэля режим проиграл по всем статьям…

Проводившаяся в 1965 году политика относительной терпимости к творческой интеллигенции закончилась неудачей. Между бюрократией и творческой элитой все более и более увеличивался зазор. Испуг 1966 года превратил его в пропасть. Развернулось так называемое движение «подписантов», направленное против «ресталинизации» — людей, которые подписывали письма в защиту арестованных и осужденных писателей.

Кроме того, все чаще и чаще поднимались силы, пытавшиеся показать, что они находятся в оппозиции — власть их пока не давила, но прислушаться к ним уже должна была. И это движение уже было нельзя придавить, поскольку сохранялось табу на массовые репрессии.

Репутация СССР на Западе оказалась подмочена очень сильно. Причем настолько, что западные коммунисты должны были в этом вопросе громко отмежеваться от СССР, чтобы не потерять голоса и популярность в собственной стране. Особенной пощечиной для Советов стало то, что мнение западных коммунистов выразил старый друг Советского Союза Луи Арагон: «Если лишать свободы за содержание романа или сказки — это значит превращать заблуждение в преступление, создавать прецедент еще более опасный для интересов социализма, чем могли бы быть опасными сочинения Синявского и Даниэля».

И скандал получился огромный, и общественное движение вышло на новый уровень, и советские писатели продолжали передавать свои произведения на Запад. Теперь они ссылались на то, что «само утекло» через самиздат. Но одно завоевание осталось за режимом: отныне нельзя было одновременно «клеветать на строй» за рубежом и сохранять статус на родине. Здесь процессом Синявского и Даниэля была проведена жирная разделительная линия.

Однако несмотря на то что брежневское руководство учло итоги процесса и решило впредь быть гораздо осторожнее с оппозиционно настроенными писателями, аресты продолжались по всей стране. Существовала негласная директива о «профилактической работе в отношении антисоветских элементов». Под эту секретную директиву попал и Анатолий Нун.

Вспышка фотокамеры защелкала с ускоряющейся частотой — раз, другой, третий… По комнате, и без того освещенной ярко, заплясали рваные белесые тени.

В воздухе резко запахло химикатами. Несмотря на то что ни один осмотр места происшествия не обходился без этой вспышки, Емельянов все никак не мог привыкнуть к ней.

По правилам необходимо было сфотографировать все углы в комнате, и Емельянов строго следил, чтобы это четко выполнялось. Особенно сейчас, на таком деле.

— Эй, глянь-ка! — фотограф прекратил щелкать вспышкой и обернулся к Емельянову. — Там, под шкафом, посмотри.

Емельянов опустился на корточки и полез в узкий угол между шкафом и стенкой. Если бы не яркая вспышка фотокамеры, на этот угол никто так и не обратил бы внимания. Но теперь…

Не без труда, покрывшись пылью, сажей и еще чем-то мерзким, черным, похожим на застывший мазут, только вонявший еще больше, Емельянов извлек что-то очень странное. Сначала он никак не мог оторвать взгляд от своей руки, испачканной вязкой гадостью, а уже затем посмотрел на то, что ему удалось добыть.

— Канифоль, — прокомментировал фотограф. — Здесь, в углу, похоже, тряпка валялась, пропитанная канифолью. Ее используют для музыкальных инструментов.

— И где эта тряпка сейчас? — машинально спросил Емельянов.

— Выбросил, скорее всего… — фотограф, не выходя из выбранной для себя роли, картинно пожал плечами. — Вонища от нее еще та… А следы остались…

Отложив в своей памяти эту исчезнувшую тряпку с пятнами, как откладывал все, пока необъяснимое, Емельянов разжал ладонь. На ней лежала измятая профсоюзная книжка, где указывались уплаченные членские взносы. Было понятно, что эту профсоюзную книжку пытались порвать и выбросить.

— Ничего ж себе! — присвистнул фотограф. — Тянет на хорошую статью. Намеренное уничтожение советских документов. Повезло мужику, что он умер. Впаяли бы такое… Мало бы не показалось!

— Похоже, он очень не любил Советский Союз, — вздохнул Емельянов, глядя на первую страницу книжки. Все совпадало — она принадлежала покойному. Емельянов нахмурился.

За спиной раздалось знакомое сопение: это был Сергей Ильич, следователь прокуратуры. Бросив все свои дела, он приехал на место происшествия с опергруппой. В последнее время именно он ездил с Емельяновым все чаще и чаще, и тот уже успел покориться судьбе.

В общем, правила есть правила: Емельянов обернулся к следователю, который даже с каким-то преувеличенным интересом рассматривал профсоюзную книжку:

— Заносить в протокол будем?

— А на кой черт? — Следователь пожал плечами. — Оно тебе надо? Только лишний гембель на голову! И без этого все и так понятно!

Емельянов промолчал, продолжая хмуриться. Всегда по каждому вопросу у него было свое собственное мнение, и чаще всего оно не совпадало с мнением следователя. Ничего не поменялось и в этот раз. Однако именно сейчас Емельянов предпочел промолчать.

Как-то совершенно неожиданно вышло солнце, просто упало прямо в окно. Сквозь призму грязноватого стекла оно раскололось на тысячи ослепительных осколков и осветило и без того залитую ярким электрическим светом комнату. Беспорядок, царивший в ней, стал особенно виден. Емельянову вдруг подумалось, что вот так, в этом беспорядке, хозяин комнаты и предпочел отправиться в вечность. И больше никто не станет здесь убирать…

— Странный синяк, — судмедэксперт подошел к Емельянову, когда тот только собирался выходить из комнаты, чтобы допросить соседку.

— Чем странный? — остановился оперативник, привыкший всегда прислушиваться к его мнению. Тем более, что сегодня ему повезло.

Судмедэкспертов было у них два. Первый, громогласный, двухметровый пенсионер, любил поговорить ни о чем, громыхал как пустая бочка и с огромной вероятностью ошибался в своих выводах. Очень часто из-за его неправильных заключений следствие не только затягивалось, но и заходило в тупик. С ним пытались бороться, но это было бесполезно. У него были связи — родственники в самой партийной верхушке. И, несмотря на очень плохую работу, он все равно оставался на своем месте.

Вторым же был бывший врач, тихий, застенчивый еврей лет 45-ти. Он ходил в огромных очках, которые очень ему не шли, делая его лицо гротескным и даже уродливым. Поговаривали, что он был разжалован в судмедэксперты по политическим убеждениям после блестящей карьеры хирурга. Емельянов не знал его биографию в точности, знал он только одно: каждое слово этого эксперта было чистым золотом. Он не только никогда не ошибался, он еще обладал невероятной интуицией, позволяющей делать абсолютно верные выводы буквально из воздуха. И вот теперь на этот вызов приехал именно он, а потому Емельянов считал, что ему невероятно повезло.

— Судя по форме кровоизлияния, его били с огромной силой. Если бы так били трезвого человека, он обязательно должен был бы закричать, — задумчиво произнес эксперт, — но покойный был пьян. А алкоголь не только подавляет чувствительность, но и очень сильно снижает болевой порог. В больших дозах алкоголь может быть серьезным болеутоляющим. Поэтому, если с такой силой били пьяного человека, он мог вообще ничего не почувствовать.

— Зачем бить пьяного? — спросил Емельянов.

— Вот это вопрос, — эксперт вздохнул. — Нелегкая здесь задача. Странное дело. Особенно неприятное потому, что погиб талантливый человек, артист. Дело в том, что я слышал его игру.

— Он был хорошим скрипачом?

— Он был гением. Казалось, скрипка разговаривает различными человеческими голосами. И с концерта ты выходил, как будто слышал голос богов. Но ему было тяжело в этой стране. Гениальный скрипач, по воле какого-то ничтожества — руководителя филармонии, натасканного партийными приказами, он играл роль второй скрипки, почти аккомпаниатора, пока какое-то бездарное существо с партбилетом строило из себя солиста и уродовало драгоценный, старинный инструмент.

— Вы были лично знакомы с ним? — удивился Емельянов.

— К сожалению, нет. Но у нас были общие друзья. И я сам знаю, как ему жилось в этом мире. Как и всем нам.

— Вы имеете в виду евреев? — Емельянов спросил прямо, потому что привык называть вещи своими именами. Тем более, что знал: бывший врач — это единственный человек, с которым можно это сделать. Он поймет.

До Емельянова доходили слухи о подобной несправедливости, но он никогда не придавал им значения, потому что не сталкивался с этим сам, лично. И вот тут, впервые, глядя в задумчивые, печальные глаза за уродливыми очками в толстой оправе, задумался, что в этом мире что-то не так.

Человек с блестящим умом, с невероятной памятью и склонностью к анализу занимался тем, что исследовал трупы всяких пропойц, самоубийц, мелкой шантрапы, двинувшей друг дружку бутылкой по голове. А прославленный скрипач — человек, который обладал невероятным, уникальным талантом, жил в аду огромной коммунальной квартиры, где кроме него проживали еще пять семей, и был вынужден довольствоваться общей уборной и готовить еду на общей кухне, где над плитами сушились панталоны какой-то пьяной уборщицы.

Емельянов никогда не задумывался о несправедливости этого мира, но здесь они воочию встали перед ним во всей красе. И он вдруг почувствовал странный привкус горечи в горле. Может быть, причиной роковой петли для знаменитого скрипача стала такая вот жизненная несправедливость?

Емельянов неожиданно усмехнулся: звучит как название дешевого детективного романа, той позорной и похабной литературы, с которой изо всех сил борются советские критики, но которая продается из-под полы за большие деньги: «Роковая петля»! Однако ухмылка вышла вымученной, и смеяться ему не хотелось.

— Вы умный человек, — вздохнул бывший врач, — вы видите вещи, которые многие люди просто не замечают. Вы даже смотрите человеку прямо в глаза. Это такая редкость в наше время! Сейчас боятся смотреть прямо в глаза, предпочитают отводить их в сторону, прятать взгляд.

— У вас печальные глаза, — сказал Емельянов.

— В таких глазах собрана вся скорбь моего народа, — усмехнулся эксперт. — Так говорят. Но не будем о печальном. Я знаю, что скрипачу жилось не сладко — так же не сладко, как живется в этом мире всем евреям, которые всегда чужие. А знаете, как сложно жить, когда даже в той стране, где ты родился, ты всегда чужой?

— Скрипач тоже был чужим? — прямо спросил Емельянов.

— Конечно. Но это было бы слишком просто. Взял и повесился из-за притеснений? На самом деле все творческие люди обладают очень тонкой душевной организацией. А успешно заниматься творчеством и добиться успеха в своем искусстве может только человек без кожи. Представляете себе, как больно жить человеку без кожи?

Емельянов задумался. Причины, по которым успешный, талантливый, известный человек мог решиться на такой шаг, не шли у него из головы.

— Но я позвал вас не для того, чтобы морочить вам голову! — улыбнулся эксперт. — Просто подумайте про синяки. И еще очень интересно, почему человек, который собрался уезжать, и уезжать за рубеж, в капиталистическую страну, решил напиться, а потом повеситься?

— С чего вы взяли, что в капиталистическую страну? — поразился Емельянов.

— А вы чемодан его видели? Это дорогой, фирменный чемодан из натуральной кожи. На нем наклейки из капстран, в которых он уже был. Такой чемодан не берут для гастролей в Житомире.

Емельянов задумался. Вдруг осознано, отчетливо перед ним встало воспоминание: шкаф скрипача! В шкафу висели только старые советские костюмы, потертые, массового производства, ширпотреб, одним словом. А скрипач был богат. У него были деньги, чтобы покупать хорошую одежду у фарцовщиков. От него пахло одеколоном, который явно стоил больше, чем зарплата Емельянова за 3 месяца! Вопрос — где же все эти дорогие фирменные вещи?

Ответ напрашивался сам собой. Скрипач действительно собирался в такую поездку, в которую планировал взять с собой все самое лучшее. Это уж точно не гастроли в сельском клубе! Значит, надо срочно осмотреть чемодан. Старуха-свидетельница, шпионившая за любовными приключениями скрипача, подождет. Чемодан важнее.

Емельянов развернулся, чтобы пойти обратно в спальню и заняться чемоданом, как вдруг…

Дверь распахнулась, и на пороге появились двое мужчин в штатском, причем один из них был тем, кого Емельянов меньше всего планировал здесь увидеть. Перед ним стоял кагэбэшник из «Ракушки», который неожиданно и зловеще появился тогда на месте происшествия в парке. Второй мужчина был Емельянову не знаком, но он не сомневался ни секунды, что он из того же самого ведомства.

— Добрый день, — знакомый кагэбэшник сунул под нос Емельянову красную книжечку, — майор госбезопасности Александр Печерский.

— Я вас помню, — нахмурился Емельянов. — Чем обязан?

— Где чемодан?

Если бы в тот момент разорвалась граната или если бы кагэбэшник достал из кармана пистолет и принялся стрелять — в него или в потолок, Емельянов удивился бы меньше. Он был совершенно не готов к такому повороту разговора, поэтому, впервые в жизни отупев, смотрел на майора госбезопасности во все глаза.

— Какой чемодан? — не нашел ничего лучшего, чем задать глупый вопрос, Емельянов, рассчитывая, что хоть этим как-то потянет время.

— Чемодан скрипача, — тоном, которым принято разговаривать с дефективным ребенком, произнес Печерский. — Надеюсь, вы в него не заглядывали?

— Заглядывал, — соврал Емельянов.

— Это неправда, — парировал майор. — Чемодан заперт на ключ, а ключа у вас нет. Вы не могли в него заглянуть.

— Тогда зачем вы спросили?

— Хотел проверить вашу искренность.

— И как, проверили?

— Вполне. Теперь мы бы хотели забрать чемодан.

— С чего вдруг? — Емельянов разозлился. — Вы находитесь на месте преступления, чемодан — важная улика! С какой стати я должен отдавать ее вам? Идет следствие!

— Емельянов, вы перетрудились, — спокойно произнес Печерский, — вам пора в отпуск. Или вообще на покой. Какое преступление? Какое следствие? Вы находитесь на месте самоубийства! Это самоубийство, дело никто не будет возбуждать! Все, что вам надо, просто вернуться в участок и оформить закрытие дела, и все.

— Я не могу закрыть дело до получения результатов судмедэкспертизы, — возразил Емельянов, — и вообще, дело закрываю не я. Я старший оперуполномоченный уголовного розыска, если вы не помните.

— Хватит ерничать, Емельянов, — в голосе Печерского впервые послышалось раздражение. — За результатом экспертизы дело не станет. В документах они будут. А теперь отдайте чемодан.

— А если это убийство? — прищурился Емельянов.

— Ты что, наше терпение испытываешь? — впервые вмешался в разговор спутник Печерского, да еще с такой грубостью, что Емельянов просто опешил. — Перед тобой сотрудники госбезопасности! И ты обязан подчиняться приказам! Сказано тебе: чемодан изымается в интересах государственной безопасности!

— Покажите приказ, — разозлился Емельянов.

— Вот, — Печерский протянул ему самый настоящий приказ: выдать чемодан, обнаруженный в коммунальной квартире по улице Челюскинцев.

И пока Емельянов вглядывался в казенные строки, кагэбэшники обошли его с разных сторон и направились в спальню скрипача. Судя по всему, они отлично знали, где находится чемодан.

Сказать, что Емельянов ругал себя последними словами, это означало ничего не сказать! Впервые за все время своей работы в уголовном розыске он допустил такой позорный прокол. Ну что ему стоило заглянуть в чемодан сразу, как только он его увидел? Теперь этот чемодан оказывался самой серьезной уликой, если за ним охотилась госбезопасность!

А ведь он мог действительно это сделать и не нарушить закон. Тогда у него еще не было приказа, и он даже не знал о его существовании! Тогда заглянуть в чемодан не означало попасть под статью! Но он этого не сделал… Дурак, непроходимый дурак! Емельянов поплелся в спальню.

После того как Печерский внимательно осмотрел замок, второй кагэбэшник взялся за ручку чемодана. Емельянов знал такую систему замков. Они были ненадежны, и их можно было открыть простой спичкой.

— Не расстраивайтесь, Емельянов, — майор Печерский дружески похлопал его по плечу, — вы хороший оперативник! Но сами знаете — приказ есть приказ. Мы давно ведем это следствие, и здесь дело о государственной безопасности.

— Что же в чемодане? — спросил Емельянов, не рассчитывая на ответ.

— Важные документы, — ответил Печерский.

— И скрипач собирался вывезти эти документы из страны?

— Тайна следствия, Емельянов, — усмехнулся майор.

— Вы еще скажите, что скрипач был иностранным шпионом, за которым следило КГБ!

— Все граждане, посещающие капиталистические страны с различными целями, попадают в поле зрения КГБ, — продолжал усмехаться Печерский.

Забрав чемодан, кагэбэшники быстро покинули комнату. Только когда за ними захлопнулась дверь, Емельянов увидел дикие глаза следователя Сергея Ильича.

— Ты с ума сошел, Емеля! — прошипел он. — Так с ними разговаривать! Не только себя, но и всех нас погубишь, обормот безмозглый!

— Почему ты мне сразу не сказал, что этим делом интересуется КГБ? — налетел на него Емельянов.

— Я не знал! Мамой клянусь! — по-идиотски продолжал шипеть Сергей Ильич. — И меня никто в известность не поставил! Ты же сам их знаешь. Появляются, как летучие мыши, в самый неподходящий момент, и все портят!

— Интересно, почему они разрабатывали скрипача, — задумался Емельянов. — Как ты думаешь, что в чемодане?

— Безопаснее и спокойнее нам этого не знать! — Сергей Ильич возвел очи горе.

— Всегда был трусом, — пробормотал Емельянов, очень стараясь, чтобы эти слова достигли ушей следователя. И, судя по тому, как тот нахмурился, понял, что попали они точно в цель.

Теперь его больше ничто не задерживало в комнатах покойного скрипача. И Емельянов решил выйти на кухню, чтобы допросить соседку свидетельницу.

Однако не успел он сделать и двух шагов по коридору, как случилось второе неожиданное происшествие, такое же невероятное, как и визит кагэбэшников. Перед ним выросла собака. Нет, она совсем не была агрессивной. Это была немецкая овчарка, очень крупная, совсем молодая собака с невероятно умными глазами. Преградив путь Емельянову, она уселась посреди коридора.

Емельянов очень любил животных, но собакам предпочитал котов. Дома у него жили два кота. Одного котенком он подобрал зимой на морозе. Второго спас из реки в одном из одесских сел, когда был на осмотре места происшествия. Котята выросли, освоились, стали огромными, вальяжными котярами, и Емельянов прекрасно находил с ними общий язык. Однако с собаками общаться он не умел. Он даже их побаивался. Особенно таких, в глазах которых светился ум — если честно, в собачьих глазах иногда было больше ума, чем в глазах некоторых людей.

За весь день Емельянов растерялся во второй раз. Для него это вообще было невероятно, потому что он не терялся никогда в жизни. Его умение сконцентрироваться даже вошло в поговорку в отделе. А вот тут — второй раз за день!

Во внутреннем кармане пиджака у него лежал пистолет. Это был служебный пистолет Макарова, который Емельянов очень часто носил с собой. Однако ни за что на свете он не стал бы стрелять в собаку, даже если бы та на него напала. Он ни за что не смог бы это сделать.

Но собака не нападала! Она молча сидела посреди коридора, глядя на него своими умными глазами, и просто не давала ему пройти. А сама овчарка была такой огромной, что даже сидя доставала ему до груди!

— Ты… чья? — спросил растерянно Емельянов, про себя подумав: «Откуда такое чудовище?» Но собака не залаяла на него, только наклонила голову набок.

Несколько раз Емельянову приходилось брать на место происшествия собак. Это были вот такие же овчарки, специально обученные милицейские собаки, которые не ошибались практически никогда. Они были очень эффективны. Но с ними возились специалисты — кинологи. Емельянов же предпочитал держаться от них подальше. Вдруг ему подумалось, что эта овчарка чем-то похожа на тех милицейских собак.

— Простите, пожалуйста. — Мужской ровный голос раздался откуда-то сбоку, и из какого-то поворота коридора появился мужчина в черных очках. — Марс, ко мне.

Собака встала и подошла к мужчине, не спуская с Емельянова внимательных глаз.

— Это ваша собака? — спросил Емельянов.

— Моя, — сказал мужчина, выходя в коридор.

— Как вам позволяют держать такую большую собаку в коммуне! — вздохнул Емельянов.

— А это необходимость, — спокойно ответил мужчина. — Я слеп, и собака — мой поводырь.

Только теперь Емельянов заметил, что походка мужчины очень аккуратная, и идет он собранно, так, как двигаются только слепые люди. А черные очки в полутемном коридоре теперь смотрелись трагически.

Оперативник внимательно рассматривал его. Было ему лет 40–45, высокий, широкоплечий. Темные, коротко стриженные волосы с проседью. На мужчине была рубашка в зелено-синюю клетку и серые брюки. Он не выделялся ничем особенным, кроме этих очков.

— И что же, соседи не возражали против собаки? — снова поинтересовался Емельянов, хорошо знающий коммуны.

— В первое время, конечно, возражали, — улыбнулся мужчина, — но мне по документам положена собака-поводырь. И Марсик очень умный. Он никогда никому не доставляет неприятностей. Так что им пришлось смириться. Я недолго живу здесь. Вторую неделю всего.

— И давно это у вас? — Емельянов не решился сказать «слепота».

— Несчастный случай на производстве, — ответил мужчина. — Я на заводе работал. Обожгло глаза кислотой. Теперь вот живу на пенсию по инвалидности и прохожу лечение в институте Филатова.

— Понятно, — сказал Емельянов, настроение которого испортилось от этой печальной истории. — А своего соседа-скрипача знали?

— Даже не видел ни разу, — улыбнулся мужчина, гладя своего пса по голове.

— Я понимаю, как вам сейчас тяжело, — краем губ улыбнулся слепой, — мне уже донесли соседи о том, что произошло. Вам надо говорить с людьми, которые не хотят говорить, и заставлять их рассказать то, что они видели, но делают вид, что ничего не видят. И хотят поскорее забыть. Либо наплести с три короба, чтоб похвастаться.

— Видели и делают вид, что не видят? — Емельянов улыбнулся в ответ. — Вы слишком грамотно говорите для заводского рабочего!

— Это иллюзия. Просто я прочитал слишком много книг.

— Книги пошли вам на пользу.

— Нет, — слепой мужчина покачал головой, — знания увеличивают страдания. Иногда мне кажется, что людям, которые не читали книг и чей мозг находится в гладком состоянии зародыша и совершенно не развит, гораздо проще жить.

Емельянов смотрел на слепого во все глаза. Было в нем что-то такое, что он никак не мог объяснить. Это была не настороженность, не предчувствие опасности — вовсе нет. Просто ему вдруг захотелось продолжать этот разговор до бесконечности, разговор, в котором, на первый взгляд, не содержалось никакого смысла. Однако он вдруг стал значить намного больше всего, что окружало его вокруг. Даже больше, чем загадочное содержание исчезнувшего чемодана.

Этот странный человек очень сильно отличался от всех. И совсем не слепотой. Было в нем необъяснимое благородство и сила характера, звучащие в тоне и уже понятные по первым словам. Этот человек был интересен. Чувствовалось, что он на все имеет свою точку зрения. И эта точка зрения очень сильно отличалась от общепринятой.

— Но вы не могли не общаться с этим человеком, с покойным скрипачом, — вдруг сказал Емельянов, немного запнувшись перед словом «покойным».

— Вы хотели сказать — убитым, а не покойным, — мгновенно отреагировал его собеседник.

— Впечатление такое, что вы просто читаете мои мысли, — невесело усмехнулся Емельянов, — а это плохо для опера.

— Расслабьтесь. Это не самое страшное, что может произойти!

— Что же, по-вашему, может быть самое страшное? — теперь Емельянова уж точно было не оторвать от этого разговора.

— Оно уже произошло. Это убийство, которое потребуют списать как самоубийство. А если вы этого не сделаете, это будет самый страшный в вашей жизни «глухарь». Висяк, который будет позорить весь ваш отдел и из-за которого вас начнут уничтожать на собраниях.

— Вы говорите так, словно разбираетесь в этом! — опешил Емельянов.

— Я же говорю, что прочитал много книг. Не обращайте внимание.

— Почему вы сказали, что это убийство?

— Интуиция. Чувствую ваше беспокойство, хотя ничего и не вижу. Если б вы были твердо уверены, что это самоубийство, вы бы так не волновались.

— У вас редкая проницательность, — усмехнулся Емельянов, — с вами опасно говорить! Но вы не ответили на мой вопрос.

— Ну конечно, я его знал. Мы разговаривали несколько раз. Он даже показал мне и описал старые армейские часы. Кстати, вы нашли их в квартире?

— Нашел. А почему он показал их вам?

— Разговорились о старине. Столкнулись на кухне. Шла передача по радиоточке об антиквариате. И я сказал, что когда-то увлекался старинными предметами. У меня даже был когда-то настоящий морской кортик 1864 года. А он пригласил меня подержать в руках часы.

— Пригласил в свои комнаты? — Емельянов слушал очень внимательно.

— Да. Это был первый и единственный раз, когда я был у него. Часы, кажется, лежали в спальне, в тумбочке возле кровати. Он так сказал.

— Верно, — кивнул Емельянов. — И какое впечатление сложилось у вас об этом человеке?

— Он был умен. Интересный собеседник. Но у меня сразу создалось впечатление, что он живет двойной жизнью. Он был из числа тех людей, которые не раскрываются никогда.

— Двойная жизнь? — насторожился оперативник. — Как вы думаете, что это могло быть?

— Не знаю. Я недостаточно хорошо знал его для того, чтобы делать выводы. Просто у меня сложилось такое впечатление от разговора.

— Потом вы еще общались?

— Несколько раз сталкивались на кухне. Это происходит постоянно, когда живешь в одной коммунальной квартире. Он, кстати, просил меня зайти к нему завтра. Хотел дать пригласительный на свой концерт в филармонию. Я обещал ему, что пойду. Как я понимаю теперь, концерт отменяется… Навсегда.

— Как вам показалось, он был одиноким человеком? — наугад спросил Емельянов.

— Мне показалось, что очень. Хотя я недостаточно хорошо его знал, — повторил слепой. — Если вы имеете в виду женщин, то этого добра у него было предостаточно. Я сам слышал, как к нему часто приходили барышни. А я тут совсем недавно живу. Но это были просто постельные подруги. Несмотря на обилие таких приключений, человек всегда может остаться одиноким. Мне показалось, что он одинок.

— Вы не знаете, он собирался куда-то уезжать?

— Нет. Я ничего не знаю об этом.

— А когда вы видели… встречали его в последний раз?

— Два дня назад. На кухне. Обменялись парой ничего не значащих слов. Если вы имеете в виду, что я делал сегодня ночью, когда он погиб… Я был в своей комнате, спокойно спал и абсолютно ничего не слышал. Вообще ничего.

— Он пил? — Емельянову было интересно услышать ответ на этот вопрос.

— Нет. Я никогда не чувствовал от него запаха алкоголя. А слепота развивает обоняние. Компенсация, если слышали.

— То есть пить было для него не свойственно?

— Я бы сказал, что нет. Здесь есть такие кадры, которые каждый день синячат по-черному. Заслуженные бухарики. Он был не из таких.

— А если бы вам сказали, что перед смертью он был пьян… Очень сильно выпил, напился допьяна, что бы вы подумали?

— Я бы предположил, что в его жизни произошли какие-то трагические, неожиданные обстоятельства, с которыми он уже не мог справиться. Люди запивают от тревоги, страха, горя, от растерянности и беспомощности, в попытке убежать от проблем. Я бы сказал, что у него произошло что-то серьезное. Но это можно узнать у его собутыльника.

— А если он пил один?

— Тогда это еще больше подчеркивает, что неожиданно случилось что-то плохое. Он был к этому не готов. Но, повторяю, это всего лишь мои предположения. Чтобы делать конкретные выводы, я слишком плохо его знал.

— А как вы оказались в этой квартире?

— Обыкновенный обмен. Жил на Пушкинской. Разменял квартиру после развода с женой. И оказался на Кузнечной. То есть, пардон, Челюскинцев. Мне понравилось здесь. Выбрал из всех вариантов.

— Понимаю, — Емельянову по-прежнему не хотелось прекращать разговор.

— Скрипач, кстати, был единственным человеком, который не возражал против Марса. Все остальные жаловались на меня в домоуправление.

— И что ответили в домоуправлении? — улыбнулся Емельянов.

— Что слепому собака положена по закону. А потом они привыкли. Марсик очень спокойный и умный пес.

Емельянов хотел еще что-то спросить, как вдруг почувствовал странную реакцию собеседника, тот словно насторожился. И обернулся. А потом — не поверил своим глазам!

Из комнаты скрипача снова вышел кагэбэшник Печерский, который только что ее покинул. У него был такой вид, словно ему принадлежал весь дом!

— Спасибо, — Емельянов быстро свернул разговор. — Вы очень помогли мне, правда.

— Да не за что, — пожал плечами слепой и, взяв собаку за поводок, медленно двинулся по коридору. Но вдруг обернулся.

— Документы, — произнес он. — В чемодане были его документы.

— Какие документы? — опешил Емельянов, снова растерявшись, что уже попросту стало его бесить.

— Личные документы, — сказал слепой и закрыл за собой дверь.

— Емельянов! — кагэбэшник шел прямо на не-го. — Зачем вы тревожите соседей? Уголовного дела не существует!

— У меня нет официального подтверждения этому, — поморщился опер.

— Моих слов недостаточно?

— Я не сомневаюсь в вашей компетенции. Но… А, кстати, что вы забыли на этот раз?

— И еще один совет, Емельянов, — Печерский, не отвечая, вперил в него тяжелый, почти не мигающий взгляд, — прекратите копаться в убийстве возле «Ракушки». Просто не лезьте в это дело! Закрывайте, вот как угодно, любым способом! И сдавайте в архив. Вам же будет дороже, если продолжите лезть!

— Что? — опешил Емельянов, уже успевший устать от подсчета замешательств, в которых он полностью терялся за этот день.

— Что слышал, Емеля! — грубо ответил Печерский. — Не твоего ума это дело!

— То есть после того, как я установил личность убитого и причину его смерти, я должен от этого отказаться? — мертвым голосом произнес опер.

— Именно! Другого выхода у вас нет! Вам, кстати, никто этого не скажет. Ни прокурорский, ни ваше начальство. Ну это так, между нами. Вы мне глубоко симпатичны своей настырностью, поэтому я решил дать вам добрый совет. Поверьте, это просто моя инициатива. Потом благодарить будете. Спишите убийство в «Ракушке» на кого угодно и смело сдавайте в архив, — улыбнулся майор. Однако ничего хорошего у его улыбке Емельянов не увидел.

— Я приму к сведению, — поджал он губы. Больше всего на свете он просто не переваривал, когда с ним разговаривали таким наглым, приказным тоном. Ну и когда обращались к нему «Емеля».

— Примите, — с этими словами Печерский развернулся и вышел из квартиры, демонстративно громко хлопнув дверью. Это было просто неприлично для квартиры, в которой произошла такая трагическая, непонятная смерть.

Когда Емельянов вернулся туда, где жил покойный скрипач, тело его уже увезли. С ним уехал и судмедэксперт, бывший врач. Несмотря на то что все было осмотрено достаточно тщательно, опер еще раз прошелся по комнатам, заглянул во все ящики и шкафы. Странные слова слепого мужчины не шли у него из головы.

Он знал из истории, что многие слепые бывали провидцами. Но его опыт да и здравый смысл подсказывали, что никакой мистики здесь нет. Слепой что-то знал о документах. Но расспрашивать его он не спешил. Времени во всяком случае точно было достаточно.

Однако ничего нового в комнатах обнаружено не было. И все же, несмотря на издевательское предупреждение, можно сказать, даже прямую угрозу Печерского, Емельянов все-таки решил допросить старуху-соседку, которая убирала комнаты скрипача. Он просто чувствовал, что это необходимо сделать. А потому решительно постучал в ее дверь.

Женщина заметно нервничала и все пыталась сказать, что у нее мало времени. Но Емельянов не собирался отступать.

— А вот расскажите мне о барышнях покойного, — спокойно попросил он. — Вы же говорили, что их было две.

— Ну да, две… — Глаза соседки бегали по сторонам. — Только я не знаю, как их звали. Он же мне не говорил.

— Хорошо. Тогда опишите их.

— Ну… Первая — рыжая. Пухленькая такая, низкого роста. И очень приличная девушка! — воскликнула вдруг она. — В одном оркестре с ним работала. Она ведь тоже музыкант. Или музыкантша?..

— А откуда вы это знаете? — встрепенулся Емельянов.

— Так я ж утром как-то пришла убирать. А она как раз домой уходить собиралась. Так смутилась — страшно! А ведь только приличные так смущаются. Он, когда ее проводил, вдруг разговорился со мной. Сам сказал, что это очень приличная девушка, порядочная. Музыкант… ша и работает с ним. Ну и надеется, что он женится на ней…

— А он действительно собирался жениться? — Емельянов достал блокнот и сделал несколько записей.

— Та ну! Он сказал, что вообще жениться не собирается и что ему эту девочку очень жалко, — соседка вздохнула. — Разочаруется она в жизни, мол. Так и сказал. А я ж и говорю: — Чего ж вы с ней крутите? Оставьте ее в покое, да и всего делов. А он даже не рассердился, посмеялся только. Говорит: забавная она… А теперь вот надоела. И сам бы избавился, да еще не придумал, как…

— Хорош гусь! — хмыкнул Емельянов.

— Нет, он добрый был! — воскликнула соседка. — Правда добрый. Хороший. Просто с женщинами не умел обращаться. Творческие люди все такие…

— А вторая? — уточнил Емельянов.

— Вторая… Ну что? Брюнетка. Возрастом постарше. И красотка! Ну такая, ну прямо кинозвезда! Я ее пару раз видела. Роскошная, а фигура… Только вот думается мне, что была она замужем.

— Почему это? — насторожился Емельянов.

— Так понимаешь, каждый раз, как в квартиру входила, голову заматывала платком и очки черные напяливала, чтоб пол-лица закрывали! Чего так прятаться? Черные очки — зимой! Вот я и решила, что она замужем. Да и приходила, в отличие от рыженькой, всегда днем. На ночь ни разу ни оставалась. Ну точно — замужняя.

— И часто приходила?

— Часто. Зимой — так почти каждый день. Да, и она выпить любила. После нее он всегда выносил пустые бутылки из-под шампанского. Дорогого, между прочим, — добавила, подняв палец.

— Ну, я так понимаю, рыжая не знала о существовании брюнетки?

— Ничего не знала, бедняжка! — закивала головой соседка. — Он после ухода красотки всегда комнату проветривал, чтоб духи ее выветрились. А духи у нее всегда были французские. Я же говорю: одевалась она, как кинозвезда! Я как ее увидела, сразу подумала, что она артистка.

Емельянов все пытался направить разговор в нужное русло:

— Он что-то говорил об этом? Кем она работает, где живет, например?

— Ни разу! — воскликнула соседка. — Вот правда, ни разу! Он всегда ее прятал, вот делал вид, что она вообще не к нему приходит. Ну я и поддавалась, играла в эту игру. Но на самом деле все же ж видела!

— Как вы думаете, он ее любил?

— Ох! — тут соседка задумалась. — Но думаю, любил, конечно. Иначе чего столько времени с ней путался? Он и когда с рыжей встречаться стал, все равно не смог от нее отвязаться. Вот все таскалась и таскалась!

— А накануне его смерти кто-то из них был? Ну днем или вечером приходил?

— Никто не был, — мотнула головой соседка. — Никого не было. Рыженькую я давно уже не видела. А брюнетка… была два дня назад. Но они, похоже, поругались.

— А почему вы так думаете?

— Так потому, что она сидела у него всего 15 минут! А всегда ж оставалась на два, а то и три часа. А один раз часов пять даже просидела… А тут вдруг явилась и почти сразу ушла. А когда уходила, очки эти свои позабыла нацепить. И по глазам было видно, что она плакала. А с чего плакать-то, если все хорошо? Значит, поругались они!

— А раньше не ссорились?

— Да никогда она в слезах от него не выходила! Точно — что-то произошло.

Емельянов про себя усмехнулся. Интересно, подозревал ли скрипач, с каким интересом наблюдают за его личной жизнью? Старуха буквально дневала и ночевала у замочной скважины в его двери, запоминая всех его женщин с той тщательностью, которая сделает честь любому детективу.

Ее умозаключения слушать было очень интересно. Емельянов ни секунды не сомневался в том, что они верны. Теперь у него были очень интересные факты по поводу общения скрипача с замужней брюнеткой. Чем это не повод для убийства?

— Ну с этим понятно. А мужчины к нему приходили? Друзья там, коллеги? — спросил он.

— Очень редко, — снова охотно отозвалась доморощенная шпионка. — Этот… скрипач был необщительным человеком. Да и друзей у него почти не было. В общем, ни родственников, ни друзей. — Тут она искренне вздохнула. — Одиноким он был очень, несмотря на этих девиц… Одиноким, и, знаете, он устал от этого…

Емельянов вспомнил, что почти то же самое сказал ему слепой сосед. Поблагодарив соседку за такую нужную информацию, Емельянов снова вернулся в комнаты скрипача. Пора было уходить отсюда, но он все не мог уйти. Ему не давала покоя одна мысль. Что мог искать снова здесь майор кагэбэшник?

Когда Печерский во второй раз вышел из комнат скрипача, руки его были пусты. Однако… он был в пальто. И если что-то мог оттуда вынести, то вполне мог спрятать это в карманах…

В общем, это было вероятно. Но зачем же он вернулся? Что искал? Емельянов снова почувствовал, как поднимает голову его интуиция. Это невероятно важно! В гостиной он снова бросился осматривать шкафы, заглянул в книжный шкаф… Но вовремя остановился. Все не так. Все не так, как он думает…

Печерский забрал не одежду и не книги. Ведь эти предметы были объемными и не поместились бы в карманах пальто. А в руках — Емельянов снова и снова возвращался к этому — ничего не было…

Он пошел в спальню. Драгоценности — цепочка и перстень — так и остались на месте. Емельянов снова вспомнил слова соседа. Интуитивно открыл ящик тумбочки… И тут — присвистнул!

Из ящика исчезли армейские часы. Вот, значит, что унес Печерский, вот зачем снова вернулся в эту квартиру! Что ж такого было в этих часах? Стоили они недорого. Ремешок потертый, на стекле — царапины. Никакой именной гравировки. Кому могла понадобиться эта вещь? С каждым часом загадок становилось все больше и больше!

Емельянов все еще пребывал в своих размышлениях, как вдруг услышал звук, который нельзя было спутать ни с чем — кто-то открывал дверь.

Он не торопясь достал пистолет, мгновенно, за секунду спрятался в платяном шкафу в спальне. Войти в комнаты скрипача мог кто угодно, в том числе и предполагаемый убийца — Емельянов из практики знал, что такие случаи происходили гораздо чаще, чем можно было подумать: убийца, например, мог обронить что-то на месте преступления или понять, что оставил следы и вернуться…

К счастью, пистолет его был заряжен. Емельянов сжал оружие в руке и немного расширил щель в шкафу, откуда можно было наблюдать. В комнате появился слепой сосед. Он двигался на ощупь. Приблизился к тумбочке возле кровати, открыл ее. И положил в ящик… армейские часы.

Метров через десять дорога пошла под уклон. Для приморского побережья это было характерно. Склоны, холмы, камни, резкие крутые спуски, нарезанные на острые ломти скалы, торчащие из песка, — всего этого он насмотрелся достаточно, уже в первый год своего пребывания в Одессе, когда вместе с Пауком прятал контрабанду в прибрежных скалах.

На Фонтане было много таких лазеек, под холмами, в камнях — входы в катакомбы, в которых можно было запутаться, как в самом настоящем лабиринте, и никогда уже не выйти наружу. Катакомбы внушали ему мистический ужас, и он искренне недоумевал, как разбирается в них Паук.

— Неужели ты никогда не ошибался во всех этих ходах, брат? — однажды спросил он Паука, когда, после совместных обильных возлияний тот находился в отличном расположении духа.

— Конечно ошибался, и не раз, — последовал холодный ответ. — Но я ходил здесь с самого детства. Как и все нормальные одесские пацаны, свое детство я провел в катакомбах. Вечно там пропадал.

— Отец, наверное, за такое не раз надирал тебе задницу, — хохотнул он, даже не представляя себе картинку, когда кто-то может поднять руку на Паука.

— Мой отец умер до моего рождения, — в тоне Паука прозвучал настоящий лед. — Я никогда не видел своего отца. Мать одна крутилась как могла.

— Брат, прости, — он готов был провалиться сквозь землю.

— Знаешь, однажды мне было 12 лет… — Паук неожиданно заговорил откровенно, — я впервые в своей жизни переступил порог самого настоящего притона на Молдаванке. Я ведь и до того момента воровал, был знаком с серьезными людьми. Но в такое место попал впервые. И мне все думалось: если бы был жив мой отец, он надрал бы мне задницу за то, что в такие годы я хожу по таким местам… И мне так хотелось, чтобы он был! Но его не было… А всем остальным было плевать, хожу я по таким местам, или нет… Так я стал взрослым.

— Понимаю, брат, — вздохнул он.

— Поэтому про катакомбы я знаю все. Со мной не заблудишься.

И он действительно ходил по всем этим катакомбам с Пауком, раня ноги об острые обломки камней и песок. И постепенно привык к тому, что дорога к морю здесь никогда не была гладкой и ровной. Наверное, в этом был определенный философский смысл. Дорога к чему-то стоящему и важному никогда не может быть ровной.

И он должен был бы понять, что после ровной, гладкой щебенки вдруг поползет вниз косогор. Почему же споткнулся сейчас? И почему этот резкий спуск стал для него такой неожиданностью?

Ноги разъехались в разбавленном камнями песке. Он едва не упал. В лицо пахнул солоновато-сладкий, приторный запах водорослей. Море было совсем рядом. Ему так хотелось просто погулять по берегу, наслаждаясь исчезающим на глазах закатом. Но это было не только опасно — просто невозможно. Совсем. И от этого тревожное, острое предчувствие сжало его душу. Но выбора не было. Карты розданы, все игроки за столом, и надо было включаться в игру, даже если платой за это будет сама жизнь.

Он спустился вниз достаточно быстро, даже после того, как стало темнеть уже на глазах. И сверху, с холма, разглядел темнеющую глыбу — спокойную поверхность моря, от крепкого запаха которого у него, как всегда, перехватило дух. Он так и застыл бы, любуясь морем, на вершине холма. Но внизу у пыльной, словно рваной дороги, виднелись рыбацкие лачуги.

Он быстро стал приближаться к самой крайней из них, стоящей на отшибе и одной стеной, выходящей прямо на песок. И почти сразу разглядел у калитки знакомую темную фигуру.

Лицо старухи было опухшим, все в желтоватых пятнах. Он подумал, что она, видимо, пила сутки напролет, оттуда и эта одутловатость и желтизна, которую можно было разглядеть даже в сумерках. Однако все больше приглядываясь к ней, он понял, что она вовсе не старуха, наверняка ей еще нет и пятидесяти. Просто алкоголь и разгульный образ жизни состарили эту женщину раньше времени.

Как всегда, она почти по подбородок куталась в плотную шаль из тяжелого шелка, обтрепанную по краям и давно потерявшую свой вид. В ушах ее, сморщенных и плотно прижатых к черепу, качались тяжелые золотые серьги.

— Ты Дато? — Она вперила в него тяжелый, мутноватый взгляд. — Ты правая рука Паука?

— Я, — кивнул он, думая о том, почему так остро, так пронзительно пульсирует чувство тревоги, затапливая невидимым пламенем всю его душу. Ведь на все это он пошел добровольно, сам.

— Тебя ждут, — она кивнула головой, и тяжелые серьги издали пронзительный звон, в котором ему послышалось что-то утробное. — Принес?

— Деньги со мной. — Дато не верил никому в своей пестрой, авантюрной и порой глупой жизни, но тут скрывать было бессмысленно. Единственное, что он сделал — не потянулся инстинктивно к месту, где лежали деньги, собранные с таким трудом, — пачка, завернутая в газету, во внутреннем кармане пиджака, единственное, что осталось от его прежней жизни.

— Ну хорошо, — настороженно оглядевшись, женщина сделала ему знак рукой, приглашая зайти. Следом за ней он приотворил скрипучую калитку и оказался в убогом, неухоженном дворике, в котором ничего не росло. Только тучи песка покрывали землю с пожухлыми прошлогодними сорняками, на которой к тому же были разбросаны обрывки газет и прочего мусора. Не задерживаясь, стараясь не наступать на эту мерзость, старуха провела его в дом. И моментально исчезла в одной из дверей. Дато оказался в пустой, почти без мебели, проходной комнате.

Окна ее выходили прямо на пляж, и, несмотря на то что они были плотно закрыты, все равно слышался тягучий, взволнованный шум моря. Он подумал, что к вечеру начнет шуметь, и от этого почувствовал себя еще более неуютно.

Вдруг в полу открылся люк, и изнутри, поднимаясь по лестнице, из подвала показался уже знакомый ему человек. Тот самый, на встречу с которым он шел сюда, понимая, что рискует своей собственной жизнью.

Это был совсем молодой мужчина, до тридцати пяти лет, высокий, худощавый и с таким бледным лицом, что эта бледность вызывала в памяти названия жутких болезней. Самых страшных, поражающих человека такой вот мертвящей белизной. Казалось, лица этого человека никогда не касался солнечный свет, и всю свою жизнь он прожил в закрытом, не пропускающем ни одного солнечного луча подземелье.

Внезапно Дато вспомнил, куда пришел, и подумал о том, что так действительно могло быть на самом деле. И от этого еще больше почувствовал, как по его коже пробегает мороз, и без того тревожащий его душу. Сейчас эта тревога обрела абсолютно реальные очертания, и у него даже разболелся живот, словно в него насыпали горящих камней.

— Здравствуй, Дато, — человек наконец выбрался из люка и стал напротив. — Вижу, ты настроен решительно. Мне это нравится.

— У меня нет другого выхода, — буркнул он, инстинктивно ступая на шаг назад, потому, что от этого смертельно бледного человека веяло каким-то неизъяснимым ужасом.

— Паук тоже боялся, когда пришел к нам в первый раз, — улыбнулся человек — и ты боишься. Это правильно. Но у тебя есть цель.

— Есть цель, — повторил он, не понимая, почему так откровенно содрогается от ужаса.

Кроме бледности, отторжение вызывал и внешний вид этого человека. Он был одет во все черное. Черные брюки, черная рубашка, черная обувь… Весь этот абсолютно черный облик дополняли его такие же черные тонкие волосы, которые были более длинными, чем положено мужчине.

Пуговицы на рубашке были расстегнуты и виднелась узкая, впалая грудь, на которой болтался очень странный предмет. Дато видел такое впервые, поэтому не мог не обратить внимания.

На простом кожаном шнурке висел серебряный крест, но он был не простой — это было распятие, расположенное вверх ногами. Отчетливо была различима фигура Христа, который находился на этом распятии головой вниз, а ногами вверх. И от этого привычный символ христианства выглядел совершенно жутко.

Мужчина поймал взгляд пришедшего, направленный на крест, но никак не отреагировал, только произнес:

— Ты принес деньги? Наши услуги стоят дорого.

— Вот, — Дато расстегнул карман и достал сверток с деньгами.

— Хорошо, — человек кивнул, молча взял сверток, не стал его разворачивать и пересчитывать деньги. — Я знаю, что ты не пытаешься нас обмануть. Я это вижу. Твоя цель не изменилась?

— Нет, — Дато сглотнул горький комок, — я хочу занять место Паука.

— Ты займешь его место. Идем.

Он указал на люк в полу и, подавая пример, первым стал спускаться по ступенькам. Дато последовал за ним.

Лестница вилась среди желтых камней. Кое-где было тусклое освещение. Спускались они достаточно долго, и он был прямо поражен тем, какой глубины это помещение в катакомбах.

Дато сразу понял, что они спускаются в катакомбы. Это было ясно без всяких объяснений. Через время он почувствовал резкий, пронзительный холод и вспомнил, что в катакомбах всегда холодно. И от этого ему стало еще более жутко.

Когда ступеньки закончились, они оказались в довольно большом ярко освещенном помещении, на стенах которого были развешаны зажженные факелы. В глубине стоял какой-то диван, похожий на турецкий, полукруглой формы, с большими подушками. Он увидел, что на нем кто-то сидит. Приблизившись, разглядел девушку с длинными каштановыми волосами, которая прикрывалась подушкой. У нее были обнаженные ноги. На низеньком столике рядом с диваном в плоской бронзовой чаше курились какие-то благовония. Не обращая на вошедших ни малейшего внимания, девушка задумчиво смотрела на поднимающийся над чашей дым.

Они обогнули диван и пошли дальше, в глубь помещения, к стене, возле которой стоял письменный стол и два кресла.

Опустившись в одно из них, мужчина жестом велел пришедшему занять другое. Тот сел, чувствуя, что руки его начинают дрожать. Только теперь Дато реально осознал, на что пошел — он собирался предать своего лучшего друга.

Перед ним вдруг встало лицо Паука. Он увидел его воочию, ясно, прямо на каменной стене, с такой четкостью, словно там проявилась его фотография. Паук, который вытащил его с самого дна, из тюрьмы. Паук, который…

Когда Дато вышел на волю, то приехал в Одессу благодаря Пауку. Он был болен, избит, из всех вещей у него были только рваные сандалии, спортивные штаны на два размера больше и такая же рваная майка, в которой было страшно холодно. Ничего другого у него не было.

Дато был абсолютно никем, последней босотой, растерявшей даже крошки бывшего у него когда-то имущества. В тюрьме его ободрали как липку следователь и действующий заодно со следствием адвокат. Он вышел нищим и в таком отчаянии, от которого хотелось лезть в петлю!

А Паук обул его, одел, накормил, пристроил к делу и перевез в Одессу — через своих людей он наблюдал за ним на зоне. И когда Дато вышел, решил сделать его своей правой рукой. И тот никогда не подводил Паука, был готов за него в огонь и в воду. Убить любого, перерезать горло за какую-нибудь мелочь, что там еще? Паук знал об этой его преданности и потому в последнее время стал доверять как себе. Доверие это всегда окупалось сторицей.

Когда Паук оказался на очередной отсидке, Дато следил за его делами так, как следил бы за своими. Из тюрьмы Паук продолжал руководить всем, и он четко выполнял его инструкции.

После освобождения Паука — раньше срока, за что пришлось дать довольно большую взятку — он приготовил своему другу роскошную встречу. Пауку сняли отличную квартиру. Дато лично купил ему все новые, самые дорогие вещи, построив знакомого фарцовщика, который работал у порта, в районе Таможенной площади. И с замиранием сердца ждал своего единственного друга.

Когда Паук вышел из зоны и оказался в Одессе, они гуляли три дня в лучших ресторанах Аркадии.

Через день после этой грандиозной попойки Паук назначил ему встречу, чтобы обсудить самое важное. С замиранием сердца Дато понял, что Паук вознамерился передать ему часть своих дел и даже, может, сделать равным себе. К этому он шел всю свою жизнь. Он был готов занять принадлежащее ему место. Как сам думал — по праву.

Но через день после попойки Паук вдруг исчез. В тот самый день, когда он хотел отдохнуть в тишине, поправить здоровье от обильных трехдневных возлияний. Причем из своей собственной квартиры. После того, как он туда вошел, его никто не видел. И что с ним сталось, было совершенно не понятно.

Дато отчетливо помнил те страшные дни конца апреля — дни исчезновения Паука, перевернувшие разом весь криминальный мир Одессы. И, конечно, он потерял все. Власть Паука захватили совершенно другие люди, а его карьера стремительно покатилась вниз. И тогда Дато вспомнил…

Вспомнил о том, что когда-то ему рассказывал Паук — к кому он сам обратился однажды, чтобы добиться такого положения и власти. И, скрепя сердце, Дато принял решение: сделать так, чтобы забрать себе всю власть Паука. Даже если это означало предательство его единственного друга. Он больше не хотел оставаться никем. И Паук, его единственный близкий человек, понял бы его намерения — Дато был в этом уверен. Но все-таки угрызения совести, какая-то непонятная муть время от времени мучили его, кромсали его душу острыми зубами, поднимая свою оскаленную пасть.

— Ты мучаешься сомнениями, — человек, к которому Дато пришел, смотрел на него своими тяжелыми, почти немигающими глазами, словно испытывал. Взгляд у него был такой, что хотелось сразу спрятаться, зарыться под землю.

— Ну, да, — Дато с трудом выдержал этот взгляд.

— Не утомляй свою душу. Твой друг мертв. И ты хочешь получить то, чем он владел, по полному праву.

— Мертв?.. — Дато задохнулся от ужаса. — Где, когда, кто посмел?..

— Стал пешкой в чужих играх, — человек равнодушно пожал плечами. — Его судьба была предопределена. Твоя — нет.

— А почему никто не нашел его тело? — Дато вдруг почувствовал, что не может в это поверить. — Его ведь искали везде…

— Ты помнишь белый порошок, который купил Паук в Аркадии, в последний день вашего кутежа в ресторанах? — спросил хозяин.

— Да, но как… Как ты… вы узнали об этом, — Дато не мог скрыть удивления. — Паук сказал, что это был чистейший кокаин.

— В кокаине была примесь. Это и стало причиной его смерти, — все так же равнодушно сказал мужчина. — У него разорвались сосуды. А тело находится у тех, кто был заинтересован в его смерти. И они его не отдадут.

— Я отберу! — Дато сжал кулаки.

— Тебе это не нужно, — человек пожал плечами. — Тебе нужно думать о своих делах. Скажи, что ты слышал о нашем заклятии?

— Ничего не слышал, — растерялся он.

— А о черной мессе?

— Я… не знаю… — Дато снова почувствовал себя плохо, тревога росла снежным комом.

— А ты вообще понимаешь, куда пришел? У тебя ведь больше не будет пути назад. Тот, кто обращается к высшим силам, до конца жизни будет их должником и никогда не избавится от этой связи…

— Пусть так… — внезапно Дато почувствовал страшную усталость и пустоту. — Я хочу вернуть то, что принадлежит мне по праву. И мне все равно, что будет потом.

— Хорошо, — человек кивнул. — Мне нравится твоя решимость. Ты знаешь, чего хочешь, и готов за это платить. Сестра! — крикнул, обернувшись в сторону дивана.

Девушка отбросила подушку, встала и направилась в их сторону. С замиранием духа Дато увидел, что девушка была полностью обнаженной. Фигура ее была невероятно красивой. Он вдруг испытал сильную похоть, совершенно не подходящую для этого момента. Единственное, что портило фигуру девушки, были ее пустые глаза.

— Принеси напиток, — скомандовал мужчина. Девушка молча скрылась в глубине комнаты, затем вернулась, неся в вытянутых руках большую чашу.

— Пей. Это нужно для участия в мессе.

Дато выпил. Напиток был чуть теплым и терпким. Внезапно это тепло разлилось по всему его телу, и все закружилось у него в глазах…

Туман в голове рассеялся. Голоса начали наступать сразу со всех сторон, закрывая плотным облаком странного, звенящего звука…

А потом… Потом появилась картина. Судя по ее красочности, он должен был ее запомнить навсегда…

Такого Дато никогда не видел. После того, как головокружение прошло, он понял, что находится в гроте, вырытом прямо под землей. Грот был украшен светлыми сталактитами самой причудливой формы. И в каждом сталактите мерцал огонь.

В своей жизни он не видел ничего подобного! Казалось, огонь находится внутри камня, просто внутри каменной оболочки, которая поглощает острую форму его пламени. Поэтому огонь казался не ярким, не ранящим, не вызывающим тревогу и страх, а наоборот — согревающим, теплым, похожим на огонек, мерцающий в болотной трясине. И этот свет шел сразу со всех сторон.

Дато подумал, что наверняка все это — оптическая иллюзия, созданная специально, чтобы оглушить, лишить воздуха. И как создана — кто ж ее разберет! Все вокруг казалось таким необычным, что сложно было даже предположить, как кто-то создает искусственную конструкцию из этого пламени, спрятанного в глубине камня. В любом случае, это было самым первым, что поражало. А потом Дато услышал голоса.

Среди горящих камней зазвучал монотонный, длинный речитатив. Порой это пение казалось еле слышным, затем вдруг интонация менялась, и в воздухе разносился громкий, пульсирующий клекот, а затем взрывался тревожный вой. Падая вниз, пение медленно увеличивалось по нарастающей, а затем раздавался настоящий звуковой гром, просто разрывающий барабанные перепонки, и снова вся эта лавина мощного звука устремлялась вниз. И от этих вибраций, от этой смены частот создавалась такая иллюзия тревоги, что дыхание буквально замирало, и он не знал, как дышать.

Это странное пение вызывало эмоции такой силы, что от него буквально зашкаливали все чувства, а главное — разрасталось чувство тревоги, раня душу так, что становилось понятно: ее уже ничем не залечить.

От странного речитатива Дато стало мгновенно страшно, и если раньше от этого ледяной пот появлялся только вдоль позвоночника, то теперь запульсировало тело, превращая в лед то, что еще совсем недавно бушевало пламенем. И от этого даже кровь, уже застывшая в жилах, казалась осязаемым, твердым веществом.

Постепенно Дато стал прислушиваться к словам. Если в самый первый момент что-то показалось ему знакомым, то потом он понял, что этот язык совсем ему не знаком. Он в чем-то напоминал латынь, но, вслушавшись, Дато разобрал, что вместо четких латинских фраз — какая-то тарабарщина. И в этой странной смеси звучат слова, которых прежде никогда в жизни он не слышал.

Конечно, Дато не был так образован, чтобы, как заправский филолог, делать почти языковой анализ. Просто в бытность еще ребенком, когда ему было лет десять, он пел в католическом храме родного городка, потому что население его городка в основном были католики. Мессы шли на латинском языке.

Дато так ненавидел эти ранние мессы, когда нужно было вставать в 4 утра и долго идти по страшным, пустынным улицам поселка, что на всю жизнь запомнил эти длинные речитативы на латыни, которыми начинались утренние молитвы. Все это настолько врезалось ему в память, что он мог различить латынь даже во сне.

И теперь, даже находясь в каком-то тумане, он готов был утверждать, что пение, звучащее в каменном гроте, не было латынью. Хотя и было на нее похоже.

Дато прекрасно понимал, что все, что с ним происходит, вызвано каким-то странным дурманом. Все вокруг то кружилось, то плавно плыло, без резких движений, и он полностью терял ощущение пространства и времени, и четкость своих шагов. Он направился было вперед, но едва не упал. Пришлось ухватиться за стену. И он панически боялся сделать шаг, сдвинуться с места.

Стена была холодной, шершавой. Камни — разного размера. Дато понял, что все еще находится в катакомбах, под землей. Собравшись с силами, он смог все-таки двинуться вперед, и очень скоро вошел внутрь этого грота. Который, к его удивлению, оказался не круглым, а квадратным.

Посередине стоял огромный мраморный стол. По обеим сторонам были зажжены массивные черные свечи, пламя которых дрожало в воздухе. На столе лежало что-то, накрытое черным покрывалом.

У противоположной от входа стены находился алтарь, так Дато подумал. Он увидел массивное возвышение, покрытое алым бархатом. На подставке лежала огромная книга. Она была открыта, а ее переплет, часть которого была отчетливо видна, отливал золотом.

У подножия этого алтаря он увидел желтоватый череп, показавшийся ему огромным. Вряд ли он мог принадлежать человеку. В пустые глазницы были вставлены ярко горящие чадящие свечи.

Внезапно пение раздалось громче, и, обернувшись, он увидел группу людей в длинных черных балахонах, капюшоны которых были надвинуты на их лица.

Судя по всему, пели именно они, раскачиваясь из стороны в сторону. Их босые ноги виднелись из-под черных одеяний.

Теперь, когда звук был различим совсем близко, он гипнотизировал его еще больше. Дато направился к поющим, обходя стол, но дойти не успел: неизвестно откуда возникла фигура в таком же черном балахоне и, лишь дотронувшись до его плеча, заставила оставаться на месте. Он почувствовал вроде ожога в том месте, к которому прикоснулась рука неизвестного, кожа сразу стала саднить, как будто ее действительно обожгли… Дато повиновался.

Тогда он перевел взгляд на алтарь. Над огромной книгой стоял тот самый человек с бледным лицом, с которым он разговаривал в самом начале, в верхней комнате. Но теперь на нем была ряса черного цвета, поверх которой шла белая лента. На ней были начерчены странные знаки и, почему-то, еловые шишки. Также поверх черной рясы на массивной серебряной цепи спускался перевернутый крест. Длинной серебряной указкой человек водил по страницам книги и беззвучно шевелил губами. Его волосы были забраны сзади черной лентой, отчего лицо казалось еще более худым и приобретало хищный оскал.

Дато хотел было поднять глаза вверх, выше алтаря, но испытал страшное головокружение. Все вокруг поплыло так сильно, что на какое-то мгновение его глаза застлало черное облако, он словно не мог видеть. Но это не вызвало паники, наоборот, скорей, успокоило. Потому что то, что было в реальности, картинка, которую он видел, казалась ему намного страшней.

Когда зрение вернулось к нему, он увидел, что его держат, вернее, поддерживают с двух сторон, чтобы он не упал. Мужчина в рясе сдвинулся со своего места, медленно подошел к столу и сдернул черное покрывало.

На алтаре лежала та самая девушка, которая подавала ему напиток. Она была полностью обнажена. Глаза ее были словно остекленевшими, казалось, она находится в каком-то глубоком трансе. Лицо ее было таким же белым, как и лицо человека в рясе.

В руках его появился небольшой серебряный сосуд — нечто вроде чаши с узким горлышком. Продолжая бормотать практически беззвучно, человек принялся поливать девушку какой-то темноватой, вязкой жидкостью. По запаху и цвету стало понятно, что это человеческая кровь. Пролив немало этой самой крови, Дато ни с чем бы не спутал солоноватый, удушливый запах, всегда похожий для него на реактив, полный тяжелых металлов. Запах, который забивал ноздри, заполнял легкие, а потом уже не выветривался.

Мужчина сдернул распятие с груди и стал чертить на теле девушки какие-то знаки. Пение стало громче. Теперь оно вибрировало изо всех сил, сокрушая барабанные перепонки. Этот страшный звук причинял Дато буквально физическую боль. Он дернулся в руках тех, кто держал его, и они его выпустили. Он поднес руки к лицу, закрывая глаза.

Перед ним с огромной скоростью стали проноситься все события его жизни, все катастрофы и травмы, которые он когда-либо пережил. Все самое болезненное, ранящее, порочное выросло до невероятных размеров. Дато испытывал просто невыносимую боль.

Попытался кричать — но голос больше не подчинялся ему, как не подчинялся рассудок и контроль над воспоминаниями. Страшные фрагменты его жизни все продолжали проноситься перед ним. Он был готов на что угодно, только чтобы избавиться от этой боли.

В какое-то мгновение мужчина в рясе оказался рядом. Дато увидел, что он протягивает ему ту самую серебряную чашу, из которой поливал тело девушки. Повелительным жестом мужчина велел ему пить.

Сопротивляться больше не было сил. Возле самых своих губ Дато ощутил острый металлический ободок чаши. И, подчиняясь сокрушительной чужой воле, отпил.

Напиток имел пряный вкус. Неожиданно он оказался горячим. По вкусу был похож на вино со специями и показался ему очень хорошим, и он стал пить жадно, захлебываясь. Часть вина пролилась на подбородок, на рубашку. Дальше — снова провал. Все кружилось и кружилось, словно он попал в центрифугу. С удивлением Дато обнаружил, что больше не стоит, а лежит пластом на каменном полу.

Рядом с ним снова выросла фигура мужчины в рясе. Неожиданно она показалась ему огромной. Мужчина опустился рядом с ним на колени. В руках его теперь был нож.

Не отрывая глаз, Дато смотрел на тонкую дрожащую сталь серебряного лезвия. Затем протянул руку. Сам. В этом жесте он почувствовал неожиданную свободу — он вдруг понял, что это самое правильное, самое лучшее, что он может сделать. Единственный правильный путь.

Дато крепко сжал холодную рукоятку. Боль неожиданно прошла. Тело стало таким легким, что ему показалось — еще мгновение, и он поплывет по воздуху. Поднимется вверх над всем миром, над собой.

Ему было хорошо, удивительно хорошо, спокойно и ясно. Никогда еще душа его не наполнялась таким покоем, таким ровным и светлым ощущением счастья. По его губам разлилась счастливая, удивительно светлая улыбка. Теперь он твердо знал, что должен сделать, и не сомневался, что сделает. Дато крепко сжал рукоятку и решительно поднял вверх нож…

Емельянов неторопливо спустился по последним ступенькам Потемкинской лестницы, перешел дорогу в неположенном месте и стал подниматься к порту.

Внешне он никак не отличался от множества горожан и туристов, вальяжно прогуливающихся в самом центре Одессы в этот теплый субботний вечер.

Емельянов ничем не выделялся из толпы — стандартная кепка, дешевые штаны, рубашка из советского магазина бледно-голубого цвета, полинявшая уже после первой стирки, и обычные туфли. Впрочем, большинство горожан уже сменили туфли на легкие сандалии или импортные кеды, купленные у фарцовщиков.

Делая вид, что любуется открывшимся видом, Емельянов шел к зданию морского вокзала по мосту. Остро пахло морем. Несмотря на то что где-то вдали шли разгрузочные работы и громыхали какие-то машины, это все-таки был красивый вид — море, закованное в бетон, и камень морского вокзала, знаменитого одесского порта, и корабли, стоящие на рейде.

Это туристы и беспечно гуляющие в порту одесситы разглядели бы только море и корабли. Острый взгляд опытного оперативника отмечал другое. Емельянов привык видеть то, что ни за что не заметили бы большинство людей, и от этого часто сходил с ума. Порой эта жуткая работа, открывающая без прикрас всю изнанку человеческой натуры, так изматывала его, что с тревогой он думал о том, что никогда больше не сможет смотреть на людей. И что еще лет 10, и придет время для него точно так же, как для любого сотрудника уголовного розыска — уходить с этой работы, забывать ее, возвращаться в жизнь. Иначе был слишком велик профессиональный риск сойти с ума, не выдержать того ада, мимо которого каждый день проходили обыкновенные люди, не замечая его.

Вот и теперь яркие откровения ждали его на каждом углу. В небольшом баре на причале, выглядывая иностранных туристов, толпились фарцовщики. Приход круизного теплохода был для них самым золотым временем — появлялись иностранцы, которых можно было «доить» без зазрения совести. И тогда количество криминальных элементов в порту увеличивалось втрое.

На втором этаже морвокзала был ресторан, где собирались валютные проститутки. В СССР делали вид, что проституток не существует, но на самом деле они были, да еще какие!

Проститутки выкачивали из иностранцев валюту, которую потом сдавали валютчикам по довольно хорошему курсу. А крышевал их местный криминальный авторитет, взявший под свое крыло район порта.

Вон, в толпе, буквально в двух шагах от опера, прошел домушник. Судя по виду, освободился недавно. И, похоже, в поисках наводки для подходящей работы, решил заглянуть в порт.

А два молодых парня, которые задумчиво стоят возле перил, — это наркоман и наркоторговец. Договариваются о товаре. Когда договорятся, зайдут в какой-нибудь закуток, где наркоман передаст деньги, заработанные, скорей всего, воровством, а торговец отвалит ему небольшую порцию дури. Вполне достаточную для того, чтобы наркоман поймал свой кайф, но слишком маленькую для того, чтобы соскочил с иглы.

И вот такие вещи, бывшие тайной, темным покрывалом для всех остальных людей, для него, Емельянова, были явью, и он уже не мог воспринимать эту жизнь так, как видели все. Он словно рентгеном просвечивал ее насквозь.

Емельянов шел в небольшой бар на причале, расположенный слева от здания морвокзала. На самом деле это был даже не бар, а так, маленькая кафешка — окно в стене и три столика на улице. Стоя за этими столиками, можно было выпить стакан газированной воды, съесть мороженое из запотевшей металлической вазочки или влажные, тяжелые вафли, выпить кружку теплого безвкусного пива.

Вроде ничего здесь не было примечательного — все для отдыха трудового советского народа. Но только избранные жители города, в том числе и Емельянов, знали, что это место облюбовали фарцовщики, вернее, верхушка местной фарцы, для того, чтобы обмениваться информацией, а потом отправлять своих работников по точкам.

В кафе Емельянова не боялись — он никогда не передавал информацию о фарцовщиках в ОБХСС или КГБ. А с криминалом верхушка фарцы не связывалась.

Конечно, фарцовщики — это тоже был криминал, и все они прекрасно знали, что попадают под статью. Но это был криминал чистый, без воровства, крови, разбоя. Все дело заключалось в получении денежной прибыли да в том, чтобы развести на деньги ушастых лохов. Это не имело ничего общего с парафией Емельянова, который каждый день встречался с бандитами, насильниками, ворами, убийцами.

Верхушка местной фарцы знала, что Емельянов — опер из уголовки, и хоть его и обходили десятой дорогой, но препятствий не чинили. И вот теперь он шел на встречу со своим информатором — фарцовщиком, который давно уже на него работал.

У него была кличка Леха Арбуз — до встречи с Емельяновым и задолго до работы в фарце он торговал на Привозе арбузами, которые скупал по дешевке у крестьян в Херсонской области. Коммерческая жилка была у Лехи в крови, к тому же деловым успехам очень способствовала его внешность. Он был дородным блондином с добрейшей улыбкой, этакий рубаха-парень с голубыми, добрыми и очень честными глазами. Казалось, такой простодушный и добрый человек из области не способен никого обмануть, ведь он такой искренний, даже наивный… Поэтому Лехе верили.

Никто не догадывался о том, что простодушная внешность, наивность и доброта — всего лишь маска, внешняя оболочка, под которой скрываются хитрость, жестокость и расчетливый ум, направленный только на то, чтобы половчей обмануть.

Дела Леха вел страшно недобросовестно и облапошил такое количество людей, что его попросту погнали с Привоза. Сделали это местные авторитетные воры — к ним обратились за помощью другие торговцы, которых Леха умудрился кинуть на большие суммы.

У Арбуза отобрали деньги и предупредили, что если он еще раз появится на Привозе, то ему кранты. Но Леха не сильно переживал. Он подался в фарцовщики, благо близко сошелся с одним человеком из верхушки, заправлявшим многим в этой сфере деятельности. И вот тут он разошелся вовсю.

Однажды в Староконном переулке был найден убитым один из мелких фарцовщиков, торгующих там же. У него обнаружили многочисленные раны на голове — короче говоря, его забили до смерти. По словам очевидцев, у него пропали ценные вещи — часы, золотой антикварный портсигар, который он собирался толкнуть, и достаточно большая сумма денег.

Парень был наркоманом, морфинистом. Когда-то он учился в медицинском институте, но там пристрастился к морфию, и его выгнали. Чтобы заработать на наркоту, он подался в фарцовщики. Но работал плохо — отдавал фирменные вещи задешево, дурил клиентуру, не платил проценты местному деляге, который курировал всех фарцовщиков со Староконного рынка… Более того, постоянно конфликтовал с ним, и тот в пылу гнева грозился его убить. Этим делягой, быстро взошедшим по карьерной лестнице и возглавившем всех фарцовщиков со Староконки, был Леха Арбуз.

Дело об убитом фарцовщике попало к Емельянову. Он сразу нашел свидетелей, которые показали, что вечером накануне убийства парень выпивал с Лехой Арбузом в бодеге возле Староконки, на Средней улице. Между ними произошла ссора, после чего фарцовщик сбежал из бодеги, а Леха Арбуз вышел сразу за ним. Емельянову все стало ясно.

Он задержал Леху, обыскал его квартиру и нашел золотой портсигар. После этого приступил к допросу.

Опер сразу понял, что, как все хитрые, подловатые, жадные и расчетливые люди, Леха Арбуз страшно труслив. Он не тот человек, который может противостоять своей твердостью характера. И не тот человек, который способен выжить в тюрьме.

Сильно надавив и даже применив физическую силу, Емельянов уже на первом допросе получил признание в убийстве. Леха Арбуз показал, что они выпивали вместе, парень его оскорбил, произошла ссора, Леха догнал его в Староконном переулке и несколько раз ударил по голове. Мол, пьян был, не соображал, что делает. Емельянов сразу понял, что это неправда. Фарцовщик мешал Лехе в кое-каких делах, и тот давно мечтал избавиться от него. Получив драгоценное признание, опер не стал спешить. Он сразу понял, что вытянул лотерейный билет.

Дело в том, что фарцовщики были замкнутым миром, уголовный розыск с ними вплотную не работал, что было большим упущением, потому что многие фарцовщики напрямую были тесно связаны с криминалом.

В архиве у Емельянова было несколько дел, в которых очень важной являлась бы информация от фарцовщиков. Та информация, которую он не мог получить. Поэтому он решил рискнуть и даже нарушить закон.

Опер припрятал признание Лехи и заставил его стать постоянным информатором, осведомителем в мире фарцовщиков и всех, кто вращался среди них. Леха Арбуз должен был стучать часто и подробно — по первому зову Емельянова. В ответ на это опер не давал ходу уголовному делу, прятал признание Лехи. Но стоило бы Арбузу что-то сделать не так, как Емельянов не постеснялся бы пустить в ход его признание об убийстве, и он об этом знал.

Леха Арбуз с радостью пошел на сотрудничество и стал передавать Емельянову такую ценную информацию, что тот только диву давался. Убийство же в Староконном переулке было списано как висяк.

Емельянов специально не подставил под это дело никого другого, чтобы держать Леху под постоянной угрозой.

И вот теперь опер срочно шел за информацией на встречу с ним.

Они никогда не встречались открыто. Емельянов избегал встречаться с Лехой даже на конспиративной квартире, которые есть у любого опера. Слишком уж он дорожил своим информатором и прикрывал его как только мог.

Емельянов той же спокойной, вальяжной походочкой подошел к кафе. За одним из столиков две девицы ели мороженое. В одной из них он узнал валютную проститутку, которая тоже стучала ему время от времени. Второй, очевидно, была подруга, которую девица уговаривала выйти на панель вместе с ней. Больше за столиками никого не было.

Проститутка была опытной актрисой и сделала вид, что никогда в жизни не видела Емельянова. Он тоже не смотрел в ее сторону.

Емельянов подошел к окошку, заказал стакан минералки и сказал:

— Жарко тут сегодня.

— К вечеру еще хуже будет, — пожилой бармен пожал плечами и протянул Емельянову стакан «Куяльника». А затем незаметно вложил в руку записку. Это был адрес, по которому Леха его ждет. Бармен был доверенным лицом и Лехи, и Емельянова. У опера тоже был на него компромат — продажа порнографических открыток иностранцам, — поэтому в этом месте бармен был «своим» человеком.

Емельянов неторопливо выпил минералку и пошел дальше, незаметно сжав записку в кулаке. И только отойдя на достаточно большое расстояние и убедившись, что вокруг никого нет, он ее развернул.

Леха Арбуз ждал его в небольшой подпольной гостинице тут же, поблизости, на Таможенной площади. Емельянов отлично знал это место. Это был настоящий притон, комнаты в котором сдавались по часам не только валютным проституткам, но и местным шалавам, которых в порту было не меньше. От валютных они отличались тем, что обслуживали местных, брали «деревянными» рублями и стоили намного дешевле.

Все местные были старше возрастом, жутко потрепаны и поголовно все, как одна, были наркоманками. Их жизнь близилась к закату, и закат этот был весьма печален. Такая участь ожидала каждую проститутку — конечно, если ей светило дожить до старости.

Время от времени на бордель производились облавы. Но так как хозяйка гостиницы была заслуженной пенсионеркой, почетным медработником, имела очень большие связи в партийных кругах, ее всегда отвыпускали, и бордель-гостиница продолжал функционировать.

Место встречи было выбрано очень удачно. Появление одинокого мужчины не вызвало бы там подозрения. А в борделе Емельянова не знали, потому что все облавы производили другие сотрудники.

Через 10 минут он оказался на Таможенной площади и сразу направился к невзрачному деревянному домишке, который стоял чуть в отдалении, ближе к крутому спуску с улицы Свердлова, бывшей Канатной.

На входе в квартиру — гостиница находилась на первом этаже — сидела какая-то девчонка, сотрудница старухи.

— В номер 17, — буркнул Емельянов, и девица кивнула, так как комната уже была оплачена.

Он без стука вошел в низенькую дверь с написанной черной краской цифрой 17. Обстановка комнаты была нищенской. У стены справа — двуспальный диван, посередине стол. Слева у стены — шифоньер. Заколоченное грязноватое окно без занавесок выходило во внутренний двор. Вытертый ковер на полу подчеркивал всю эту убогость.

Емельянову вдруг подумалось, что в этой комнате разбивалось все ощущение советской действительности, которую пыталась создать власть. Этот притон очень отличался от советских плакатов и лозунгов. Здесь жизнь представала такой, как она была, без прикрас. И вся та горечь, и чернота, которые присутствовали в этом мире, и была той настоящей реальностью, которую было невозможно заклеить красочными плакатами.

Леха Арбуз сидел за столом посередине комнаты и пил армянский коньяк. Бутылка этого коньяка стоила целое состояние. Очевидно, дела у него шли неплохо.

Леха был мрачен — он всегда был мрачен, когда встречался с Емельяновым, и опер не мог его за это винить. Он напоминал Арбузу самую страшную страницу его жизни и был вынужден напоминать ее постоянно. Поэтому мрачность Лехи была вполне естественной реакцией. Но Емельянову было на это плевать.

— Выпьете, гражданин начальник? — Леха подвинул к Емельянову достаточно чистый стакан.

— На работе не пью и тебе не советую, — Емельянов присел к столу. — Смотрю, хороший коньяк попиваешь.

— Да уж не жалуюсь, — хмыкнул Леха.

— Молодец, — Емельянов кивнул. — Теперь вернемся к нашим скорбным делам. Ты догадываешься, почему я тебя позвал?

— Из-за Паука, — Леха мрачно отвел глаза в сторону.

— Верно, — Емельянов кивнул. — Только вот откуда ты знаешь?

— Как Паук исчез без вести, все словно с ума посходили, — тяжело вздохнул Леха. — Его люди ко всем цеплялись, и ко мне тоже. Этот Дато…

— Дато Минзаури, правая рука Паука? — уточнил Емельянов.

— Он самый. А я что знаю? Я ничего не знаю! Да и не видел я Паука никогда.

— Итак, я знаю, что после своего освобождения из тюрьмы кто-то закупил у тебя одежду для Паука на большую сумму, — сказал Емельянов. — Все фирменное, дорогое, так?

— Верно, — Леха снова вздохнул, — Паук всегда любил хорошо одеваться.

— Кто был продавцом?

— Артем. Ну, вы знаете. Рыжий такой, возле мединститута торгует. Вот он. Но некоторые шмотки, которые хотели для Паука, по всем людям собирали. У меня джинсы взяли. Дорогие, как он хотел.

— Кто покупал?

— Дато.

— Деньги были Паука?

— Не только. Мне этот Дато проговорился, что многие дали на освобождение Паука. В том числе и из этих самых… — Леха трагически понизил голос и огляделся по сторонам.

— Из этих самых? — поразился Емельянов — такого поворота он не ожидал. — А ты не ошибаешься?

— Да вы что? Вы же наш мир знаете! У нас информация как подтверждение цены!

Емельянов задумался. Действительно, мир фарцы был совершенно особенный, отличавшийся от всех аспектов уголовной жизни.

Фарцовка была исконно советским изобретением, и весь масштаб этого уникального явления могли понимать только жители СССР.

Фарцовка, фарца — именно так на сленге называлась запрещенная в Советском Союзе продажа, перекупка импортных, недоступных рядовому советскому обывателю дефицитных товаров. Все то, о чем мечтал каждый человек, но в Советском Союзе никогда не видел в глаза.

Предметами спроса и предложения фарцовки выступали одежда, косметика, белье, предметы быта, книги, виниловые пластинки, аудиокассеты, бобины. С фарцовкой связаны были лица, по роду своей деятельности имеющие возможность тесно общаться с иностранцами — гиды, переводчики, таксисты, проститутки. В Одессе, где из-за моря и порта иностранцев было очень много, фарцовка процветала вовсю.

Точное происхождение понятия «фарцá» достоверно неизвестно. Некоторые считали, что корни происходят из старого одесского фольклора, от слова «форец».

«Форецом» называли человека, который очень много говорит, своим красноречием и разглагольствованиями на отвлеченные темы сбивает цену, скупает товар по дешевке и тут же, рядом, перепродает его втридорога.

По второй, более современной, версии, слово «фарцовщик» происходило от искаженного жаргонного слова «форсельщик» — от английского for sale — на продажу. For sale всегда звучало в составе стандартного вопроса, с которым фарцовщик обращался к иностранцу: Do you have anything for sale? (У вас есть что-нибудь на продажу?) С этим вопросом фарцовщики приставали ко всем иностранцам подряд — и к тем, кто приехал в деловую поездку, и к туристам.

Как только понятие «фарцы» прочно вошло в жизнь советского человека, тут же появились современные жаргонные выражения. Лица, занимающиеся фарцовкой, назывались на этом жаргоне соответственно фарцовщик, еще — утюг, бомбила, фарцы́, фарец, маклак, деловар, штальман.

У фарцовщиков существовал собственный интересный сленг, который частично родился в довоенной Одессе. Ее всегда считали столицей фарцы — и не только потому, что в портовом приморском городе было очень много иностранцев. А еще потому, что с давних времен Одесса славилась своей развитой торговлей и контрабандой, берущей начало с самого возникновения города.

Так, к примеру, валюту называли капуста, грины. Еще очень интересным словом было шузы — обувь. Так же: лопатник — кошелек, фирмá — предметы, товары фарцовки, самострок — подделка под фирму, пошитая в частной одесской артели, подпольно.

Был и определенный кодекс чести.

К примеру, считалось, что «впарить самострок» или сделать слишком большую наценку для постоянного клиента — это неэтично. Но со случайными, разовыми покупателями такие вещи были гордостью «мастера». «Разводить лоха на фирму» означало делать огромную наценку на товар, который совершенно столько не стоит. Это приветствовалось и повышало ранг фарцовщика в цепи.

Фарцовщики работали сетью, или цепью. Во главе стоял опытный человек, часто приближенный к власти и имеющий связи с милицией. Он же доставал самые лучшие, фирменные и дорогие вещи, а также имел контакты с подпольными мастерскими, которые тайком строчили подделки под брендовые вещи. Свой товар он часто распространял по цепи мелких фарцовщиков, которых ставил на точки. Чаще всего точки располагались на центральных рынках — для продажи и возле гостиниц, где живут иностранцы, — для покупки у иностранцев вещей. Если распространитель покупал хороший товар у иностранцев, он был обязан поставить в известность об этом своего главного.

Главный над цепочкой либо забирал товар себе и выплачивал распространителю вознаграждение, либо разрешал самостоятельно продавать добытый товар. Но тогда распространитель был обязан заплатить процент.

Законы среди фарцовщиков были достаточно демократичны. Но глава цепи был связан одной рукой с криминалом. И если зарвавшийся фарцовщик-распространитель дурил лидера, играл не по правилам и сильно хитрил, его могли полностью вышвырнуть из цепи и даже избить, наняв для этого специальных людей. Но до криминала, до такого избиения доходило редко.

Фарцовщики-распространители были очень заинтересованы в такой работе. Они прекрасно знали, что нигде не заработают столько, сколько могут получить, занимаясь непосредственно фарцовкой. И что на их место всегда есть куча желающих. Поэтому отношения с лидером цепочки старались не заострять.

Тем более, что лидер всегда выбивался из рядовых фарцовщиков и знал прекрасно реалии этой жизни. Поэтому ему старался помогать, а не мешать.

В мелкие фарцовщики, в распространители охотно брали студентов, им даже отдавали предпочтение. Студенты умели говорить много, грамотно, употребляя различные заумные слова, которые производили впечатление на покупателей, а главное, они говорили быстро, не давая покупателю одуматься. Ну и, конечно, ценились качества отличного продавца, к примеру, умение убедить человека взять абсолютно не нужный ему товар.

Какие же товары были больше всего популярны у фарцовщиков? Исключительной популярностью пользовались фирменные джинсы, туфли — особенно на платформе или на каблуке, кроссовки — «Адидас» или «Найк», любая другая одежда — к примеру, свитера с иностранными логотипами или эмблемами, украшения — бижутерия, не из драгоценных металлов, пластинки и бобины с музыкой, косметика, духи, ручки, жевательная резинка, сигареты…

Взамен иностранцу фарцовщик мог предложить черную или красную икру, всякие сувениры, особенно тарелки, расписанные в местном фольклоре, юбилейные рубли, советский алкоголь — водку, коньяк. Также у иностранцев большой популярностью пользовались значки с советской символикой.

Товар на обмен за небольшие суммы распространители покупали у главы цепочки, который имел доступ и к таким товарам тоже. В крайнем случае, если с обменом ничего не получалось, товар могли купить за доллары. Но для фарцовщика это был самый плохой вариант, потому что владение иностранной валютой и тем более операции с ней попадали уже под уголовную статью.

Искусство фарцовщика заключалось не сколько в продаже, сколько в обмене. Высшим пилотажем считалось получить фирменные джинсы за какую-то тарелку с хохломой или настоящие, фирменные кроссовки за поддельный армянский коньяк. Поэтому фарцовщик должен был отлично владеть иностранным языком, чтобы суметь уговорить иностранца на часто совершенно не выгодный обмен.

Особой частью шла торговля тканями. Иностранные ткани пользовались у советских людей очень большим спросом.

Однажды советский премьер Алексей Косыгин отправился в Италию, где, помимо всего прочего, договорился о производстве в СССР ткани «болонья». С тех пор практически ни один советский альбом с фотографиями и открытками не обходился без открытого в 1966 году первого специализированного магазина «Синтетика». Очередь за вещами из «болоньи», особенно плащами, занимали в этом магазине с вечера. А у фарцовщиков такие вещи можно было купить без всяких очередей — правда, немного дороже, чем стоил бы такой плащ в магазине. Но и качество ткани, и пошив были неизмеримо лучше, чем в магазинах советского ширпотреба. В магазине в продажу чаще всего выбрасывалась одна модель одного цвета. А у фарцовщиков был выбор.

Также набирала огромную популярность самая современная, синтетическая ткань нейлон. Больше никто не желал носить вещи из устаревшего хлопка.

Но самым интересным фактом было то, что моде на белоснежные нейлоновые рубашки способствовали именно цеховики — хозяева подпольных швейных мастерских, цехов, которые работали напрямую с фарцовщиками.

Еще в 1950-х годах главный инженер Киевской галантерейной фабрики Михаил Шер наладил производство мужских нейлоновых рубашек из… ткани для пошива парашютов, которую брали на Дарницком шелковом комбинате как неучтенный или списанный товар. Производились рубашки на простаивавших станках, а продавались через фарцовщиков и официальную торговую сеть, отражая в накладных лишь 20 процентов продукции.

Конечно, такое производство не могло пройти бесследно, и Михаил Шер был арестован. При аресте у него была изъята колоссальная по тем временам сумма в 3, 5 миллиона советских рублей. В 1963 году предприимчивый инженер был приговорен к высшей мере наказания — расстрелу. Приговор привели в исполнение.

Однако первые фарцовщики занимались своим ремеслом не ради денег. Они были искренними поклонниками всего западного. Они были готовы отдать десятки полновесных советских рублей за дешевый пакет из супермаркета, который в США стоил 10 центов, только потому, что он был из самих Штатов! Фарцовщики были носителями особой идеологии, которая предполагала определенный стиль поведения, одежду, музыку. Во всем этом им мерещился отголосок той сумасшедшей свободы, о которой в СССР было невозможно даже помыслить.

Как уже упоминалось, рядом с фарцовщиками тесно шли цеховики — руководители и создатели подпольных мастерских. Именно они производили вещи, которые пользовались наибольшим потребительским спросом. Так, стеклянный стакан, превращенный в «хрустальный» путем обычной гравировки, продавался ими в 20 раз дороже его первоначальной себестоимости. На одежде и вовсе сколачивались целые состояния. Причем зачастую способ был самым простым. Например, вместо детских шубок шили полупальто. И простые майки после нанесения рисунка превращались в модные, продаваемые в разы дороже.

Однако несмотря на все это нельзя было назвать фарцовку простым бизнесом. Фарцовка, которую советская пропаганда считала первой в СССР формой капиталистического бизнеса, на самом деле имела существенные отличия от капиталистического предпринимательства.

Предприниматель не имеет особой идеологии, ему все равно, чем торговать. Настоящий бизнесмен может мало интересоваться своим товаром и даже его не потреблять. К примеру, производитель сигарет может не курить сам. А производитель молочных продуктов — не переносить молоко.

Фарцовщик же торговал дефицитными вещами и сам пользовался ими в обязательном порядке. Иначе он превратился бы в банального спекулянта. А так он выступал носителем совершенно другой идеологии, которая не имела ничего общего со стандартным советским мышлением.

То же, что касалось товаров, относилось и к деньгам. К началу 1960-х годов на территории Советского Союза была официально в ходу лишь одна валюта — рубль. Другие были запрещены. Однако это не препятствовало расцвету подпольного рынка.

После денежной реформы начала 1961 года курс рубля по отношению к доллару составлял 61 копейку за один доллар. В этой подпольной валютной деятельности сразу сформировалась своя иерархия: от курьеров-бегунков до вершины, на которой находились купцы — держатели капиталов.

Меры, которые принимались к валютчикам государством, были достаточно суровы. Предысторией их стали события, которые произошли в марте 1959 года.

Американский экономист Виктор Перло, преданный сторонник Советского Союза, при встрече с министром внешней торговли Микояном рассказал, что неизвестные люди предложили ему обменять доллары на рубли по курсу, который очень сильно отличался от официального. В этой встрече также принимал участие секретарь ЦК по идеологии Михаил Суслов, который прекрасно понимал опасность, связанную с деятельностью пропагандистов культурных ценностей, противоречащих коммунистической доктрине.

После этой встречи дела, связанные с незаконным оборотом валюты, перешли в ведение КГБ, что повлекло за собой дальнейший судебный процесс против валютных миллионеров. Такие же суровые репрессии ожидали и простых валютчиков. А валютчики и фарцовщики всегда шли рука об руку. Фарцовщики наряду с валютчиками поддерживали подпольные капиталистические отношения, в том числе и денежные.

В стране, где полностью отсутствовало разнообразие в производстве товаров народного потребления, во всех сферах культуры и быта, любая вещь, произведенная не в Советском Союзе, необычайно ценилась.

В 1961 году на экране вышел комедийный фильм «Иностранцы», где в комичной форме показали «золотую молодежь» в погоне за вожделенными иностранными лейблами. В ходу было все: от креповых носков до пластинок, штампованных из рентгеновских снимков.

В столь закрытой стране спрос превышал предложение, и подобные занятия всегда были связаны с риском. Для этого придумывались целые схемы и специальные ритуалы, чтобы узнать человека и определить по принципу «свой — чужой».

Например, когда встречались фарцовщик и потенциальный покупатель, продавец после нечаянного толчка как бы случайно должен был обронить пачку зарубежных сигарет и спросить у покупателя, не его ли они. Это был один из многих сигналов, что придумывались изобретательными подпольными бизнесменами, которые очень быстро распространились в народе.

В общем, в условиях тотальной расхлябанности, полного отсутствия дисциплины и взяточничества все больше и больше процветали подпольные производства на государственных заводах, часть продукции которых реализовывалась нелегально, в обход государства. Ну а что касалось фарцовщиков, то они государство вообще никогда не принимали в расчет…

Обо всем этом думал Емельянов, глядя на упитанного Леху Арбуза, который, судя по его лоснящейся физиономии, с каждым днем жил все лучше и лучше.

Леха неверно истолковал его взгляд, потому что поежился и отвел глаза в сторону.

— Слышь, гражданин начальник, — неожиданно произнес он. — Тут на вас джинсы хорошие есть. Ливайсы, фирмá. И дубленка… Вы, если чего, свистните, так я сразу…

— Ты что, сука, думаешь, что я с тебя взятки брать буду? — зло фыркнул Емельянов. — Сучонок ты конченый!

— Обижаете, — действительно обиженно шмыгнул Леха носом. — Я же к вам со всей душой, а вы…

— На хрена мне твоя душа? Гроша ломаного не стоит в базарный день! — снова фыркнул Емельянов. — Давай по существу. Итак, Дато Минзаури пришел за вещами.

— Ко мне пришел потому, что знал — я впаривать самострок не буду, у меня все по-честному. И сказал, что Паук скоро освобождается, а на вещи люди деньгами скинулись. Ну, я сразу понял, что все было не так просто… И люди эти… Из этих самых.

— Почему? — Емельянов вдруг понял, что это в разговоре с Лехой беспокоит его больше всего — связь Паука со спецслужбами, с вышестоящими органами, с КГБ, которые готовы были покупать дорогостоящие вещи, которые Паук наденет после своего освобождения. — Почему?

— Потому, что много было денег! — Леха прямо встретил его взгляд. — Понимаете, много! Кем был Паук? Он вор. Пусть вор солидный, с положением, но откуда у него такие деньги? Если в тюрягу загремел, значит, хорошо прошарили его при всех обысках, все отобрали, что имел! Так уж прошерстили… А Дато — тоже, из той же серии. Шваль, по нынешним меркам! И вдруг с деньгами…

— Может, воры скинулись, из общего часть выделили? — спросил Емельянов, хотя сам совсем не верил в сказанное.

— Нет, — Леха покачал головой, — я видел деньги. Я знаю людей, у которых есть деньги. Много денег. И они не будут валандаться с такой швалью, как Дато и Паук.

— А КГБ будет? — ехидно улыбнулся Емельянов.

— КГБ будет, если им это надо для дела, — Леха спокойно выдержал его взгляд. — Ну вот, вы сами сказали. Я-то это не хотел говорить. Произносить эти три буквы — что черта вызывать! Вы знали, что черти эти делами сейчас занимаются по фарце?

— Знаю. Дальше что? — Опер раздраженно пожал плечами.

— А то, что у них есть деньги, у высших чинов КГБ, — понизил голос Леха. — Это вы все думаете… А я-то точно знаю! У них есть деньги. И вот кто-то из них страшно был заинтересован в этом вашем Пауке. Так сильно, что готов был заискивать и гардероб ему готовить для освобождения.

— Почему заискивать? — не понял Емельянов.

— Потому, что Паук был для них шваль! Они кто? Сейчас властители мира! Вон их как все боятся. Куда там Пауку… Паук был ничтожество. А они готовы были покупать ему шмотье.

— Да уж, интересно бы узнать кто… — задумался вслух Емельянов, — и зачем… Этот Дато часом не проговорился?

— Из него разве слово выдавишь? — Леха брезгливо поморщился. — Когда нужно ему, строит из себя полудурка. Одно ясно, что шмотки любит. Когда Пауку покупал, он и себе прибарахлился, за чужой счет, — в голосе Арбуза почувствовалось отвращение.

Емельянов вышел на улицу, расстегнул пиджак. Вынул из кармана грязноватый носовой платок, вытер испарину на лбу. Как сказал бы его знакомый поэт: весна свирепствовала вовсю. Припекало не на шутку. А в душной комнате притона, где трусливый Леха Арбуз наглухо заколотил единственное окно, прячась от всех, дальше находиться было невыносимо.

К концу этого отвратительного рандеву со стукачом, в душной норе, где воняло самым мерзким смрадом этого днища, Емельянов почувствовал, что стал задыхаться. Он действительно не мог дышать настолько, что у него темнело в глазах. Поэтому свернул визит до минимума и с неприличной поспешностью выбрался на свободу, где вместо воздуха его ждала душная плотная подушка, прижавшаяся к и без того распаренному лицу.

Задыхаясь от жары, Емельянов шел по городу, обдумывая то, что услышал от своего стукача. Мысли его были такие же печальные, как погода, вместо свежего весеннего бриза устроившая раскаленную духовку. Сколько Емельянов себя помнил, в Одессу еще никогда так рано не приходила жара.

Он хмурился и закусывал губы, был встревожен. Ему не нравился след КГБ в деле Паука. Тем более, что было абсолютно непонятно, почему такая страшная организация заинтересовалась обыкновенным бандитом, если ловить бандитов всегда было парафией уголовного розыска? А КГБ все-таки считалось элитной структурой… Емельянов всегда знал — в КГБ брезгуют уголовщиной и никогда не снисходят до бандитских разборок.

Как человек, работающий в структуре власти и всецело преданный этой структуре, Емельянов не мог не знать о методах работы КГБ. Он не одобрял эти методы. Даже он, оперативник, наученный сучьими стукачами преступного мира, никогда не опускался до лицемерной подлости, которую позволяли себе сотрудники спецслужб.

Будучи человеком осторожным по натуре, к тому же интровертом, который плохо сходится с людьми, Емельянов старательно избегал любых контактов с сотрудниками госбезопасности. Он знал их опасность, прекрасно понимал, что таким людям доверять нельзя. Поэтому в среде кагэбэшников у него не было ни друзей, ни знакомых, которые могли бы приоткрыть завесу тайны, почему спецслужбы взяли в разработку Паука — вора, пусть даже и авторитетного. А в том, что такая разработка велась, и кагэбэшники залезли уже на его территорию, Емельянов не сомневался ни минуты.

Это было и опасно, и обидно одновременно. И теперь опер ломал себе голову, что может последовать за этим.

В таких расстроенных чувствах Емельянов вернулся обратно к себе в кабинет. С трудом поднялся по мраморной лестнице, задыхаясь, весь мокрый от пота, мечтая только о стакане холодной воды.

Однако его ждал сюрприз. Не успел он открыть дверь и переступить порог своего кабинета, как из-за угла коридора появился следователь прокуратуры Сергей Ильич. И, судя по его виду, направлялся он именно к нему.

Прокурорский выглядел так же жалко, как и Емельянов, с той только разницей, что опер брал себя в руки и никогда не показывал ни страха, ни растерянности. А Сергей Ильич всегда показывал и растерянность, и страх.

Именно эти чувства бушевали на его лице, когда он спешил к кабинету Емельянова. И опер в который раз за сегодняшний день подумал: в том, что расстроило Сергея Ильича, несомненно есть след КГБ.

Емельянов налил два стакана воды и подождал, пока Сергей Ильич устроится напротив его стола.

— Ну и денек сегодня… — Прокурорский демонстративно отвел глаза в сторону, выпив воду до дна.

— Говори, — потребовал Емельянов, который не любил тянуть кота за хвост.

— Дело по неизвестному в «Ракушке» буду закрывать! — буркнул следователь, стараясь не смотреть в сторону Емельянова.

— Что значит — закрывать? — опешил опер, который ждал чего угодно, но только не этого.

— Приказ сверху, — Сергей Ильич возвел очи горе, — прямо сказано: дело неизвестного закрыть. В архив. Нет признаков насильственной смерти. Есть заключение.

— Это ложь! — вскипел Емельянов. — Его же отправили на дополнительные анализы! Там же прямо написано — следы неизвестного вещества! Найдены такие следы.

— Однако не указано, что они могут быть причиной смерти, — парировал следователь.

— Ты хочешь сказать, что протокол вскрытия велели переписать? Кто? — догадался опытный Емельянов.

— Кореш твой, который на тебя зуб точит, — фыркнул следователь, — Печерский.

— Печерский! — сказал, словно выплюнул, Емельянов. — Откуда он вообще взялся на мою голову? Кто вообще такой этот Печерский, что ты слышал о нем?

— Ну… его недавно повысили в должности. Очень сильно в гору пошел, — вздохнул Сергей Ильич, — но я вообще о нем мало чего знаю. Его ведь совсем недавно перевели из Киева. Он, кстати, твой бывший коллега — возглавлял уголовный розыск одного из районов столицы. Потом была какая-то спецоперация, и он очень сильно себя зарекомендовал. Его перевели на службу в КГБ, с большим повышением.

— Что за дело? Ты знаешь? — спросил Емельянов.

— Нет, — следователь покачал головой, — никогда не интересовался. Но если ты хочешь…

— Хочу. Мне интересно. Сможешь узнать подробности? Нам всем это важно! — веско произнес Емельянов.

— Хочешь на него что-то нарыть? Так это пустое занятие! Знаешь, как они там в КГБ хвосты подчищают? Ни одна собака не разроет!

— Знаю, — кивнул Емельянов, — но мы с тобой теперь в одной лодке, раз он так активно суется в наши дела. Это в твоих интересах так же, как и в моих.

— Я попробую, — кивнул следователь, — есть у меня такие люди. Постараюсь их расспросить.

— Расспроси. А насчет неизвестного в «Ракушке» — он не неизвестный, — четко произнес Емельянов.

— Ты что, установил его личность? — удивился Сергей Ильич. — И мне ничего не сказал?

— Вот, говорю, — опер пожал плечами.

— А как ты его нашел? — Сергей Ильич прищурился. — Ты же не искал его по базе, не проверял. Отпечатков пальцев нельзя было взять. И без вести пропавших таких нет.

— Установил оперативным путем, — в голосе Емельянова послышалось плохо скрытое раздражение. — А ты не говорил этому Печерскому, что если у тела срезали отпечатки пальцев, то нельзя такое списывать в архив! Естественная смерть, да?

— Ладно тебе, — следователь нахмурился. — Так кто? Говори.

— Рыков Сергей Витальевич, 9 июня 1924 года рождения. Уроженец города Одессы. Но это имя тебе ничего не скажет. Ты слышал о нем под другим именем. По-другому — это криминальный авторитет, вор Паук.

— Ничего ж себе! — следователь аж привстал.

— Трижды судимый, между прочим. Начинал как домушник в банде некоего Валета, пока того не расстреляли. Первую отсидку получил как раз за квартирные кражи. После отсидки пошел в гору. Вторая отсидка — кражи, разбой с отягощающими обстоятельствами. Чуть скостили срок за примерное поведение. В зоне короновали, получил авторитет. Потом — третья отсидка, в другом статусе. Он серьезно контролировал целый район города. Когда он вышел из зоны, его встречали чуть ли не с оркестром. Организовали хорошую квартиру для жилья, новый гардероб. Одежду всю купили у фарцы. Люди Паука, кстати, до сих пор не знают, что он умер. Он просто исчез без вести — и все.

— Что значит — не знают? — не понял следователь.

— А вот так. Я установил следующее. Паук жил в квартире на улице Петра Великого. Ну ты знаешь, это в самом центре города. Съемная двухкомнатная квартира, в которой он принимал своих людей. Паук ушел оттуда 30 апреля в 11 часов утра. В это время у него в гостях был его адъютант и правая рука Дато Минзаури, которого он опекал так же, как когда-то его опекал Валет, и был еще один домушник, который тоже недавно освободился. В 11 утра Паук сказал, что ему нужно выйти по небольшому делу. Если Дато его не дождется, пусть закрывает квартиру и уходит. И ушел сам. Дато выпроводил домушника и остался в квартире ждать Паука. К часу дня ему ждать надоело. Паук так и не пришел. У Дато были вторые ключи от этой квартиры, Паук дал. Дато закрыл квартиру и ушел. На следующее утро, около 10 утра, он вернулся в квартиру и сразу понял, что Паук не возвращался, не ночевал. Дато начал бить тревогу, поднял всех своих людей, но никто его не нашел. Никто не видел Паука и даже не знал, куда он мог направиться. И все. Дато ничего не знал о трупе в «Ракушке». Он до сих пор уверен, что Паук исчез без вести и может быть жив.

— Да уж… история, — следователь покачал головой.

— Ночью 2 мая в «Ракушке» нашли труп Паука, — продолжил Емельянов, — и умер он именно в эту ночь. То есть почти трое суток он был жив — 30 апреля, 1 мая и почти весь день 2 мая. Причем он находился в хороших условиях — одежда чистая, не измятая. Паук был гладко выбрит. Да и содержимое кишечника при вскрытии указывало на то, что он прекрасно ел несколько раз в день, не голодал.

— Он мог отравиться наркотиками. Передозировка, — не к месту вставил Сергей Ильич, всегда вставляющий замечания, не соответствующие действительности.

— Паук никогда не употреблял наркотиков, алкоголь — очень редко, — поморщился Емельянов, — он следил за своим здоровьем. Это знали все из его окружения. Хотя, к примеру, Дато во время их трехдневной попойки в Аркадии покупал кокаин и всем врал, что для Паука.

— Может, был у женщины? — снова вставил прокурорский.

— Постоянной женщины у него не было. Так, случайные связи. Я это проверил, — вздохнул Емельянов, всегда злящийся, когда люди не понимают элементарных вещей — как будто именно это он не проверил в первую очередь. — Правда, до третьего ареста он встречался с одной дамой, месяца два. Дама, кстати, из порядочных. Но за то время, что он находился в тюрьме, она вышла замуж и прекратила ему писать. Мы ее проверили, и люди Дато тоже. Года два она ничего не слышала о Пауке, а муж ее к криминалу вообще никакого отношения не имеет. Обычный порядочный инженер.

— Где же он был эти три дня? — воскликнул Сергей Ильич.

— Я знаю где, — сказал Емельянов и, взяв паузу, чтобы насладиться эффектом, добавил: — Он был либо дома у кого-то из сотрудников КГБ, либо на их конспиративной квартире.

— С чего ты это взял? — опешил следователь.

— С того, что КГБ очень сильно интересуется ворами. Именно поэтому нам велят закрыть дело Паука и спустить его на тормозах.

— Это… это… — Сергей Ильич так растерялся, что даже стал заикаться, — нас всех посадят за то, что ты ляпаешь подобное!

— Я не ляпаю, — оскорбился Емельянов, — это факт. Ты и сам прекрасно знаешь, что сейчас не так уж и важна криминальная преступность. Сейчас экономические преступления серьезней обычного воровства и разбоя. Вот поэтому я и удивляюсь — что от вора Паука понадобилось КГБ?

Емельянов говорил правду. С точки зрения криминала, 1966 год выдался более спокойным, чем все остальные. Но в то же время успокаивающие цифры об уменьшении преступности, выходящие «на поверхность», не имели ничего общего с тем, что происходило на самом деле.

В деле борьбы с преступлениями Хрущев наломал достаточно дров. Заявив в конце 1950-х, что через двадцать лет преступность в стране будет полностью искоренена, он провел радикальные преобразования в правоохранительной сфере.

В частности, в 1956 году он упразднил Министерство юстиции, а также провел кадровые чистки в КГБ и МВД. Во главе обоих ведомств он поставил не профессионалов, а партийных аппаратчиков. При таких начальниках тут же началось кадровое сокращение в подвластных им учреждениях. Так, уже после нескольких месяцев такой работы в органах внутренних дел было сокращено почти семь тысяч человек.

Спустя два года из МВД было сокращено вдвое больше людей — 14331 сотрудник. А к 1966 году, уже после Хрущева, сокращения достигли таких размеров, что государству был причинен самый настоящий вред.

Так, в первом полугодии 1966 года по сравнению со вторым полугодием 1965-го количество наиболее опасных преступлений в стране увеличилось на 22, 6 %. Происходило так потому, что на местах недосчитались достаточного количества сотрудников милиции.

В Одессе в 1966 году произошел точно такой же рост преступности, как и по всей стране. По количеству умышленных убийств лидировал Ильичевский район. Только в начале 1966 года в нем произошло девять тяжелых убийств.

По количеству грабежей лидировал Жовтневый — в нем за январь — февраль произошло 27 квартирных краж со взломом. По кражам государственного имущества лидировал Ильичевский. В нем за несколько месяцев начала года произошло 86 таких преступлений. А вот по кражам личного имущества у граждан в лидерах был Приморский — 11 случаев.

Только за три месяца в Ильичевском районе произошло восемь изнасилований, три тяжелых умышленных убийства, 153 квартирные кражи, 50 грабежей и разбоев, 66 хулиганств.

Это были пугающие цифры, которые тщательно замалчивались официальной статистикой. Именно в районах на окраинах Одессы находились школы и ПТУ с полным набором хулиганов, воров и фарцовщиков.

Так, множество учащихся ПТУ привлекались за ограбления квартир и прохожих на улицах. Был громкий случай, когда была задержана целая банда из школьников старших классов и учащихся ПТУ, которые занимались тем, что грабили людей в дворовых туалетах в самом центре города.

И подобная статистика ухудшалась с каждым днем. Существовали двойные цифры. Официально власть рапортовала одними цифрами — об улучшении криминальной ситуации в городе. Но каждый сотрудник правоохранительных органов, каждый оперативник знал и другую статистику, настоящую, которая на фоне оптимистических прогнозов партийных лидеров совсем не внушала оптимизма.

Знал такую статистику и Емельянов, поэтому его слова о том, что криминальная преступность не так уж важна, мол, идет на спад, были иронией. Иронией, которую прекрасно мог понять Сергей Ильич.

— Доиграешься, Емеля, — следователь надулся, как мышь на крупу, — а за твое ерничанье и меня на цугундер потащат.

— По-любому потащат, если ты будешь серьезные преступления списывать, — заметил Емельянов, — а дело Паука — это очень серьезное преступление. И оно повлияет на обстановку в городе. Вспомни мои слова.

— И как его убили? — прищурился следователь.

— Яд, — коротко бросил Емельянов, — ему дали яд на этой конспиративной квартире. И этот яд — разработка сотрудников КГБ.

— Так, всё! — Следователь ударил рукой по столу. — Слушать весь этот бред я не намерен! Теперь понятно, чего тобой так интересуются!

— Кто интересуется? — не понял Емельянов.

— Да один тип ко мне приходил. Ты самоубийство скрипача помнишь?

— Может, убийство, — поправил Емельянов, — вскрытия еще не было.

— Тьфу ты, черт! Горбатого могила исправит! — плюнул в сердцах Сергей Ильич. — Вечно ты со своими убийствами. Везде тебе мерещится. Ладно, если что, к доктору сходишь. А я о другом. Ты помнишь того второго, здоровенного лба, который вместе с Печерским был?

— Хам с надутой мордой, — сразу вспомнил Емельянов, — и что?

— Он ко мне приходил. Жмурко его фамилия. Сунул в нос красную книжицу и ну давай о тебе расспрашивать! Мол, что ты, где ты…

— И что ты сказал? — Емельянов вдруг почувствовал неприятный холодок под ложечкой, как будто с размаха его окунули в холодную воду.

— Ну, что всегда в таких случаях говорят. Какой ты классный опер и идейный коммунист.

— Я же не коммунист, — не выдержал Емельянов, — проверит и поймет, что ты солгал.

— Ну, может, я такое и не говорил, — смутился следователь, — уже не помню… Но хорошее о тебе точно сказал.

— Подожди, — насчет хорошего Емельянов не поверил сразу, — что конкретно он расспрашивал? Что его интересовало?

— Почему на дело скрипача приехал именно ты, — собравшись с духом, выпалил Сергей Ильич.

— Так, — Емельянов забарабанил пальцами по столу, — теперь дело скрипача. Час от часу не легче. И что ты сказал?

— А кто должен был поехать, кроме тебя, если это твой район?

— Ты специально пришел, чтобы про КГБ рассказать? — понял Емельянов.

— Предупредить тебя, дурня, — следователь встал со стула и направился к двери, — стоит ли вор того, чтобы из-за такой мрази подставлять свою голову? Подумай, Емельянов!

Дверь захлопнулась, а опер еще долго слышал звук его шагов.

Вонь стояла невыносимая. Воздух казался липким, он словно прилипал к ноздрям, к губам, накрывая лицо плотной, душной подушкой. И нужно было прилагать серьезные усилия, чтобы дышать.

Что-то сладковатое было в воздухе. Приторное, как переслащенный чай. К этой ноте отчетливо примешивался аромат гниения органических отходов. Казалось, так гниют испорченные остатки пищи, трупы животных. Мерзкая вонь.

Емельянов прижал к лицу носовой платок, очень жалея, что поблизости нет воды и нечем его смочить. Дышать через сухую ткань было невыносимо. До этого он честно пытался приспособиться к обстановке, не обращая внимания на запах. И даже выдержал так целых 10 минут.

Но потом плотная подушка буквально закупорила его легкие, подступая к горлу тошнотой. Емельянов представил себе эту жуткую картину: опер, блюющий на осмотре места происшествия. Падение хуже сложно было даже вообразить. И он достал платок.

Ситуация усугублялась еще тем, что голова у Емельянова была чугунной и, казалось, готова была воспалиться при любом прикосновении к лицу или волосам. Накануне вечером он перебрал лишнего.

Опер был слишком расстроен неприятностями на работе. После отвратительного разговора со следователем о закрытии дела Паука и скрипача его вызвал к себе начальник уголовного розыска и устроил ему скандал. Орал на него, как на мальчишку. Дал сроку два дня, чтобы завершить несколько открытых краж.

А потом произошло, собственно, то, чего и следовало было ожидать. Емельянов был поставлен в известность, что дело скрипача закрыто, так как уже есть заключение экспертизы, и это самоубийство. По самоубийству уголовные дела не открывают. А убийство Паука начальник велел списать на бандитские разборки, и, если не найдется мелкая шестерка, то можно отправить в архив как висяк.

К тому же, особо подчеркнул начальник, есть заключение, которое свидетельствует, что Паук умер от передозировки кокаина. Кокаин употреблял сам. Значит, почти естественная смерть. Нечего тратить время — и свое, и людей из отдела на то, чтобы разбираться в ссорах этой мрази и в смертях всяких наркоманов, которые повыходили из зон. Собаке — собачья смерть.

Даже видавшего виды Емельянова поразила наглость и циничность такого поведения. Он уже давно понял, что в работе советских правоохранительных органов всегда присутствует двойная мораль.

Лицемерят ради официальной статистики, лгут ради социалистических правил, подделывают отчеты, двурушничают, в глаза говорят одно, делают другое, думают третье. И так всегда. При этом выкручиваются, чтобы поменьше работать, создать вид бурной деятельности на пустом месте. И так — во всем.

На подобных принципах строилась статистика, которую специально подделывали, отправляя в партийные инстанции. Но никогда еще факты не подмахивались так цинично и нагло. Невозможно было на черное говорить белое и все время закрывать глаза.

Емельянов так и сказал. Конечно, рискованно было разговаривать с начальством в таком тоне, но он просто не выдержал.

К тому же, было одно обстоятельство, о котором не знал ни следователь, ни начальник уголовного розыска, а Емельянову была известна слава Паука. Такие вещи были тайным, внутренним делом оперативников, когда не подпускали посторонних. И Емельянов знал о тайной репутации Паука.

Все было просто. Паук был единственным вором, который не стал стучать. Ничего не сказал в кабинетах уголовки. Как его ни били, он молчал. Чужое мужество даже врагам внушает уважение. А это было мужество — выдержать допросы с пристрастием и молчать. Поэтому Емельянову Паук был интересен. Можно сказать, он его уважал.

Именно поэтому ему было интересно, кто расправился с ним, потому, что такой судьбы Паук не заслужил. Емельянов был настроен найти его убийцу. И настроен серьезно. А тут — такое… Поэтому он не смог промолчать.

Начальник вспылил и снова заорал на него. Но Емельянов не обижался, потому что в этой истерике начальника он отчетливо почувствовал страх. Было понятно, что начальник боится КГБ, что приказ идет непосредственно оттуда. Давят на него, поэтому он вынужден давить на Емельянова. И пути назад нет.

Но, несмотря на то что Емельянов прекрасно понимал правду, из кабинета начальства он вышел в самых расстроенных чувствах. Невыносимо было оставаться наедине с такими мыслями и сидеть в пустой квартире. И он пошел к своему другу, который жил неподалеку.

Это был старый школьный друг. Он работал инженером на одном из заводов и жил в коммуналке. Емельянов знал, что это единственный человек, способный его понять.

Засиделись они допоздна. Пили водку. Много. Обычно Емельянов никогда не напивался сильно и всегда старался себя контролировать. Но тут он потерял меру. Кое-как добрался домой в полночь и свалился мертвым. Утром же вернее будильника его подняла жутко болевшая голова, превратившаяся в сплошной, раскаленный шар. Боль пульсировала в каждой точке черепа и выворачивала наизнанку все нутро. Было невыносимо сопротивляться этой дикой муке.

Наглотавшись таблеток, Емельянов кое-как поплелся на работу. Там его уже ждал сюрприз. Вся группа была в сборе.

— Где тебя носит? — налетел на него кто-то из оперов. — С утра начальник телефон обрывает, все тебя спрашивает, рвет и мечет.

— Да говори толком, — застонал Емельянов, для которого слово было подвигом. — Что стряслось?

— Жмурик на одном из заводов на Пересыпи. В 6 утра обнаружил ночной сторож, когда обходил территорию.

— Какой завод? — Емельянов старался соображать.

— Да хрен его знает! Рядом с Жеваховой горой. С него эту гору видно, с территории. Жмурик возле складов лежал, далеко от главных ворот.

— Что за жмурик? — поинтересовался Емельянов, кляня на чем свет стоит неведомого покойника — потому что невозможно было придумать что-то хуже, чем с похмелья осматривать труп.

— Вот! Это и есть самое интересное! Жмурик специально для тебя, — рассмеялся его товарищ, — Дато Минзаури. Правая рука Паука.

— Что?! — Хмель, апатия, тошнота, даже головная боль — все слетело мгновенно, словно по мановению волшебной палочки. — Как опознали?

— У него в кармане паспорт лежал. Да и лицо не изуродованное. Опознать можно.

Емельянов первым забрался в машину, стараясь убедить себя, что он предчувствовал такое развитие событий. Было ясно, что тот, кто избавился от Паука, избавится и от его верного ассистента, правой руки, посвященного во все то, что знал Паук.

Было начало десятого утра. Завод работал вовсю. Смена начиналась в восемь, и в то время, когда оперативный уазик въехал в ворота со стороны переулка, уже вовсю громыхали станки, а к складам ездили рабочие с тачками, загруженные какой-то металлической арматурой.

— Склад в конце двора, это на самом краю территории, — рядом с ними семенил пожилой сторож, тот самый, который нашел труп.

Впереди еще только виднелись выкрашенные синей краской ворота склада, а Емельянов уже не мог здесь дышать. Он буквально чувствовал, как у него прямо огнем горит грудь!

— Что за вонь такая? — обернулся он к сторожу. — Это завод так воняет? Падалью…

— Что вы! На заводе с металлом работают, — будто возмутился сторож, — а это мясокомбинат воняет. Здесь, неподалеку. У них дальше по переулку склад есть. Вот там. Отходы плохо утилизируют.

— Кошмар какой-то! — Емельянов передернул плечами. — В жизни больше не прикоснусь к колбасе!

— Отстал ты от жизни, Емельянов, — фыркнул кто-то из его коллег, — колбасу делают из туалетной бумаги и крахмала. А падаль идет на мясные консервы и само мясо.

Переговариваясь так, подошли к концу двора, где возле стены склада, чуть поодаль от запертых ворот, на спине, ровно, лежал человек. И, едва они подошли, Емельянову все стало ясно.

На земле действительно лежал Дато Минзаури. Тот самый вор, которого Емельянов допрашивал несколько дней назад.

Лицо Дато было белым как мел, словно из тела разом слили всю кровь. Одет он был щегольски: красная нейлоновая рубашка и фирменные джинсы «Ливайс». Кроссовки — по виду поддельные, сделанные местными фирмачами под «Адидас». Рядом, на земле, лежал велюровый черный пиджак. Он был не брошен, а аккуратно сложен.

Емельянов поморщился. Дато был одет дорого, но абсолютно безвкусно. Сразу было видно, что у него не было ни вкуса, ни воспитания. Опер взял в руки пиджак, достал паспорт, носовой платок, пахнувший мужским одеколоном, расческу. В другом кармане лежал бумажник. В нем было 500 советских рублей. Деньги у воров водились всегда.

Возле тела тут же стал колдовать эксперт. Емельянов внимательно наблюдал за его действиями — потому что в этот раз ему не повезло.

На вызов приехал второй судмедэксперт — пожилой, высокий, громогласный, с копной пушистых седых волос. Тот самый тип, с которым Емельянов не раз сталкивался и на чьей совести было немало фальшивых заключений.

Труп он осматривал поверхностно, с брезгливой гримасой на лице, которую Емельянов всегда не мог понять. Наконец оторвался от тела и повернулся к оперу.

— Предположительно, смерть наступила между 2 и 4 часами ночи, — сказал он, — точнее покажет вскрытие.

Емельянов смотрел, как тот стал складывать инструменты в свою сумку. Даже он, не медик, понимал, что тело осмотрено кое-как. Почему-то только сейчас Емельянов вспомнил, что фамилия этого эксперта Грищенко, зовут вроде Евгений Иванович. Странно — они вместе работали не раз, а он никогда не называл его по имени и отчеству.

— Какая причина смерти? — спросил Емельянов.

— Потеря крови, — Грищенко поднял вверх правую руку Дато. — Вот его запястья, видите? Ваш красавец перерезал себе вены! Судя по всему, он покончил с собой.

Не веря своим ушам, Емельянов быстро опустился на колени рядом с трупом. Поднял руки. Оба запястья были исполосованы странными шрамами, напоминающими перевернутый крест. На рубашке покойного Емельянов разглядел капли черного воска.

От губ покойника исходил сладковато-приторный запах, в котором опытный опер сразу почувствовал знакомые нотки.

— Ему дали опиум, настойку опиума, — сказал Емельянов, — и если он был одурманен наркотиком, как он мог нанести себе такие точные раны?

— Ничего не знаю, — Грищенко пожал плечами.

— Кровопотеря от таких ран должна была быть большой? — спросил, хмурясь, опер.

— Огромной! — с пафосом ответил эксперт.

— Где кровь? — Емельянов резко встал с колен. — На земле — где кровь?

— При чем тут это? — Грищенко скривился.

— Самоубийство?! — Емельянов сжал кулаки от злости, теперь это слово действовало на него, как красная тряпка на быка. — Покончил с собой?! На земле где кровь? Нет ни одного следа крови! Ни капли!

— Это не мои проблемы! — нагло заявил Грищенко.

— Его привезли сюда уже мертвым. Привезли, скорей всего, на машине, двое, так как он достаточно тяжел. А перед тем, как резать, одурманили настойкой опиума. Он был вообще в отключке. Как он мог покончить с собой?

— Я сказал, дальше — ваше дело, — Грищенко стал пятиться.

— А раны? Порезы очень глубокие. Два глубоких надреза крест-накрест. Это вообще не похоже на почерк самоубийцы! У самоубийц чаще всего дрожат руки. Они наносят много мелких надрезов. Но не два глубоких и ровных.

— Ваше дело — вы и расследуйте! — Подхватив сумку с инструментами, Грищенко поспешил к выходу со двора, там, где виднелась служебная машина судмедэкспертизы. Не в силах сдержаться, Емельянов выругался матом ему вслед.

Сторож был бесполезен. Он мямлил про то, что перед рабочим днем осматривал всегда территорию. И увидел труп.

— Ровненько так лежал, бедолашный, — причитал сторож, — ручки, ножки ровненько. Молодой совсем.

— Эти ворота запираются? — спросил Емельянов про ворота, выходящие в переулок.

— На щеколду только, — вздохнул сторож, — их отпирают часто, когда машины на склад проходят.

Емельянову все было ясно. Тело привезли на машине через эти самые ворота. Очевидно, к машинам, заезжающим в эти ворота, привыкли — и к грузовым, и к легковым. Судя по тому, что происходило во дворе, пока они осматривали тело, машины шли сплошным потоком.

— Ночью тоже так много машин? — Емельянов повернулся к сторожу.

— Ночью еще больше, продукцию перевозят, склады загружают. Потому ворота и перестали запирать. Отворяй им все время!

— Только грузовые машины?

— Есть и легковые. Всех много.

Итак, убийца — или убийцы — привезли тело на машине. Судя по тому, как лежал убитый, и по следам вокруг, его не тащили по земле. А это означало, что убийц было как минимум двое. Убитый был крупный, здоровый мужчина, в теле, упитанный. Совсем не перышко. Попробуй такого вынь из машины да красиво уложи!

Поэтому на земле и нет следов крови. Убили его явно не здесь. Сюда просто подбросили тело. Но почему именно сюда?

Емельянов действительно не понимал. Вор и завод — это были настолько несовместимые вещи, что буквально не укладывались в голове! Дато не проработал ни одного дня в своей жизни. А от такой тяжелой работы, как работа на заводе, с ним случился бы сердечный приступ — или, как говорят в народе, кондратий бы хватил! Тогда почему его подбросили именно сюда? На что намек? Могла ли существовать связь между убитым и этим заводом?

Насколько помнил Емельянов, Пересыпь контролировал другой воровской авторитет. Паук работал в центре города — Дерибасовская, Приморский бульвар, роскошные гостиницы для иностранцев, дорогие бордели. Ничего общего с заводской Пересыпью, не особо богатым районом, полным производств!

Нахмурившись от этой странной загадки — Емельянов не любил загадок, особенно в таких делах, — он снова склонился над трупом. Труп уже хотели увезти, но Емельянов сказал пока этого не делать. Раз нельзя было положиться на судмедэксперта, значит, нужно было самому проводить тщательный осмотр.

И первая подсказка нашлась сразу. В кармане рубашки убитого опер обнаружил… шерсть коричнево-золотистого цвета. Она была похожа на собачью. Но откуда на заводе собаки? Как только они приехали на завод, Емельянов сразу заметил, что сторожевых собак здесь нет.

И он вдруг понял, что убийца играет с ним. Собачья шерсть, завод… Это, похоже, были подсказки. Только вот кто оставил их?

Емельянов принялся расстегивать рубашку убитого — и не поверил своим глазам! На животе он обнаружил кровавую рану… И не простую. На желтоватой коже отчетливо виднелись вырезанные слова: «mea culpa». Опер вздрогнул. Он был очень образован и любил читать книги. Внезапно он вспомнил, что уже встречал такие слова в какой-то из книг. «Mea culpa» — это латынь, переводится как «моя вина». И это слова из католической молитвы…

Перевернутые кресты, слова из католической молитвы, вырезанные на животе жертвы, надругательство над христианскими символами!.. Очевидно, речь идет о какой-то сатанинской, оккультной секте. А подобные секты всегда курирует КГБ.

В университетской библиотеке на улице Советской армии было прохладно. Студентов было мало, и в большом зале занятыми оказались лишь несколько столов. Здесь стояла та удивительная тишина, которая прочищает утомленный мозг понадежней любого лекарства. Емельянов всегда ценил тишину.

Это была самая большая роскошь, полученная человечеством, — возможность существовать вне звуков, ранящих душу и калечащих мозг. И опер наслаждался этой тишиной, буквально прикладывая ее к сердцу, к глазам, пил, как благотворный напиток. Какое это счастье — полное отсутствие слов!

Ему вдруг подумалось, что люди стали это все забывать в вечной гонке за чем-то. Кто-то гонится за импортными вещами, кто-то — за служебным положением, кто-то — за возможностью выслужиться перед властями предержащими. Каждый гонится за своим. А на самом деле это и есть настоящее — тишина, в которой полностью отсутствуют звуки и слышно еле ощутимое шуршанье мудрых книжных страниц.

В университетской библиотеке, к которой с благоговением Емельянов относился еще со студенческих лет, он оказался не случайно. У него была назначена очень важная встреча, о которой он не собирался докладывать никому из начальства, потому что боялся — его могут просто поднять на смех.

А между тем Емельянов был уверен, как никогда, что находится на абсолютно правильном пути расследования. И то, до чего он додумался, на самом деле является очень важным.

Нужного человека он искал по своим каналам. Очень помог его друг — инженер. Знакомая друга, учительница истории, закончила исторический факультет университета. Она же рассказала о профессоре, тайным увлечением которого был оккультизм и демонология. Вот именно с таким человеком и собирался встретиться Емельянов.

По телефону профессор был очень осторожен, не говорил ничего лишнего и назначил встречу в университетской библиотеке, для которой оставил Емельянову одноразовый пропуск. Очевидно, он опасался преследований за свое странное увлечение, от которого уже страдал, и немало.

К удивлению Емельянова, профессор оказался не стариком. Это был молодой, очень интересный мужчина лет сорока, одетый по последней моде — джинсы, водолазка, щегольские туфли на платформе. Емельянов смотрел на него во все глаза.

— Знаю, не похож я на университетского профессора! — звонко рассмеялся ученый, подсаживаясь к Емельянову. — Меня очень не любят мои коллеги, зато как обожают студенты! Никогда не прогуливают мои занятия! Я вас шокировал?

— Нет. Не совсем. Вы просто очень молоды, — выдавил из себя Емельянов.

— Не так уж и молод, — хмыкнул профессор, — мне 36.

— И уже защитили диссертацию?

— А я вундеркинд!

От знакомой друга Емельянов уже знал о том, что мать профессора работает в обкоме, занимает очень высокий пост. А потому ему был обеспечен быстрый рост по карьерной лестнице и относительная свобода высказываний, одежды и поведения. А также с рук сходило его странное увлечение демонологией и мистикой, за которое любой другой университетский сотрудник уже получил бы тюремный срок.

Однако несмотря на внешний антураж и высокопоставленную мать, этот человек был единственным, кто мог помочь Емельянову. И он был ему очень нужен. Поэтому опер возлагал большие надежды на эту встречу.

— Я навел справки у общих знакомых, — неожиданно сказал ученый, — и мне сказали, что вы редкая порода, так называемый честный милиционер. И что вы никогда не сдаете своих людей в КГБ.

— Это правда, — кивнул Емельянов. — А вы боитесь КГБ?

— Они за мной по пятам ходят. Раз в неделю допрашивают. Иногда мне кажется, им просто нравится со мной говорить.

— О чем же вы говорите? — Емельянова насторожил такой поворот в разговоре. Но мужчина казался искренним.

— О зле. О дьяволе. О добре и зле. В последний раз вот беседовали о Сатане. Об изображении Сатаны, как его представляют в старинных христианских фресках. Похоже, я у них не только подозреваемый в инакомыслии, но и главный консультант по всякой чертовщине. Судя по интересу КГБ, у нас появились какие-то сатанинские секты? Вы тоже по этому вопросу?

— Возможно, — сказал Емельянов.

— Что ж, появление сатанизма для советской страны — это беда!

— Почему? — Оперативник смотрел на него во все глаза.

— Потому, что сатанизм — это свобода. Это сомнение. Чему учит любая религия? Никогда не сомневайся в учении, в доктрине, молитве! Верь безоговорочно и подчиняйся. Все сомнения — от лукавого. А сомнение — это как раз и есть возможность мыслить. Подвергать сомнению истину — значит, думать. Беда для советского строя, который учит подчиняться, как в самой суровой религии! Не смотрите на меня так. Я знаю, что мыслю нестандартно. Ну что ж, придется смириться.

— Кому? КГБ или всем? — улыбнулся Емельянов.

— Всем!

— Что ж, я не против, — Емельянов достал из портфеля фотографии и разложил на столе. — Вот, взгляните. Несколько дней назад был найден труп молодого мужчины. На его теле я обнаружил следующие знаки. Раны в виде перевернутого креста. Капли черного воска на одежде. И надпись на латыни, вырезанная на теле. И сделана она была после смерти.

Ученый внимательно рассматривал фотографии. Было видно, что он сильно побледнел, и с него разом слетел весь лоск, вся та фальшивая жизнерадостность, которой он так тщательно пытался хорохориться. Однако Емельянов был отличным физиономистом и видел, что и пафос, и вызов — напускное. Этот человек действительно был глубок, хоть и пытался это скрывать.

— Какая причина смерти? — нахмурился ученый.

— Ему перерезали вены. А перед этим опоили настойкой опиума. Вены перерезали в виде перевернутых крестов. Он умер от потери крови.

— Кем он был? Извините, что я спрашиваю. Просто он одет дорого, но безвкусно. Мне доводилось видеть таких пижонов. Всегда оставляли не лучшее впечатление, — профессор вскинул на него глаза.

— Он был вором, — прямо сказал Емельянов.

— Что мог хотеть вор от черной магии? Зачем он пошел на черную мессу, что попросить?

— Попросить, черная месса? — Емельянов просто потерял дар речи.

— Этот человек участвовал в черной мессе. «Моя вина» — это ирония, так убийца издевается и над ним, и над вами. На черную мессу не идут просто так. Значит, у него было очень серьезное желание. Оно могло быть?

— Да, могло, — Емельянов сразу подумал о том, что Дато Миназаури хотел приобрести сферу влияния своего покойного друга, попросить встать вместо Паука. Однако если учесть, что Дато не знал о смерти Паука, а предполагал, что Паук где-то временно скрывается, от этого попахивало подлостью. А подлость — тайком занять место Паука — все-таки была достаточным поводом для того, чтобы идти на черную мессу.

— Понятно, — кивнул ученый, — вы о чем-то подумали. О чем-то, что доказывает мои слова. Что же вы хотите узнать?

— Я хочу узнать, действительно ли мы имеем дело с сатанинской, оккультной сектой, или это просто маньяк, помешанный на религиозной символике. Религиозный фанатик, — прямо сказал Емельянов.

— Были еще трупы с такими символами? — нахмурился профессор.

— Нет. Это первый.

— Будут еще. Обязательно.

— Почему вы так думаете?

— Потому, что этого человека принесли в жертву на черной мессе. Он думал, что идет просить благосклонности Сатаны, но на самом деле принесли в жертву его. Он был католиком, так?

— Я не знаю. Он был грузином по национальности.

— Часть Грузии — католики. Есть регионы, в которых исповедают католическую религию. Значит, он был католиком.

— Это важно? — поморщился Емельянов.

— Конечно! Принести в жертву католика — большая честь.

— Значит, речь все-таки идет о сатанинской секте.

— Да. Это секта. И, судя по всему, они не так давно начали проводить сатанинские мессы. Вы знаете, что 1966 год считается первым годом Века Сатаны?

— Что? — Емельянов удивился. — А каким будет последний год?

— Последнего года не будет. С первого года своего века Сатана будет захватывать власть все больше и больше, до тех пор, пока окончательно не воцарится на земле.

— Этого не будет, — хмыкнул Емельянов.

— Еще как будет! Сатана олицетворяет все то, что люди любят больше всего на свете, — свободу, деньги, похоть, власть. Раз уж Сатана появился на земле, он не отступит от нее уже никогда.

— Странный разговор у нас получается, — Емельянов поерзал на месте.

— Я предупреждал, что так будет. Вы хотите вернуться к своим фотографиям? Пожалуйста! На черной мессе ему дали одурманивающий напиток с опиумом, а затем заставили перерезать себе вены. Или сделали это сами.

— Разве можно заставить?

— Запросто! В оккультных сектах широко используются свойства трав. Есть такие травы, которые повышают внушаемость, и человек может сделать все, что угодно. Ваш убитый уже попал в ад.

— То есть вы отрицаете, что это религиозный фанатик?

— Абсолютно. Надпись на латыни, черный воск, перевернутые кресты — это сатанинские символы. А знаете, мне в голову пришла одна мысль. Я уже слышал кое-что подобное. Давайте сделаем так. Я постараюсь разведать для вас новую информацию — кто эти люди и как они появились здесь. А потом мы встретимся с вами еще раз, попозже. И я расскажу все, что мне удалось узнать. Хорошо?

— Конечно! Спасибо вам огромное! — Емельянов и не рассчитывал на такой удачный результат.

— Мне и самому стало интересно, это же моя специальность. Так что до встречи! Позвоните дней через десять.

— Обязательно!

Профессор еще раз взял в руки снимки, внимательно посмотрел, нахмурился и бросил их на стол. Затем шутовски раскланялся и направился к выходу. Молоденькие студентки, бывшие в зале, не сводили с него глаз.

Холод стал другом. Конечно, не сразу. До этого открытия прошло довольно много страшных часов. В камере Нун прошел все стадии холода — от легкой изморози, покрывающей кожу чуть заметной зябью, до черного, давящего льда, от которого немеют конечности и темнеет в глазах.

Впрочем, так было всего лишь несколько раз, когда весна оборачивалась жестокими ночными заморозками. Тогда мерзли даже те люди, которые уютно спали в теплых квартирах, закутавшись в пуховые одеяла. Что уж было говорить о неотапливаемой камере, состоящей сплошь из пропитанных холодом камней!

В эти страшные ночи, когда даже металлическая койка превращалась в орудие пытки, потому что металл, проступающий сквозь тонкий матрас и рваную простыню, жег, в эти жуткие ночи лежать было нельзя. Анатолий чувствовал ожоги от страшной металлической сетки на всем своем теле. В эти ночи он расхаживал по камере и пытался читать стихи Бродского, те, которые помнил, которые приходили подпольно на тонких, исписанных листках самиздата. Но даже память отказывала ему, но он напрягал ее так требовательно, так мучительно жестоко, что это стимулировало его разум, позволяя жить и оставаться самим собой.

Нун ходил по камере и читал стихи вслух, вспоминая каждую строчку с такой тщательностью, словно от этого зависела его жизнь. И живые, великие строчки стихов гениального поэта пульсировали в воздухе, наполняя его тело новой кровью, а жизнь — новым смыслом. И так ему удавалось пережить эти весенние морозы — самые страшные морозы на земле.

В такие ночи он слышал, как шаги охранника замирали возле двери его камеры. Охранник останавливался и тоже слушал стихи. И это наполняло Анатолия злобным, недостойным творческого человека торжеством — в этом была черная, холодная справедливость, что стихи Бродского звучат именно в этом аду. Нервы были накалены до предела, совсем как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. И он не понимал и сам, что делать — либо зарыдать, либо кричать от восторга во весь голос.

Слишком долгое время он был один, все время один. И только после этих стихов в морозной ночи, только после того, как выкрикивал слова, похожие на всполохи пламени из разверстой сердечной раны, холод стал ему другом. Впервые в жизни к нему пришло осознание, что с холодом можно дружить, потому что холод — не самое страшное в этой жизни.

Несмотря на то что камера была рассчитана на двоих, Нун находился в ней один очень долгое время. Это было странно, потому что тюрьма была переполнена, и он абсолютно не понимал, почему его изолировали от всех остальных.

В первое время о нем как будто совсем забыли. Прошло около недели со дня того странного разговора со следователем, касавшегося и его романа, и попытки сделать из него самого настоящего врага. В первые дни Анатолий очень сильно нервничал и все время репетировал пламенные речи, которые сможет бросить в лицо следователю, отвечая на его вопросы.

Как всегда бывает, самые убедительные, самые яркие, доходчивые и правильные слова пришли к нему только потом. Там, в кабинете следователя, он все-таки растерялся. Страх, неизвестность, отчаяние, обида на жизнь — все это лишило его дара речи. Тем более, что писатель — это не всегда тот человек, которые умеет красочно, красиво говорить.

Писателю проще формулировать свои мысли в виде записанных слов. Как красноречивы писатели на бумаге! Но стоит им попасть в неприятности или странные обстоятельства, и не всегда они сумеют достойно ответить.

Так произошло и с Нуном. Там, в кабинете следователя, он мямлил и глотал слова. А оттого самая первая битва казалась ему проигранной. Он думал, что является легкой жертвой, и не понимал, почему следователь не вызывает его на допрос.

Через неделю сомнений и мытарств по пустой камере его все-таки вызвали на допрос. Следователь был другой. Монотонным голосом, бесцветным, лишенным эмоций тоном он спрашивал его о каких-то глупостях.

Вопросы были абсолютно нелепые: в каких сионистских организациях вы состоите, кто надоумил вас пытаться сбежать за рубеж, как давно вы передаете данные о советском строе в капиталистические страны, прочая чушь… Анатолий совершенно не знал, как на все это реагировать.

Однажды попытался пошутить: какие сионистские организации? Я не еврей, а советский человек! Разве вы не знаете, что в СССР нет евреев?

Но следователь не понял его юмора, а принялся что-то быстро-быстро писать в протокол.

Потом на допрос его вызывали еще два раза. И каждый раз были новые следователи. Того, первого, с которым допрос напоминал хоть какое-то подобие интеллектуальной беседы, Нун больше не видел. Он даже скучал по нему. Разговор с таким человеком, пусть даже настроенным крайне недоброжелательно, все равно был хоть какой-то тренировкой для ума.

Но того следователя больше не было. На допросах твердили одно и то же: в какие сионистские организации вы входите, в каких организациях вы состоите, кто надоумил вас подавать документы для выезда за рубеж, с представителями каких террористических организаций вы встречались в Одессе, кому на западе передавали данные…

Анатолий смеялся им в лицо, а эти безликие следователи строчили и строчили протоколы. О его романе, о его карьере писателя, о других рукописях никто больше не проронил ни единого слова. Это было обидно гораздо больше, чем нелепые обвинения в сионизме и прочей белиберде, которую взяли с потолка.

И все это время, возвращаясь с допросов, которые своей пустотой и нелепостью утомляли его больше, чем тяжелая физическая работа, Нун ждал, что в камеру к нему кого-то подсадят. Он уже отчаялся быть один.

Про себя он всегда называл такого человека не сокамерник, а попутчик. Попутчик по страшной дороге этого безликого ада, который вместо кругов состоял из параллельных, гладких прямых.

Один раз он спросил у следователя — у одного из безликих следователей, положено ли ему свидание с сестрой, потому что чувствовал даже на расстоянии, как сходит с ума Роза. Следователь сделал вид, что не слышит его вопроса, и принялся еще быстрей строчить протокол. Из этого он сделал вывод, что свидания ему не положены.

Анатолий скучал по Розе и жутко переживал, что стал причиной ее жестоких страданий. Но ничего сделать с этим не мог.

И вдруг ему повезло. Когда его привели в камеру после короткой прогулки — их ему устраивали раз в три дня, он увидел, что на соседней койке, которая вечно стоит пустой, лежит человек.

Как он обрадовался! Тут же подбежал к появившемуся соседу. Мужчина лежал спиной к нему на боку, поджав к животу ноги, пытаясь укутаться в полы пиджака.

Анатолий поздоровался, заговорил. В ответ услышал стон. Подошел ближе, тронул за плечи. Мужчина повернулся на спину — он разглядел, что ему лет 40, не больше — и тут же потерял сознание. С ужасом Нун смотрел на пятна крови на желтоватой рубашке.

Он попытался приоткрыть ему глаза и случайно тронул за щеку. Рот мужчины приоткрылся, и оттуда почти фонтаном на грудь полилась кровь. Сквозь приоткрытый рот Анатолий увидел, что у мужчины вместо нижнего зуба — огромная дыра, уходящая глубоко в челюсть, причем почему-то с абсолютно ровными краями…

Он закричал. Забарабанил кулаками в металлическую дверь. На шум пришел охранник. Нун уже не помнил, что кричал — о том, что человек истекает кровью, умирает. Равнодушно отстранив его рукой, охранник глянул на мужчину и ушел. Несчастного вынесли из камеры только к вечеру, спустя много часов. И все это время он не подавал признаков сознания.

Ночь, последовавшая затем, была страшно морозной. И Бродский уже не спасал. Забившись в угол койки с ногами, Анатолий беззвучно дрожал — но не от холода, а от страха. И это было гораздо более сильная и болезненная дрожь.

Ему было страшно. Он и раньше слышал о пытках, но никогда не видел их воочию. Когда же начнут пытать его?

Нун не боялся физической боли. Страшило другое: потеря человеческого облика, ползать под сапогом палача дрожащим червем. Ни при каких обстоятельствах жизни он старался не терять своего достоинства. А тут ему грозило именно это. И потеря достоинства в глазах других была гораздо страшнее, чем физическая боль и даже смерть.

А мужчину пытали, и пытали страшно. Анатолий не знал, что с ним делали. Но результат этого был так страшен, что он буквально спасовал перед этим страхом. Не мог думать, жить, говорить.

Только к концу следующих суток он пришел в себя и смог даже поесть тюремной баланды, которую ему всегда протягивали в окошко. И с того времени стал до смерти бояться новых попутчиков. До тех пор, пока его не вызвали на очередной допрос.

Тот допрос был ничем не примечателен и абсолютно не отличался от всех остальных. Следователь по-прежнему бубнил чушь и усиленно писал протокол.

Но когда Нуна привели назад в камеру, он сразу увидел, что на второй кровати снова неподвижно на боку лежит человек. Опять мужчина. Лет 35–40. В спортивном костюме.

В этот раз Нун побоялся к нему подходить. Он тихонько сел на свою кровать и стал ждать. Мужчина перевернулся на спину, раздался мощный храп. Анатолий вздохнул с огромным облегчением. Сам не заметил, как лег и заснул.

Проснулся только к вечеру и, едва очнувшись, сразу увидел, что мужчина сидит и смотрит на него. Смотрит очень пристально, почти не мигая.

— Привет! Ты меня не узнаешь? — спросил мужчина, увидев, что Нун открыл глаза.

— Нет. А должен? — он неловко сел на койке, еще слабо ориентируясь в реальности.

— Ну посмотри повнимательней! Я Павел. Мы на вечеринках у Димы Завадского встречались! Не узнаешь, ну?

Вечеринки у скульптора Димы Завадского отличались многочисленностью различных интересных людей, вспомнить которых было совсем не просто. Дима Завадский днем работал в мастерской по изготовлению могильных памятников, надгробий. А ночью из ворованного мрамора, камня и мраморной крошки пытался соорудить собственные шедевры. А когда не творил, устраивал многолюдные вечеринки, на которые собиралось полгорода. Он мог себе это позволить, потому что зарабатывал лучше всех остальных.

Дима Завадский собирал не только представителей подпольной тусовки. К нему захаживали и детки партийных шишек, желающие находиться поближе к искусству и авангарду, и фарцовщики, и темные людишки из полукриминального мира. У Димы были просто невероятные связи!

На его вечеринках решались различные вопросы и даже заключались крупные сделки. Однако КГБ Диму не трогало — скорей всего, потому, что на партийных бонз и на их деток у него было слишком много компрометирующего материала, и КГБ просто не хотело ворошить это осиное гнездо.

Анатолий был завсегдатаем этих вечеринок. Но, в связи со скученностью и мельканием различных лиц, он не всех помнил и оставлял в памяти. Вот и сейчас мужчина, сидевший перед ним, не вызывал никаких ассоциаций, никаких выплывающих из памяти воспоминаний. Он был ему попросту незнаком. К тому же, у Нуна всегда была очень плохая память на лица. Он знал за собой этот недостаток и старался не обижать понапрасну людей. Но так выходило не всегда. Люди раскусывали его и все равно обижались. А он страдал от этого.

— Вы же Анатолий Нун, верно? — снова сказал мужчина. — Вы ведь писатель. А я у Димки и магнитофоны толкал, и бобины. Переводчик я.

— Помню, конечно, — Анатолий покривил душой, — конечно, Дима Завадский… Павел!

— Вот и славненько! — соскочив с койки, мужчина бросился жать ему руку. С радостью Нун убедился, что тот абсолютно невредим. Единственное, что портило его, в целом, красивую внешность, была щетина.

— За что сидишь? — спросил Павел, после обмена несколькими фразами, в которых он перечислял, в основном, общих знакомых.

— Я роман написал, — вздохнул Анатолий.

— Советскую власть ругаешь? — задорно прищурился Павел.

— Нет. О Моисее.

— Это тот, который по пустыне евреев водил?

— Да, 40 лет, — Нун вдруг показалось странным пересказывать старинную библейскую легенду, и он вежливо поинтересовался: — А ты?

— Запрещенную литературу нашли, — Павел вздохнул, — в основном журналы иностранные, на немецком и французском. Я же с иностранцами работаю, переводчик в порту. Как корабль с иностранцами приходит, так меня туда сразу. У иностранцев всегда можно много чего взять. Ну, взяли меня за хвост. Следили, наверное. Или донес кто. Сразу обыск. Потом сюда.

— Понятно, — сказал Анатолий, так как история Павла была абсолютно стандартной — за литературу на иностранном языке вполне можно было загреметь в КГБ.

— А как тебя увидел — глазам своим не поверил! Сразу вспомнил, как у Димки встречались. Хорошо Димке, никто его не тронет. А мы вот сидим.

— Рано или поздно выйдем, — неуверенно сказал Нун, потому что не верил в свои собственные слова.

— Не выйдем, — в голосе Павла прозвучала жесткость, — никто нас отсюда не выпустит! Чтобы мы рассказали правду, что здесь происходит? Мы ведь расскажем…

— Что расскажем?.. — вздохнул Анатолий, отводя глаза в сторону и уже не веря, что сможет говорить.

— Правду. Как людей бьют. Как вешают лапшу на уши. Как людей ни за что отправляют в лагеря! Да еще по статье. Все говорили — Сталин, Сталин… А что творится сейчас? Знаешь, как здесь бьют? Меня, к счастью, никто пальцем не тронул. Пока. А вот соседа по камере…

— И у меня такой был! — Нун вдруг обрадовался возможности говорить, уж слишком долго он не видел человеческого лица, и только теперь начал понимать, какой потерей это было на самом деле.

А потому заговорил быстро-быстро, рассказывая страшную историю о соседе с окровавленным ртом, о котором он так и не успел ничего узнать. Павел слушал его очень внимательно, почти не перебивая. Только очень редко задавал короткие уточняющие вопросы, после которых оказывалось еще легче говорить. Анатолий говорил так долго, что у него разболелось горло. Он уже давно забыл человеческие слова.

Когда рассказ был закончен, на лице Павла появилось мрачное выражение.

— Я знаю, что делали с ним.

— Что же? — Анатолий вдруг понял, что сейчас услышит что-то очень страшное, и сердце рухнуло куда-то вниз.

— Есть у них такая пытка здесь. От других слышал. Зуб ему сверлили без наркоза. До самой кости. Сначала сам зуб раздробили, а потом в челюсть бормашину, в кость. Бормашиной! Без наркоза всякого! По живому.

— Кто сверлил? — Анатолий почувствовал, что у него темнеет в глазах.

— Стоматолог какой-то, ясное дело. Есть у них здесь такие суки, которые людей пытают. Тот сверлил, кто умеет общаться с бормашиной.

— Как врач? — Анатолию стало трудно дышать.

— Ты что, не знаешь, где находишься? Ты в тюрьме КГБ! А эти твари способны на что угодно. Я же сказал, что ты не скоро выйдешь отсюда.

— Но почему его не отправили в медпункт, почему принесли сюда?

— Для устрашения. Тебя запугивали.

— Но он ничего не говорил. Все время без сознания был.

— Без сознания был потому, что у него болевой шок. Пытали его долго. А принесли к тебе, чтобы ты видел наглядно. Скажи, тебя на допросах о чем все время спрашивали? Задавали один и тот же вопрос?

— Ну да. Задавали.

— О чем спрашивали?

— О сионистских организациях. Все время, — в памяти Анатолия вдруг всплыли все эти бесконечные допросы.

— Вот видишь! А ты что-то отвечал? Называл какие-то организации? Ну просто так, чтоб отвязаться.

— Нет, конечно! Что я, буду людей подставлять просто так?

— Но ты знаешь сионистские организации?

— Да нет никаких организаций! Просто есть люди, они собираются, изучают историю своего народа и думают, как отсюда сбежать. Из концлагеря этого. Но это не организация, просто сообщество людей, которые помогают отсюда уехать.

— Вот видишь! А ты ничего им не сказал. У них ведь все твои контакты есть — к кому в гости ходил, с кем общался. Они и просекли. И увидели, что молчишь. А так как ты впечатлительный, а они все психологи, то и на тебя решили надавить. Им удалось.

Павел был человеком из его мира. Обладая живым характером, он оказался просто отличным собеседником — с яркими, красочными описаниями прежде знакомых вещей и не ослабеваемым чувством юмора. Он умел — и это было тонкое искусство — быть серьезным там, где чувствовалась душевная тонкость или трагичность, и рассмешить там, где нужно было смешить, потому что излишняя серьезность могла обернуться бедой.

Появление Павла оказалось глотком свежего воздуха, и Нун по-другому воспринял свое заключение. Впервые в этом аду появились какие-то светлые ноты.

Они говорили часами. Казалось, Павла интересовало абсолютно все. Он постоянно задавал очень интересные, умные вопросы, и было огромным удовольствием на них отвечать. В эти дни им несказанно повезло. Ни Анатолия, ни Павла больше не вызывали на допросы, и они имели возможность разговаривать буквально сутками. Тем более, что говорить с Павлом было приятно и легко.

Павел прекрасно знал литературный мир, потому что среди всего прочего торговал и книгами, что было достаточно выгодно. Хорошие книги стоили больших денег.

Подпольный рынок книг существовал всегда, и Павел чувствовал себя в нем достаточно свободно. Впервые, в самом начале разговора, после общего знакомства, они коснулись самой спорной и щекотливой темы — о культе Сталина. Этому способствовало письмо 25-ти, о котором прекрасно знали оба.

— Хуже сейчас, — говорил Анатолий, стараясь упорно отстаивать свою точку зрения, — сейчас это апофеоз людского лицемерия. Ты знаешь, что такое, когда все застыло, и ничего не происходит? Это застой в мозгах. Человек словно существует в отдельном коконе, состоящем из одного лицемерия. Ложь опутывает душу и навсегда остается в клетках. Наше поколение — это потерянное поколение, отравленное совком. Нужно водить нас по пустыне свыше 40 лет, чтобы умер последний представитель советского социалистического общества, рожденный в Советском Союзе. Тогда, может, в этой стране что-то и произойдет.

— При Сталине тебя бы расстреляли за такие слова! — усмехнулся Павел.

— Откуда ты знаешь, что не расстреляют сейчас? Сейчас стреляют не меньше. И разве это не хуже, чем расстрел? Я, честный человек, в жизни ничего не украл, никого не грабил, ни обманывал, сижу в тюрьме, как вор и бандит. Но, так как правит лицемерие и ложь, это мало кто понимает! — Анатолий всегда горячился в споре, и ничего не мог поделать с собой.

— Может быть, спустя столько лет и про наше время напишут письмо 25-ти, — снова усмехнулся Павел, — в этом письме, кстати, все правда. Я его читал.

— Я тоже. Все правда. Особенно подпись лауреата Сталинской премии Катаева, — сказал Анатолий.

— Я видел Катаева в Москве, когда был там месяц назад, — Павел вздохнул. — Мы знакомы лично. Талантливый человек, но ты знаешь, что он делает с собой? Он страшно пьет, запоями, по нескольку дней. И за все это время не написал ни строчки.

— Нечистая совесть покоя не дает, — зло фыркнул Анатолий.

— Зря ты так, — в голосе Павла послышался укор. — Ты не можешь не признать, что появление такого письма — это глоток свежего воздуха! Возможность впервые сказать и услышать правду.

— Особенно здесь, в тюрьме, — парировал Анатолий ему в тон.

Письмо, о котором они говорили, появилось несколько месяцев назад. 14 февраля 1966 года большая группа представителей советской науки и искусства, в том числе: академики Лев Арцимович, Петр Капица, Андрей Сахаров, Игорь Тамм, художники Павел Корин, Юрий Пименов, писатели Виктор Некрасов, Константин Паустовский, Борис Слуцкий, Владимир Тендряков, Корней Чуковский, Валентин Катаев, актеры и режиссеры Олег Ефремов, Андрей Попов, Михаил Ромм, Иннокентий Смоктуновский, Георгий Товстоногов, Марлен Хуциев, балерина Майя Плисецкая подписали письмо на имя Леонида Брежнева.

«В последнее время в некоторых выступлениях и статьях в нашей печати проявляются тенденции, направленные, по сути дела, на частичную или косвенную реабилитацию Сталина. Нам до сего времени не стало известно ни одного факта, ни одного аргумента, позволяющих думать, что осуждение культа личности было в чем-то неправильным.

Напротив, трудно сомневаться, что значительная часть разительных, поистине страшных фактов о преступлениях Сталина, подтверждающих абсолютную правильность решений обоих съездов, еще не предана гласности. На Сталине лежит ответственность не только за гибель бесчисленных невинных людей, за нашу неподготовленность к войне, за отход от ленинских норм партийной и государственной жизни.

Своими преступлениями и неправыми делами он так извратил идею коммунизма, что народ этого никогда не простит. Вопрос о реабилитации Сталина не только внутриполитический, но и международный вопрос. Какой-либо шаг в направлении к его реабилитации, безусловно, создал бы угрозу нового раскола в рядах мирового коммунистического движения».

«Реабилитация» Сталина действительно готовилась. Но руководство страны решило все-таки от официальных заявлений по этому поводу воздержаться. Просто перестали появляться публикации, напоминающие о «злоупотреблениях» во время культа личности, и, наоборот, пошли в производство книги и фильмы, где одним из действующих лиц был Сталин, изображенный в сдержанно-положительном плане.

А 29 марта 1966 года открылся 23 съезд КПСС. На нем Брежневу было присвоено звание Генерального Секретаря, которое было только у Сталина.

Однако многие представители культуры восприняли возможность появление такого письма как глоток свежего воздуха. Несмотря на страх, бывший после процесса Синявского — Даниэля.

Но ожидания улучшений закончились так же быстро, как и появились. Очень скоро стало ясно, что в среде писателей будет продолжаться и углубляться серьезный раскол. Миллионные тиражи, льготы от государства, немыслимые материальные блага в виде дач и квартир — все это было возможно при полной поддержке официального курса власти, полного восхваления той социалистической «реальности», которую, покрытую полировкой и глянцем, пытались донести до рядового советского гражданина.

Партия и руководство СССР прекрасно понимали важность кино и книг в пропаганде своих идеалов, а потому работа в этих направлениях была весьма серьезной. Поэтому раскол происходил постоянно.

Так, группа известных писателей составила ходатайство о том, что готовы взять на поруки Андрея Синявского ради досрочного освобождения писателя из лагеря.

Но, выступая на съезде 1 апреля 1966 года, Михаил Шолохов, титулованный и обласканный советской властью писатель, сказал следующее: «Попадись эти молодчики с черной совестью в памятные 20-е годы, когда судили, не опираясь на строго разграниченные статьи уголовного кодекса, а руководствуясь революционным правосознанием, ох, не ту меру наказания получили бы эти оборотни!»

После этой речи Корней Чуковский записал в дневнике: «Подлая речь Шолохова — в ответ на наше ходатайство взять на поруки Андрея Синявского так взволновала меня, что я, приняв утроенную дозу снотворного, так и не смог заснуть… Черная сотня сплотилась и выработала программу избиения и удушения интеллигенции».

Это было чистой правдой. Интеллигенция, в которой упорно отказывались видеть интеллектуальную элиту, становилась классом-изгоем. И ужесточение расправы с этим непокорным классом, способным думать, в полной мере ощутил на себе Анатолий Нун.

Об этом и о многом другом говорили в камере, и Павел постоянно спрашивал мнение Анатолия по каждому вопросу, чем несказанно ему льстил. Что касается Анатолия, то, обреченный на долгое и страшное молчание, он с удовольствием и радостью открывал свою душу, не утаивая ни одной мысли.

К вечеру первого дня, когда они говорили так достаточно откровенно, за Павлом вдруг пришли. Но увели без вещей. Через полчаса Павел вернулся.

— В медпункт водили, укол делать, — так же жизнерадостно отрапортовал он, — доктор постоянно делать велел. Хроническое заболевание почек у меня. Вот, боятся, чтобы не умер. Потому и делают.

Ночью Анатолию приснился тяжелый и плохой сон. И, проснувшись, он больше не смог заснуть, только сидел на койке. Где-то через час Павел открыл глаза.

— Почему не спишь? — он тоже уселся на койке, по-турецки скрестив ноги, и прислонился к стене.

— Сон плохой видел. Один человек приснился. И вот, думаю, встречу ли когда-то этого человека.

— Твой родственник, друг? — В глазах Павла зажегся интерес.

— Нет. Это женщина, — Анатолий горько вздохнул.

— Дама сердца? — скабрезно осклабился Павел.

— Ничего подобного! Мне сложно определить. Просто, наверное, знакомая. Мы однажды встретились на одной вечеринке. И она перевернула для меня целый мир.

— Расскажи, — Павел приготовился слушать.

— А нечего и рассказывать, — Анатолий пожал плечами, — ничего не было. Мы говорили о многом. Говорили о таких вещах, которые лучше совсем не вспоминать, всю ночь напролет. Ее звали Альбина. Очень красивая и умная девушка. А утром мы расстались.

— И ты ее не нашел потом? Почему же не искал? — удивился Павел.

— Это не так просто было сделать. Я тогда жил с этой… медсестрой из поликлиники, дура дурой. После в ее сторону смотреть не мог. Но я все-таки отвечал за эту дуреху! Как я мог искать?

— Странные у тебя представления о жизни! — Павел передернул плечами. — Я бы нашел. Я бы обязательно ее нашел!

— Я думал, что… Впрочем, это уже не важно.

— Нет, ты скажи! Если уж говорить, то говорить обо всем. Мы же друзья.

— Хорошо. Я скажу тебе правду. Видишь ли, тогда я подал документы на выезд и думал, что уеду. Поэтому не хотел тревожить ее душу.

— Документы на выезд? Куда ты хотел уехать? — у Павла округлились глаза.

— Я хотел уехать в Израиль. Мне посоветовали друзья попробовать. Думал, что уеду, устроюсь там и выпишу свою сестру Розу. Конечно, причиной выезда были родственники, воссоединение семьи. Никаких родственников на самом деле у меня не было. Мне помогали это сделать.

— Кто помогал?

— Есть люди, которые занимаются этим. Помогают евреям выезжать. С этими людьми меня познакомил мой друг Сема Лифшиц.

— Сема Лифшиц, — повторил Павел, словно запоминая.

— Да, это были знакомые Семы. Я очень хотел уехать, давно. Но я получил отказ, — Анатолий жестко и горько усмехнулся, — я отказник, и не скрываю этого. Я так хотел уехать из места, где я враг.

— Почему враг? — В голосе Павла прозвучала серьезность.

— Ты думаешь, я это знаю? — В улыбке Анатолия, появившейся на его губах, была печаль. — Ты слышал это слово — «отказник»? Это люди, которые хотели уехать из страны, где в них видели постоянных врагов. Но им отказали в надежде.

— Я не понимаю этого — уезжать, — сказал Павел, — это выглядит как предательство. Предательство своей страны.

— Серьезно? — Анатолий усмехнулся. — Какой страны? И чего предательство? Предательство страны, которая уже тебя предала? А ты не думал по-другому — о том, что это выглядит как попытка спасти и сохранить себя?

— Ты преувеличиваешь, — в голосе Павла почему-то зазвучала неуверенность.

— Разве? — Анатолий продолжал улыбаться. — Ты знаешь, как это, постоянно идти туда, где тебя не ждут? Знать, что ты никому там не нужен? Тебе не рады. Каждый твой промах вызывает радость. Каждая твоя рана — смех. Представь, как это — жить так изо дня в день. Всегда ненужным. Всегда вызывающим раздражение, злость и зависть. Ты сможешь это пережить?

— Нет, — быстро ответил Павел и тут же поправился: — Нет, но…

— А я живу так всю свою жизнь. И не один я. Скажи, почему я, человек с университетским образованием, развитым умом и кое-какими знаниями… Не лучше и не хуже всех, просто обладаю знаниями и умом… Должен жить на этой советской уравниловке и подстраиваться под какого-то дебила, которому посчастливилось родиться сыном конюха или тракториста в деревне? Откуда взялся этот лозунг, что все равны? Я не хочу быть равным! Я хочу быть нужным. Приносить пользу своим умом, делать то, что я люблю. А родная страна всегда видела во мне врага.

— Снова преувеличение, — неуверенно сказал Павел. — Просто наша страна дает всем равные возможности.

— А почему она их дает? — быстро перебил Анатолий. — Почему эти возможности равны? Они не могут быть равными изначально. Это абсурд! У меня и у тракториста разные возможности. Профессор не может быть равным дворнику. Они не могут получать одинаковую зарплату. Они НЕ РАВНЫ. Писатель не равен фрезеровщику. Это не значит, что кто-то лучше, а кто-то хуже. Они РАЗНЫЕ. Ум, знания, достижения — все это обесценено в нашей стране, превращено в ничто. Та же способность учиться. Образование не является гарантией успеха в жизни. А почему? Столько поколений умных, интеллигентных, талантливых и культурных людей уничтожалось системой на протяжении долгих лет! И сохранились потомки этого быдла, этих уничтожителей, способных давить из зависти, по приказу, ради карьеры. Потомки — такое же быдло. Они пришли во власть. И вычеркнули все, что может поколебать веру в святой фетиш их социалистического будущего. В людях, умеющих мыслить, они видят врагов! И знаешь, как звучит для них имя врага? Оно мое! Это я враг. Враг потому, что не хочу быть таким же бездумным быдлом, живущим по приказу, и мыслить так, как положено и велено всем.

— Ты говоришь опасные вещи, — нахмурился Павел.

— Я ведь уже в тюрьме, не так ли? Что еще может быть хуже, расстрел? Я так не думаю. Расстрела я не боюсь. Может, я даже попаду в рай, где смогу писать свои романы, и жить этим.

— А может, ты попадешь в ад, — хохотнул Павел.

— Ну нет! Ада не существует. Ад уже здесь, на земле. Как там у Данте? «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Тем более, что в надежде мне уже отказали.

— А вот давай представим, что ты выйдешь из тюрьмы… Ты снова будешь пытаться уехать?

— Буду, — твердо отозвался Анатолий, — буду, чтобы сохранить себя. И для этого есть весомая причина. Я не плохой и не хороший. Я просто другой. Человек с другой планеты. И я всегда буду другим. Не таким, как все.

— Ты сейчас все говоришь очень правильно. Но ты ничего не сказал о сионистских организациях.

— А сионистских организаций, которые уговаривают евреев, не существует. Это все выдумка КГБ. Эту выдумку они наклеивают на правду — на то, что есть люди, которые сознательно и добровольно хотят уехать из этой страны. Потому что нельзя всю жизнь быть врагами.

«Потепление» и надежда на свободу было столь кратковременным, что уже со второй половины 1960-х годов в еврейском национальном движении ключевой становится борьба за эмиграцию. В одном из писем в «Литературную газету» так мотивировалось стремление выехать за пределы СССР: «В Советском Союзе все евреи бесправны».

Именно в это время возникает такой феномен как «отказник». Так начали называть человека, который подал заявление на эмиграцию, а ему по тем или иным причинам было отказано. Засветившись с этой стороны и автоматически попав в разряд неблагонадежных, человек этот оказывался вовлеченным в круговорот борьбы за право на выезд из СССР.

Евреи долго и мучительно боролись за это право. Отчасти и под давлением западной общественности советские власти пошли на уступку евреям в виде разрешения выехать из страны. Однако тем самым евреи как бы подписали себе приговор — уже на формальных основаниях они становились потенциальными предателями и врагами Родины, стремясь покинуть ее.

С 1935-го по 1958 год действовал закон, по которому побег через границу или отказ вернуться из-за границы карались смертной казнью. А членам семьи перебежчика грозило 10 лет лагерей. Бежали, в основном, высокопоставленные чекисты и дипломаты, осознав, что над ними уже занесен топор и терять им больше нечего.

В начале 1966 года, находясь в Париже, советский премьер Алексей Косыгин заявил: «Если есть семьи, разобщенные войной, которые хотели бы встретить своих родственников вне СССР, или даже оставить СССР, мы сделаем все, чтобы помочь им решить эту проблему». Это событие считается началом легальной эмиграции из СССР.

Москва начала разрешать советским евреям, немцам и понтийским грекам выезд с целью воссоединения семей. Порой люди уезжали по вызову дальних или фальшивых родственников, оставляя в СССР родителей, но все понимали правила игры. Однако неукоснительно соблюдался принцип: человек, добровольно покинувший СССР, впоследствии не мог приехать даже на похороны матери.

Впервые существенную роль в эмиграции начали играть экономические мотивы. Излюбленный упрек в адрес уезжающих состоял в том, что они отправились «за колбасой».

Появился советский анекдот, отлично характеризующий эпоху. Двое евреев что-то оживленно обсуждают. К ним подходит третий и говорит: «Не знаю, о чем вы, но ехать надо!»

Многие советские граждане рассматривали возможность уехать как привилегию. Это порождало зависть и подпитывало бытовой антисемитизм.

На государственном уровне евреев начали рассматривать как «ненадежный контингент». Трудности с поступлением на престижную работу, в свою очередь, усиливали эмиграционные настроения.

Уровень эмиграции всецело зависел от текущего состояния отношений между СССР и Западом. Стоило им осложниться, и желающим начинали отказывать, нередко без всякого объяснения причин. Возникло выражение «сидеть в отказе». Иногда это состояние длилось годами, причем человека, подавшего заявление на выезд, немедленно увольняли с работы, оставляя без средств к существованию.

Глава КГБ и некоторые другие члены руководства добивались полного прекращения эмиграции, поскольку сам факт, что такое количество людей «голосует ногами» за «загнивающий капитализм», по их мнению, подрывал «морально-политическое единство советского общества».

Первая волна эмиграции началась в 1955 году и продолжалась до 1967 года. В этот период в Израиль прибыли более 12 тысяч эмигрантов. Это были в основном евреи, которые во время Второй мировой войны оказались разделены с родственниками, живущими в Израиле. Отнюдь не все из них были пожилыми. Благодаря небольшим размерам эта группа русскоязычных эмигрантов была не слишком заметна и легко абсорбировалась в Израиле, к тому же она состояла из людей, которых Израиль особенно привлекал.

Превратности «русской» эмиграции этого периода отражают ее тесную связь с политикой СССР. Она прекратилась после войны на Синае 1956 года, но затем постепенно оживлялась по мере нормализации отношений между Израилем и СССР. К началу 1966 года в Израиле было около 1900 репатриантов из СССР.

Для большинства евреев, живущих в Советском Союзе, тема эмиграции, отъезда всегда была болезненной темой. Болезненной она была и для Анатолия.

— Я снова подам на выезд через время, — сказал он, — если, конечно, выйду из тюрьмы. Надеюсь, что выйду, и после тюрьмы меня скорее выпустят.

— Поэтому ты не искал эту девушку, так? — прищурился Павел.

— Я и не буду ее искать, потому что я не хочу оставаться здесь, — просто, но твердо произнес Анатолий, — здесь, где я всегда враг.

— Но ведь должны быть люди, которые тебя любят! — воскликнул Павел.

— Я не хочу, чтобы меня любили. Я хочу, чтобы мне дали дышать.

— Кажется, я понимаю… — вздохнул Павел. — С детства слышал одну дурацкую присказку, но только теперь начинаю понимать ее смысл. «Если в доме нет воды, воду выпили жиды». Раньше я смеялся. Но теперь, слушая тебя… Я не знаю. Но я понимаю, что ты хочешь сказать. Понимаю очень хорошо.

Дождь, очевидно, шел ночью. Не выспавшись, Емельянов спросонок угодил ногой в ближайшую лужу и, забрызгавшись, чертыхнулся в голос. День и без того обещал быть паршивым, а тут еще эти лужи… И без того тротуары в Одессе не отличались гладкостью и удобством. После дождя это были сплошные лужи и колдобины.

Всю ночь Емельянов не спал. Его мучили странные мысли о том, что он попал в центр какого-то огромного спрута, и этот спрут, шевеля щупальцами, затягивает его все глубже и глубже.

Казалось бы, два совершенно разных дела: дело о самоубийстве скрипача Лифшица и дело об убийстве вора Паука. Между знаменитым на весь мир музыкантом и вором, трижды сидевшим в тюрьме, не было ничего общего. Эти люди были абсолютно разными по социальному происхождению, по своим достижениям, образованию, интеллекту, уму. Более того — вряд ли они когда-то могли пересекаться в жизни, если только вор Паук не грабанул квартиру знаменитого состоятельного скрипача. Впрочем, эту информацию Емельянов уже проверил. Не грабил. Да и по рамкам современного мира скрипач не был так уж богат.

Не цеховик, не валютчик, не партийный бонза. Не было в его квартире добычи, способной привлечь внимание вора в законе Паука, опытного домушника, который воровал с детства. Уж Паук умел свою добычу распознать.

Емельянов не поленился, взял в архиве дела Паука и изучил его методы. Вор оплетал свою жертву паутиной слежки и информации, как настоящий Паук. Он изучал все о своей жертве: членов семьи, привычки, распорядок дня, кто в какой комнате находится. Даже то, спит жертва с открытой форточкой или нет.

Неделями слежки Паук плел вокруг своей жертвы сеть. И в один прекрасный день совершал верный ход. Он выяснял удачный момент, когда в квартире никого не будет и можно зайти с наименьшими потерями. Пробирался и выносил абсолютно все.

Но Паук любил богатую добычу. Последней его жертвой был цеховик, который шил мужские брюки, подделывая их под знаменитые лейблы. В подвале своего дома на Слободке он сколотил подпольный цех, в котором шились подделки.

Улучив момент, в воскресенье, когда цех не работал, а вся семья цеховика отправилась на пикник к общим знакомым, Паук вместе с двумя подельниками проник в дом и вынес колоссальную добычу. Добычей этой стала импортная техника, золото, бриллианты, натуральные меха и деньги — 20 тысяч советских рублей.

После того, как Паука взяли у скупщика краденого в попытке сбыть меховые шубы, цеховик тоже попал в поле зрения правоохранительных органов. Цех накрыли, имущество конфисковали, а цеховик получил 15 лет строгого режима. Так что Паук знал, куда лез.

Он вряд ли пошел бы в квартиру скрипача. Поэтому Емельянов допускал мысль, что Паук вообще не был знаком со скрипачом, не слышал о нем и не видел никогда в жизни.

Однако почему-то между этими делами сыщики из КГБ поставили знак равенства. Вернее, один сыщик, Печерский. Ведь именно он дал распоряжение эти дела прикрыть. Закрыть оба дела, не расследовать. Спустить на тормозах. Появился сам и на трупе в «Ракушке», и в квартире после смерти скрипача. Почему? Что было общего между этими двумя людьми? Почему за этими делами так пристально следит КГБ?

Емельянов взял два листка бумаги и тщательно записал все, что знает по каждому делу. Выходило не так уж много. А главное, точек соприкосновения не было. Разная смерть. Разная жизнь. Причины смерти тоже вряд ли могли быть общими.

Расписывая в подробностях информацию по каждой смерти, Емельянов вдруг пришел к выводу, что одна общая точка, объединяющая эти дела, все-таки есть. Это причина и мотивы смерти.

Смерть скрипача никак не была похожа на самоубийство. На теле обнаружили синяки. Причины, по которым скрипач мог покончить с собой, были неизвестны. То же самое было и с Пауком.

Он умер вроде бы от естественных причин — остановка сердца, разрыв аорты, но в крови были обнаружены следы непонятного вещества. Причины, по которым кто-то мог желать смерти Пауку и избавиться от него, были неизвестны.

Вроде бы две смерти, в которых нет криминала, — однако это было неправдой. И у обоих было два странных, совсем необъяснимых обстоятельства.

Скрипач, который не употреблял алкоголь или употреблял его очень умеренно, напился перед своей смертью. У Паука срезали подушечки пальцев, чтобы нельзя было снять отпечатки, проверить их по картотеке и сразу определить его уголовное прошлое. Эти два обстоятельства никак нельзя было объяснить.

После долгих раздумий, после того, как были исписаны оба листка бумаги, Емельянов пришел к важному выводу: обе эти смерти связаны между собой. Иначе вокруг Емельянова не ходил бы кругами один и тот же человек — Печерский. Оба этих дела хотели закрыть самым неожиданным образом. Значит, между ними существовала связь. И Емельянов четко понимал: обнаружить эту связь необходимо во что бы то ни стало.

Емельянов любил свою работу и по долгу службы вынужден был считаться со всеми государственными структурами, особенно вышестоящими. Однако он никогда не понимал той замкнутой кастовости, которой отличалось КГБ.

Самым обидным было то, что, проводя какую-то свою сверхсекретную операцию, в КГБ совершенно не брали в расчет сотрудников уголовного розыска. Их считали чем-то второстепенным, вроде пешек. И даже не удосуживались поставить в известность о тех делах, которыми занимаются. А про свои разработки вообще молчали!

Сколько раз получалось, как с тем чемоданом: пришли, ничего не объяснили, забрали важные улики без единого слова. Унизили, как мальчишек, и сделали вид, что так и должно быть.

Так что понятно, почему за долгие годы службы Емельянов так и не завел дружбы ни с одним сотрудником органов госбезопасности. Между собой опера шутили, что люди в КГБ не работают. И действительно, все сотрудники КГБ отличались некоей паскудностью, которую даже не пытались скрыть.

И теперь было вполне понятно, что и смерть скрипача, и убийство Паука проходят по одному и тому же делу. Как узнать? Никак. Рыться в делах, которыми занималось КГБ, было смертельно опасно. За это могли не только посадить, но и расстрелять.

Но Емельянов все не мог успокоиться. Он чувствовал, что нащупал верный след. И в попытках успокоиться он даже принялся рыться в справочниках, чтобы в который раз прочитать о структуре страшной организации, которая всегда была его врагом.

Первое главное управление КГБ СССР — внешняя разведка — было создано 18 марта 1954 года. Второе главное управление КГБ СССР — внутренняя безопасность и контрразведка, — тоже было создано 18 марта 1954 года и спустя время расширилось до 17 отделов. Также было отдельное управление «А», занимающееся аналитической деятельностью.

В структуру центрального аппарата Второго Главного управления КГБ СССР входили следующие самостоятельные отделы:

1 отдел — США и Латинская Америка; 2 отдел — Великобритания и страны Британского содружества; 3 отдел — ФРГ, Австрия, страны Скандинавии; 4 отдел — Франция и остальные страны Европы; 5 отдел — Япония, Австралия; 6 отдел — развивающиеся страны; 7 отдел — туристы; 8 отдел — остальные иностранцы; 9 отдел — студенты; 10 отдел — журналисты и служба безопасности таможни. Особняком, без номера, стоял отдел по борьбе с терроризмом.

Третье управление КГБ СССР — военная контрразведка — занималось активной деятельностью с февраля 1960 года. Также важно было оперативно-техническое управление (ОТУ) КГБ СССР. Среди подразделений этого управления выделить стоило следующие: 6 отдел — был создан 2 июля 1959 года, занимался перлюстрацией корреспонденции; Центральный НИИ специальных исследований; Центральный НИИ специальной техники.

Также управление занималось изготовлением документов для оперативных целей, экспертизой почерков и документов, радиоконтрразведкой, изготовлением опертехники.

Емельянов прекрасно помнил, что в удостоверении Печерского, которое тот показал ему в квартире скрипача, стояло 1 управление КГБ. Внешняя разведка. Поэтому о структуре 1 управления он читал особенно внимательно.

Центральный аппарат внешней разведки включал в себя: руководство управления — начальник ПГУ КГБ СССР, его заместитель по географическим регионам — по Американскому континенту, Европе, Азии, Ближнему Востоку и Азии, и коллегию ПТГ КГБ СССР. Также административно-технические подразделения — секретариат, отдел кадров, управления, линейные, географические отделы и службы.

Управлений ПГУ КГБ СССР было четыре. Управление «С» — нелегальная разведка, управление «Т» — научно-техническая разведка, управление «К» — внешняя контрразведка и управление оперативной техники.

Служб ПГУ КГБ СССР было несколько больше. 1 служба — информационно-аналитическая. Служба «А» — активные мероприятия. Службы «Р» — разведывательно-аналитическая. Шифровальная служба. И отделы по странам. Всего в ПГУ насчитывалось до 20 отделов.

Интересно было то, что среди географических отделов по каждой стране можно было выделить новые, недавно появившиеся отделы. Это отдел электронного перехвата и операции против шифровальных служб иностранных государств и отдел эмиграции.

Структура легальной зарубежной резидентуры советской внешней разведки включала в себя: резидента, оперативный и вспомогательный персонал.

Оперативный персонал был следующим: заместитель резидента по линии «ПР» — политическая, экономическая и военно-стратегическая разведка, активные мероприятия. Сотрудники линии, составители отчетов. Заместитель резидента по линии «КР» — внешняя контрразведка и безопасность, сотрудники линии, офицер безопасности посольства.

Заместитель резидента по линии «Х» — научно-техническая разведка, сотрудники линии. Заместитель резидента по линии «Л» — нелегальная разведка. Сотрудники линии «ЭМ» — эмиграция. Сотрудники специального резерва и вспомогательный персонал.

Так же важным, как и все управления КГБ, но играющим особую роль в жизни страны, было Пятое управление КГБ. Центральный аппарат Пятого управления КГБ СССР состоял из пятнадцати оперативных и аналитических отделов. Занималось Пятое управление КГБ политическим сыском.

1 отдел Пятого управления занимался контрразведывательной работой на каналах культурного обмена, разработкой иностранцев, работой творческих союзов, научно-исследовательских институтов, учреждений культуры и медицинских учреждений.

2 отдел занимался планированием и осуществлением контрразведывательных мероприятий совместно с ПГУ против центров идеологических диверсий империалистических государств, пресечением деятельности националистических и шовинистических элементов.

3 отдел — контрразведывательная работа на канале студенческого обмена, пресечение враждебной деятельности студенческой молодежи и профессорско-преподавательского состава.

4 отдел — контрразведывательная работа в среде религиозных, сионистских и сектантских элементов и работа против зарубежных религиозных центров. Сотрудники 4 отдела Пятого управления, так же, как и сотрудники 2 отдела, самым тесным образом сотрудничали с Первым управлением КГБ, так как здесь речь шла о зарубежных организациях, то есть внешняя разведка.

Емельянов вдруг вздрогнул от странного подозрения. Скрипач был евреем. Может, Печерский был тесно связан с 4 отделом 5 управления как сотрудник 1 управления и разрабатывал какие-то сионистские организации?

Да, в случае скрипача это укладывалось в схему очень хорошо, такое вполне могло быть. Тем более, что до Емельянова тоже доходили слухи, которые секретным образом бродили в среде своих, передавались сотрудниками милиции друг другу тайком. Слухи о том, что в Пятом, политическом, управлении КГБ совместно с Первым управлением специально выдумали сионистские организации, чтобы бороться с эмиграцией евреев.

Емельянова мало интересовали такие слухи, он пропускал их мимо ушей — о чем теперь страшно жалел.

Но если это отлично укладывалось в схему со скрипачом, то как здесь оказывался Паук, трижды судимый уголовник славянского происхождения? Этот тут был при чем? Каким боком пустой бандит, вор Паук мог касаться сионистских организаций? Емельянов чувствовал, что у него просто закипает мозг.

5 отдел Пятого управления — практическая помощь местным органам КГБ по предотвращению массовых антиобщественных проявлений. Розыск авторов антисоветских анонимных документов, листовок, литературы. Проверка сигналов по террору.

6 отдел — обобщение и анализ данных о деятельности противника по осуществлению идеологической диверсии. Разработка мероприятий по перспективному планированию и информационной работе.

Емельянову сверхмощный аппарат карательной советской машины КГБ представлялся в виде огромного танка, который прет напролом, сметая все на своем пути, превращая в мешанину из костей, камня, металла, дерева, земли и крови все, что попадет под его клацающие гусеницы. Не укрыться от этой машины, не спастись. Страшно, странно во всем. Противостояние всегда заканчивается в одну пользу. С вечным перевесом счета 1: 0.

В 1966 году в центральном аппарате КГБ произошли некоторые структурные изменения. Учетно-архивный отдел получил уголовное наименование 10 отдел КГБ при СМ СССР. Группа при Председателе КГБ по изучению и обобщению опыта работы органов госбезопасности и данных о противнике была преобразована в Группу референтов при Председателе КГБ.

Также был образован отдельный, самостоятельный 11 отдел, отвечавший за координацию связи с органами госбезопасности социалистических стран. Ранее этот отдел входил в состав Первого Главного управления. Постоянно меняющаяся машина, все не желающая изменить свой ход.

Отложив в сторону справочник, Емельянов стал рассуждать дальше. Из логических заключений следовало, что единственной зацепкой, которая могла пролить свет на мифическую таинственную связь двух таких непохожих дел — скрипача и вора, было убийство Дато Минзаури. Убийство вора, правой руки Паука, на теле которого была найдена сатанинская символика и надпись на латыни.

Взяв третий лист бумаги, Емельянов принялся расписывать все, что знает об этом деле. Самым главным оставался вопрос номер один: где был убит Дато Минзаури? Где кровь из страшных ран? Из этого вопроса логически вытекал второй: кто и с какой целью перенес труп вора на территорию завода? И, наконец, следующий, третий: откуда в карманах трупа появилась собачья шерсть?

Внезапно Емельянов почувствовал какое-то странное озарение. Так бывало у него, когда он вплотную подходил к правильной разгадке, причем логически не мог объяснить, как это произошло. Схватив новый листок бумаги, принялся писать: завод, собачья шерсть, взрыв. И снова: собачья шерсть, взрыв, завод. Потом замер. Теперь ОН ЗНАЛ. Разгадка была невероятной, но он точно знал, кто перевез тело вора на территорию завода…

Емельянов даже не слышал ночью, как пошел дождь.

А утром сразу отправился проверять свою догадку, от спешки и усталости шагая по лужам.

Было достаточно рано, когда Емельянов подошел к дому на Челюскинцев. В некоторых окнах еще горел свет. После дождя было достаточно пасмурно. Погода вызывала серое, безрадостное чувство, которое, как тягучая резина, заполняло Емельянову всю душу. И было очень сложно сквозь него двигаться, говорить.

Емельянов, продолжавший бояться лифта и не собирающийся отказывать себе в этой слабости, пешком поднялся на четвертый этаж. И, отдышавшись, нажал кнопку звонка. Звонок с нужной ему фамилией отличался более светлой табличкой. Все остальные были тусклые и давно покрылись пылью.

Емельянов нажал звонок два раза и стал ждать. Никакой реакции не последовало. Он подождал несколько минут, затем повторил попытку. Снова никакой реакции. Было ясно, что дома никого нет. Емельянов вышел на улицу. Ноги сами понесли его к главному управлению, к архиву.

В архиве в этот день работала знакомая ему девушка — некая Леночка, которая давно и безуспешно строила Емельянову глазки. И он так же давно и упорно старался этого не замечать. Девчонка немного косила и была совсем не в его вкусе.

Но в этот день он решил немного себя исправить. Емельянов кокетливо поцеловал ей ручку, залился соловьем и даже пообещал в будущем сводить в кафе-мороженое. Косоглазая Леночка абсолютно растаяла и, в порыве чувств, на крыльях восторга унеслась за делом Мулявко, из-за которого Емельянов и пришел в архив.

Пока девушка искала нужное дело среди рядов одинаковых пыльных папок, он думал о том, что, наверное, на свете не существует человека более подлого и бездушного, чем оперативный работник при исполнении. Чтобы раскрыть дело и отправить бандита в тюрьму, опер способен лгать кому угодно и как угодно. Причем с той же легкостью, с какой дышит. Поэтому оперативникам никогда нельзя верить. Ни при каких обстоятельствах. Леночка этого правила не знала. А потому в глазах ее светилась надежда, что Емельянов когда-нибудь поведет ее в кафе.

Уединившись в кабинете, соседствующим с архивом, он погрузился в чтение. Дело было довольно объемным и составляло четыре пухлых тома.

Оперативная работа по делу Мулявко была проделана на славу — совместно с отделом ОБХСС. Допрошены сотни свидетелей, проведено множество засад, наружных наблюдений. Мулявко разрабатывали серьезно.

С удивлением Емельянов обнаружил, что по делу Мулявко косвенно проходил Паук. Бандиты, которые били и калечили людей по приказу коммерсанта Мулявко, работали в банде Паука, и Паук получал от Мулявко деньги. Однако в момент этого уголовного дела Паук уже находился в тюрьме, мотал свой третий срок за разбой. Поэтому мог проходить по делу лишь в качестве свидетеля.

Листая дело Мулявко, Емельянов вспомнил, почему не видел лично Паука. К тому времени, когда Емельянов был переведен в уголовный розыск этого района, Паук уже был осужден и сидел. До перехода в Центральный район Емельянов работал в самом жутком и бандитском районе города — Ильичевском, где была Молдаванка и множество притонов. Емельянов раскрыл несколько громких дел, поэтому его перевод в Центральный район был чем-то вроде повышения по службе.

Но Емельянов работал не только в центре. Так как не хватало людей, ему приходилось захватывать и другие районы, в том числе и родную Староконку. Однако познакомиться с Пауком в центре ему не довелось.

И вот выяснилось, что Паук по делу Мулявко проходил в качестве свидетеля, так как организованных разбойных действий с его стороны не смогли доказать.

Просидев четыре часа над грудой этих бумажек, Емельянов вышел перекусить в соседнюю столовую, где съел несколько бутербродов с колбасой и выпил кофе с молоком. Затем снова вернулся к делу в архив.

И в конце третьего пухлого тома его ждал огромный сюрприз. Он вдруг обнаружил совершенно невероятную вещь! Печерский получил повышение по службе и направление на работу в органы госбезопасности после того, как отличился в деле Мулявко! Он не только координировал часть опергруппы и участвовал в расследовании этого громкого дела, но и проводил служебное расследование после взрыва на консервном заводе.

Именно благодаря его заключениям и выводам Грищенко сняли с этой работы и разжаловали в судмедэксперты. Заключение Печерского содержалось уже самом конце 4 тома. Из него следовало, что причиной взрыва на консервном заводе стала преступная халатность.

Грищенко не имел права отправлять людей проводить обыск в котле, не убедившись с помощью сотрудников завода в его полной безопасности. Для этого следовало всего лишь пригласить главного инженера завода и попросить обследовать котел. Однако Грищенко этого не сделал. Поспешил, проявил преступную халатность — словом, отлично продемонстрировал все качества, которыми отличался и сейчас, работая экспертом.

Котел оказался не обесточен, и, едва опер Стеклов полез туда, чтобы произвести обыск, произошел взрыв, в результате которого Стеклов оказался в реанимации.

Однако мрачное окончание нашумевшего дела никак не помешало Печерскому получить желанное повышение. Он был направлен на работу в КГБ.

А дальше… Дальше Емельянов получил подтверждение тому, о чем подозревал давно. На самом деле Печерский ему лгал, что было плохим признаком. Лгал, не договаривал — значит, проводил расследование. В действительности Печерский числился сотрудником отдела «ЭМ» — что означало эмиграцию. Майор занимался эмиграцией…

Теперь понятна была его связь со скрипачом. В чемодане, скорей всего, находились документы, связанные с попыткой скрипача выехать за рубеж.

Емельянов вполне сносно представлял себе теперь, как обстояло дело. По всей видимости, скрипач собирался выехать на гастроли за рубеж, а там — сбежать, остаться навсегда на западе. КГБ переполошилось именно по этому поводу.

Если бы скрипач остался на западе, это вызвало бы огромный скандал. Знаменитость мирового уровня, и вдруг предпочел сбежать из своей родной страны. Это было бы серьезным ударом для советского строя. Поэтому в КГБ сделали бы все, чтобы это не допустить.

Внезапно Емельянов понял еще одну страшную вещь. К смерти скрипача могли быть причастны сотрудники спецслужб. Они могли заставить его покончить с собой, вынудить каким-то образом это сделать. Каким бы страшным ни было это предположение, Емельянов чувствовал мороз по коже, когда об этом думал. А значит, такое вполне могло было быть правдой.

Вернув дело в архив, он, поблагодарив Леночку и, забыв назначить ей свидание, покинул территорию архива. Когда опер вышел на улицу, уже начинало темнеть. Наступил вечер.

В доме на Челюскинцев загорались огни квартир. Емельянову подумалось, что прежнее название улицы, Кузнечная, звучало более красиво. Однако с временем не поспоришь. И если улица стала Челюскинцев — значит, Челюскинцев, хотя от этого названия у Емельянова сводило скулы. Он умел глубоко скрывать свои взгляды, в которых, по общепринятым меркам, хватало антисоветского.

Емельянов снова поднялся на четвертый этаж. Дверь нужной квартиры была приоткрыта. Выглядело все так, как будто его кто-то ждал. Не став звонить, Емельянов зашел в коридор.

И тут же увидел горящие глаза. Собака выросла перед ним так тихо, что в этой бесшумности было что-то мистическое. Глаза ее горели в темноте, ярко блестя, как два уголька. Однако она по-прежнему не лаяла. Собака глядела на Емельянова своими мудрыми, человеческими глазами. Не решаясь погладить ее по голове, Емельянов скомандовал: — Веди.

Человек в очках стоял посреди комнаты. Когда собака подбежала к нему, сразу схватил ее за ошейник. Собака прильнула к нему. Казалось, они были одним целым: собака и ее человек.

— Я ждал вас раньше, — мужчина улыбнулся, — заходите и садитесь.

— Почему вы не сказали, что вы бывший опер Андрей Стеклов? — строго спросил Емельянов.

— Я оставил вам для этого подсказку, — улыбнувшись, Стеклов легко двинулся по комнате, закрыл дверь и даже щелкнул выключателем. — Свет для вас, мне он не нужен. А вам некомфортно будет сидеть в темноте.

Комната была обставлена скромно, но с большим вкусом. Было страшно представить, как человек сидит сутками напролет в этой уютной комнате, не зажигая свет.

Емельянов опустился на мягкий диван, покрытый плюшевым покрывалом. Стеклов сел в кресло напротив. Собака легла между ними на пол, доверчиво положив голову на ботинки своего друга. Казалось, она не только охраняет и защищает, но и заботится о нем.

— Кислота, — пояснил Стеклов, едва заметно наклонив голову, — в чане была кислота. Вы, наверное, и без меня знаете это. Лицо врачам удалось спасти, а вот глаза — нет. Прямо в них ударили пары кислоты.

— Мне жаль, — Емельянов закусил губу.

— Никто из соседей не знает о том, кто я такой, — краешком губ улыбнулся Стеклов, — они думают, что я работал на заводе, и там произошел несчастный случай. На консервном заводе. Отчасти в этом есть для правды.

— Зачем вы вернули в комнату скрипача часы? — строго сказал Емельянов.

— Чтобы отдать вам, — Стеклов пожал плечами. — Вы же догадались, что я пришел их вернуть, правда?

— Правда, — иронично подтвердил Емельянов, — это сразу показалось мне странным. Я подумал, что вы зачем-то взяли эти часы. Может, решили украсть. А потом передумали и пошли в комнату вернуть.

— Украсть, — скривился Стеклов, — хотя фантазия у вас работает в правильном направлении. На самом деле мне их подбросили. Я обнаружил часы лежащими на столе. Взял в руки и сразу узнал.

— Здесь какая-то путаница с часами, — не поверил Емельянов. — Я же сам видел их в тумбочке погибшего.

— Да, часы там были. А после того, как вы допрашивали соседку, кто-то их взял из комнаты и подбросил мне.

— Кто мог это сделать? — не поверил Емельянов.

— Мне откуда это знать? — иронично усмехнулся Стеклов.

— Ладно, с часами разберемся потом, — Емельянов строго уставился на лицо слепого опера, — а теперь говорите правду. И лучше, если вы мне ее скажете, а не на официальном допросе. Зачем вы подбросили на завод тело убитого вора Дато Минзаури?

Наступила пауза, во время которой Стеклов, чуть наклонив голову, сидел с абсолютно непроницаемым лицом, а опер ерзал как на иголках.

— Собачья шерсть в кармане. Завод, — не выдержав наступившей паузы, заговорил Емельянов, — главным образом завод. Вы все время врали о несуществующем заводе, а сами ничем не напоминали заводского рабочего.

— Вы долго догадывались, — улыбнулся Стеклов, — я же специально оставил вам столько подсказок. Даже шерсть Марса… Ну, лучше позже, чем никогда. Все правильно. Я действительно отвез на завод тело этого вора.

— Но как вы это сделали? — Емельянов смотрел на него во все глаза.

— Мне помог один мой друг. Не спрашивайте, я все равно не скажу, кто он. У него есть машина. Я спустился на улицу к телефону-автомату, сделав вид, что иду гулять с Марсом. И позвонил ему. Когда он приехал, была уже глубокая ночь. Я немного знал тот завод и район. Знал, что всю ночь к складам снуют машины. Директор завода очень ушлый тип. Склады арендуют у него несколько цеховиков. А у них принято перевозить свои товары по ночам. Мы завернули тело вора в покрывало, перевезли на завод и оставили там. Я даже снял пиджак, чтобы все выглядело натурально.

— Но где, где же вы нашли его тело? — почти закричал Емельянов.

— Разве я не сказал? — улыбнулся Стеклов. — Я нашел его тело в комнате скрипача Семы Лифшица. Убитого скрипача.

К такому повороту разговора Емельянов был не готов. Он вполне мог представить все, что угодно, даже то, что слепой вместе со своим подельником сами убили Дато Минзаури. Но только не это. Емельянов снова испытал ощущение, которое не покидало его вот уже несколько дней: как крýгом идет голова.

— Так, — он тяжело вздохнул, — а вот с этого момента как можно подробней. Как вы обнаружили тело?

— Я услышал шорох. У слепых очень хорошо развит слух. Компенсация. Я, кажется, вам рассказывал, — ровным тоном, без капли эмоций заговорил слепой. — И вот, когда я шел по коридору, я услышал странный шум. Как будто в комнате скрипача кто-то есть. Слышался даже шум переворачиваемой мебели. Я затаился, решил подождать. Но тут в коридор вышла соседка. Было странно стоять так, столбом, под опечатанной дверью. Она все равно ничего бы не поняла. И я ушел.

— А не проще было вызвать милицию? — нахмурился Емельянов.

— Я хотел сам попробовать, — Стеклов пожал плечами, — мне было интересно.

— И что же вы сделали? — Емельянов продолжал хмуриться, не зная, верить в этот странный рассказ или нет.

— Я дождался ночи, когда все заснут. У меня есть универсальный ключ. Отмычка, по-простому, — улыбнулся Стеклов, — осталась с прежних, лучших дней. Я аккуратно снял бумагу, которой заклеили дверь, и вошел внутрь. И сразу споткнулся о тело. Оно лежало в первой комнате, на полу. Я опустился на колени, стал ощупывать руками. Сразу было понятно, что этот мужчина давно мертв. Кожа была очень холодной на ощупь. Когда я все ощупал, то оставил Марса сидеть возле тела, а сам пошел звонить своему другу.

— Ваша собака из милицейского приюта, так? — улыбнулся Емельянов.

— Да. Марс и я — мы когда-то работали вместе. Самый умный пес. Когда со мной произошла беда, мне позволили его взять.

— Что было дальше?

— Марс охранял тело. Приехал мой друг, и мы решили подбросить тело на завод.

— Вы, сотрудник уголовного розыска, решили так запутать следствие? — возмутился Емельянов.

— На самом деле я решил вам помочь, — ловко парировал Стеклов. — Если б не мои действия, вы б еще не скоро его обнаружили. И потеряли бы время.

— В комнате была кровь? — спросил Емельянов, прекрасно помня о причине смерти вора.

— Нет, — Стеклов покачал головой, — я тоже об этом подумал сразу же. Обшарил всю комнату. Никаких следов крови не было.

— Вы знаете причину смерти этого человека? — спросил Емельянов.

— Знаю, — Стеклов кивнул, — раны на запястьях. Нанесенные острым кинжалом с острым лезвием. Мой друг описал раны, а я их ощупал.

— Кинжалом? — удивился Емельянов этому новому повороту в разговоре.

— Да, — Стеклов кивнул, — раны глубокие, узкие, почти до кости. Такие повреждения нельзя нанести обыкновенным ножом. Это кинжал.

— Возможно, — Емельянов кивнул. — А как вы считаете, это могло было быть самоубийство?

— Ни в коем случае! — возмутился Стеклов. — Эта версия абсолютно ошибочна. Такие раны человек не может нанести себе сам. Это убийство, причем убийство жестокое — сделать такие глубокие раны, полностью перерезать вены и оставить истекать кровью. Какой-то религиозный фанатизм!

— Почему вы это сказали? — нахмурился Емельянов, в голове которого тоже бесконечно крутилась эта мысль.

— Про латинскую надпись я тоже знаю. Слова из католической молитвы, — пояснил Стеклов, — а раны на запястьях как бы издеваются над распятием или повторяют его смысл. Запахло сектантством.

— Принесли в жертву, например, — Емельянов вспомнил профессора.

— Это возможно, — Стеклов кивнул. — Знаю, как вы сейчас мучаетесь. Недоумеваете, почему труп подбросили именно в эту комнату, какая связь между вором и скрипачом. И я не знаю. А вот вам предстоит это выяснить.

— Идемте, — Емельянов поднялся с места, — и возьмите свой ключ. Надо осмотреть комнату. Будем искать кровь.

Стоило Емельянову лишь подняться с места, как пес тут же стал у двери, настороженно глядя то на замок, то на своего хозяина. У Емельянова вдруг возникло устойчивое впечатление, что пес понимал абсолютно все, что они говорили в этой комнате. В глазах собаки светился просто невероятный ум. И когда Емельянов сказал, что нужно пойти осмотреть комнату скрипача, пес первый сорвался с места. Если бы Емельянову кто-то рассказал об этом, он не поверил бы ни за что.

Однако если Марс был готов к исследованиям чужой комнаты, то его хозяин выказал куда меньше энтузиазма. Несмотря на темные очки, было видно, как по лицу его проскользнула какая-то тень — едва уловимая, но вполне достаточная для того, чтобы опытный Емельянов это заметил.

Это было странно. Опер остановился в дверях.

— Вы считаете, что это излишняя мера?

— Отнюдь, — Стеклов пожал плечами, — вы абсолютно правы. Я точно так же действовал бы на вашем месте. Но только это напрасный труд. Вы не найдете там ничего.

— Меня интересует одна вещь, — Емельянов не спускал глаз с лица Стеклова. — Как вы думаете, мог быть связан скрипач с преступным миром? Могла ли быть какая-то информация об этом?

— Почему вы задаете такой странный вопрос? — В тоне Стеклова появилась настороженность.

— Мог ли скрипач быть знаком с Дато Минзаури? Или с его другом Пауком? — спросил Емельянов.

— С Пауком? — вздрогнул Стеклов.

— Вы знаете это имя, не так ли?

— Конечно. Его задерживали ребята из моего отдела.

— Вы вели его дело?

— Нет, — Стеклов вздохнул, — не получилось. Но все силы отдела были брошены на дело Мулявко. Я как чувствовал, что оно будет моим последним, поэтому так не хотел его брать.

— И все же, если предположить… Может, скрипач что-то покупал у подпольных скупщиков? Или у него были знакомые вроде Дато, Паука? Может, он к их услугам обращался?

— Не думаю, — твердо ответил Стеклов. — Покойный музыкант был человеком из совершенно другого теста. Он был образованным, культурным. Мог бы стать гордостью страны. Как жаль…

— Как жаль — что? — Емельянов тут же ухватился за фразу, которая прозвучала резким диссонансом по сравнению с остальными.

— Как жаль, что его не оценили в этой стране.

Было понятно, что Стеклов все-таки знает какую-то информацию, которую пока не горит намерением сообщить. Емельянов отложил эту странность в памяти и решил вернуться к разговору позже. А пока все-таки вышел в коридор.

Незаметно они заговорились допоздна. Вся квартира уже спала, тишина стояла неимоверная. Поэтому особенно странным и даже страшным был шум, который послышался из-за дверей скрипача.

Емельянов замолчал, прислушался. В комнате скрипача переставляли мебель. Было отчетливо слышно, как кто-то двинул стулом.

— Вы тоже это слышите? — шепотом сказал Стеклов. — Наверняка убийцы вернулись. Потеряли что-то.

На самом деле это было единственным и разумным объяснением.

— Прижмитесь к стене и не ходите за мной, — скомандовал Емельянов, доставая пистолет.

Темная сталь пистолета Макарова хищно блеснула в его руке. На самом деле это было плохой идеей — задерживать в одиночку ночных визитеров, вернувшихся на место преступления. Но другого выхода у Емельянова не было. Упустить преступников он не мог. Поэтому оставалось рисковать.

Емельянов подошел к двери вплотную. Сразу разглядел тоненькую щелочку в темноте прихожей скрипача — дверь была приоткрыта, но в комнате свет не включили. Это было еще более подозрительно и только подчеркивало догадку, что там находятся преступники. Емельянов, прицелившись, стал открывать дверь.

В темноте никого не было видно. Однако было хорошо слышно, как кто-то ходит по гостиной. Дверь в нее была раскрыта настежь. На фоне окна появился чей-то силуэт.

Емельянов отчетливо разглядел фигуру человека. Он стоял спиной к двери и что-то перебирал на подоконнике. Не дав возможности услышать его и опомниться, Емельянов прыгнул вперед, ударил человека пистолетом в спину, повалил лицом вниз на пол и быстро защелкнул наручники.

Все это было тренировано, быстро, на автоматизме, так, как он множество раз поступал в подобных случаях. Поэтому полной неожиданностью для Емельянова стал женский крик, прозвучавший в темноте. Похоже, он задержал женщину.

Емельянов бросился к выключателю. Яркий свет люстры залил все пространство ослепительным светом. На полу на ковре возле окна лежала темноволосая женщина в синем плаще. Ее длинные волосы растрепались вокруг головы, запутавшись в ворсинках ковра. Сквозь сбитые, спутанные пряди Емельянов разглядел большой зеленый глаз, налитый слезами, полный такого невообразимого ужаса, что он вздрогнул.

Рывком опер поднял женщину на ноги и толкнул на стул.

— Ты кто такая, черт тебя дери?!

Теперь он мог разглядеть ее лицо. Женщина была молода, однако он затруднился бы определить ее возраст в точности — где-то между 35 и 45. Она была просто невероятно красива. Емельянову вдруг подумалось, что никогда в жизни он не видел таких точеных, словно скульптурных лиц, где каждая черточка была в абсолютной гармонии со всеми остальными.

У женщины были длинные темно-каштановые волосы и зеленые глаза. Однако каким-то шестым чувством Емельянов определил, что несмотря на свою красоту, женщина вряд ли ее осознает, да и не пользуется ею. К тому же, не сильно себя и любит.

Волосы росли как-то хаотично, было видно, что их давным-давно не касалась рука парикмахера. На лице не было и грамма косметики. Ногти, без признаков маникюра, были обкусаны. Это выглядело даже странно. Вроде достаточно зрелый возраст, чтобы хоть что-то осознавать, а кусает ногти. Очевидно, тот печальный пример, когда юность так и не перешла в сознательную зрелость. И почему-то Емельянову стало от этого печально.

К тому же она совсем не вела себя нагло. Была жутко испугана, почти как девчонка. Испугана так сильно, что вся дрожала. Ужас застыл в ее глубоких глазах. А в уголках стояли слезы, которые, и это было видно, почти зверским усилием воли она пыталась сдержать.

Когда Емельянов рявкнул свой вопрос, они ничего не ответила, только задрожала еще больше — совсем как испуганный кролик. Такой реакции Емельянов не любил, он всегда предпочитал мужество. Поэтому рявкнул снова:

— Уголовный розыск! Что вы здесь делаете, на месте преступления?

— На месте преступления? — Глаза женщины распахнулись так широко, что казалось, сейчас попросту выкатятся из орбит. — А где Сема?

Внезапно Емельянову подумалось, что это могла быть дамочка скрипача. Однако она никак не походила на шикарную кинозвезду. Женщина была одета довольно просто и без претензий. На ней был обыкновенный синий плащ — сразу видно: советский легпром, вязаное черное платье и туфли без каблуков. Емельянов не знал кинозвезд, но подозревал, что они так не одеваются.

Он внимательно осмотрел комнату и увидел, что на спинке одного из стульев, стоящих возле круглого обеденного стола, висит серая сумка, явно женская.

Емельянов взял ее и вывалил все содержимое на стол. Кроме кошелька, носового платка, «Литературной газеты» в сумке оказался паспорт на имя Розы Львовны Нун. Уроженка Одессы. По паспорту женщине было 38 лет. Не замужем. Детей нет.

— Твой? — Емельянов вертел в руках документ.

— Мой, — губы женщины дрожали.

— Кто такая? Что ты здесь делала?

— Я пришла к Семену Лифшицу. Я… его друг. Мне нужно было с ним поговорить.

— Как ты вошла в квартиру?

— У меня был ключ.

— Ты его любовница? Спала с ним?

— Нет конечно! Это ключ моего брата. Нашла в ящике письменного стола. — Огромная слеза, не удержавшись, все-таки покатилась по щеке, и женщина поджала губы. Она явно не хотела перед ним плакать.

— Что здесь происходит? — За спиной опера вдруг возник Стеклов, который спокойно вошел через раскрытую дверь. Марс, его вечный спутник, сел возле ног женщины.

— Привет, Марсик, — сказала та, и собака завиляла хвостом.

— Вы знаете эту собаку? — не понял Емельянов.

— Кто здесь? — Стеклов стоял возле стола и озирался по сторонам. Емельянову подумалось, что это могло бы быть смешно, если б не было так трагично.

— Да вот девицу задержал. К вашему скрипачу явилась.

— Я вам не девица! — Неожиданно в голосе женщины вдруг зазвучало возмущение.

— Роза, ты? — Стеклов подался вперед. — Что ты здесь делаешь?

— Вы ее знаете? — повернулся к нему Емельянов.

— Конечно знаю. Хорошо знаком с ее братом. Он писатель-диссидент. Кстати, очень известен в определенных кругах. Несколько раз приходил к Лифшицу. Они были близкими друзьями.

— Андрей, скажи, чтобы он снял с меня наручники! — Женщина всхлипнула.

— Да вы что, совсем с ума сошли? — усмехнулся Стеклов.

Делать было нечего. Емельянов расстегнул наручники. Женщина сразу стала потирать набрякшие запястья, на которых уже появлялись синяки. Кроме этого, еще один довольно большой синяк светился на ее скуле. Емельянов слишком сильно толкнул ее на пол.

— Похоже, я чего-то не знаю, — опер оседлал стул и придвинулся к столу. — Садитесь поближе и вы. Как я понимаю, вы оба будете говорить.

Емельянов чувствовал себя совершенно спокойно. Он уже успел пройтись по комнатам, даже заглянуть в спальню и заметил, что никаких следов крови в комнатах скрипача не было. Значит, Дато Минзаури принесли сюда уже мертвым.

Это было уже совсем отвратительно! Что за дурацкая манера постоянно перебрасывать этот труп?

— Я готова говорить, — сказала Роза Нун, — но я не понимаю, где Сема? Что произошло?

— Семы больше нет, Роза, — сказал Стеклов, — Сема умер. Покончил с собой.

— Нет! — Женщина закрыла лицо руками. Пальцы ее дрожали так сильно, что на это было жалко смотреть. — Андрей, как это произошло? Как ты допустил? Ты же всегда был рядом с ним!

— Так, — Емельянов забарабанил пальцами по столу, — а вот с этого момента поподробней!

— Но ведь Андрей и Сема были друзьями детства! — Женщина переводила взгляд с Емельянова на Стеклова и обратно. — Разве вы не знали?

— Это правда, — Стеклов улыбнулся, — я вам солгал. Я действительно хорошо знал Сему Лифшица. Мы были друзьями детства. Выросли в одном дворе. Я вам даже больше скажу. На самом деле нас было трое. Три друга. Я, Сема Лифшиц и Рыч. Так его звали в детстве. Но во взрослой жизни это был Паук.

Это был просто сюрприз! Емельянов никак не ожидал подобного, поэтому воспарил, как на крыльях. Вот она, долгожданная информация о том, как были связаны скрипач и Паук! Вот он, этот кладезь правды, до которого не докопается ни один кагэбэшник. Впрочем, и он не докопался, а узнал по чистой случайности. Но это не важно. Главное то, что он получил доказательство тому, на что вышел только с помощью своей интуиции.

— Вы специально поселились в этой квартире, так? — спросил Емельянов.

— Да. Я прикрывал Сему. Дело в том, что Сема собирался бежать на запад. И знал, что кое-кому это не понравится.

— Кому не понравится? — Емельянов затаил дух.

— Отделу эмиграции КГБ. Сема боялся, что его или посадят, или убьют. К сожалению, он оказался прав.

— Вот откуда вы знаете про документы в чемодане! — хмыкнул Емельянов.

— Это были документы Семы, приготовленные для побега. Он должен был выехать на гастроли в Румынию и Чехословакию. Из Чехословакии собирался перебраться в Париж, а уже оттуда добраться до Израиля, — сказал Стеклов. — Кстати, Роза, ты тоже должна это знать. Анатолий ведь тоже собирался уехать.

— Ему отказали.

— Ты из-за этого пришла к Семе? Анатолий знал, что Сема собирается бежать на запад, и думал, что Сема сможет взять вас с собой?

— Даже если бы Сема был жив, из этого бы ничего не получилось, — горько усмехнулась Роза. — Толика арестовали. Он в тюрьме.

Плохо сдерживаемые слезы покатились по щекам, и под молчание обоих мужчин Роза принялась говорить. Стеклов и Емельянов очень внимательно слушали историю Анатолия, которую рассказывала Роза. Ее не перебили ни разу. Когда она закончила свой рассказ, в комнате наступило напряженное молчание.

— Вам не кажется, что дело, за которое арестовали ее брата, и смерть Семы — это одно и то же дело? — обернулся к Емельянову Стеклов.

— Тогда при чем тут Паук? Если Сему убили за попытку побега, а Анатолий уже попал за решетку как диссидент, с какой стороны тут Паук? — Емельянов нахмурился. — А Дато Минзаури? Меня больше всего беспокоит это. Скажите, кто еще, кроме Анатолия и Розы, знал, что вы все трое — близкие друзья детства?

— Никто не знал, — уверенно сказал Стеклов. — Если про мою дружбу с Семой еще могли знать, мы это и не скрывали, то про Паука не знал никто. Дело в том, что мы изо всех сил скрывали наше знакомство. Вы знаете, кем стал Паук. Я работал в милиции. Сема стал мировой знаменитостью, объездил полмира. Разве нам обоим подходил такой друг? А между тем, мы его очень любили. Иногда встречались все вместе. Рыч — он был очень хорошим человеком. Я по привычке называл его Рыч.

— Ага, бандит с тремя судимостями, — поддакнул ему Емельянов.

— Можно сидеть в тюрьме и быть очень хорошим человеком. А можно занимать высокий пост, быть идейным коммунистом и оставаться последней мразью, — горько сказал Стеклов.

— Ну, это спорная истина. Для меня все преступники конченые, — фыркнул Емельянов. — Но вам, конечно, видней. Давайте подумаем: все-таки кто-то знал о том, что вы знакомы. Нужно обязательно вспомнить кто.

— Можно мне уйти? — Роза подалась вперед. — Я очень устала, плохо себя чувствую. Мне еще к подруге надо зайти.

— К какой еще подруге? — почти одновременно спросили Емельянов и Стеклов, а потом Стеклов добавил: — Ночь на дворе!

— Вот именно ночью. Чтобы застать ее наверняка. Я вечером собиралась, но не успела. Вчера моя подруга работала в ночную смену. Я хочу ее точно дома застать. Останусь ночевать у нее.

— Я провожу, — сказал Стеклов.

— Нет, не нужно. Здесь совсем близко. Дом почти за углом, на Тираспольской. То есть 1905 года, — смутилась Роза.

— Хорошо, идите, — разрешил Емельянов, — но напишите ваш адрес. Если будут еще вопросы, я вас вызову.

Вырвав листок из записной книжки, Роза быстро зачеркала что-то. Затем ушла.

— Красивая женщина, — сказал Емельянов.

— И несчастная, — вздохнул Стеклов. — С ней произошла ужасная история. Знаете, ведь Сема был в нее влюблен. Но после того, что с ней случилось, она вообще перестала воспринимать любовные отношения и мужчин. Толик очень переживал, хотел, чтобы у нее сложилась семья или нормальные отношения. Но она так и не оправилась.

— Что же случилось?

— Банальная история. Когда она училась в консерватории, безумно влюбилась в талантливого музыканта, друга Семы. Русского, кстати. Он ее обхаживал, обещал жениться. Все было серьезно. А потом она узнала, что одновременно этот тип крутил с девкой из родного села, и эта девка, которая в Одессе работала официанткой, родила от него ребенка. Для Розы это был жуткий удар. Особенно когда тот навоз заявил, что вообще не собирался жениться на ней. Дескать, он не полный идиот, чтобы в СССР жениться на еврейке. Просто спать с ней хотел, потому, что она красивая. Роза после этого так в себя и не пришла. Не смогла пережить это предательство. А Сему Лифшица она возненавидела за то, что он все знал и молчал.

— А он знал? — нахмурился Емельянов.

— Знал, конечно. Но как о таком вообще можно было сказать?

— И что было дальше?

— Роза кое-как закончила консерваторию. Ей прочили артистическое будущее, но пианисткой она так и не стала. Не нашла в себе сил, слабый характер подвел. После окончания консерватории пошла работать учительницей в детскую музыкальную школу, где и работает до сих пор.

— А деревенский казанова?

— Он женился на официантке, с которой размножился. Она уговорила его устроиться аккомпаниатором в ресторан, так как в других местах музыканты мало зарабатывают. Он начал работать в ресторане и стал пить. Потолстел, полысел. И сейчас бренчит на пианино в кабаке — в перерывах между запоями. С официанткой у него уже трое детей, и живут они, как кошка с собакой. Она изменяет ему напропалую. Мы с Семой и Пауком когда-то даже в этом ресторане были. Удивительно жалкое зрелище. Вот такая жизнь.

— Печально, — на лице Емельянова не дрогнул ни один мускул. — Но я не люблю слабых людей.

— Роза не слабая. Ей просто никто не помог. Родители всегда занимались Анатолием. Вокруг Толика вертелись все. Ах, писатель, блестящее будущее… Толику было все: внимание, забота, деньги. А он таскался по бабам, был завсегдатаем подпольных вечеринок, устраивал попойки с дорогим коньяком. И в результате загремел в тюрьму. А Роза просто замкнулась в себе и стала жить в своей скорлупе дальше. И вот теперь, как я понимаю, вытаскивать из тюрьмы этого идиота именно ей предстоит.

— Почему вы так говорите? — нахмурился Емельянов.

— Потому что, зная ее брата, я не могу представить, за что он на самом деле загремел в тюрьму. Он мог попасть туда абсолютно за все, что угодно. Избалованный искатель приключений!..

— Давайте вернемся к вам, — Емельянов еще раз тщательно осмотрел комнаты покойного скрипача. Все это время Стеклов тихонько сидел на стуле, только время от времени давал небольшие подсказки. Эти подсказки очень помогали.

Результат осмотра был неутешительный. В комнатах Лифшица Емельянов не нашел ничего нового — никаких следов присутствия в них трупа вора, ни одного пятна крови, словом, ничего, что могло бы помочь ему в расследовании.

Потом они перешли в комнату Стеклова.

А там, тщательно закрыв за собой дверь, Емельянов отбросил в сторону привычный беспечный тон. Теперь он уже не скрывал, что это дело его беспокоит.

— Я твердо уверен, что убийца знал о вашей дружбе, — сказал Емельянов, — именно поэтому труп Дато был подброшен в комнату Семы Лифшица. И, более того, я твердо уверен, что и убийца один и тот же. Паука, Сему Лифшица и Дато Минзаури убил один и тот же человек.

— Вора зачем? — нахмурился Стеклов.

— Этот Минзаури либо каким-то образом пронюхал тайну Паука, либо впутался в то же, во что и Паук. Он был достаточно сообразителен. А Паук ему доверял. Дато мог узнать причину убийства.

— И какая же?

— Я не знаю, — Емельянов задумался, — но есть у меня версия. А что, если кто-то хочет убить вас троих?

— Что за бред? — Стеклов поморщился. — Я ведь жив!

— Разве? А по-моему, с вас хотели начать. Именно с вас первого. Взрыв.

— Нет, — Стеклов покачал головой, — это была случайность. Я сам виноват. Мне не надо было откручивать клапан в котле. А я открутил. Получилось все так из-за спешки. Никто не знал, что я полезу именно в этот котел. Их там три было. Я просто с этого начал. Сам.

— Но если предположить…

— Я выжил. А Паука и Семы больше нет.

— Вы все-таки подумайте об этом. Может, у кого-то была причина избавиться от вас троих?

— Никакой причины нет и быть не может. Если бы убийца хотел убить всех, он с легкостью добрался бы до меня.

— Хорошо, допустим, вы правы, — Емельянов решился выдвинуть вторую версию. — Тогда за то, что Сема Лифшиц хотел сбежать за рубеж. А заодно и помочь брату Розы Толику.

— Совсем уж абсурдная версия! — улыбнулся Стеклов. — Анатолий Нун в тюрьме, в цепких когтях КГБ. И вряд ли сможет скоро оттуда выбраться.

— Вы сами сказали, что Анатолий мог попасть в тюрьму за что угодно.

— Он диссидент. Этим все сказано. Ни за что советская власть не оставит таких, как он. С теми, кто думает иначе, всегда будут бороться.

Слово «диссидент» появилось в СССР именно в 1960-х годах. В дословном переводе с латыни «диссидент» означало инакомыслящий, тот, кто мыслит по-другому и отстаивает взгляды, не сходные с общепринятыми. Часто этот конфликт с официальной доктриной приводит к гонениям со стороны официальных властей.

В 1960-е годы диссидентами стали именовать представителей оппозиции в СССР и Восточной Европе, которые, однако, не пытались бороться насильственными методами против советского строя, а обращались к советским законам и официально провозглашенным ценностям. Первоначально этот термин появился на западе, а затем пришел в СССР. С тех пор диссидентами стали называть людей, противостоящих авторитарному, тоталитарному советскому режиму, но не призывающих к революции и к насильственным методам борьбы. Иногда говорили о том, что диссидент — человек, пытающийся найти тонкий баланс между советскостью и антисоветскостью, а диссидентство — творчество, своего рода общий язык, поддерживаемый обеими сторонами.

У большинства жителей СССР не было информации о деятельности диссидентов, не имевших возможности печататься в официальных СМИ, да, в общем, они и не стремились получать подобные сведения. Сравнительно немногочисленный самиздат был почти незаметен на фоне миллионных тиражей официальных печатных изданий.

Особое место внутри диссидентского мира занимало правозащитное движение, которое объединило разрозненные проявления независимой гражданской и культурной инициативы в единое целое. В 1960-х годах 45 % всех инакомыслящих составляли ученые, 13 % — инженеры и техники.

Советское руководство принципиально отвергало идею существования какой-либо оппозиции в СССР, тем более отвергалась возможность любого диалога с диссидентами. Напротив, в стране провозглашалось идейное единство общества, а к диссидентам относились как к отщепенцам и врагам. Официальная пропаганда стремилась представить диссидентов агентами западных спецслужб, а диссидентство — как своего рода профессиональную деятельность, которая щедро оплачивалась из-за рубежа.

Уголовное преследование диссидентов до 1960 года осуществлялось на основании п.10 ст. 58 Уголовного кодекса 1926 года — «контрреволюционная агитация». Эта статья предусматривала лишение свободы на срок до 10 лет. А с 1960 года — на основании статьи 70 — «антисоветская пропаганда» — предусматривалось лишение свободы на срок до 7 лет и 5 лет ссылки.

С 1966 года также была введена статья 190 — «распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй». Эта статья предусматривала лишение свободы на срок до 3 лет.

Кроме того, для уголовного преследования применялись статьи 142 — «нарушение закона об отделении церкви от государства и школы от церкви» и 227 — «создание группы, причиняющей вред здоровью граждан». А также были статьи о тунеядстве и нарушении режима прописки. Очень часто подбрасывали оружие, наркотики или патроны, чтобы «обнаружить» их при обысках и возбудить дела по соответствующим уголовным статьям.

В новой программе партии, объявленной на XXII съезде КПСС в октябре 1961 года, был провозглашен переход от государства «диктатуры пролетариата» к «общенародному государству».

Однако подобные заявления носили по существу пропагандистский характер. Изменения не затронули социальные, экономические характеристики общества, функции и структуры диктатуры пролетариата и его репрессивной системы.

Несмотря на частичные изменения в законодательстве, призывы к укреплению социалистической законности и половинчатую реабилитацию репрессированных, основной институт тайной полиции был сохранен полностью, а правовое государство так и не было создано.

Прекращение массовых репрессий и решение поставить органы госбезопасности под коллективный контроль Политбюро, а не одного генерального секретаря, как было при Сталине, было продиктовано стремлением номенклатуры к самосохранению. Ведь под каток репрессий попали многие партийцы.

Организованный в марте 1954 года при Совете Министров СССР Комитет государственной безопасности — КГБ, продолжил борьбу с «врагами» партии уже в новых условиях. Отказавшись от массовых арестов и расстрелов, тайная полиция прибегла к новым методам подавления потенциально нелояльных граждан и инакомыслящих.

Акцент теперь делался на профилактических мерах воздействия, социальной профилактике, более тщательном социальном контроле с помощью сетей осведомителей и доверенных лиц, а также с помощью структур Первых отделов, формально отвечавших за сохранение режима секретности. Широкое применение получили методы оперативной психологии, психологического подавления инакомыслящих и их деморализации.

После вступления в 1960 году в силу нового Уголовного кодекса статья 70 — «антисоветская агитация и пропаганда» — стала излюбленной для КГБ. Рука об руку с этой статьей шла статья 72 — «организационная деятельность, направленная на совершение особо опасных государственных преступлений, а равно участие в антисоветской организации». Эти два статьи полностью противоречили статье 125 советской Конституции, гарантировавшей гражданам свободу слова, печати, митингов и собраний.

По закону КГБ обладала правом производства предварительного следствия и дознания по целому ряду дел, отнесенных законом к его ведению. Это касалось почти всех государственных преступлений, включая госизмену, шпионаж, диверсию, разглашение государственной тайны, антисоветскую агитацию и пропаганду, а также дел о контрабанде и незаконных валютных операциях.

Криминализация «антисоветской агитации и пропаганды» с 1960-х годов стала реакцией на начавшиеся процессы развития общества, связанные с появлением различных неконтролируемых каналов информации — самиздата, иностранных «голосов», а также с повышением образовательного уровня и попытками создания собственной интеллектуальной, хотя и преимущественно технократической, элиты. Террор в новых условиях стал реакцией на изменения социальной структуры.

Если основной задачей террора в ленинско-сталинский период являлось «уничтожение эксплуататорских классов», превращение общества в управляемую, легко поддающуюся воздействию массу, то после смерти Сталина нужды в таком изменении социума больше не было. К тому времени группы, способные противостоять государству, были уже уничтожены. Соответственно в 1960-е годы изменилась и технология репрессий. Инструменты террора были адресно направлены на определенные группы. Главным образом — на возникающую и пытающуюся самостоятельно мыслить советскую интеллигенцию. Презрительный советский термин «интеллигенция», с подачи КГБ, зазвучал с новой силой — определяя иной, часто враждебный класс, нуждающийся в дрессировке. Хотя масштабы репрессий могли изменяться в зависимости от политических целей, было понятно, что сами репрессии не прекратятся до конца советской власти.

Постепенно происходит возврат к административным репрессивным практикам. С 1961 года в СССР преследовались те, кто уклонялся от общественного труда и имел нетрудовые доходы более четырех месяцев подряд. Наиболее известным случаем использования «закона о тунеядстве» для преследования по политическим мотивам было дело будущего Нобелевского лауреата поэта Иосифа Бродского, арестованного и высланного в марте 1964 года из Ленинграда по приговору районного суда. Бродский отбывал ссылку в деревне Норинская Архангельской области, работая разнорабочим в совхозе, до октября 1965 года.

Функции террора продолжали действовать, пусть и в несколько другой форме.

Под каток таких советских репрессий и попал Анатолий Нун. О неблагоприятном времени, в которое решалась его судьба, могла свидетельствовать сверхсекретная записка из КГБ.

Телефонный звонок застал Емельянова в дверях кабинета. Он собирался выходить, уже достал ключ, чтобы запереть дверь, но тут это… Ему не хотелось отвечать, но телефон звонил настойчиво, снова и снова. Вздохнув, Емельянов поднял телефонную трубку. Это был Андрей Стеклов.

— Я тут вспомнил кое-какую интересную информацию, — начал он сразу. — Гуляю с собакой, и решил вам позвонить. Помните, вы говорили о сатанинских знаках на теле Дато Минзаури? Что там было, надпись по латыни, кажется, из католической молитвы, так? И перевернутые кресты?

— Да, именно так, — Емельянов затаил дыхание.

— А я уже слышал подобное. О человеке, на теле которого была татуировка с перевернутыми крестами.

— Кто он? — Емельянов не верил в свою удачу.

— Не он. Она. Это женщина, в которую влюбился Анатолий Нун.

— Брат Розы?

— Он самый. Есть в городе такой скульптор, Дима Завадский. И он собирает на свои вечеринки самых различных людей. И вот там Толик, который всегда был страшным бабником, познакомился с девушкой, просто помешанной на сатанизме. На руках у нее были татуировки в виде перевернутых крестов. Они проболтали всю ночь, потом он проводил ее домой. Больше они не виделись. Но Анатолий так и не смог ее забыть. И знаете, о чем они говорили?

— О чем же?

— О церкви Сатаны! Да-да, именно об этом. Девушка недавно вернулась из Америки и сказала, что там вроде есть такая церковь. Об этом она рассказывала Анатолию.

— Вернулась из Америки? Что за девушка такая? — хмыкнул Емельянов.

— Не простая, как вы понимаете. Она дочка партийного бонзы. Папаша ее работает в обкоме партии, занимает какую-то очень высокую должность. Был в Америке в зарубежной командировке. Ну, и она ездила с ним. Зовут Альбина. Фамилию я не знаю. На Толика она произвела очень большое впечатление. Только…

— Только — что? — Емельянов мгновенно отреагировал на паузу в разговоре.

— Есть один неприятный нюанс. Толик все-таки не выдержал, позвонил Диме Завадскому, чтобы про нее расспросить. А Дима сказал, что она наркоманка. Давно сидит на чем-то тяжелом. Денег полно, вот и подсела.

— Поэтому Анатолий не стал ее искать?

— В общем, да. С наркоманкой связываться — себе дороже. Он же таскался по всем этим тусовкам, видел, что это такое. И еще он уезжать собирался в Израиль. Поэтому не стал ее искать. Но я вспомнил сегодня и решил позвонить.

— Спасибо. Это ценная информация, — Емельянов сделал пометку в блокноте.

— Мне показалось, что это важно и вы должны знать.

— Церковь Сатаны? — хмыкнул Емельянов.

— Церковь Сатаны, — вздохнул Стеклов.

— Чего только не придумают эти наркоманы! Как она выглядела, Анатолий не говорил?

— Говорил. Сказал, что у нее изумительная фигура. Она высокого роста. Длинные темные волосы, прямые. Только вот глаза… Самый тяжелый момент…

— Что глаза? — не понял Емельянов.

— Сказал, что глаза оставляют очень странное впечатление. Пустые, будто сделаны из стекла, и смотрят в одну точку. Ему было жутковато в них смотреть.

— И все равно он в нее влюбился!

— Влюбился, — вздохом подтвердил Стеклов, — это же Толик. Он все очень необычное любил.

В этот раз они встретились в Горсаду. Здесь профессор выглядел не так колоритно и импозантно, как в университетской библиотеке. Может быть, потому, что на нем был обыкновенный серый костюм без галстука, что придавало ему более простой вид.

— Вы слышали последнюю новость? — улыбнулся он, дружески пожимая руку Емельянову. — Они все арестованы. Все до единого. Вчера была облава в катакомбах, в районе 13 станции Большого Фонтана. Там, где они проводили свои черные мессы. На алтаре обнаружили человеческую кровь.

— Я знаю, чья она, — кивнул Емельянов, думая о Дато Минзаури.

— Облаву проводили органы госбезопасности. Меня приглашают в качестве консультанта. Все строго сверхсекретно, подписка о неразглашении. И все такое.

— Кто же они? — нахмурился Емельянов.

— Последователи Ла Вея. Приверженцы Церкви Сатаны. Я же говорил вам, что 1966 год — это первый год эры Сатаны. Именно это я собирался для вас узнать. Надо ли говорить, что наш разговор сугубо между нами, и я никогда не признаюсь в нем официально?

— Не надо. Это понятно и так, — ответил Емельянов.

— Там арестовали многих деток партийных шишек, — хмыкнул профессор, — вот сюрприз папашам будет!

— В том числе и девушку по имени Альбина, чей папа занимает большой пост в обкоме партии, — вслух подумал Емельянов, прекрасно понимая, что облаву производил Печерский.

— Давайте сядем на эту милую лавочку, — предложил профессор. — После того что вы от меня услышите, вам вряд ли захочется стоять.

Они сели и несколько минут наблюдали за малышом лет семи, который кормил голубей у фонтана. Затем профессор начал свой рассказ.

Сатанизм Ла Вея — мировоззрение и официально практикуемое церковью Сатаны учение, положения которого были сформулированы в 1960-е годы Антоном Шандором Ла Веем, который стал в 1966 году основателем Церкви Сатаны. Сатанизм как новый тип религии, по Ла Вею, представлял собой современное движение.

Сатана воспринимался как символ мировоззрения — символ свободы, саморазвития личности, индивидуализма и восстания против несправедливости. Истоки этого учения лежали в 1950-х годах, когда Ла Вей основал сообщество «Орден Трапезоида», которое объединило людей, исследовавший оккультизм и практиковавших совокупность магии и философии.

После своего основания Церковь Сатаны сразу была зарегистрирована, получила официальный статус и даже была занесена в реестр признанных Вооруженными силами США религий, получив право на проведение сатанинских крещений, свадеб и похорон.

Сатанизм нередко и ошибочно называли идеологией, потворствующей жестокости и безответственному поведению. Однако подобные утверждения всегда расходились с основами сатанинской этики. Принцип сатанизма — «ответственность перед ответственными» — ставил во главу угла личную ответственность человека прежде всего перед самим собой за совершаемые им поступки. А социальные контакты с людьми, проявляющими безответственное поведение, рекомендовалось сводить к минимуму.

Центральная идея сатанизма была унаследована от Ницше. Она состояла в том, что индивидуум должен своими силами найти для себя цель и смысл жизни и преодолеть массовый конформизм. Сатанист рассматривался как сверхчеловек Ницше. Антон Ла Вей считал, что сатанистами рождаются, а не становятся. В том смысле, что стремлению к индивидуализму и саморазвитию, как правило, проявляется в ходе жизненного пути с ранних лет.

В историю вошло его полушутливое выражение, что сатанисты «страдают болезнью под названием независимость, которую следует признать так же, как признан алкоголизм». Благодаря акценту на индивидуальность, сатанизм сразу стал считаться философией «Пути левой руки».

Сатанисты не верят в иудео-христианскую концепцию Бога, и большинство из них считает себя агностиками и атеистами.

Сам Ла Вей говорил так: «У меня нет философии. У меня есть вероучение. Сатана — проявление темных сторон человеческой натуры. В каждом из нас сидит Сатана. Задача состоит в том, чтобы познать и выявить его. Сатанинское начало заключено в людях, главное и наиболее могущественное. Им надо гордиться, а не тяготиться. Его надо культивировать, что мы и делаем в нашем храме с помощью различных магических заклинаний».

Согласно Ла Вею, «Сатана — это символ, ничего более. Сатана символизирует нашу любовь ко всему земному и отрицание бледного бесплотного образа Христа на кресте».

Согласно сатанистам, загробной жизни не существует, по крайней мере, райской, поэтому надо спешить наслаждаться земными радостями. Ла Вей совершенно четко связывал возрождение сатанизма с культом телесных желаний, снисхождением к плотским вожделениям, характерным для массовой культуры. Сатанизм был крайним выражением материализма и гедонизма западной цивилизации.

Другим важным элементом сатанинского мировоззрения является принцип, известный как «Закон воздаяния» (по латыни Lex talionis), состоящий в том, чтобы поступать с другими так же, как они поступают с тобой. Ле Вей не был согласен с христианским правилом, требовавшим от человека поступать с другими так, как он хочет, чтобы люди поступали с ним. Он считал его психологически вредным.

По Ла Вею, любовь, сострадание, симпатия должны уделяться только тем, кто этого достоин, а не растрачиваться на неблагодарных. Так энергетически более экономно и разумно.

«Если поступать с людьми так, как хотите, чтобы поступали они с вами, а те отнесутся к вам плохо, будет против человеческой природы продолжать относиться к ним с уважением. Вы можете поступать с другими так, как хотите, чтобы поступали с вами они, однако если ваша доброта останется безответной, к ним нужно будет отнестись с той ненавистью, которой они заслуживают», — писал Ла Вей.

Восстановление Lex talionis входит в состав так называемого «Пентагонального ревизионизма» — официальной социально-политической программы церкви Сатаны. В сатанинском мировоззрении связан принцип активного противостояния врагам: «…если человек ударит тебя по одной щеке, сокруши его в другую! Порази весь бок его, ибо самосохранение — высший закон!»

Как и в христианской религии, в сатанизме были сформулированы определенные положения — постулаты. Их получилось 9.

Сатана:

1. Олицетворяет потворство, а не воздержание.

2. Олицетворяет жизненную силу вместо несбыточных духовных мечтаний.

3. Олицетворяет неоскверненную мудрость вместо лицемерного самообмана.

4. Олицетворяет милость к тем, кто ее заслужил, вместо любви, потраченной на подлецов и льстецов.

5. Олицетворяет месть, а не подставляет после удара другую щеку.

6. Олицетворяет ответственность для ответственных вместо участия к духовным вампирам.

7. Представляет человека всего лишь еще одним животным, иногда лучшим, чаще же худшим, чем те, кто ходит на четырех лапах. Животным, которое вследствие своего «божественного, духовного и интеллектуального развития» стало самым опасным из всех животных!

8. Олицетворяет все так называемые грехи, поскольку они ведут к физическому, умственному и эмоциональному удовлетворению.

9. Был лучшим другом церкви во все времена, поддерживая ее бизнес все эти годы.

В конце 1960-х годов Ла Вей выпустил книгу, в которой синтезировал все свои философские и оккультные воззрения. Эта книга стала его самой знаменитой работой. Называлась она «Сатанинская библия». Именно в ней Ла Вей полностью раскрыл все философские, социальные, психологические и личностные аспекты сатанизма.

В «Сатанинской библии» Ла Вей описал 11 правил, которым должен следовать всякий, считающий себя сатанистом:

1. Не высказывайте своей точки зрения и не давайте советов, если только вас об этом не попросят.

2. Не рассказывайте о своих неприятностях другим, если только вы не уверены в том, что вас хотят выслушать.

3. В чужой берлоге проявляйте уважение и скромность либо не появляйтесь там вообще.

4. Если гость вашей берлоги досаждает вам, обходитесь с ним жестоко и безжалостно.

5. Не делайте попыток сексуального сближения, если только не получаете приглашающий сигнал.

6. Не берите вещь, не принадлежащую вам, если только она не является бременем для ее хозяина, и он не просит об освобождении его от этого бремени.

7. Признайте силу магии, если она была успешно вами применена для достижения ваших целей. Если вы отрицаете силу магии после того, как с успехом ею воспользовались, вы лишитесь всего достигнутого.

8. Не выражайте своего недовольства по поводу того, что не имеет к вам никакого отношения.

9. Не обижайте маленьких детей.

10. Не убивайте животных кроме как для пропитания и при защите от их нападения.

11. Находясь на открытой территории, не мешайте никому. Если кто-то мешает вам, попросите его прекратить. Если он не останавливается, накажите его.

Также Ла Вей выделил девять сатанинских грехов, то есть тех качеств, которыми сатанисту лучше не обладать.

1. Глупость — тяжелейший грех в сатанизме.

2. Претенциозность.

3. Солипсизм — крайне субъективный идеализм, признающий единственной реальностью только собственное мнение, отрицание объективной реальности окружающего мира, а также существование внешнего мира вне собственной личности.

4. Самообман.

5. Стадный конформизм.

6. Отсутствие широты взглядов.

7. Незнание опыта поколений.

8. Контрпродуктивная гордыня.

9. Отсутствие эстетического начала.

Ла Вей постоянно напоминал тем, кто был готов слушать, что дьявол для него и его последователей не является стереотипным шутником, разряженным в красные штаны, с рогами, хвостом и трезубцем. Он являл собой темные силы природы, которые человеческие существа только начали пробовать использовать.

Однако службы в своей церкви он вел в черной рясе и шлеме с рогами. А в глаза закапывал какие-то снадобья из трав, которые заставляли их светиться в темноте красным цветом. По свидетельству очевидцев, выглядело всё это очень эффектно и даже нагоняло страх. Он объяснял это так: «Людям нужен ритуал с символами, подобными тем, что украшают футбольные команды, церковные службы и войны, символами, служащими проводниками для излияния эмоций, которые они не в состоянии высвободить или даже осознать в одиночку».

В отличие от других религий, Ла Вей открыто признавал, что в основу положил концепцию, разработанную им самим, что в его религии не было никаких духовных посланий свыше и мистических озарений. Его учение, основанное на работах различных материалистов и индивидуалистов, поклонявшихся прежде всего человеку, сразу привлекло к нему множество поклонников. По социальному положению паства его была абсолютно разной. Но, как и все создатели тоталитарных сект, Ла Вей отдавал предпочтение богатым и успешным клиентам, часто — с налаженным прибыльным бизнесом. Собственно, начало сатанинской церкви Ла Вея было положено как экзотическая игрушка для богатых, как острая приправа для тех, кто пресытился абсолютно всем.

Несмотря на некую простоту своего учения (впрочем, Ла Вей никогда не планировал делать его доступным), он был достаточно сложным и очень скрытным человеком. И даже самые близкие, преданные его последователи догадывались, что в жизни их учителя есть нечто такое, о чем лучше не знать.

Тайную сторону жизни Ла Вея выдавало его состояние, которое после официального объявления своей церкви (секты) стало расти как на дрожжах. Очень скоро он стал достаточно богатым человеком, и злые языки поговаривали, что богатству своему он обязан не столько философскому религиозному учению, сколько мафиозным связям и темным делишкам с верхушкой Голливуда, за которой водились бог весть знает какие жуткие грехи.

Кем же был Антон Ла Вей? В биографии его было множество темных пятен. Он родился в Чикаго, штат Иллинойс, в семье торговца спиртным. Имя Антон Шандор Ла Вей было взято им в более поздние годы, поскольку оно нравилось ему больше, чем то, которое получил он от родителей. В свидетельстве же о рождении было записано Говард Стэнтон Леви. Родителей звали Майкл и Гертруда Леви.

Однако есть и другая информация — о том, что в карточке социального обеспечения значилось Говард Стэнтон Ла Вей. Есть версия о том, что дед его приехал в Штаты из городка Лавей во Франции и взял в качестве своей американской фамилии это название.

В скором времени после рождения его родители переехали в Калифорнию, и в Сан-Франциско Ла Вей провел большую часть жизни. Мать его — Гертруда Августа Колтон, была дочерью русского эмигранта Бориса Колтонова, или Колтунова. Русские эмигрировали в США в 1893 году и сменили свою фамилию на Колтон. Кроме того, национальность Ла Вея представляла собой смешение из французской, эльзасской, немецкой, цыганской и румынской крови. В детстве у него были выдающиеся способности к музыке, и он отлично играл на музыкальных инструментах. Одной из его незаурядных способностей было то, что он мог наиграть практически любую мелодию на слух.

Сам Ла Вей утверждал, что на его развитие сильно повлияла темная литература и древние легенды, журналы научной фантастики и ужаса, книги Джека Лондона, фильмы нуар, а также биографии таких исторических личностей, как Калиостро, Распутин и Василий Захарофф.

На последних годах обучения Ла Вей бросил школу, чтобы присоединиться к гастролирующему цирковому шоу. С цирком он объездил всю страну — сначала в качестве помощника в выступлениях с дикими кошками, а затем как музыкант, играющий на каллиопе.

Позже Ла Вей отмечал, что наблюдение за одними и теми же людьми, посещавшими по субботам стриптиз-шоу, а по воскресеньям — церковные службы, способствовало формированию его возрастающее циничному отношению к религии.

После цирка он устроился в качестве музыканта в ночные клубы Лос-Анжелеса. В это время у него был короткий роман с еще неизвестной в то время Мэрилин Монро.

По возвращении в Сан-Франциско из Лос-Анжелеса Ла Вей устроился работать фотографом в полицию. Считается, что в тот период он был активно связан с мафиозными группировками из Сан-Франциско и не брезговал подпольной торговлей оружием и наркотиками. Вообще у Ла Вея были очень серьезные криминальные связи. Впоследствии и они тоже обеспечили крупный успех его «сатанинскому бизнесу».

Также он работал в качестве исследователя паранормальных явлений. Именно тогда ему стало очевидно, что большинство людей склонно видеть сверхъестественное даже в самых банальных вещах. Его рационализм часто приходился не по вкусу клиентам, так что с какого-то момента он начал подыгрывать им и изобретать более таинственные объяснения.

В 1951 году Ла Вей лично встретился с самым известным оккультистом Алистером Кроули. Он тщательно изучил все его труды и познакомился с рядом его последователей. Учение Кроули не впечатлило Ла Вея — оно было куда больше посвящено духовному развитию и не так уж и сильно противоречило общественным нормам.

Став местной знаменитостью благодаря своему изучению паранормальных явлений и живым выступлениям в качестве органиста, включая и игру на электрооргане в знаменитом ресторане «Lost Weekend», Ла Вей стал устраивать свои вечера. На них он притягивал много знаменитостей.

По пятничным вечерам Ла Вей начал читать лекции по оккультизму для тех, кого он называл «Магическим кругом». Эти люди полностью разделяли его интересы. Ла Вей обладал основой для целой новой религии.

В 1956 году он купил себе викторианский дом в Сан-Франциско и выкрасил его стены в черный цвет. Именно в этом доме впоследствии и была создана церковь Сатаны. В Вальпургиеву ночь, 30 апреля 1966 года, Антон Ла Вей ритуально обрил свою голову и провозгласил 1966 годом основания церкви Сатаны (Church of Satan) и первым годом Эпохи Сатаны.

Церемония получилась яркой, красочной, мистической. Были задействованы дорогостоящие спецэффекты (обеспеченные знакомыми киношниками). В зале присутствовало достаточно много журналистов, которые наутро просто не могли удержаться, расписывая все происходящее в самых живописных подробностях. После этого Ла Вей стал знаменитостью, а о его религиозном учении заговорили как о привилегии богатых, избалованных, экзотичных и знаменитых. И действительно: колоритная притягательность сатанизма давала острые ощущения тем, кто давным-давно уже был пресыщен жизненными благами. Новое явление очень скоро стало весьма популярным в Голливуде.

Были и проблемы. Сначала некоторые из соседей Ла Вея стали жаловаться на взрослого льва, которого он содержал в качестве «домашнего животного».

Надо ли говорить, что животное мало разбирается в пределах территорий — чужой или своей. Не привязанный, без клетки, лев очень скоро перебрался из сада Ла Вея в сад соседнего дома. А затем принялся разгуливать по улице, наводя панику на обитателей всего квартала. Только своевременное вмешательство полиции и работников зоопарка предотвратило несчастные случаи, которые вполне могли быть. Сотрудники зоопарка усыпили льва и увезли его к себе. Ле Вей же отделался крупным штрафом, который, посмеиваясь, заплатил.

Про особняк Ла Вея в Голливуде вообще ходили дурные слухи. Соседи предпочитали обходить его стороной. По словам очевидцев, они постоянно вызывали полицию, жалуясь на непристойное поведение гостей Ла Вея и шум.

Как-то соседи вызвали полицию из-за дикой сексуальной оргии, проходящей прямо во дворе дома, где среди белого дня открыто совокуплялись несколько десятков людей в масках. И в этот раз Ла Вей отделался лишь штрафом. И таких случаев было множество.

Затем его обвинили в самой загадочной и необъяснимой смерти Америки, когда погибла знаменитость, знавшая его лично. Этой странной смертью была гибель Мэрилин Монро в 1962 году.

Как уже упоминалось, знаменитая актриса была любовницей Ла Вея в 1948 году, когда он только ушел из цирка и играл в ночных клубах Лос-Анжелеса. Но, по слухам, они продолжали поддерживать дружеские отношения и дальше. Их общение продолжалось даже после того, как Мэрилин Монро стала звездой.

После этого стали распространяться критические газетные статьи, порочащие или высмеивающие новое учение. Впрочем, сам Ла Вей воспринимал их как своего рода рекламу.

Ему постоянно приходилось организовывать развлечения и очищения для членов своей церкви. Он вступил в контакт с последними из оставшихся в живых последователями довоенных оккультных братств Европы и овладевал их философией и тайными ритуалами эры до Гитлера.

Как только новое учение стало распространяться, Ла Вей получил еще одну профессию. Он стал производственным и техническим консультантом в Голливуде для режиссеров, сценаристов и продюсеров, снимающих сатанинские фильмы ужасов. Не было еще оккультиста, оказавшего большее прямое влияние на кинематографические представления о сатанизме.

Наверное, трудно и странно представить, но сатанизм и черная магия всегда были модны и популярны в Голливуде. Возможно, там, где правят бал самые низменные человеческие страсти, где по пути на долгожданную вершину успеваешь разувериться абсолютно во всем, душа требует бога, который был бы подвержен всем тем низменным порокам, которые повстречались на дороге к вершине. Место такого бога всегда занимал сатана, отлично разбирающийся в алчности, зависти, корысти и похоти — в отличие от чистого и светлого христианского Бога.

Голливуд всегда был местом разгула страстей. Местом, где избалованные всеми земными благами пресыщались настолько, что даже их душа требовала чего-то острого и экстраординарного. Религией таких страстей и острых ощущений был сатанизм.

Поклонники оккультизма и черной магии в Голливуде существовали всегда, но только Антон Ла Вей сумел поставить сатанизм на деловые рельсы и сделать настоящей религией. У сатанизма было множество самых разнообразных поклонников, причем из числа верхушки Голливуда, людей, занимавших очень высокое социальное положение.

Очень многие философы и теологи отдавали дань созданной Ла Веем теории в том, что он составил как бы некий весомый противовес официальной религии, высвечивая ее особенно негативные стороны. Очень многое количество людей разочаровывалось не только в позиции официальной христианской церкви, но и в коррупции, лживости церковников, сталкиваясь с явлениями, когда служители церкви проявляли не лучшие свои стороны — в виде алчности, стяжательства, похоти, лицемерия и прочих вещей, всегда вызывающих гнев.

Ла Вей сумел очень выгодно, умело использовать эти стороны, как бы противопоставив свое учение вековым догмам, которые никогда раньше нельзя было оспаривать. В позиции Ла Вея было больше земного, современного, индивидуального, схожего с настоящей, реальной жизнью, что не могли не оценить люди, глубоко познавшие все темные стороны жизни до самого дна.

Не случайно центром учения Ла Вея стала земля Голливуда, а среди его паствы было достаточно много киношников. Люди, живущие в лицемерии и привыкшие быть на виду, очень тонко реагировали на любую возможность публичного оправдания своих собственных грехов, особенно после того, как в учении Ла Вея появилось довольно логичное оправдание всех поступков, совершаемых человеком в земной жизни.

Ритуальный эзотерический символизм — центральные элементы церкви Ла Вея, и фильмы, к созданию которых он приложил руку, содержат детальные изображения сатанинских обрядов. Также они наполнены традиционными оккультными символами. Основное внимание в ритуалах Церкви Сатаны было уделено «фокусировке эмоциональных сил каждого индивидуума».

Не только кинопроизводство интересовалось Ла Веем. Его специфическое учение брали в работу многие спецслужбы. В частности, учение Ла Вея как метод разложения и деморализации изучалось Восточногерманским Министерством госбезопасности ГДР «Штази», под названием Zersetzung. В этой технологии внедрения пагубной пропагандистской идеологии рассматривались не только труды Ла Вея, но и разработки немецких диверсионных школ времен Второй Мировой войны.

Постепенно, очень тайно, но достаточно уверенно учение Ла Вея пришло и в СССР, где существовал огромный пласт золотой молодежи, страдавшей преклонением перед всем западным. А теория, которая пришла из самой Америки, отличавшаяся самым коренным образом от всего известного и общепринятого, казалась чистым золотом.

Дурную роль сыграли голливудские фильмы, продаваемые местными фарцовщиками. В них сатанинские ритуалы были окружены огромным количеством крови, а в некоторых даже приносились человеческие жертвы. Фантазию голливудских сценаристов восприняли за чистую монету. Наркотики плюс вседозволенность — недалеко и до убийств.

Два человека, возглавлявшие секты, обустроившие алтарь в катакомбах, были в США. Они участвовали в черных мессах в доме Ла Вея в Сан-Франциско и получили от него личное посвящение. Он благословил их начать практику сатанизма в своей стране. Наивным, вырвавшимся в другой мир, жестокие, кровавые и часто нелепые ритуалы казались настоящим глотком свободы.

Медленно, словно старик с больной спиной, двигался Емельянов вверх по лестнице. Непривычно для себя останавливался на каждой лестничной клетке. Не смотрел вниз.

Снизу слышались голоса. Дом продолжать жить своей обычной, до боли знакомой жизнью. Для всех. Но только не для него. Емельянов знал, что эта жизнь больше никогда не будет для него прежней. И от бессилия, словно он был диким зверем, ему хотелось выть на луну.

Но всякий путь, насколько бы ни был тяжел, рано или поздно подходит к концу. В конце лестницы Емельянова ждала знакомая дверь. Как всегда, она была приоткрыта. Очевидно, человек, к которому он шел, был в курсе, что он придет. Едва опер появился в длинном коридоре коммунальной квартиры, моментально услышал громкие голоса.

Вернее, голос был один — раскатистый, вульгарный, пронзительный. И грубая площадная брань гремела на всю квартиру.

Скандал был на кухне. Появившись в дверях, Емельянов сразу узнал знакомую спину. Стеклов стоял лицом к толстой, вульгарной бабище лет пятидесяти и молчал.

Тетка изрыгала мат. Из густо накрашенного рта вылетали выражения, от которых покраснели бы грузчики с Привоза. Упершись кулаками в бока, она орала изо всех сил. По редким человеческим словам, пробивавшимся через поток этой грязи, Емельянов понял, что причиной скандала была собака инвалида.

Тетка ни в коем случае не желала терпеть собаку в коммунальной квартире и теперь вываливала на Стеклова все черное дно своей отсутствующей, античеловечной души. Емельянов резко шагнул в кухню и громко произнес:

— Милиция! Что здесь происходит?

Тетка моментально заткнулась. Очевидно, она была наслышана о частом появлении милиции в их коммунальной квартире. И, как большинству обыкновенных людей, милиция внушала ей ужас. Фыркнув что-то неразборчивое, она ретировалась с поля боя со скоростью, явно необычной для ее солидной комплекции.

Горько усмехаясь, Стеклов провел гостя в свою комнату.

— Что она от вас хотела? Это всегда здесь так? — расстроился Емельянов.

— Хотела, чтобы я избавился от собаки. Но я скорей избавлюсь от нее. Так я это ей и сказал, — Стеклов тяжело вздохнул. — Советская коммуна… Никто в мире не поймет специфики этого ужаса. А большинство населения живут в таком аду каждый день.

Емельянов молчал. Ему повезло жить в отдельной квартире, но он прекрасно понимал чувства Стеклова. Представить себе день за днем жизнь на одной кухне с такой теткой — даже ад, по сравнению с этим, выглядел привлекательней.

— Придется съезжать, — вздохнул Стеклов, — завтра обращусь к маклеру, и снова придется начинать процедуру обмена. Как же я устал…

— Кем она работает, эта тварь? — спросил Емельянов. — Торгует на Привозе?

— Вы не поверите! — Стеклов улыбнулся. — Она — врач-терапевт в районной поликлинике. Дитя народа. Да здравствует Советский Союз!

Емельянов промолчал. Еще день назад он обязательно возразил бы на эту колкую реплику. Но теперь ему нечего было сказать.

— Ладно, — Стеклов передернул плечами, — забудем об этом. Я знаю, зачем вы пришли. Правда. Довольно страшная правда, с которой нельзя справиться в одиночку.

— И вместе тоже нельзя справиться, — Емельянов без сил опустился на продавленный диван. — Я ничего не могу сделать. Вообще ничего. Это меня убивает.

В комнате повисло напряженное молчание. Стеклов молча достал из буфета бутылку «Столичной» и две стопки.

— Выпьем. Поговорим.

Выпили. Емельянов тут же ощутил во рту горечь.

— Я ничего не могу сделать, — в который раз повторил он.

— Можно искать выход. Можно устроить ловушку, — Стеклов пытался его приободрить, но голос его явно звучал неуверенно.

— Нет, — Емельянов покачал головой, — выхода не существует, потому что операм из угрозыска запрещено арестовывать сотрудников КГБ.

— Говори, — Стеклов решительно стукнул по столу кулаком, — но говорить ты можешь? Говори! Расскажи мне все! Скажи, как узнал. Это единственное, что может тебя спасти. Не молчи! Говори мне! Говори всю правду! Все то, как оно есть. Это выход. Ты понимаешь? — Сам не замечая, он перешел на ты.

Емельянов понимал. Собственно, за этим он и шел к Стеклову — за поддержкой, за пониманием. За спасением. Залпом выпив подряд две рюмки водки, Емельянов начал говорить.

Спецоперация КГБ, которая планово проводилась с 1965 года, была нацелена на то, чтобы подмять под себя воров в законе и установить контроль над криминалитетом. Над тем самым криминалитетом, который полностью отбился от рук спецслужб после окончания войны.

Воры стали враждебны. В государстве, привыкшем действовать исподволь, было решено вновь вернуть в правильное русло огромный класс, который следовало задавить.

Для этой цели был создан специальный отдел. Возглавил его очень опытный сотрудник, бывший опер, который прибыл из другого города. Он быстро нашел нужные концы и принялся давить на нескольких крупных воров сразу. И первым в этой операции вышел на Паука.

Паук терял свою власть. На его место пытались прийти новые воры. В третий раз Паук загремел в тюрьму по глупости. А он привык жить хорошо. И когда сотрудник КГБ, обрабатывавший его в тюрьме, предложил ему деньги и относительную свободу, Паук задумался. Деньги он любил.

Выйдя из тюрьмы, Паук пустился в разгул. У него было очень много знакомых среди крупных лидеров фарцы, так как Паук очень любил хорошо одеваться.

И вот однажды он услышал, что есть люди, которые проблеме его — утрате влияния и контроля — могут помочь. Для этого надо всего лишь заплатить много денег и поприсутствовать на черной мессе. Паук не был суеверен. Он был вором, и догадывался, когда воруют и обманывают. Но тут он попал врасплох.

Неизвестно, кто первым рассказал ему о церкви Сатаны. Это не имело значения, по большому счету. Паук любил рисковать. И решил провести эксперимент. Тем более, что новое учение, пришедшее из самой Америки, стремительно набирало последователей. Это было немудрено. Если ради яркого иностранного пакета из супермаркета люди готовы были нарушить уголовный кодекс и пойти на преступление, то что уж тут говорить о взгляде на жизнь?

Новое учение дарило свободу. Ту самую свободу, о которой невозможно было даже помыслить! И было доступно только богатым. То есть налицо было и явное социальное разделение, что очень привлекало Паука. Впервые в жизни он имел возможность почувствовать себя элитой. Он, изгой, получал возможность, которая была недоступна большинству. А все остальное — детали, они не имели никакого значения.

Паук догадывался, что новое учение может полностью находиться под контролем КГБ. Он был умным человеком. Но все равно решил попробовать.

Однако Паук ошибался. Внедрение сатанизма детям партийной номенклатуры брало свое начало совершенно в другом месте.

Под видом сотрудника госбезопасности действовал бывший фашист, немецкий диверсант, чудом уцелевший после войны, обросший новыми связями. После войны он довольно успешно предложил свои услуги иностранной разведке. И внедрение новой идеологии было спецоперацией, разработанной специально для того, чтобы собрать компромат на партийных шишек, чьи детки участвовали в оргиях. Влиять на них и держать под контролем, на коротком поводке. Тем более, что парочка таких вот деток действительно посещал в Штатах сатанинские мессы в Сан-Францизско и в Голливуде, в доме Антона Ла Вея. И находилась целиком и полностью под влиянием этой идеологии.

Скрипач Семен Лифшиц узнал правду совершенно случайно, через Анатолия Нуна, своего близкого друга, который на закрытой вечеринке познакомился с девушкой, принадлежащей к верхушке сатанинской секты. За Лифшицем следил тот самый двойной агент, который и ткал страшный план.

Скрипач собирался бежать на запад, а значит, стать угрозой для агента, который его разрабатывал. Если бы Лифшицу удалось бежать, а к этому все шло, то в КГБ началось бы служебное расследование, и могло раскрыться абсолютно все. И искусственное создание сатанинской секты, и Паук, который был близким другом Семы.

После концерта Лифшиц встречался с сотрудником КГБ, который за ним следил. Из угроз понял, что его план раскрыт. Очевидно, на встрече диверсант умудрился дать Лифшицу наркотики. Дома, с горя, скрипач напился. Алкоголь усугубил реакцию. Скрипач покончил с собой.

А синяки остались на его теле потому, что, находясь в невменяемом состоянии, он не мог забраться на подоконник и несколько раз с него падал. Это доказательство того, что решение о самоубийстве было не ясным и осознанным. Его заставили.

Что же могло так сильно подавить волю Лифшица, настолько сильно травмировать его психику, чтобы тот полез к бутылке и осознал бессмысленность своей жизни? Смерть Паука.

Диверсант рассказал ему о том, как расправились с Пауком. И Сема прекрасно знал, что будет следующим.

Паук же подписал свой смертный приговор тем, что участвовал в сатанинской мессе. Он не должен был туда попадать.

То, что Паук ходил в странное место и в какое-то непонятное общество, не мог не знать его правая рука, вор Дато. Когда после исчезновения Паука он решил пойти по его стопам, то просто разделил судьбу своего друга. С той только разницей, что Дато не отравили, как Паука, а принесли в жертву в катакомбах, на алтаре черной мессы.

По причине близких отношений со скрипачом погибла и Римма Веллер. Сема назвал ей имя того сотрудника КГБ, который ходил за ним по пятам. Во время облавы на сатанинскую секту Римму взяли вместе со всеми остальными членами общества. Ее арестовали, несмотря на то что она не была сатанисткой, а ее наняли просто для «украшения», для создания необходимого антуража для оргии. Очевидно, во время допроса в кабинете сотрудника госбезопасности Римма что-то брякнула о скрипаче. Именно там она и получила яд. А уже после того, как она умерла, шутник решил инсценировать самоубийство и устроить все так, как было раньше с вором Дато…

Наступило молчание. Стеклов залпом выпил рюмку водки.

— Тело Дато подкинул в комнату Семы этот диверсант, так? — спросил.

— У него были ключи. И он издевался надо мной. Меня в расчет не принял, — ответил опер.

— Ты знаешь имя этого человека? Немецкого диверсанта, который столько времени удачно маскировался под сотрудника КГБ? Знаешь имя врага?

— Знаю, — в глазах Емельянова появилась горечь и решимость, — Печерский.

— Ты уверен? — Стеклов нахмурился.

— Абсолютно. И знаешь, что убивает меня больше всего?

— Что же?

— Я не могу это доказать! Я ничего не могу сделать. Доказательств не существует. И все. Это сойдет ему с рук.

— Не сойдет, — Стеклов отвел глаза в сторону, — его поймают. Рано или поздно. Но только не ты.

— Это несправедливо! — Емельянов выпил залпом столько рюмок водки, что у него потемнело в глазах. — Я догадался об этом! Я узнал о немецкой диверсионной школе и понял, что он практиковался на тебе. Я раскрыл это! И вот так, молчать и делать вид, что ничего не произошло…

— У него большие связи. Тронешь его — погибнешь. Но рано или поздно за ним придут.

— Ты не понимаешь…

— Я дам тебе один совет. Не разрывай свою душу в клочья из-за того, что ты не можешь изменить. Это закон жизни. Пей. Тебе нужно забыться.

В эту ночь Емельянов остался ночевать у Стеклова. Они пили до тех пор, пока обоих не укутала темнота. Падая на продавленный диван абсолютно без сил, Емельянов стремительно погружался в темную бездну.

Однако забвение оказалось обманчивым. Очень скоро к нему пришли видения — реалистичные, как никогда. Они закружили его, заметали по улицам мертвого, опустевшего города так, как ветер сметает опавшие листья. И снились ему яркие, радужные сны — ручной лев, гуляющий по улицам большого, красочного, живописно-цветного города…

Звуки были похожи на ружейные залпы. На канонаду, звучащую сквозь толщину стен.

Соседка со второго этажа, проснувшись, села на кровати. Отчетливые звуки, словно выстрелы, звучали один за другим. «Что это, война?» — подумала со страхом.

Не понимая, что происходит, женщина подошла к окну. Из окна почему-то пахнуло гарью.

Дверь распахнулась. Истеричная, взъерошенная, на пороге ее комнаты возникла соседка по коммунальной квартире.

— Шифер лопается от огня, слышишь? Горим! Дом горит!

Через полчаса пожар бушевал вовсю. Из разрушенной крыши в небо вырывались ослепительные всполохи оранжевого пламени. Вместо третьего этажа был сплошной огонь.

Испуганные жильцы толпились на тротуаре напротив дома. Ближе их не подпускали пожарные. Приглушенными, полными ужаса голосами говорили о том, что пожар начался в квартире на третьем этаже. Вспыхнула электрическая проводка. Женщины плакали. Почти все они остались без крова, но еще не могли осознать свалившейся на них черной бездны отчаяния.

Гораздо позже пожарных приехали сотрудники милиции. Один из милиционеров в форме подошел к жильцам.

— Кто жил в квартире на третьем этаже?

— Грищенко его фамилия, — одна из соседок выступила вперед, — он в ваших органах работал, судмедэкспертом…

Роза сидела на диване, сжимая в руке записку от Андрея Стеклова. Он писал о том, что утром Анатолия выпускают из тюрьмы.

Бежать туда, к тюрьме, немедленно! Это было ее самым первым порывом. Но Роза еле уговорила себя этого не делать. Андрей категорически запрещал ей это, писал, что для Розы смертельно опасно просто подходить близко к тюрьме.

Весь день Роза носилась по квартире словно на крыльях! Приготовила праздничный ужин. Декабрь заканчивался, и Роза мечтала о Новом годе — о том, как будет встречать праздник с братом, вдвоем.

К вечеру Анатолий не появился. Роза ждала. Ждала долго, металась от окна к двери и назад. Ночью она поняла все и, поняв, зарыдала, закрыв лицо руками. К утру повалил снег.

В ожидании брата из тюрьмы, которое длилось не один мучительный месяц, Роза пропустила два значимых события в стране. О первом не писали в газетах, оно было покрыто огромной секретностью. О втором писала в стране каждая газета, да еще по нескольку раз.

3 ноября 1966 года дочь Сталина Светлана Аллилуева обратилась к Леониду Брежневу с письмом, в котором просила генсека разрешить ей выехать в Индию, чтобы отвезти туда прах ее мужа, индийского коммуниста Браджеша Сингха, умершего тремя днями ранее. Выехав за пределы социалистического отечества, дочь вождя назад уже не вернулась.

18 декабря 1966 года «За выдающиеся заслуги перед Коммунистической партией и Советским государством в коммунистическом строительстве, в укреплении обороноспособности страны и большие заслуги в борьбе против немецко-фашистских захватчиков на фронте в годы Великой Отечественной войны, в связи с 60-летием со дня рождения Брежневу Леониду Ильичу присвоено звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая звезда».

Роза шла к Андрею Стеклову. Возле двери перепутала звонок. Дверь открыла какая-то старушка и, страшно на нее посмотрев, растворилась в бесконечности коммунальных коридоров.

Комната Андрея была не заперта. Роза толкнула дверь и застыла на месте. На полу лежал Андрей. Обеими руками он обнимал тело своего друга. Глаза собаки уже начали стекленеть.

— Отравили, — голос его был страшен, — отравили сегодня утром. Подсунули какую-то гадость в миску с едой. Советская коммуна… Будь проклята эта страна! Страна завистливых, подлых сук и коммун!

Роза хотела что-то сказать, но потом молча легла рядом, сжав холодную, как лед, собачью лапу, уже гулявшую по ослепительной радуге там, где всегда яркий небосвод.