В этот знаменательный день, третью годовщину появления в Тихом океане отряда кораблей из будущего, в кабинете у канцлера Одинцова собралась вся верхушка Империи. Сначала к Павлу Павловичу прибыла императрица Ольга Александровна в сопровождении князя-консорта и командующего корпусом морской пехоты генерал-майора Александра Новикова, а также своей первой статс-дамы (и супруги канцлера) Дарьи Одинцовой. Вслед за ними в кабинет вошел долговязый как коломенская верста Великий князь Михаил Александрович, а следом – замглавы СИБ (внутренняя безопасность) полковник Евгений Мартынов и его коллега (руководитель загранразведки) полковник Игорь Баев. Еще чуть позже с Финляндского вокзала на экипаже прикатили канцлер великого княжества финляндского капитан первого ранга Михаил Иванов и экс-император, а ныне Великий князь Финляндский Николай Романов со своей второй супругой Аллой Романовой-Лисовой. На этом список почетных гостей был исчерпан, так как самые важные персоны были уже в сборе. Один только Великий князь Финляндский чувствовал себя в этом собрании неуютно, как кот на собачьей свадьбе. Но положение обязывает. Если бы его супруга поехала на эту встречу одна, это выглядело бы по меньшей мере неприлично.

Конечно, с такой юбилейной целью удобнее было бы собраться в Малахитовой гостиной, но данное мероприятие планировалось не только как фуршет, но и как совещание в ограниченном кругу Малого Совета. И если кабинет канцлера по нынешним временам имел надежную защиту от прослушки, то о Малахитовой гостиной этого сказать было нельзя.

Разговор начал канцлер Одинцов.

– Очень жаль, что нельзя вытянуть сюда с Цусимы товарища Карпенко… – сказал он.

– А почему нельзя? – пожал плечами Новиков. – Если Сергей Сергеевич нужен тебе здесь, то вытягивай. Степан Александрович (бывший старший офицер на «Трибуце») уже созрел и для наместничества, и для командования отрядом крейсеров. Только вот скажи, Павел Павлович – для чего тебе здесь понадобился контр-адмирал Карпенко?

– Ближайшие двадцать-тридцать лет все основные события местной истории будут развертываться на европейском театре военных действий, – пояснил Одинцов, – поэтому держать на Дальнем Востоке нашего лучшего специалиста по морским делам мне представляется неразумным. Михаил Васильевич (Иванов), при всем к нему уважении, у нас все же больше дипломат, нежели флотоводец.

– Что есть, то есть, – усмехнулся канцлер Великого княжества Финляндского, – да и по первой своей специализации я происхожу из подплава, и тактику надводных сражений знаю довольно приблизительно… Бой при Порт-Артуре – целиком заслуга Сергея Сергеевича. Он его спланировал, и он же командовал парадом; моим же делом было держать строй и поражать намеченные цели. Воодушевление и упоение боем, конечно, присутствовали, но не более того. Даже не знаю, сумел бы я провернуть нечто подобное, ведь, как говорит адмирал Дубасов, тот бой был крайне мало похож на классическое линейное сражение, и именно поэтому адмирал Того впал в ступор, который стоил ему проигранной битвы и самой жизни.

– А что Того мог сделать после того, как Сергей Сергеевич на все сто процентов сумел реализовать качественное превосходство и эффект внезапности? – пожал плечами полковник Баев. – Он даже не понимал, какой козырь ляжет на стол в следующий момент, и потому мог только реагировать на действия наших кораблей, и не догадываясь, что этот бой был проигран еще до его начала. Но, в любом случае, я с Павлом Павловичем абсолютно согласен. Есть сведения, что англичане уже стягивают свои силы из колониальных морей во флот Метрополии, поэтому и адмирал Карпенко нужен нам здесь и сейчас. Вопрос только в том, стоит перегонять сюда еще и «Трибуц» с «Быстрым» или же будет достаточно одного адмирала Карпенко.

– После исчерпания боезапаса оба этих корабля не будут иметь ровным счетом никакой ценности, за исключением роли музейных экспонатов – сказал каперанг Иванов. – Кроме того, к кораблям из будущего приковано особое внимание, и их перевод на Балтику, несомненно, встревожит наших, гм, оппонентов, что преждевременно.

Императрица переглянулась с князем-консортом – и тот кивнул, показывая, что тоже согласен с последним оратором.

– Значит, быть посему, – твердо сказала Ольга. – Мы вызовем Сергея Сергеевича Карпенко пред наши светлые очи, чтобы наградить его по заслугам за верную службу Государству Российскому. Но только скажите, Павел Павлович – какую службу мы ему предложим, ибо просто состоять в Нашем Малом Совете будет для этого человека недостаточно?

– На Балтике со всеми задачами вполне справится адмирал фон Эссен, которого мы сейчас усиленно готовим к этой роли, – сказал канцлер. – На Черном море у нас есть адмирал Эбергард, который справлялся в прошлый раз и справится сейчас, особенно если в его распоряжении будет эскадра быстроходных карманных линкоров, от которых не уйдет никакой «Гебен». Думаю, что вице-адмирала Карпенко следует назначить командующим Северным Арктическим флотом, который нам еще предстоит создать. Железную дорогу к берегам Мурмана мы протянули без особой спешки, а не как в ТОТ РАЗ, в разгар войны, задыхаясь от транспортной блокады. Ведь совершенно очевидно, что с началом боевых действий обычные транспортные пути через Датские и Черноморские проливы окажутся для нас закрытыми, а нормальные транспортные коммуникации с союзниками – это одна из составляющих успеха.

– Так все же, Павел Павлович, – хмыкнул генерал-майор Новиков, – в грядущей войне у нас будут союзники или, как предполагалось первоначально, мы будем драться против всей Европы в одиночку?

– Союзники будут, – ответил Одинцов, – желание Германии доминировать в Европе не нравится ни Лондону, ни Парижу. Только вот качество их дружбы проходит по категории «третий сорт не брак». В грядущей войне они будут стремиться только к достижению своих целей, среди которых не только разгром и унижение Германии, но и всемерное ослабление России.

– Павел Павлович, у меня есть вопрос, – сказал полковник Мартынов, – скажите, что мы будем противопоставлять лозунгу, скажем так, радикальной оппозиции, о том, что «России эта война не нужна»?

– Такие лозунги появляются далеко не сразу, – ответил принц-консорт, – а только после того, как война затягивается и превращается в набившую оскомину рутину, не приносящую ничего, кроме все новых и новых похоронок. Мы ни в коем случае не должны допускать ничего подобного той унылой бойне, которую в нашем прошлом учинил присутствующий здесь уважаемый Николай Александрович…

– Александр Владимирович, вы несколько неправы, – вступилась за своего супруга Лисовая, – основную роль в срыве планов начального периода войны сыграл тогдашний главком Великий князь Николай Николаевич младший, воспринявший союзнический долг как непосредственное подчинение всем капризам и желаниям французского командования…

– А этого Николай Николаевича, – пустозвона и краснобая, на должность главкома кто назначил? – мотнул головой Новиков. – Пушкин, что ли? Первое лицо – император, генсек или президент – всегда ответственно за то, что творится в стране, будь то проигранные сражения или Ленский расстрел…

– Вот именно поэтому, мой дорогой, никаких Николай Николаевичей в Нашем командовании и близко не будет, – кивнула императрица. – Если случится война, главкомом Мы собираемся назначить нашего брата Михаила, к которому испытываем безграничное доверие, а в помощниках у него будешь ты и многие иные генералы из молодых, хорошо зарекомендовавшие себя в ВАШЕЙ Первой Мировой Войне…

– Но, Ольга! – воскликнул Великий князь Михаил. – А как же…

– Что Ольга, Миша?! – вскинула голову императрица. – Я уже двадцать пять лет Ольга, и два с половиной года правлю этой страной как Самодержица Всероссийская. На чью помощь я при этом могу рассчитывать безоговорочно и безоглядно? На своего канцлера и учителя, на своего мужа и защитника, на свою подругу и первую статс-даму, а также на тебя – своего любимого брата. А ты, вместо того чтобы брать на себя ответственность, соответствующую высокому званию Великого князя и Нашего брата, рвешься махать шашкой в первых рядах. Нехорошо получается, брат. Очень нехорошо.

– А ведь в Манчжурии у тебя неплохо получилось, – сказал Новиков. – Никто, кроме тебя, не смог бы с такой легкостью застроить генеральскую камарилью, и в итоге, когда приехал Линевич, ты сдал ему армию если не в полном порядке, то в близком к тому состоянию. А потом под Тюренченом… Ведь это ты подготовил все условия для победы, обуздал дерзких, вразумил глупых и возглавил храбрых. Тот оглушительный успех есть исключительно твоя заслуга.

Михаил посмотрел на Новикова с тоскливым выражением на лице, будто говоря: «И ты тоже, Брут?!», и спросил:

– А как же ты, Александр Владимирович, неужели при всем при этом был совсем ни при чем?

– Я был твоим другом и советчиком, – ответил генерал-майор Новиков, – а еще твоей тяжелой правой рукой; но тот дух, который превращает большие массы вооруженных людей в армию, исходил именно от тебя. Когда мы начнем планировать войну (ведь мы точно знаем, что она неизбежна как приход лета), нам должно быть точно известно, кто будет исполнять все эти планы. Ты не обижайся, Михаил, но должность главкома создана именно для тебя, а я, как и в Манчжурии, опять буду твоей правой рукой. А конной армией, если позволит матушка-императрица, пусть командует генерал Келлер Второй[1].

– Матушка-императрица позволит, – кивнула Ольга. – Федор Артурович – мало того что очень хороший командир без всяких признаков гнильцы, еще и очень нравится моей маман. Если я окажу ему доверие, то буду иметь с ее стороны всяческое благоволение. Не то что в случае с вашими так называемыми «красными» выдвиженцами, из которых только есаул Миронов имеет нормальный офицерский чин. Уж сколько я от нее наслушалась насчет того, что мы тянем наверх людей, в другом мире изменивших присяге и государю…

– Действительно, Ольга, – сказал вдруг очнувшийся от ступора экс-император, – если была гражданская война, то прославленные командиры должны быть как со стороны якобинцев, так и у монархистов.

Канцлер Одинцов пожал плечами.

– Ну что мы можем поделать, если гражданская война шла не между якобинцами и монархистами, а между якобинцами и жирондистами, – сказал он. – Деятельность вашего бывшего величества так надежно отвратила людей от монархической идеи, что верны ей остались только такие упрямцы как Федор Артурович Келлер. К тому же «герои» той войны с белой стороны в плане военного таланта не представляют из себя ничего особенного, а к таким персонажам, как Краснов и Шкуро, пошедшим в услужение к Гитлеру, хочется прикасаться только раскаленным железом. К тому же, в отличие от генерала Келлера, большинство из них, находясь в генеральских чинах, изменили присяге и государю с не меньшей прытью, чем отъявленные революционеры, как, например подчиненный и преемник графа Келлера генерал Крымов.

– Ты, Ники, не обижайся, – сказала императрица опечалившемуся брату, – здесь, в узком кругу, среди своих, каждый скажет тебе в глаза правду. Они и мне говорят все что думают, если я вдруг сморожу какую-нибудь глупость. И я не обижаюсь. Если мы перестанем говорить друг другу правду, то в этом дворце снова поселятся интриги, обман и измена. Ты знаешь, сколько людей в твоем окружении говорили тебе то, что ты хотел от них слышать, и в то же время, если не точили нож, чтобы воткнуть тебе его в спину, то действовали исключительно в своих личных интересах, а не в интересах нашей семьи и Государства Российского? Но такая откровенность у нас только в узком кругу, а за его пределы о тебе не просачивается ни полслова. На каждый роток, конечно, не накинешь платок, накуролесил ты немало, но специально тебя при этом никто не топит.

– Да, – сказал экс-император, – я это понимаю и благодарен тебе за то, что мне не вспоминают былое и благодаря этому моим девочкам не приходится расти в атмосфере травли. Но все же очень неприятно осознавать, что среди собравшихся здесь людей дела, верно служащих России и твоему престолу, я один являюсь чистой воды балластом, не годным ни на что, кроме как играть роль Великого князя Финляндского…

– Это тоже весьма важная роль, – сказала Ольга. – Благодаря твоему спокойному выдержанному поведению нам удалось организовать вполне цивилизованную передачу власти и свести смуту, вызванную мятежом Владимировичей, к самому минимуму. А это, как говорил один политический персонаж в будущем, дорогого стоит. Но хватит об этом. Мы собрались здесь, чтобы с полной откровенностью поговорить о грядущей Великой войне и о том, что мы должны сделать, чтобы воспользоваться ситуацией и свести ее негативные последствия к минимуму.

– В первую очередь, прежде чем обсуждать все остальное, необходимо решить вопрос союзников, – сказал Канцлер Империи. – Совершенно очевидно, что в настоящий момент французы собираются вести войну с Германией на суше, а англичане на море, и это две настолько разные войны, что они совершенно не требуют координации между собой. И если Франция рассчитывает на то, что Россия свяжет боем значительную часть германской армии, англичане нас гордо игнорируют, потому что наш Балтийский Флот сможет оттянуть на себя германские корабли только в самой минимальной степени. Правда, после того как в строй вступят четыре наших новых линкора, соотношение сил изменится, но с точки зрения британского адмиралтейства этого будет недостаточно. Исходя из этого, Франция желает возобновить между нами те отношения, которые имелись до русско-японской войны, причем на любых условиях, а вот англичане хотят обвесить союзное соглашение разными финтифлюшками, вроде признания нами их зон влияния в Персии и Афганистане.

– И при этом и у французов и у англичан, есть «План Б», – сказал полковник Баев, – на тот случай, если союзного соглашения с Россией достичь не удастся. В общем виде этот план заключается в том, что Германию, Австро-Венгрию и Турцию спровоцируют на внезапное и одновременное нападение на Россию. А поскольку мы просто так не дадимся и будем биться насмерть, то нанесем агрессорам тяжелейшие потери, выбив у них лучших из лучших и изрядно перекалечив остальных. При этом англичане с французами будут нас поддерживать торговлей через тот же Мурманск, чтобы мы подольше сопротивлялись немцам. И когда они увидят, что Второй Рейх и его союзники существенно ослабли, а Россия находится на последнем издыхании, то французские армии и британский флот переходят в наступление и ставят Германии мат в два хода…

– Такая комбинация может привести к тому же, к чему привела авантюра Чемберлена и Даладье в сороковом году, – сказал Одинцов. – Вильгельм не дурнее Гитлера и догадается ударить по Франции на опережение.

– Возможно, он и не дурнее, – ответил полковник Баев, – но что произойдет, если война будет спровоцирована внезапно даже для германского командования, и оно просто не успеет нанести свой упреждающий удар до начала войны с Россией?

– Игорь Михайлович, говоря о внезапной провокации, вы имеете в виду нечто вроде Сараевского инцидента? – спросила императрица Ольга.

– Так точно, Ваше Императорское Величество, – подтвердил начальник загранразведки. – У меня есть вполне обоснованное подозрение, что убийство эрцгерцога Фердинанда, одного из самых приличных членов австрийского императорского дома, было совершено по наущению французской или британской разведки. Кроме того, самих выстрелов в Сараеве оказалось мало. Австрийцы тоже далеко не сразу пошли на объявление войны. Австрийцы предъявили Сербии ультиматум только через месяц после случившегося убийства, и все это время, как я понимаю, послы «дружественных» России держав убеждали престарелого Франца-Иосифа в том, что император Николай не посмеет вступиться за Сербию, как он не вступился за нее в тот момент, когда австрийцы аннексировали Боснию и Герцеговину. Что касается планов Германского генштаба, то, согласно им, война должна была начаться только в восемнадцатом году, когда будет достроен могучий флот, способный бросить вызов Владычице Морей.

– Именно поэтому, – сказал принц-консорт Новиков, – если нам все же доведется воевать, то война эта должна начаться не когда попало и не по желанию наших тайных и явных врагов, а в тот момент, когда мы к ней уже готовы, а противник еще нет. Чтобы избежать негативных нюансов, необходимо взять под контроль процессы на Балканах. Ведь помимо Сербии, креативные британские джентльмены могут использовать для провокации и Болгарию. Например, в Первую Мировую может вылиться аналог второй балканской войны – разумеется, в том случае, если Болгария догадается заключить союзный договор с Австро-Венгрией. В другом варианте сербские террористы могут убить не Франца Фердинанда из Австро-Венгрии, а просто царя Фердинанда из Болгарии.

– И это тоже вполне возможно, – согласился Одинцов. – Сербия и Болгария и без того друг друга не очень любят, а при активной австрийской и британской «помощи» эта нелюбовь может перейти в лютую вражду. Крайне не хотелось бы, чтобы русская армия была вынуждена воевать против Болгарии. Из этого надо сделать вывод, что помочь нам должен тот, кто нам сейчас мешает. То есть некто капитан Драгутин Димитриевич по кличке Апис, то есть Бык, играющий весомую роль в сербской тайной политике и разведывательно-диверсионных операциях против недружественных Сербии сопредельных стран, преимущественно Австро-Венгрии…

– Это такой здоровенный тупой жлоб, который считает, что если сила и связи есть, то ума уже не надо, достаточно примитивной хитрости? – усмехнулся Новиков.

– Он самый, Александр Владимирович, – согласился полковник Баев, – помимо всего прочего, этот Апис был активным участником и, возможно, организатором заговора по убийству прежнего сербского короля Александра Обреновича, занимавшего проавстрийскую позицию. Тогда тоже все стояло на грани войны, но обошлось, что доказывает только то, что в тысяча девятьсот третьем году общеевропейская война не входила в замыслы французских и британских политиков и они не стимулировали императора Франца-Иосифа к излишней активности. Но главное заключается в том, что этот Апис едет в Россию. Как нам удалось выяснить, он является вашим пламенным поклонником, ибо рассчитывает, что его Сербия с помощью обновленной вами России обретет истинный суверенитет и величие, объединив вокруг себя все земли Балканских славян. И, несомненно, он будет искать личной встречи как с вами, так и с присутствующим здесь Великим князем Михаилом Александровичем.

– Да уж… после такого заявления хочется пойти и помыть руки, – сказал Новиков. – Я понимаю, что этим молодым сербским офицерам не нравилась королева Драга, только вот зачем было так необходимо отрезать сиськи этой немолодой уже женщине? Но, в любом случае, государственные интересы будут выше моих личных чувств. Скажите, Павел Павлович, мне играть этого Аписа втемную или вербовать совершенно открытым способом?

– Вербуйте открыто, – посоветовал Одинцов, – темной игры с вашей стороны этот человек просто не поймет. По британской классификации вы у нас «Воин Пришельцев», поэтому ведите с ним разговор как один воин с другим. Союзник из Сербии совершенно никакой, но зато братушки искренне отдаются чувству дружбы с Россией, чего нельзя сказать об англичанах и французах. В любом случае наш главный удар в грядущей войне должен быть нацелен не на Германию, которая противник достаточно серьезный, а на Австро-Венгрию, являющуюся в составе центральных держав самым слабым звеном. В таком случае мы сможем удерживать укрепленную линию на германской границе (что можно делать совершенно ничтожными силами) и одновременно, собрав в кулак все подвижные соединения постоянной готовности, сокрушить Австро-Венгрию, в результате чего заставим ее выйти из войны. Тогда, оставшись с Россией один на один, Германская империя станет вести себя значительно сдержаннее, даже если политика Франции окажется образцом пассивности и выжидания.

– Понятно, Павел Павлович, – кивнул Новиков, – должен сказать, что полностью с вами согласен. Но это не план войны, а только его предпосылки. Прежде чем приступать к непосредственному планированию, необходимо решить вопрос с союзниками и поиском возможности спровоцировать конфликт в заранее запланированный отрезок времени… А то меня что-то не особо прельщает перспектива того, что мы с целью прикрыть свою умственную ограниченность начнем направо и налево расшвыривать по Европе ядерные «Калибры» из ракетных шахт «Иркутска». Нет уж, давайте делать все по-взрослому, чтобы обойтись без столь сильных средств.

– Должен сказать, – произнес Одинцов, откашлявшись, – что нас не устроит нагромождение двухсторонних договоров, каким была Антанта в НАШЕМ прошлом. В результате Великобритания вступила в войну только потому, что, некритично следуя плану Шлиффена, германские армии первыми нарушили нейтралитет Бельгии. Но дело в том, что тот же нейтралитет точно так же собиралась нарушить Франция. Ее четвертая армия была расположена так, что могла вступить в бой только совершив марш через территории Бельгии и Люксембурга. Французов это все равно бы не спасло, поскольку германский охват их фланга был на сотню километров шире, но что бы в таком случае делала Великобритания: промолчала или вступила бы в войну на стороне Германии?

– Дурацкий вопрос, – мотнул головой Новиков, – вы, Павел Павлович, прямо как маленький. Великобритании нужна была затяжная война, в которой ее геополитические конкуренты – Франция, Германия и Россия – занимались бы взаимным истреблением, а сами джентльмены оставались бы при этом в стороне. И в войну они вступили не из-за порушенного нейтралитета Бельгии, а потому, что одна из сторон этой войны рисковала потерпеть быстрое и фатальное поражение, а следовательно, никакого истощения Германии не получалось. Положение требовалось спасать, и тогда англичане влезли в эту бойню самолично. Не представляю, что они будут делать в том случае, если быстрое поражение с первых дней войны начнут терпеть Центральные Державы? Неужели вступят в войну против вчерашних союзников?

– Это, кстати, не исключено, – ответил Одинцов. – Впрочем, сейчас не сто лет тому вперед, и адмирал Фишер и иже с ним прекрасно понимают, что британский королевский флот не в состоянии нанести России сколь-нибудь серьезного ущерба – только легкую досаду, которая будет достигнута непомерно высокой ценой.

– В таком случае трехсторонний договор заключить не получится, – сказал Новиков, – потому что англичане в большей степени, а французы в меньшей, захотят сохранить за собой свободу момента вступления в войну.

– Ну, это еще бабушка надвое сказала, – авторитетно заявил полковник Баев, – Французы ужасно боятся вероломного удара немцев без объявления войны, и даже без внешнего обострения политической обстановки. Им стало известно, что в германском генштабе уверены, что успеют полностью сломать Францию еще до того, как Россия закончит всеобщую мобилизацию и подтянет войска к границе… Но и при этом французы будут стараться заключить договор таким образом, чтобы Россия непременно пришла им на помощь, а они бы еще имели возможность выбирать, вступать им в войну с Германией после ее нападения на Россию или нет.

– Этот политический выкрутас образца тридцать девятого года мы помним, – сказал Одинцов, – и постараемся использовать страхи Франции для того, чтобы избежать подобных формулировок. Значительно хуже то, что Британия Германию не боится, а всего лишь опасается, и выкрутить джентльменам руки подобным образом уже никак не получится. Нас на берегах Туманного Альбиона опасаются ничуть не меньше.

– Думаю, опасения британцев в наш адрес могут быть сняты, – прервала свое молчание императрица Ольга, – если в Соглашении о создании англо-франко-русского союза будет заранее прописан принцип признания существующих колониальных владений и раздел территорий враждебных держав на потенциальные сферы влияния. Я напишу об этом своему дядюшке Берти, который, возможно, больше других британских политиков понимает угрозу германского милитаризма. В противном случае, без британского участия в антигерманском альянсе, наши главные противники – Второй Рейх, Австро-Венгрия и Турция – сохранят торговые связи с внешним миром, и чего победить их будет уже гораздо сложнее.

– И это еще мягко сказано, – подтвердил канцлер Одинцов, – если мы проявим хоть малейшую нерасторопность, в Европе разразится та самая затяжная бойня, которую так жаждут заполучить некоторые британские политические круги. К тому же ваш дядя Берти банально может и не дожить до начала мировой войны, а без него британское правительство способно решить, что соглашения с русскими не обязательны для исполнения, и англичане, чтобы обнулить свои обязательства, опять могут попробовать учинить у нас нечто вроде Февральской революции.

– Февральской революции? – удивленно переспросил экс-император Николай. – Я правильно понял: вы думаете, что смуту в России устроили союзники как раз в тот момент, когда она находилась на самом пороге победы?

– Именно так, Николай Александрович, не удивляйтесь, – подтвердил полковник Мартынов. – Чего только не сделают джентльмены, лишь бы не отдавать России положенные ей Босфор и Дарданеллы. Но ЗДЕСЬ им не ТАМ. И при малейшей попытке внести возмущение извне мы быстро пооткручиваем все буйные головы, а потом найдем способ поквитаться и с бенефициарами этакой неумной затеи…

– И об этом я тоже напишу дядюшке Берти, – сказала Ольга. – Кроме того, приглашу его посетить Санкт-Петербург с родственным и дружеским визитом. Быть может, профессор Шкловский и его коллеги найдут способ продлить вполне достойное существование нашего дяди. И пусть возьмет с собой лорда Фишера и сэра Грея: покалякаем на завалинке в неофициальной обстановке о том международном положении, которое на данный момент сложилось…

5 апреля 1907 года, Белград, Королевский (ныне Старый) дворец, резиденция правящей династии Карагеоргиевичей.

Благая весть, принескнная в королевский дворец всемогущим, но везде отсутствующим капитаном Димитриевичем, изрядно переполошила его обитателей, и в первую очередь королевскую семью. В Сербию едет брат русской императрицы Михаил – он желает взять в жены Елену Прекрасную (то есть Сербскую), дочь короля Петра и королевы Зорки Черногорской. Больше всего известие о предполагаемом сватовстве взволновало саму потенциальную невесту. Господин Димитриевич, сам по себе имеющий несколько устрашающую наружность вкупе с такой же репутацией, в качестве свата смотрелся несколько жутковато. Этот человек способен по первой прихоти свергнуть династию Карагеоргиевичей – так же, как и возвел ее на трон. Уже поговаривали о тайных республиканских^[9] устремлениях сербских карбонариев, возглавляемых этим господином. Если бы не поддержка Сербии Российской Империей, истребление династии Обреновичей закончилось бы провозглашением Республики.

Но, как оказалось, господин Димитриевич в этом деле не главный. Из-за его спины выступил человек куда более страшный, и в то же время гораздо более предсказуемый. Господин Баев, по прозвищу Паук, глава Загранразведки СИБ, легендарная фигура еще со времен русско-японской войны, когда он в одно касание вычистил Порт-Артур от японских шпионов и отечественных казнокрадов, заодно отправив под расстрел генерала Фока и начальника Квантунского укрепленного района генерала Стесселя. Смертный приговор фигурантам тогда, по странному совпадению, подписал Великий князь Михаил Александрович, нынче сватающийся к принцессе Елене. Да и сейчас, если где-нибудь в Европах от абсолютно естественных причин умрет какой-нибудь беглый оппозиционер или казнокрад, все начинают кивать в сторону господина Баева. Мол, он это, больше некому. А уж если причина демонстративно неестественна, как бывает с проклевывающимися время от времени вождями различных националистических организаций, то тем более. Людям, что еще два-три года назад с необычайной легкостью гавкали на Россию, теперь под каждым кустом мерещатся ликвидаторы СИБ.

Но, надо признать, если кто и может держать в узде Димитриевича-Аписа, так это господин Баев. Владыка жизни и смерти сербских королей сразу стал тихий и скромный, как нашкодивший гимназист в присутствии строгого родителя. Там уже явно все решено. Не только Димитриевич, но и вся верхушка той ужасной организации уже провели с русским эмиссаром свои переговоры, видимо, согласившись на предложенное условие безусловного подчинения в обмен на неограниченную поддержку… До короля Петра уже довели мнение конклава тайных руководителей Сербии, что он должен официально согласиться со всеми предложениями, которые поступят от представителя русской императрицы…

Но тяжелее всего приходилось потенциальной невесте. Решается ее судьба, а она не имеет даже совещательного голоса. Пресловутые государственные интересы ограничивают ее как прутья золотой клетки, и вырваться из этой западни нельзя ни вперед, ни назад, ни в стороны. И ведь, в самом деле, это совсем не та история, когда принцессу по королевской прихоти выдают за свинопаса. Совсем наоборот. Ее брак должен быть залогом союза Сербии с могущественной державой – и вне зависимости от своих сердечных пристрастий она должна, смирив свой норов, проследовать к алтарю с русским принцем, будь он даже котом в мешке.

– Джорджи, – тихо обратилась она к стоящему рядом брату, – ты же знал русского принца Михаила, когда учился в Петербурге. Скажи мне, каков он собой?

– Я был шапочно знаком с поручиком синих кирасир Мишкиным, – так же вполголоса ответил Георгий, – шалопаем, любителем вина, веселых попоек и доступных девок. Обычное для русской аристократии дело, если молодой человек не блаженен в тяжелой форме и не болен какой-нибудь тяжелой болезнью. Но тот временный командующий Маньчжурской армией генерал-лейтенант Михаил Романов, что неожиданно возник в Мукдене в самый разгар русско-японской войны, оказался вовсе на него не похож. Не родственник, и даже не однофамилец, а внушающая ужас глыба человекообразного металла. Так что я не знаю, какой из этих двух Михаилов Романовых решил к тебе посвататься – первый или второй.

– Скорее всего, второй… первый, как мне известно, надежно спрятан у него внутри… – вздохнув, прошептала Елена и уже громко, по-русски, но с заметным сербским акцентом, спросила у русского эмиссара: – Господин Баев, скажите, а у вас имеется портрет моего жениха? Хотелось бы знать хотя бы, каков он внешне.

– А вам какой портрет интереснее: парадно-официальный, или тот, на котором ваш жених выглядит обыкновенным человеком? – вопросом на вопрос ответил полковник Баев.

– Дайте оба! – громко ответила Елена, шокировав тем самым своего благопристойного отца, – будет даже интересно сравнить.

– Пожалуйста, Ваше Королевское Высочество! – сказал русский эмиссар и, как в сказке, три раза хлопнул в ладоши.

По этому сигналу двое плечистых мужчин внесли в залу большой ростовой портрет и, прислонив его к стене, сдернули прикрывающее полотно.

– «Портрет Победителя», – прокомментировал большой ростовой портрет на фоне батальной сцены господин Баев, – картина написана по мотивам Тюренченского сражения художником Василием Верещагиным^[10]: холст, масло, позолота и толстый слой лака.

На самом деле это был групповой портрет, изображавший принца Михаил при полном блеске всех его регалий, находящегося в окружении соратников: генералов Келлера и Штакельберга, а также полковника Новикова в полной боевой выкладке, на фоне финальной фазы Тюренченского сражения. В воздухе часто рвутся шрапнели, а на земле фугасы; густые колонны русской пехоты идут в атаку на ошеломленные внезапным окружением японские войска. И выражение лица у главного героя такое непробиваемо-победоносное, будто он подобно Святому Георгию уже попирает ногой шею поверженного японского дракона. Не хватает только распростертого перед победителем японского императора или, по крайней мере, командующего первой армией генерала Куроки, который, дабы избежать позора, провел над собой ритуал сеппуку. Одним словом целая киноэпопея, заключенная в одном экономичном флаконе батально-портретного полотна.

– Да уж, действительно, господин Баев, позолоты и лака ваш художник для нашего будущего зятя явно не пожалел, – едко сказал принц Георгий. – Не хватает только божественного нимба и Солнца Аустерлица, зависшего у него над головой…

Наследник сербского престола, наверное, отпустил бы еще несколько подобных замечаний, ибо на мгновение испытал острое чувство ревности. И даже не по отношению к сестре, которую он считал себя обязанным беречь и защищать, а по отношению к даме по имени История, которая уже отпечатала имя русского Великого князя на своих скрижалях славы. Во-первых – победил японцев под Тюренченом, создав тем самым хорошие исходные позиции для окончательного разгрома Линевичем их войск в Корее. Во-вторых – после отречения старшего брата добровольно отказался от власти в пользу сестры и сам первый принес ей присягу на верность. Испытывая какие-то чувства, Георгий никогда не держал их в себе, а сразу высказывал свою реакцию вслух или выражал действием. Но тут излияние его мыслей было внезапно прервано.

– Господин Баев, – неожиданно охрипшим голосом произнесла Елена, – а теперь покажите, пожалуйста, непарадный портрет моего жениха.

– Вот, Ваше Королевское Высочество, – ответил тот, передавая ей полученный из рук помощника обтянутый красным сафьяном бювар, размерами примерно с альбом для рисования.

Волнение сербской принцессы можно было понять. Ореол победителя способен затушевать в глазах некоторых женщин даже такие физические недостатки как маленький рост, обрюзгшее от пресыщенности лицо, короткие кривые ножки и отвисшее волосатое брюшко, под которым ни к селу ни к городу болтается маленький такой крантик, вроде как от самовара (если что, это я о любви гордой полячки Марии Колонна-Валевской, урожденной Лончинской, к императору Наполеону Бонапарту, солнце которого после Аустерлица на тот момент находилось в зените). Но Великий князь Михаил внешностью отнюдь не походил на покойного Императора Франции. Высокий, рослый красавец с широкой грудью и жестким выражением породистого лица, был способен и без помощи лучей славы насквозь пронзать своим взглядом девичьи сердца. Если на непарадном портрете он будет хоть наполовину так же хорош, как и на парадном…

Раскрыв бювар, сербская принцесса покраснела и поджала губы, внимательно, свесив набок голову, разглядывая изображение своего потенциального жениха. Нет, с точки зрения людей, родившихся и живших сто лет тому вперед от тысяча девятьсот седьмого года, ничего неприличного в двух фотографиях изумительной четкости, вклеенных по обеим сторонам обложки, не имелось. На одной из них Великий князь, одетый по форме «голый торс», с кирасирским палашом в руке, скакал на вороном жеребце почти прямо на фотографа: мышцы на его груди и руках выглядели не менее внушительно, чем переливающаяся на солнце мускулатура коня. Подпись под фото гласила: «август 1906 года, Новочеркасск, рубка лозы». Вторая фотография, как и парадный портрет, была групповой и изображала счастливую семейную идиллию на летнем отдыхе. В центре фото с откровенно счастливым лицом стояла русская императрица – вся в белом; подол развевается ветром, широкополая шляпка сдвинута набекрень, складной зонтик откинут за спину, а по обеим сторонам от нее стоят муж и брат, одетые в одинаковые легкие светлые брюки и рубашки с короткими рукавами. Подпись под карточкой гласит: «июль 1906 года, Ливадия».

И, хоть на этом фото Великий князь Михаил не был так вызывающе обнажен, как в сцене скачки, одежда не скрывала ни малейшей детали его мужественной фигуры, которая выглядела впечатляюще даже по сравнению с атлетическими формами князя-консорта. Елене приходилось видеть признанных цирковых силачей, но тут впечатление было другим. Оба мужчины на этой фотографии выглядели не чрезмерно громоздкими, а, скорее, соразмерными и демонстрировали не только силу, но и ловкость. Переводя взгляд с парадного портрета на непарадные фотографии, Елена подумала, что художник ничуть не польстил брату русской императрицы. Напротив, шитый золотом мундир, неуместный на поле боя, и блеск орденов, большинство из которых были получены по праву рождения, только отобрали у фигуры Великого князя часть присущего ему мужественного обаяния.

Елена вздохнула. Подруга юности на этом фото как бы говорила ей, что нет в жизни ничего лучшего, чем крепкая семья, любящий муж и надежный брат… Елена даже обернулась в сторону дорогого Джорджи. Вот на чью поддержку она может положиться даже чуть больше чем, полностью. В свое время, с момента смерти своей матери в 1890 году и до 1903 года, когда династия Карагеоргиевичей утвердилась на сербском троне, Елена по большей части воспитывалась в Санкт-Петербурге у своих теток-черногорок Милицы Николаевны и Анастасии Николаевны. Обе этих особы были замужем за российскими Великими князьями и были вхожи в императорскую семью, так как считались сердечными подругами супруги Николая Второго Александры Федоровны. Именно через эту парочку Елена познакомилась с самой младшей сестрой русского царя, Ольгой Александровной, которая была на два года ее старше, и с его же старшей дочерью, тоже Ольгой^[11], но только Николаевной, родившейся на одиннадцать лет позже нее. Но если царственные подружки Елены были бесхитростно милы, то правящая чета смотрела сквозь нее, даже не замечая ее существования.

А дело было в том, что Елену просто не воспринимали как партнершу для равнородного брака Михаила или кого-то еще из Великих князей. Ее папенька не был правящей особой и его права на престол зиждились на чрезвычайно слабых основаниях происхождения от Карагеоргия, вождя первого сербского восстания против турецкого ига, который и стал основателем их рода. Потом Карагеоргия убил основатель рода Обреновичей князь Милош (по происхождению, между прочим, такой же неграмотный крестьянин, как и его жертва), который мстил за своего родственника по имени Милан, убитого опять же по приказу Карагеоргия. Но счастье Милоша Обреновича тоже было недолгим. За жадность и деспотизм он был отправлен народом в изгнание, будучи вынужден передать власть своему сыну Милану. Затем Милан умер и сербский престол перешел к его сыну Михаилу. После этого сын Карагеоргия Александр вернулся в Сербию, сверг с трона Михаила III и уселся на него сам. Престарелый Милош вернулся из изгнания и, в свою очередь, сверг Александра Карагеоргиевича. Но, просидев на троне около полутора лет, основатель рода Обреновичей скончался в возрасте девяноста лет, и на трон снова воссел один раз уже свергнутый князь Михаил III, второе правление которого было принято считать эталоном прогрессивности.

Еще восемь лет спустя князь Михаил был зарезан в собственной резиденции, и на сербский престол взошел усыновленный им дальний родственник, который назвал себя князем Миланом Первым. При этом в убийстве предыдущего князя обвинили сторонников еще живого Александра Карагеоргиевича, обитавшего на тот момент в Венгрии. Ну да: все знают, что если убили Обреновича, то виновен Карагеоргиевич, и наоборот. Но это весьма сомнительно. Унаследовавший трон князь Милан всей своей дальнейшей жизнью (а это отдельная история) показал, что за убийством предшественника и дальнего родственника мог стоять и он сам. Чего не сделаешь ради того, чтобы скорее прийти к власти. Но Скупщина, в первый раз созванная именно князем Михаилом, полная мстительных рефлексов, недолго думая заочно приговорила Александра Карагеоргиевича к двадцати годам тюрьмы и лишила его прав на престол вместе с потомством. Папенька нынешней принцессы Елены Петр Карагеоргиевич как раз и был старшим сыном этого лишенца – то есть прав на престол у их семьи не иммелось изначально.

Однако потом все в корне изменилось. Тридцать пять лет спустя после приговора, лишившего семью Елены прав на престол, на горизонте возник господин Димитриевич (вон он стоит), и вместе со своими единомышленниками затыкал последнего из Обреновичей острыми саблями, на чем это семейство окончательно иссякло. После чего свергнувшие прежнего короля прогрессивные офицеры потребовали от Скупщины аннулировать утратившее силу решение и призвать Петра Карагеоргиевича в сербские короли. Все равно другой альтернативы нет. А если кому-то из депутатов до сих пор что-то не понятно, то они сейчас ему все объяснят. Саблей поперек тонкой шеи – вжик! Так Петр Первый Карагеоргиевич стал сербским королем, Елена – принцессой, а ее брат Георгий – наследником престола. Тут бы старшему поколению Романовых спохватиться и включить новоявленную правящую семью в свою селекционную программу, но они банально этого не успели – новоявленные принцесса и два принца в спешке отбыли в Белград, ибо детям правящего монарха следует воспитываться на родине.

И вот для Елены все в очередной раз изменилось. Теперь она не золушка с неопределенным социальным статусом, а невеста, которую желает заполучить один из самых могущественных правящих домов Европы. Правда, при этом из России приходят достаточно противоречивые слухи о сущности правящего там режима, и присутствующий тут господин Баев – часть этих слухов. Но по сравнению с сербской кровавой чехардой все происходившее в Петербурге выглядит вполне благопристойно. Елена знает – ее подруга Ольга не злодейка, а значит, ни для нее лично, ни для Сербии никакой опасности от этого предложения грозить не может. Напротив, ожидаются такие политические выгоды, что папенька уже в нетерпении переминается с ноги на ногу, готовый уговаривать непутевую дочь… Но уговоры не потребуются.

«По крайней мере, – думает Елена, – можно попробовать встретиться с Михаилом и поговорить, ведь окончательного ответа сейчас от меня сразу никто не ждет, да и сердце мое пока свободно. Единственный, кого я люблю, это отец, да еще брат Джорджи. Отца мне жалко, он не имеет своей воли, и всяк играет им как тряпичной куклой-паяцем. Братом Джорджи я хочу гордиться, потому что он умный и честный и всегда говорит то что думает. Единственное мое горе – мой второй брат Александр. Он скрытный и все переживания держит при себе, а сегодня его и впрямь что-то разозлило…»

– Жених мне нравится, – спокойно говорит Елена, тихонько закрывая бювар с фотографиями, – но, поскольку замуж мне придется выходить за живого человека, а не за портрет, я хочу с ним сначала поговорить, и только потом принять окончательное решение. Я понимаю, что от моего выбора зависит судьба Сербии, но это моя жизнь и мой брак, который будет заключен только один раз, пока нас с мужем не разлучит смерть. И даже потом, если он уйдет раньше меня, я клянусь быть ему верной и посвятить жизнь воспитанию его детей. Это мое последнее слово.

И тут господин Баев протягивает ей еще какой-то конверт. Ах да. Жених написал ей письмо, точнее, записку, которую следовало вручить, если представление портретов пройдет успешно и потенциальная невеста ответит «да», а не убежит с криком спасаться от опасности в своих покоях. Достав из конверта лист бумаги, Елена развернула его и прочитала то, что Великий князь собственноручно написал на русском языке крупными неровными буквами:

«Милая Хелен. Не говорите сейчас ни да, ни нет. Как только позволят государственные дела, я сразу же приеду к вам в Белград. Мы встретимся, поговорим, узнаем друг о друге побольше, и тогда вместе решим, продолжится это сватовство или нет. Обещаю ни в чем не перечить вашей воле. Михаил.»

Читая эту записку, Елена улыбалась, и все присутствующие поняли, что она удовлетворена происходящим. Сватовство (по крайней мере, его начало) состоялось, теперь дело только за личной встречей будущих молодоженов. А так как это случится не очень скоро, то потенциальная невеста сейчас начнет наводить справки о своем женихе и об изменениях, что творятся сейчас на ее будущей второй родине. И почти всех это радовало. Лишь принц Александр был хмур и зол. Пару дней назад у него состоялся тяжелый разговор с одним из соратников господина Димитриевича, и тот без объяснения причин объявил, что организация отказывает ему, то есть принцу Александру, во вступлении в свои ряды и прерывает с ним всяческие связи. Все. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Александр чувствовал, что причина такого решения отчасти кроется в сегодняшнем сватовстве, а отчасти в том господине, что привез эту новость из Петербурга и который сейчас смотрит на него с выражением сурового и неподкупного судьи на лице. Но он, Александр, все равно любой ценой добьется своего, все выяснит и отомстит тем, кто посмел встать у него на пути – будь то хоть этот заносчивый господин Баев, хоть даже сама его императрица. Только он, принц Александр, должен унаследовать трон своего отца – неважно, каким способом придется этого добиваться. Ведь, кроме организации господина Димитриевича и русской Загранразведки, явно вступившей с ней в сговор, существуют и другие силы, с которыми можно попытаться выйти на контакт и попробовать поставить их себе на службу. Ведь он – член правящей семьи, а это значит, что ничего страшного с ним в любом случае не случится.

10 апреля 1907 года, 11:15. Санкт-Петербург, Зимний дворец, кабинет Канцлера Российской Империи.

На этом совещании не было лишних; присутствовали исключительно соратники и единомышленники: великий канцлер, императрица, ее супруг князь-консорт, полковник Мартынов, Великий князь Михаил и вице-адмирал Карпенко. Днем ранее на торжественном приеме императрица поздравила Сергея Сергеевича званием вице-адмирала и вручила ему по совокупности заслуг орден Георгия Третьей степени и золотое оружие (надо сказать, что это награждение изрядно запоздало: все прочие фигуранты японской войны получили свои ордена еще осенью тысяча девятьсот четвертого года). Последним на свет появился именной рескрипт, поручающий вице-адмиралу Карпенко формирование нового Северного Арктического флота с главной базой на Мурмане, одновременно назначающий его наместником над Северными Территориями.

Остатки былой аристократии, что были поглупее прочих, при этом злобно зашипели: «адмирал без флота!», а те, что поумнее (не только аристократы, но и купцы с разными промышленниками) решили, что все это «шу-шу-шу» неспроста. На Кольский полуостров протянута железная дорога, там строится незамерзающий порт; и вот императрица назначает туда своего вернейшего человека, поправив Ломоносова в том, что богатства России будут прирастать не только Сибирью. Конечно же, многие ушлые люди будут искать знакомства с адмиралом, чтобы разузнать, чем там можно поживиться, но это случится далеко не сразу. Но экономический отдел Службы Имперской Безопасности уже наготове, чтобы брать гешефтмахеров за ушко и вывешивать их на солнышко.

Причиной собрания всех этих людей в одном месте стала телеграмма полковника Баева из Белграда: «Доехали нормально. Весь товар продали. Выручка больше ожидаемой. Высылайте вторую партию. Ибрагим». В переводе с конспиративного на русский фраза «Весь товар продали» означала, что предварительные переговоры с офицерской хунтой, которая чуть позже наименует себя «Черной Рукой» (в самом деле, детский сад) прошли успешно, и уже те изо всех сил надавили на сербского короля Петра. Ну а тот, по сути, имел самостоятельности не более чем кукла Пьеро в кукольном театре Карабаса-Барабаса, и потому поддался на это давление целиком и полностью.

Слова «выручка больше ожидаемой» подразумевали, что Елена встретила предложение с интересом. Отсутствие этой фразы означало бы безразличие, а слова о выручке ниже ожидаемой – отрицательную реакцию.

И главной была фраза «Высылайте второю партию». Она означала, что Великому князю пора собираться и при первой возможности выезжать в Белград, по пути стараясь поделать некоторые другие дела.

– Ну вот, Мишкин, – сказала Ольга, когда полковник Мартынов зачитал и растолковал значение телеграммы, – как только встретимся с дядюшкой Берти, так и отправляйся. И сразу хочу сказать, чтобы потом не было недомолвок: если у вас Еленой все сладится так, как мы и задумывали, то жить вы будете в Белграде…

– Но, Ольга, – по привычке протянул Михаил, – я думал, что…

– Планы меняются, – жестко сказала та, поймав одобрительный взгляд своего учителя, – русского главнокомандующего мы будем выращивать из моего Сашки, а ты мне должен гарантировать, что сербы будут четко исполнять свою партию в общем балете, а не выкидывать коленца в стиле художественной самодеятельности. Быстрые и успешные совместные действия России и Сербии, обеспечивающие разгром Австро-Венгрии в кратчайшие сроки, станут залогом того, что грядущая мировая война не затянется в многолетнюю бойню. Исчезновение Австро-Венгрии с европейской шахматной доски сделает положение Германии безвыходным, пусть даже ее полки в этот момент будут стоять прямо под Парижем.

Михаил вздохнул и спросил:

– Но что я смогу сделать, если буду всего лишь мужем сербской принцессы, без всяких официальных полномочий?

– Официальные полномочия у вас, Михаил, будут, – вместо императрицы ответил канцлер Одинцов, – сразу после заключения брака или немного погодя король Петр отойдет от дел, уступив всю полноту власти наследнику…

– Но, Павел Павлович, в настоящий момент наследником в Сербии числится принц Георгий, разве он уступит власть по доброй воле? – спросил Михаил.

– В ПРОШЛЫЙ РАЗ, – сказал канцлер Одинцов, – господин Димитриевич и компания Георгия отодвинули от должности наследника престола весьма грязными методами. Мы на такое пойти не можем, ибо это чревато необратимыми репутационными потерями. Георгия в Сербии любят и уважают. Остается надеяться, что после откровенного разговора он, ради интересов своей страны последовав твоему примеру, сам отойдет в сторону, уступив власть сестре.

– Да, Павел Павлович, – с некоторым сарказмом произнес великий князь, – стоило мне три года назад отказаться от Российского престола, а вы с Ольгой уже сажаете меня на сербский трон…

– Никто тебя, Миша, на трон не сажает, – сказал князь-консорт Новиков, – царствовать и даже править, если у нее на это хватит пороху, Елена будет сама, а ты станешь ее тяжелой правой рукой, заняв ту же позицию, что я занимаю при твоей сестре Ольге. Должность верховного главнокомандующего сербской армией при этом раскладе стопроцентно твоя, как и должность главного агента нашего влияния на Балканах. Вот аналога Павла Павловича я тебе не обещаю; такую фигуру ты должен вырастить в своем коллективе.

– Такая фигура в Сербии уже имеется, – кашлянул канцлер Одинцов. – Правда, если мне не изменяет память, этот человек сидит в тюрьме за разглашение государственной тайны. А упек его туда наш друг Драгутин Димитриевич, сильно разозлившись на него за книгу «Конец одной династии». Если что, я о Владане Джорджевиче, основателе Сербского Медицинского общества, полковнике санитарной службы, писателе, а также бывшем мэре Белграда и бывшем сербском премьер-министре. Насколько можно судить по собранной нами информации, это достаточно честный и компетентный политик и управленец, а уж выживать его из страны, чтобы он провел остаток дней в Австрии, и вовсе самое последнее дело.

– Хорошо, Павел Павлович, – сказал полковник Мартынов, делая пометку в своем блокноте, – я свяжусь с товарищем Баевым и передам ваше замечание. Указанного вами человека освободят, а господину Димитриевичу выскажут решительное «фу» за проявленный волюнтаризм.

– Мне кажется, – неожиданно сказал адмирал Карпенко, – что, занимаясь текущими политическими делами, мы забываем о том, что чуть больше чем через год на Землю упадет так называемый Тунгусский метеорит. Не исключено, что он тоже может оказать существенное влияние – как на военную, так и на политическую ситуацию в мире.

– А кого, простите, будет интересовать, что такое взорвалось на нашем заднем дворе в глухой сибирской тайге? – сказал Новиков. – Быть может, мы новое оружие испытываем…

– Если говорить серьезно, – ответил Одинцов, – главный вопрос для нас заключается в том, что это такое – тунгусский метеорит…

– Насколько я помню, – пожал плечами Новиков, – было точно установлено, что это не был корабли инопланетян, или каменный астероид. А остальное, Павел Павлович, от лукавого.

– Я не о том, – ответил канцлер, – главный вопрос в том, случайное это явление или, наоборот, детерминированное. В первом случае этот метеорит может вообще упасть в любом другом месте, не говоря уже о том, что может просто пролететь мимо Земли, а во втором – все пройдет точно так же, как и в ПРОШЛЫЙ РАЗ. Но тут уже возникает вопрос: а не получится ли так, что через некоторое время некая сила, задающая ту самую детерминированность исторического процесса, начнет сопротивляться заданному нами политическому вектору, стремясь загнать историю в прежнюю колею? Пока мы ничего подобного не замечаем, но вдруг…

– Что-то ты, Павел Павлович, сомневаться начал… – сказала императрица. – Быть может, стареешь? На этот вопрос уже однажды ответил римский император Марк Аврелий, сказавший: «Делай что должно – и да свершится что суждено». Вот мы с вами это и делаем и стараемся делать хорошо. А об этом вашем метеорите, пока он не прилетел, говорить преждевременно. Болты болтать – на это у меня и кроме вас специалистов достаточно. Из либеральной публики, только свистни, сразу набегут и начнут со всем старанием рассуждать из пустого в порожнее.

Сделав паузу, Ольга обвела взглядом собравшихся, вздохнула и добавила:

– Но если вы, Павел Павлович, считаете, что нам следует попытаться прояснить этот вопрос заранее, то давайте, говорите, что нужно делать. Только конкретно, а не в рассуждении общих вопросов философии. Философом у нас Лев Николаевич Толстой по штату работает, он вам тут нафилософствует.

При упоминании Толстого канцлер Одинцов поморщился. «Солнце русской литературы» регулярно разражалось злобными антиправительственными пасквилями, за которые давно следовало бы отправить деда пилить лес на Сахалин. Законов о богохульстве и об оскорблении величеств еще никто не отменял, а престарелый литературный граф проходился и в адрес Ольги, и по поводу самого Создателя, который терпит на земле таких чудовищ как канцлер Одинцов и его присные. Либеральная интеллигенция встречала всю эту писанину с восторгом, принимая бредни графа от литературы за чистую монету, а вот народ рвал эти книжонки на четвертушки, определяя их в сортир, потому что подтираться ими всяко лучше, нежели лопухом. Именно поэтому СИБ Толстого и не трогала. Мол, старый уже, скоро сам рассосется.

– К черту Толстого, – отмахнулся Одинцов, – вступать с ним в полемику – это все равно что пытаться перелаять собаку стоя на четвереньках. Нет лучшего способа отвратить юношество от русской литературы, как ввести произведения этого деятеля в гимназическую программу. Что касается конкретики, то России давно нужна хорошая высокогорная астрономическая обсерватория – где-нибудь там, где небо большую часть времени ясное, а воздух чистый. И пригодится она не только для охоты за тунгусским метеоритом, но и вообще для науки и международного престижа.

– Я знаю на Кавказе такое место, где самый чистый воздух, – сухо кивнула Ольга, – восемь лет назад там от туберкулеза скончался наш с Мишкиным любимый брат Жорж. Вроде он писал, что там на временной основе прежде уже проводились астрономические наблюдения, и наши петербургские профессора оказались тем местом очень довольны.

– Абастумани, – утвердительно кивнул адмирал Карпенко, – насколько я помню, у нас в будущем там от Академии Наук тоже была устроена крупная обсерватория.

– Ну вот и хорошо, Сергей Сергеевич, – промокнув платочком краешек глаза, согласилась императрица, – вас я этим вопросом озадачивать не буду, ибо вам и собственных забот хватит выше головы, а попрошу Павла Павловича в недельный срок представить мне кандидатуру будущего директора Высокогорной Абастуманской Обсерватории имени Великого князя Георгия Александровича. Мой брат умер слишком рано и не успел совершить ничего великого, хотя, несомненно, был к тому предназначен самой судьбой; так пусть хоть его имя будет связано с воистину великим делом. А теперь давайте вернемся к нашим баранам. Павел Павлович, у вас есть что еще сказать по Балканскому вопросу?

– Разумеется, – кивнул тот. – Балканы – это не только сербы и их производные, бошняки и хорваты, но еще и болгары, греки, турки и албанцы, а также их межнациональные противоречия. В первую очередь нам следует озаботиться, чтобы из-за Македонии не передрались между собой сербы и болгары. Межславянская вражда пойдет на пользу только туркам и австрийцам.

– Ну хорошо, Павел Павлович, – согласился полковник Мартынов, – предположим, мы пойдем навстречу болгарам и уговорим сербов во имя славянского братства уступить им Македонию. Но пойдет ли в коня корм, если болгарский князь Фердинанд ориентируется на Австро-Венгрию и в очередной раз устроил гонения на русофильски настроенных офицеров? Вы же помните – Болгария, получившая свободу из рук России, в двух мировых войнах сражалась на стороне ее врагов.

Канцлер Одинцов вздохнул и сказал:

– Не думаю, что вопрос князя Фердинанда стоит решать радикально, по методу господина Димитриевича. Но и оставлять все как есть тоже нельзя. Насколько я понимаю, Михаил поедет в Белград именно через Софию. Пусть поговорит с болгарским князем откровенно и предложит ему сделку. Россия после победы над Турцией добивается восстановления Болгарии в границах, описанных Сан-Стефанским договором, а князь Фердинанд в обмен на это добровольно подает в отставку, оставляя власть своему старшему сыну Борису, над которым еще потребуется установить регентство.

– А что если Фердинанд откажется решать вопрос таким образом? – с сомнением спросил Михаил. – Ведь далеко не каждый монарх готов поступиться властью ради интересов своей страны.

– В таком случае мы выплеснем информацию об этом отказе в болгарские газеты, – ответил Одинцов. – Тамошнее общественное мнение крайне чувствительно к македонскому вопросу, и Фердинанда вынесут из княжеского дворца как бы не ногами вперед. Военный переворот при поддержке большинства населения в таком случае практически гарантирован, и еще неизвестно, кто тогда станет преемником свернутого князя. Быть может, даже один из безработных на данный момент Романовых. Есть среди ваших родственников умные и порядочные люди, а не только бонвиваны и прожигатели жизни. Вы можете сказать ему об этом прямо в глаза. Пусть имеет в виду: мы играем честно, но на пути у нас лучше не становиться.

– Хорошо, Павел Павлович, – кивнул Михаил, – только если мы посадим на болгарский престол кого-то из нашей родни, то крику потом будет на всю Европу. Это Саксен-Кобургским и Гогенцоллернам можно приискивать себе по соседству бесхозные троны, а Романовым такое не можно ни под каким соусом. Даже мой брак с Еленой, хоть я, по вашим словам, и не буду коронован, тоже вызовет в европейских дворах немало треволнений.

– Как говорил один известный в наше время персонаж, на европейские крики следует наплевать и забыть, – хмыкнул Новиков. – Вопить они в любом случае будут, по поводу и без. Впрочем, я думаю, до этого не дойдет. Европейцы люди практичные, и если отставка князя будет почетной и пройдет под лозунгом «по состоянию здоровья», а Российская Империя обяжется выплачивать отставнику небольшой, но весомый пенсион, душка Фердинанд согласится, да еще и с радостью. В нашем прошлом его «ушли» после проигранной Первой Мировой, и он, оставляя трон сыну Борису, даже особо не трепыхался…

– Хорошо, – согласился Великий князь Михаил, – как говорит Ольга, будем делать что должно, а там куда кривая вывезет. Теперь меня интересует, что из обсужденного сегодня мы сообщим нашему дядюшке Берти и его верному клеврету адмиралу Фишеру?

– А ничего им сообщать не надо, – твердым тоном ответил канцлер Одинцов. – Запомните, товарищи и некоторые господа. Наши дела на Балканах англичан не касаются ни в коей мере. Между Российской Империей и Великобританией возможен только чисто ситуативный союз, который начнет распадаться сразу, едва исчезнет германская угроза.

– Да, пусть будет так, – подтвердила Ольга. – С Великобританией и, возможно, с Францией мы будем обсуждать совместные действия на германском направлении, а вот в то, что случится с Турцией и Австро-Венгрией, они пусть не суются.

– Турок следовало бы хорошенько отлупить летом будущего года, приурочив это хорошее дело к их младотурецкой революции, – сказал Новиков. – Бить надо так сильно, чтобы они еще сто лет не решались объявить кому-либо войну. Этим мы избавим себя от множества проблем, в том числе от необходимости иметь фронт на Кавказе, одновременно сражаясь с Германией. Насколько мне помнится, наибольшими волнениями была охвачена как раз армия в Македонии. Одновременно следует надавить на Австро-Венгрию, понуждая ее по-хорошему оставить Санджак и Боснию с Герцеговиной. Возможно, именно эту операцию тут назовут «Второй Балканской».

– Возможно, – согласился Одинцов, – но это еще как карта ляжет, хотя нам следует быть готовым ко всему…

12 апреля 1907 года, Санкт-Петербург, Выборгская набережная, машиностроительный завод А.Г. Лесснера, секретный цех № 1 (торпедного оружия).

Заведующим минно-торпедной частью Морского ведомства контр-адмирал Александр Георгиевич фон Нидермиллер.

Два с половиной года назад я был назначен на нынешнюю должность, и то лишь потому, что больше было некому. Прочие наши адмиралы в минном деле разбирались еще меньше моего. А я за время своей, на тот момент тридцатипятилетней беспорочной службы, с этим делом был связан, быть может, поболее многих. Одним из первых в 1878 году закончил минный офицерский класс, в то время самодвижущиеся мины Уайтхеда только начинали входить в употребление. Потом служил флагманским минным офицером в штабе заведующего минной частью Балтийского флота, помощником заведующего Минным офицерским классом в Кронштадте, заведовал этими самыми минными классами, преподавал и исполнял обязанности заведующего минной частью Балтийского флота и в то же время принимал участие в конструировании миноносного прицела для поворотных минных аппаратов.

На нынешнее место меня назначили с должности помощника начальника Главморштаба, как раз перед тем, как там начались пертурбации и головы полетели во все стороны. На все стоны безвинно казнимых императрица отвечала и отвечает коротко: «Воровать у флота не можно. Ольга». Ну прямо как ее пра-прапращур Петр Великий, рубивший головы непокорным боярам. В наш просвещенный век голов не рубят, в ходу все больше отставки без мундира и пенсии, с возмещением ущерба, и редко когда случится каторга с конфискацией всего нажитого имущества. Правда, такая мера чаще всего касалась не проштрафившихся чинов флота, а всякого околофлотского люда: поставщиков, директоров заводов и верфей и прочих частных подрядчиков. И в самом деле, много ли конфискуешь у капитана первого ранга или контр-адмирала, пусть даже у него морда в пуху по самый гульфик; зато купеческое сословие, фабриканты-заводчики, господа предприниматели – люди на деньги весьма жирные.

Не пожалела матушка-императрица и родного дядю, Великого князя Алексея Александровича, хотя он участия в мятеже Владимировичей и не принимал – по причине отсутствия своего наличия в столице. На царский суд из Парижа генерал-адмирал явиться отказался, да еще обозвал государыню сопливой девчонкой. В ответ императрица дала ему полную отставку со всех постов, а также заочно приговорила его к лишению всех званий, титулов и наград, включая фамилию Романов, конфискации всего имущества, каковое найдется на территории Российской Империи, а также распорядилась именовать его теперь мещанином Живоглотовым и определить для него местом жительства Оренбургскую губернию…

Впрочем, проживающему в Париже бывшему генерал-адмиралу, припрятавшему в европейских банках достаточно денег, от этого императорского указа было ни холодно ни жарко – и он продолжал жить на широкую ногу, пока однажды ночью к нему в парижский дом не забрались агенты СИБ и не привели в исполнение второй приговор: «Не явившийся отбывать наказание, вынесенное заочным императорским судом, повинен смерти». Попутно они конфисковали в пользу казны все, что было ценного в доме, включая драгоценности пассии бывшего Великого князя Элизы Балетты. Саму мадмуазель Балетту полиция обнаружила спеленутой подобно младенцу по рукам и ногам, рядом с обнаженным трупом ее слоноподобного «возлюбленного».

Но, несмотря на очевидный разгул в России деспотизма и реакции, большинству наших молодых флотских офицеров, среди которых и мой богоданный сын Владимир, происходящее даже нравится. Моему чаду, можно сказать, «повезло» служить на броненосце «Ослябя», построенном как попало и из чего попало на верфи «Нового Адмиралтейства». Корабль, вышедший в плавание на Дальний Восток, фактически сразу после завершения постройки, уже на подходе к Суэцкому каналу, больше напоминал старую развалину, на которой все время что-то ломалось. К тому же при прохождении Гибралтарского пролива броненосец даже не сел на мель, а всего лишь коснулся дна, что вызвало тяжелые последствия, потребовавшие капитального ремонта. Будь корабль нормально построен, этого не случилось бы. Разве могли после этого наши молодые люди не аплодировать, когда ушлых деятелей, наживавшихся на военных заказах, суровые господа из Имперской Безопасности выбривали на полголовы и по этапу отправляли на стройки Империи…

Правда, меня все это – тьфу-тьфу-тьфу – лично почти не коснулось. Хоть и не был я совсем безгрешен, но по сравнению с иными-прочими мои грехи были сущей мелочью. Много ли наворуешь, заведуя минной частью или командуя броненосцем, находящимся в постройке? Когда список моих мелких прегрешений положили перед государыней, она все внимательно прочитала, потом взяла красный карандаш и перечеркнула лист крест-накрест, что обозначало полное и безусловное прощение.

«Ты, Александр Георгиевич, человек для государства нужный, так что виновное передо мной отслужишь, а перед Богом – отмолишь», – сказала она мне.

Вот так и служил я до сего дня, позабыв покой и сон, даже не мечтая об отставке. Страсти на новой службе начались у меня почти сразу, едва я успел обосноваться в выделенном мне для работ над самодвижущимися минами цеху завода господина Лесснера. Сначала с Черноморского флота из Севастополя прибыли прикомандированные в мою команду капитан второго ранга Иван Назаров и лейтенант Юлиан Данильченко. Господин Назаров был у нас уже признанным изобретателем, сконструировавшим спиртовой подогреватель сжатого воздуха для самоходных мин Уайтхеда, на несколько узлов увеличивший скорость и почти вдвое дальность хода; он даже получил за это изобретение (так и не использованное) полторы тысячи рублей премии. Зато лейтенант Данильченко оказался изобретателем непризнанным, задумавшим применить для движения самодвижущихся мин турбину, получающую энергию от горения заряда бездымного пирроколлодийного пороха. Затея насчет пороховой турбины по моему мнению, совершенно безумна; и тогда я совершенно не понимал, для чего Великий князь Александр Михайлович пригласил этого господина в нашу команду.

Все прояснилось позже, примерно месяц спустя, когда из Владивостока в адрес завода Лесснера (а если точнее, в мое распоряжение) прибыла особая команда, а с ней секретный груз. Возглавлял команду офицер с минного крейсера «Быстрый» лейтенант Михаил Ватугин, сопровождаемый двумя подчиненными ему прапорщиками по адмиралтейству Сергеевым и Вострецовым, которые явно еще совсем недавно были нижними чинами. Мне даже не нужно было наводить справки. «Быстрый» – это один из тех кораблей из будущего, что устроили японскому флоту побоище при Порт-Артуре. Всем известно, что на тех кораблях изначально не было нижних чинов в нашем понимании, ибо каждый матрос или кондуктор имеет за плечами полный курс реального училища. Я бы даже сказал, что кое в чем эти мокрые прапора будут грамотнее некоторых наших мичманов и господ лейтенантов. Но главное заключалось не в них, а в грузе, который они сопровождали. Заколоченные в крашенные шаровой краской деревянные ящики, к нам приехали три самодвижущиеся мины 53-65К калибром в двадцать один дюйм, из начала двадцать первого века: одна практическая и две боевых. После я узнал, что на самом деле разрыв между нашим временем и временем конструирования этой самодвижущейся мины не так велик, всего шестьдесят лет.

– Торпеда, конечно, древняя как замороженное дерьмо мамонта, – используя итальянское слово, сказал лейтенант Ватугин, – но зато простая и убойно надежная…

И вот тогда я понял, к чему мне прислали капитана второго ранга Назарова и лейтенанта Данильченко. Во-первых – с одной стороны двигатель этой самодвижущейся мины был тепловым и работал от сжигания керосина в чистом кислороде, с последующим впрыском в продукты сгорания воды, из-за чего сама мина называлась «парогазовой». А это уже прямое сродство с идеями господина Назарова и отчасти господина Данильченко, который тоже предлагал охлаждать пороховые газы водой, из-за чего они еще дополнительно увеличивались бы в объеме. Во-вторых – винты этой самодвижущейся мины вращала не двух-, трех- или четырехцилиндровая поршневая машинка, а турбина. Отработанные продукты выбрасывались прямо в воду, но, в отличие от пневматического двигателя мины Уайтхеда, не оставляли цепочку пузырьков, потому что пар из парогазовой смеси тут же конденсировался, а отработанная углекислота растворялась в воде. Ценнейшее свойство – когда наблюдатели на мостике вражеского корабля не смогут определить, каким курсом к ним следует смерть.

Шок пришел потом, когда я узнал, чего хочет от меня государыня-императрица… Скопировать и произвести самодвижущуюся мину, спроектированную и изготовленную через шестьдесят лет после этого момента – вот как. Шестьдесят лет, господа – вы только вдумайтесь в это слова! – шестьдесят лет назад на дворе стояли тяжелые времена императора Николая Павловича. До Крымской Войны и обороны Севастополя оставалось еще десять лет, а наимощнейшим орудием считалась бомбическая пушка Пексана. Мы за тридцать лет, с момента изобретения самодвижущихся мин, не выдумывали ничего самостоятельно, а закупали готовые мины у немцев и англичан или делали их у себя, но по готовым европейским образцам. А как же иначе? Если вдруг откажет мина отечественного образца, то кто-то обязательно окажется виноват. Поэтому наши чины под Шпицем (в Адмиралтействе) не принимали отработанные новшества кавторангга Назарова – и поганой тряпкой, как надоедливую муху, отгоняли от себя господина Данильченко с его безумной идеей порохового двигателя самодвижущейся мины.

Но времена изменились: теперь нельзя не только воровать у флота, но и упускать благоприятные возможности сделать его еще сильнее. Поэтому деваться мне было особо некуда, ибо я обязался конструировать новые самодвижущиеся мины по долгу службы. И уж надо было видеть, как загорелись этой задачей господа Назаров и Данильченко – никакой водой не потушишь. Правда, как оказалось, и императрица тоже не требовала от нашей команды всего и сразу. Нам предстояло соединить известные нам конструкции и знания, полученные в процессе изучения самодвижущейся мины из будущего, а также бесед с господами Ватугиным, Сергеевым и Вострецовым. Да-да: бывшие нижние чины, а ныне полноправные господа офицеры, тоже сделали свой вклад для того, чтобы будущие самодвижущиеся мины нашего флота стали лучшими во всем мире: самыми быстрыми, самыми дальноходными и самыми точными.

Были у нас и сложности, не без того. Чтобы изготавливать миниатюрные паровые турбинки, которые должны крутить винты самодвижущихся мин, а также некоторые другие детали, нам потребовались высокоточные станки, которые можно было купить только в Германии, но она их нам не продавала, так как не хотела нашего усиления. Для получения желаемого пришлось прибегать к помощи специального агента министерства экономического развития, которого звали господин Красин. Именно он через свои связи в Швеции закупил для нас все необходимое оборудование: станки и оснастку. Такие люди, как это господин Красин, оказываются незаменимыми в те моменты, когда европейские державы за счет разных ограничительных мер пытаются сдержать развитие Российской Империи. А это и моя Империя – ведь, несмотря на то, что я по крови являюсь немцем, служу я России, и только ее считаю своей Родиной. Кстати, господин Данильченко все же получил в свое распоряжение пуд пироколлодия и в рамках стендовых испытаний своего двигателя убедился, что бездымный порох – не самое лучшее топливо для самодвижущихся мин.

Но как бы там ни было, а два с лишним года усердных трудов дали свои результаты. Нынче к испытанию готовы самодвижущиеся мины нескольких типов. У всех образцов одинаковый калибр в двадцать один дюйм, турбинные машинки и боевой заряд в двадцать пять пудов специальной взрывчатой смеси на основе тротила; различаются только генераторы парогазовой смеси.

Наиболее простой и надежный вариант – это воздушно-керосиновый двигатель с впрыском воды, питающийся от стандартного воздушного баллона высокого давления. Конструкция, очень близкая к той, что придумал господин Назаров: простая, надежная, и к тому же дальность и скорость этой мины в любом случае превосходит то, что способны выдать лучшие европейские образцы. Недостатком такой мины является не самая большая дальность и скорость хода (ибо воздух не самый лучший окислитель), а также остающийся за движущейся миной явный пузырьковый след. Но это расплата за простоту, надежность и близость к классическим конструкциям для нашего времени.

Еще один образец двигателя мины основан на том, что воздушный баллон заменяется емкостью с маловодной перекисью водорода. В таком случае отпадает надобность в баке для воды, ибо она получается при разложении перекиси, а мина имеет прекрасные дальность и скорость, и к тому же при движении почти не оставляет за собой пузырькового следа. Но есть и недостатки. Во-первых – перекись водорода достаточно дорога в получении, во-вторых – это вещество весьма химически активно и имеет свойство разъедать резервуар. Самодвижущиеся мины такой конструкции придется снаряжать в специальных мастерских в порту, ибо перекись – это не воздух, который можно закачать в баллон прямо на корабле, и срок их безопасного хранения в походе оказывается небольшим.

Последний образец наиболее близок к тому, что был доставлен к нам из будущего. Чисто кислородный двигатель с водяным впрыском. Сочетая относительные простоту и надежность мины с воздушным баллоном, такая конструкция обеспечивает скорость и дальность, соответствующие двигателю, основанному на применении перекиси водорода. Единственный его недостаток заключается в том, что в порту необходимо иметь специальные машинные стации для разделения воздуха на фракции, а на корабле – запас баллонов со сжатым кислородом, чтобы было чем заправлять торпеды перед зарядкой их в аппараты. Правда, если клапаны на баллоне с кислородом будут надежны, хранить такую мину в снаряженном состоянии можно долго. Господин Ватугин сказал, что у них снаряженную и готовую к применению мину держат на стеллажах, или даже заряженной в аппараты, до двенадцати месяцев кряду. Кстати, он уже не лейтенант. За успехи при создании новейшего минного оружия императрица поздравила его капитаном второго ранга, как и господина Данильченко. А господин Назаров у нас уже каперанг и преисполнен чувства собственной важности; да и мне в случае полного успеха тоже светит повышение до вице-адмирала и, возможно, долгожданная отставка. Мне уже говорили, что теперь господин Назаров справится с руководством и без меня.

Что ж, теперь дальнейшее должны показать испытания. И если синицей в руках я бы счел первый вариант с двигателем, работающем на обычном воздухе, то журавлем в небе можно считать конструкцию двигателя на чистом кислороде. А эту перекись – ну ее ко всем чертям… Ведь это настоящее адово зелье. Лично мне хватило прожженного насквозь мундира, когда не него по неосторожности попало всего несколько капель. Свят-свят-свят, а ну как попало бы не на мундир, а, к примеру, в глаза? Так и инвалидом недолго остаться. Так это я, человек пожилой, а потому осторожный и рассудительный, и то не уберегся, а вот сколько матросиков поперекалечится с этой перекисью, даже подумать страшно…

20 апреля 1907 года. 14:35. Финский залив, 10 миль севернее острова Мощный, мостик линейного крейсера флота его Величества «Дредноут».

Линейный корабль флота его Величества «Дредноут» – краса и гордость британского кораблестроения… После долгих размышлений адмирал Фишер все же убедил своего друга Берти подождать до тех пор, пока детище королевский верфей в Портсмуте, порожденное гением кораблестроителя Уотса, не вернется из своего трехмесячного учебно-испытательного похода к британской Вест-Индии, острову Тринидад. В поход «Дредноут» вышел пятого января, а двадцать третьего марта он уже бросил якорь в гавани Портсмута, после чего Великобритания, позабыв обо всем, предалась неумеренному ликованию. Подумать только – британский флот получил самый лучший и самый мощный корабль в мире! В наибольшей мере восторг испытывал первый командир этого чудища – кэптен Реджинальд Бэкон, ученик и единомышленник адмирала Фишера.

««Дредноут» – это исключительно удачный проект! – вещал он. – Турбинная установка без серьёзных поломок выдержала поход в десять тысяч миль со средней путевой скоростью в семнадцать узлов, как у лучших крейсеров – и находится во вполне удовлетворительном состоянии. Традиционная установка с поршневыми машинами если бы и преодолела подобное испытание, то по его завершении потребовала бы полной переборки механизмов».

После этого триумфа адмирал Фишер представил новейший линкор членам парламента, делегациям общественных организаций и прессе. Это был его час славы: идеи, неустанно продвигаемые им в течение двадцати лет, наконец-то воплотились в стальную плоть многотонной брони и точных механизмов. Все британские газеты пестрили хвалебными статьями, прославляющими корабль и его создателя, а от праздной публики, желающей посетить корабль, не было отбоя. Но все когда-нибудь кончается; схлынули потоки джентльменов, желающих поглазеть на очередное воплощение могущества Pax Britannica^[12], «Дредноут» подчистили и подкрасили, в представительских каютах навели порядок и подготовили их к проживанию особо важных персон, а команда линейного корабля отгуляла свое на берегу, спустив пар в пабах и борделях. Все было готово к дипломатическому рейсу в Санкт-Петербург.

Но в связи с задержкой проездки у короля Эдуарда не получилось удрать в Россию налегке. О предстоящем визите в Петербург пронюхала его супруга, королева Александра, приходившаяся родной сестрой русской императрице Марии Федоровне, а младшему поколению Романовых (Николаю, Михаилу и Ольге) – теткой.

«Нет, ни за что на свете, Берти! – талдычила королю благоверная, – ты должен взять меня с собой, повидаться с родней! Ведь, помимо Петербурга, мы непременно заглянем в Копенгаген, где уже год правит мой брат Фредерик, а потом в Гельсингфорс к кузену Ники…»

Королю осталось только вздыхать. Стремительный дипломатический визит в Санкт-Петербург при минимальной свите грозил обернуться нудной поездкой по дальним и ближним родственникам с остановками у каждого столба. Уж слишком не терпелось стареющей красавице разобраться, в чем секрет того откровенного счастья, которое испытывают ее кузен Ники и кузина Хельга, вступившие в браки с выходцами из другого времени. Но нет худа без добра, решил король. Такая «семейная» программа позволяла замаскировать далеко не однозначные переговоры на высшем уровне под семейную встречу и знакомство с новыми членами семьи Романовых. Присутствовало и естественное для каждого мужчины желание похвастать перед знакомыми новой железной игрушкой.

Правда, адмирал Фишер, опираясь на смутные данные разведки, подозревал, что эта затея с хвастовством не доведет до добра британское королевство. Вместо повышения престижа может получиться нечто противоположное. Согласно донесениям агентов, темп работ на петербургских верфях ускорился до ударного. Корабли, явно достигшие финальной стадии достройки, спешно готовили к первому выходу в море. Теперь было не исключено, что королю Эдуарду, вместо того чтобы хвастаться перед кузиной Ольгой новенькой игрушкой, придется меряться пиписьками с ее соратниками, а это весьма сомнительное занятие. Были уже прецеденты. Правда, потом поступила информация, что оружие, задействованное в истреблении эскадра адмирала Ноэля, полностью истрачено и не подлежит возобновлению. Тем не менее адмирал Фишер резонно опасался, что у хитрых пришельцев в самых разных местах может быть припрятан еще не один туз.

Впрочем, первоначально путешествие проходило строго по плану, если не считать шквалистого ветра с зарядами ледяного дождя, которыми «Дредноут» встретило Северное море. Почти сутки тяжелый корабль валяло с борта на борт, да так, что королевское семейство в своих каютах перекатывалось как кегли в ящике, без различия пола и возраста. Чтобы спокойно переносить такое, надо быть старым моряком с тренированной вестибуляркой – такой, что аппетит не пропадает даже в сильнейший шторм.

По своему обыкновению, супруга короля Александра Датская взяла с собой среднюю дочь Викторию, в своем тридцатидевятилетнем возрасте, несмотря яркую внешность, так и остающуюся бобылкой-пустоцветом. Этим двум дамам во время непогоды и досталось сильнее всего. Когда «Дредноут» вошел в пролив Каттегат, прикрытый от ярости шторма выступом Ютландского полуострова, и качка стихла сама по себе, обе августейшие дамочки (служанки не в счет) имели мертвенный, синюшно-зеленый цвет кожи. Наверное, за это время Александра Датская не раз проклинала свое желание отправиться в морскую прогулку до Санкт-Петербурга с посещением по пути Гельсингфорса и Копенгагена. Женское любопытство совершенно не стоит того, чтобы ради него подвергаться подобным мучениям.

В том, что королева Александра потащила с собой несчастную принцессу Викторию, король нашел дополнительный плюс. В свое время та довольно близко сошлась интересами с экс-императором Николаем, тогда еще русским наследным принцем, и если бы не предосудительно близкое родство, то двенадцать лет назад она вполне могла бы потягаться в борьбе за русский трон со злосчастной Алисой Гессенской. Неплохие отношения, но без возможного матримониального подтекста, она имела и с великим князем Михаилом, который был на десять лет ее моложе. Теперь король Эдуард намеревался использовать свою дочь для того, чтобы хоть одним глазком заглянуть на русскую политическую кухню, откуда доносятся такие соблазнительные запахи. Он надеялся, что Виктория сумеет разговорить обоих кузенов и хоть немного прояснить для своего родителя потайной смысл изменений, что творятся сейчас в России.

Что же касается безбрачия принцессы Виктории, то тут наиболее популярным и убедительным является предположение, что в этом виновна ее мать, изо всех сил стремившаяся удержать своих дочерей от замужества… Однако едва ли дело было в этом. Ведь все усилия Александры Датской не помешали замужеству ее старшей и младшей дочерей, так что наиболее вероятно, что средняя не стала вступать в брак по той причине, что не нашла мужчину, соответствующего ее духовным устремлениям. Если бы нашла такого, ее бы и десять матерей не остановили бы от замужества – столько железа было в этой хрупкой на вид девушке.

Впрочем, насколько неприятной была первая половина путешествия, настолько легко и комфортно проходило плавание по Балтийскому морю. К тому моменту, когда «Дредноут» подошел к Копенгагену, королевские особы уже слегка взбодрились, отойдя от испытаний предыдущих суток, и могли без особо страдальческого вида присутствовать на торжественном обеде в честь брата королевы Александры датского короля Фредерика Восьмого. Прозвучали торжественные речи, опустело бесчисленное количество бутылок шампанского… но обе стороны понимали, что, несмотря на давнюю нелюбовь к наглым пруссакам и родство с русским и британским правящими домами, датский король никогда не решится открыто выступить против Германии. Это совершенно исключено, ведь стоит кайзеру Вильгельму хоть что-нибудь заподозрить – и датская независимость будет раздавлена в течение нескольких дней, если не часов. Лучшее, на что антигерманскому альянсу можно надеяться в случае войны – это нейтралитет Дании, благожелательный к союзникам, а не Центральным державам.

Едва датский король сошел с борта «Дредноута» в свой катер, тот выбрал якоря и, густо дымя обеими трубами, двинулся на юг, к выходу из пролива Эресунн. Далее предстоял полуторасуточный переход по Балтике, во время которого высокопоставленные путешественники могли насладиться тихой погодой, существенно контрастирующей с тем, что им довелось пережить в Северном море. На траверзе Треллеборга к «Дредноуту» привязался шведский крейсер «Фюльгия», имеющий сомнительную славу самого маленького броненосного крейсера в мире – этакий карманный вариант боевого корабля для бедных, пригодный только для войн с папуасами, флот которых состоит исключительно из деревянных пирог. Впрочем, шведский микрокрейсер, держась чуть в отдалении, сопровождал «Дредноут» почти до самого входа в Финский залив, и только на границе русских вод резко отвернул на запад и взял курс в сторону Стокгольма.

У Гельсингфорса британский линкор ждали русские броненосцы «Бородино» и «Император Александр Третий» – они составили ему почетный эскорт. А над «Александром Третьим» горда реял личный штандарт Великого князя Финляндского, экс-императора Николая Второго. Обменявшись приветственными салютами, корабли легли в дрейф – и прибывший на борт «Дредноута» Николай пригласил дядюшку, тетушку, милую кузину, а также сопровождающих их лиц сойти на берег и откушать чем Бог послал.

Гости ступили на берег как раз в тот час, когда на улицах зажигались фонари. Вечерний Гельсингфорс не показался британцам тем местом, где власть держится только на армейских штыках и свирепстве полиции. Впрочем, дальше великокняжеского дворца королевская семья, а также сопровождавшие их адмирал Фишер и сэр Эдуард Грей, не ходили. Сначала Николай представил им новую супругу, леди Аллу, а также своего собственного канцлера и личного друга господина Иванова, а потом пригласил дядюшку Берти и сопровождавших его лиц к столу. После ужина, составленного исключительно из блюд русской кухни, хозяева и гости разбились на группы по интересам. Принцесса Виктория пошла вместе с хозяином и хозяйкой в библиотеку – выполнять папенькино поручение.

Сам король, узнав в господине Иванове пришельца из будущего, решил взять его в оборот в курительной комнате – и позвал на помощь адмирала Фишера и сэра Эдуарда Грея. И тот и другой моментально опознали в финском канцлере коллегу, адмирал Фишер – морского офицера, а министр иностранных дел Великобритании – дипломата с многолетним стажем. Впрочем, против хороших военных дипломатов (а каперанг Иванов в свое время считался одним из лучших) атаки с ходу высокопоставленных особ почти бесполезны. Что ему британский король, когда он регулярно встречается с русской императрицей и фактически живет одной жизнью с ее братом, отставным русским императором? На него где сядешь там и слезешь. Он может часами на хорошем английском трепаться на самые разные темы, и при этом, по сути, не сказать ничего, кроме того, что намеревался сказать изначально.

И как ни старался Эдуард Грей, каперанг Иванов не высказал никаких извинений и сожалений по поводу утопленной эскадры адмирала Ноэля. Позиция России такова: войдя в арендованные Россией территориальные воды и открыв неспровоцированный огонь по русскому военному кораблю, британская эскадра даже без объявления войны превратилась во врага; а врагов, если те не сдаются, положено уничтожать без дополнительных предупреждений. Обычное дело для двадцать первого века, когда боевые действия ведутся без всякого объявления войны, под маркой пограничного инцидента или принуждения агрессора к миру, а дипломаты потом разгребают последствия.

И в то же время Виктория Великобританская беседовала с кузеном, время от времени искоса поглядывая на его супругу. Как ей показалось, ее двоюродный брат, оставив власть, стал более спокойным и рассудительным, а его супруга, леди Алла, оказалась вовсе не той вульгарной особой, какой ее представляли некоторое британские газеты. Вульгарные особы не получают степень доктора технических наук и не руководят крупными деловыми предприятиями. Виктории импонировали даже деловая хватка этой женщины (которую недруги и принимали за вульгарность) и та смелость, с которой она ведет дела, и в то же время было очевидно, как она любит своего супруга и его дочерей от Алисы Гессенской. При этом какое-то чисто внешнее сходство между двумя женами экс-императора прослеживалось, но не более того. Не приходилось сомневаться, что леди Алла старается устроить жизнь супруга наилучшим образом, а вот Алиса больше любила себя, и потому по малейшему поводу изводила мужа истериками.

Все, что удалось выяснить и королю Эдуарду, и его дочери во время этих разговоров, были преимущественно вопросы общеизвестные, и полученная информация представляла ценность лишь тем, что поступила из первых рук. Николай добровольно оставил власть, сосредоточившись на воспитании дочерей, и при этом счастлив, ни о каком принуждении или понуждении речи даже не шло. И никаких смертельных тайн. Носители основных государственных секретов находились совсем в другом месте. При этом Виктория Великобританская начала задумываться над тем, кем бы она стала, если бы родилась в обществе, где ей были бы открыты все пути. Едва ли она выбрала бы научную стезю; скорее всего, стала бы одной из тех знаменитых женщин-писательниц или художниц, которые наряду с коллегами-мужчинами волнуют сердца миллионов…

Рано утром английские гости погрузились к себе на «Дредноут», финская великокняжеская чета взошла на борт «Александра Третьего» – и, густо дымя трубами, британский гость и его русский эскорт направились в сторону Кронштадта, где рассчитывали быть еще до наступления темноты. При этом адмирала Фишера все время подмывало отдать приказ увеличить ход настолько, чтобы устаревшие бронированные русские «утюги» под Андреевскими флагами сразу начали отставать. И хорошо, что он этого не сделал. Около двух часов пополудни, когда до Кронштадта оставалось три с половиной часа хода на расстоянии пятнадцати кабельтовых (то есть, по меркам артиллерийского боя, почти «в упор»), на встречном курсе обнаружились два странных, но явно броненосных корабля, на ходу резво перестраивающихся из кильватера в строй уступа. Позднее обнаружение объяснялось тем, что, во-первых, корабли шли почти без дымов, а во-вторых, их корпуса покрывали сине-бело-черные пятна «демонической» камуфляжной раскраски. По водоизмещению встречные корабли не уступали «Дредноуту», а их линейно-возвышенные башни главного калибра выглядели весьма угрожающе. Над головным кораблем («Гангут»), помимо вымпела главкома русского императорского флота адмирала Макарова, развевался императорский штандарт – а это был знак того, что императрица сама вышла в море встречать своего дорогого дядюшку.

– Если бы это был бой, – сказал кэптен Реджинальд Бэкон, на ухо своему учителю адмиралу Фишеру, – то нас бы уже давно нафаршировали снарядами с дистанции, на которой мы бы просто не сумели разглядеть нашего врага.

– Если мы договоримся с русскими, то голова об этом будет болеть уже у германских адмиралов… – ответил Фишер.

Обмениваясь мнениями, господа британские военные моряки еще не знали, что «Гангут» и «Петропавловск» пока что представляют собой только грозный внешний вид. Полностью на ходу на этих кораблях только котлы, машины и навигационное оборудование (причем полных ходов пока рекомендовано не давать), а мазута в топливные танки залито ровно столько, чтобы хватило встретить долгожданных гостей на ближних подступах и вернуться обратно. При этом по одному универсальному орудию на каждом корабле подготовлено для того, чтобы торжественно салютовать гостям российской столицы. И не более того. Окончательные испытания и приемка в казну были намечены на август.

Тогда же и там же. Принцесса Виктория Великобританская (39 лет).

Только сейчас впечатления предыдущего дня окончательно улеглись в моей голове. Я стояла, опираясь на леера, а душу мою охватывала тоска… Сначала это чувство было смутным, неопределенным, словно бы беспричинным, но потом я начала понимать его природу. Пришлось признаться себе: жизнь проходит мимо, а мне остается лишь пустая каждодневная суета. Меня преследовало ощущение, что я – всего лишь зритель, который, достаточно комфортно устроившись в мягком кресле, сквозь толстое стекло наблюдает интересный, красочный, изменчивый мир, теша себя эффектом присутствия, но на самом деле будучи безнадежно отделенным от происходящего прозрачной преградой. И отсюда нет выхода, и кричи не кричи, никто не услышит, а если и докричишься, то тебя просто не поймут. Чего тебе еще надо, девушка? Ты родилась королевской дочерью, красивой и здоровой. У тебя есть все, чего только можно пожелать, и живешь ты в холе и неге. Тебе не приходится гнуть спину для того, чтобы прокормиться, и ты не получаешь побои от такого же бедолаги, который по стечению обстоятельств стал твоим мужем. У тебя все хорошо, но все равно тебе хочется чего-то прекрасного, возвышенного и необъяснимого…

Встретившись с кузеном Ником и познакомившись с его новой супругой, я имела с ними долгий и содержательный разговор. Сначала я делала это, потому что меня попросил отец, а потом и мне самой стало интересно, что представляет из себя женщина, которая смогла сделать моего кузена Ника счастливым. Когда-то он был увлечен мной, но препятствием к нашему браку было предосудительно близкое родство, и мы остались друзьями. Потом у него на горизонте появилась кузина Алиса, и он женился на ней, но ей не удалось создать гармоничную семью. Сам-то он убеждал себя, что это не так, но со стороны было видно, как несчастья подобно спутанному клубку обматывают эту пару со всех сторон… А потом все кончилось: Алиса умерла, потому что последнее несчастье она навлекла на себя лично. Ник упорно не хотел говорить, при каких обстоятельствах скончалась его прежняя супруга, а мне на ум все время приходили какие-то тайны, как в рассказах Конан Дойля про Шерлока Холмса. Ведь я же чувствую, что Ник винит в смерти своей прежней жены не кого-то, а именно себя. Например, Алиса могла умереть, попытавшись открыть привезенную пришельцами шкатулку с секретом и уколов при этом палец потайным отравленным шипом… Ник мог неосторожно оставить эту вещь на видном месте, а любопытство в нашей жизни губит не только кошек.

Новая супруга Ника отнюдь не производила впечатления алчной вульгарной торговки, как писали некоторые наши газеты. Леди Алла, которая очень неплохо (уж всяко лучше лондонского простонародья) говорит по-английски, оказалась остроумной, хорошо образованной женщиной, которая живет полной жизнью. Она любит своего мужа, заменила мать его девочкам, она занимается серьезные делом, приносящим благо ее консорции^[13] и ее стране. Она не просто зарабатывает деньги. Эти деньги потом превращаются в исследовательские институты, заводы, фабрики, железные дороги, сельские больницы и школы. Она – одна из тех, кто изо всех сил крутит тугое колесо истории, приносящей прогресс в отсталую, темную и забитую Россию. А еще леди Алла является законодательницей моды, которой (причем не только в этой стране) стараются следовать женщины, считающие себя образованными, эмансипированными и самодостаточными. Она любит своего мужа, его дочерей, знает, чем и для чего занимается… Ну а я… могу ли я сказать нечто подобное о себе? Нет, не могу, и именно в этом причина моей тоски. Этот визит в Россию все перевернул во мне, заставил о многом задуматься; я знала, что отныне мне не будет покоя и тоска моя уже не пройдет, а будет только усиливаться…

Неужели мне и дальше придется влачить это безрадостное существование? Мы покинем Россию – и все пойдет своим чередом, только я уже не буду прежней. Я буду задыхаться среди роскоши дворцов и душа моя будет метаться, жаждая свободы… Свободы! Лишь познакомившись с супругой Ника, я поняла, что это такое. Это не деньги и не власть, о нет… Это – возможность быть собой, реализовать данные природой способности – как это сделала она, госпожа Алла Романова-Лисовая. Я не знаю, кем она была там, в своем мире; впрочем, могу предположить, что вся ее прежняя жизнь была лишь определенной лестницей к тому положению, которое она занимает сейчас. Наверное, тот путь не был сплошь усыпан розами, встречались на нем и острые шипы. Но она изначально была свободной и имела право на ошибки. Над ней не довлело высокое происхождение и необходимость делать только то, что диктуют придуманные людьми правила.

Кем бы она ни была прежде – сейчас она сильная, самодостаточная и независимая. Она добилась всего собственным трудом, и совершенно понятно, что ныне эта женщина на вершине своего успеха. Она просто излучает уверенность, спокойствие, безмятежность и вместе с тем мягкую силу. О, Нику очень, очень повезло, что он встретил ее! Вероятно, ему изначально была нужна именно такая жена. Уж наверняка она не закатывает ему истерик, как это делала Алиса Гессенская. Леди Алла заботится о душевном равновесии мужа – это очевидно. Брат выглядит счастливым, в глазах его появился живой блеск.

И еще острее я ощутила, как несчастлива я сама. Я живу не своей жизнью. Я просто не могу жить так, как мне хочется. И если я не попытаюсь ничего изменить, быть мне до конца своих дней птицей в золотой клетке… Что ж теперь? Взбунтоваться? Но какой в этом смысл? Ведь мы вернемся домой, а там, в Великобритании, особо не побунтуешь. Да и будет ли у меня там желание нарушать привычную колею жизни? Скорее всего, я просто смирюсь со своей судьбой окончательно – и пути назад уже больше не будет никогда…

Но что если… что если мне остаться здесь, в Петербурге? Пообщаться с леди Аллой, да и с прочими людьми из будущего… Думаю – да нет, я уверена – что это будет очень полезным для меня. Возможно, я смогу понять ЭТИХ людей, а также то, почему все, что они делают, пронизано какой-то непререкаемой правильностью…

А ведь я могла бы стать такой же, как и леди Алла. Разве мало во мне способностей и талантов? Меня могли бы уважать не за то, что я королевских кровей, а за мои собственные заслуги. О, если б вырваться мне на волю из-под строгого ока матери! Тогда бы я смогла стать счастливой. Остаться в Петербурге… Ощутить собственной кожей свежий ветер перемен, принесенных этими пришельцами из будущего… И, может быть, тогда мне удалось бы стать хоть в чем-то похожей на них… на леди Аллу… Добиться чего-то собственными силами! А ведь все привилегии были даны мне от рождения. Мне не нужно было ни к чему стремиться – уважение и поклонение было обеспечено и так. Но как заманчиво было бы реализовать весь свой потенциал – тот, который не играл никакой роли в моем высоком статусе! Забыть на время о том, что я принцесса, и стать обычной женщиной, над которой не довлеет ее положение… Я больше не хочу быть комнатной собачкой своей матери! Я уже не смогу жить по-прежнему… Но как объяснить матери, что я хочу остаться в Петербурге? Да и стоит ли?

Все эти мысли крутились в моей голове еще во время вечернего разговора с Ником и его супругой, да и потом, ночью, я долго не могла заснуть, возвращаясь к ним снова и снова. И, видимо, утром, во время завтрака, эти мысли отчетливо отражались на моем лице, в котором женщина из будущего могла читать как в открытой книге. Иначе я никак не могу объяснить то, что случилось потом. Когда мы собирались отправиться на корабли (мы с отцом на «Дредноут», а Ник с супругой на свой броненосец), леди Алла вдруг решительно подошла ко мне, попросив кузена Ника на минутку оставить нас наедине – дескать, нам, «девочкам», необходимо поговорить без мужских ушей. Ник послушно ушел и мы остались вдвоем.

– Знаешь что, Тори, – сказала она мне, сразу угадав мое «домашнее» имя, – твоя история написана у тебя на лице. Тебе уже под сорок, а ни мужа, ни детей у тебя нет и не предвидится. При этом тебе хочется не кого попало (пусть даже с титулом, который длиннее чем хвост у павлина), а того, кто поймет твою нежную и возвышенную душу, станет сердечным другом, а не просто юридической фикцией, именуемой «муж». Но годы идут, а вместе с ними уходят молодость и красота. Сейчас ее следы еще видны на твоем лице, но что будет через год, через три или через десять? Маман у тебя тиранша, не желает отпускать тебя ни на шаг, считая то ли бесплатной служанкой, то ли комнатной собачкой, отец погряз в государственных делах и интрижках с молоденькими актрисками, а потому ему совершенно нет дела до того, что у него погибает дочь. Ты от всего этого ужасно страдаешь, но все равно тянешь эту лямку, потому что, по твоему мнению, самоубийство совершенно не к лицу истинной леди. Разве не так?

Я и так все это знала, но анализ леди Аллы был таким жестким и беспощадным, что на мгновение я испытала укол в сердце и на глаза мои навернулись слезы.

– Не реви, – жестко сказала моя собеседница, – разведением сырости делу не поможешь.

– А разве мне можно помочь? – спросила я, утирая намокшие глаза платком.

– Безнадежны только покойники, – ответила леди Алла жутковатой русской идиомой, – у остальных еще есть шанс. В первую очередь тебя нужно оторвать от матери, пока она тебя окончательно не съела. Не то что бы она злая женщина, просто она обижена на твоего отца за его любвеобильность по отношению к женскому полу, хотя старается не подавать вида. Ей кажется, что, удерживая дочерей при себе и оберегая их от брака, она спасает их от больших неприятностей.

– Но Мод и Луиза все-таки вышли замуж, – возразила я.

– И ты бы вышла, – ответила она, – просто не нашлось того суженного, ради которого стоило бы рвать жилы. Но это все ерунда. Сейчас не средние века, когда женщина считалась бесплатным приложением к мужчине. В первую очередь тебе нужно освободиться. Если хочешь, я поговорю с Ольгой, чтобы она провозгласила тебя послом Доброй Воли, которая призвана примирить Россию и Великобританию. Вряд ли Ольге откажут, ведь твоему отцу сейчас крайне нужен союз с Россией. А ты купишь себе дом, заведешь знакомства, такая богатая, красивая и самодостаточная, оглядишься по сторонам и, может быть, увидишь свое счастье. Ну и, конечно, Добрая Воля, без нее никуда. В Британии народ тебя любит, ты же умница и красавица, – полюбят и в России. Ну что, годится?

Ее слова несказанно вдохновили меня. Боже, какая замечательная перспектива! И предлагает мне ее сама леди Алла… Вот он, выход, и матушка едва ли осмелится возражать… Моя душа возликовала, расправила крылья и приготовилась к полету. Пусть все будет так! А ведь мне казалось, что я уже давно смирилась с перспективой быть вечным приложением к своей матери, не представляя из себя ничего, кроме добропорядочной старой девы высокого происхождения. Все свои мечты и устремления я давно похоронила, пытаясь находить маленькие радости в череде унылых серых дней… Да, пожалуй, я так и не решилась бы первой заговорить о возможности остаться в Петербурге. И вдруг – такое более чем щедрое предложение: разорвать замкнутый круг и сбежать с колеса, в котором я скачу как белка на забаву публике! И ведь леди Алла предложила мне не только свободу, она предложила возможность стать важной и общественно значимой персоной. Я – посол Доброй Воли. Пока мне лишь приблизительно понятен смысл этих слов. Неофициальная дипломатия, от народа к народу, минуя Форин-офис и Певческий мост^[14]… Неужели я не справлюсь с этим делом? Конечно же, справлюсь, сомнений и быть не может.

– Да, я согласна, – сказала я, едва скрывая ликование. – Ты это очень хорошо придумала. Маман, конечно, будет возражать, но я это переживу. Ведь точно так же она возражала, когда выходили замуж Мод и Луиза, но все эти возражения все равно кончились ничем…

Тогда же и почти там же, в полумиле от «Дредноута», справа по курсу, перископная глубина, опытно-боевая подводная лодка русского императорского флота «Малютка»^[15].

Командир первого отряда подплава каперанг Михаил Николаевич Беклемишев.

«Малютка» – наша первая настоящая подводная лодка, ведь рассматривать в таком качестве «Дельфин» и даже построенные сгоряча пять «Касаток» не представляется возможным. И никакая модернизация, вроде замены бензиновых моторов^[16] «Панар» на моторы завода «Русский Нобель», оказалась не способна превратить их в настоящие боевые подводные миноносцы. А «Малютками» их прозвали потому, что по сравнению с подводными крейсерами из будущего они смотрятся как кильки рядом с осетром.

Хоть «Малютки» ненамного крупнее «Касаток», они оказались гораздо совершеннее. «Касатки» не имеют имеют разбивки на герметичные отсеки, и им опасно даже малейшее повреждение прочного корпуса. Случись что – и даже за дыхательный аппарат^[17] схватиться не успеешь. Зато «Малютки» разделены на шесть отсеков: отсек минных аппаратов, носовой аккумуляторный отсек, центральный пост, кормовой аккумуляторный отсек, отсек дизельмоторов, электромоторный – все они отделены друг от друга герметичными переборками с прорезанными в них клинкетными дверями, и поэтому затопление одного отсека может и не привести к гибели подводной лодки. По крайней мере, у выживших при аварии появляется время надеть дыхательные аппараты и попытаться выйти через рубочный люк, люк вентиляции отсека дизельмоторов или один из минных аппаратов. На Балтике просто нет таких глубин, с которых было бы невозможно спасение таким способом. Кроме того, внешние решетчатые минные аппараты конструкции Джевецкого, которыми оснащены «Касатки», существенно ухудшают их гидродинамические характеристики, а самодвижущиеся мины, находящиеся в таких аппаратах, непрерывно контактируют с морской водой, являющейся для них очень агрессивной средой, а потому подвергаются ускоренной порче. Ну и на «Касатках» просто нет места для оборудования гидроакустического поста, а без него в погруженном положении лодка получается слепой и глухой. Я пока не говорю об активных гидроакустических аппаратах, как на подводных крейсерах из будущего; о них не приходится мечтать даже «Малюткам». На «Касатках» же невозможно установить даже простейшие шумопеленгаторные станции, позволяющие ориентироваться под водой без поднятия перископа.

Вот и к британскому «Дредноуту» мы подкрадываемся, не поднимая перископ, по данным акустика. Оказывается, таким образом можно ориентироваться среди кораблей, отличая свои от чужих. И главная часть шумопеленгаторной станции – это уши акустика. Без них эта машина вообще не работает. Обычно на должность акустика подбирают матросов с музыкальным слухом, которые способны распознавать корабли по голосу, издаваемому винтами. Обильна земля российская талантами – и, как говорит государыня, даже в самой глухой деревне может вырасти свой Моцарт или Паганини. Надо только его отыскать и засадить за шумопеленгаторную станцию. Вот он сидит – старший унтер-офицер Анохтин, серьезный до невозможности, и время от времени сообщает командиру пеленг на «Дредноут», а также на сопровождающие его наши броненосцы серии «Бородино» и вышедшие навстречу два линкора типа «Гангут». К сожалению, по звуку винтов невозможно отличить один однотипный корабль от другого. Такие тонкости человеческое ухо уже не различает.

Но если бы это была война и мы бы подкрадывались к вражескому кораблю, то пора было бы уже отдавать команду на подготовку и минной атаке. Скорость надводных кораблей – от двенадцати до двадцати узлов; скорость подводной лодки, когда она крадется к добыче – четыре-пять узлов, максимум семь, поэтому единственный способ уничтожить вражеский транспорт, крейсер или броненосец – занять позицию у него прямо по курсу и, ориентируясь на команды акустика, ждать, когда цель влезет прямо в прицел минных аппаратов. А потом – команда: «Залпом пли!», после чего тысяча супостатов разом пойдет на корм рыбам.

И вообще, само существование шумопеленгаторных станций (и много чего еще) – это один из величайших секретов Российской Империи, ибо они не только позволяют нашим подводным лодкам подкрадываться к кораблям противника, но дают возможность нашим миноносцам охотиться за вражескими подводными лодками. Нельзя думать, что только Россия станет развивать перспективное подводное оружие. А значит, в войне на море нам понадобится не только меч, но и щит. И чем дольше наши потенциальные враги, и даже союзники, остаются в неведении по этому вопросу, тем лучше. А то кто их знает – сегодня он союзник, а завтра враг. Англичане в прошлом проделывали сей маневр много раз, с необычайной легкостью меняя местами друзей и врагов в зависимости от текущих интересов.

Никаких стрельб при этом не будет, даже учебными минами, которые после попадания дают в воде большое пятно желтой или красной краски. Наша задача – только выяснить, смогут ли английские наблюдатели обнаружить наше приближение на дистанцию пуска самодвижущихся мин. Хотя, скорее всего, это искусство нам уже никогда не потребуется. Флоту Великий князь Александр Михайлович уже обещал поставку самодвижущихся мин калибром в двадцать один дюйм, которыми можно будет стрелять с десятикратно большего расстояния, чем восемнадцатидюймовыми минами Шварцкопфа, находящимися на вооружении в настоящий момент. И, более того, заряд этих самодвижущихся мин будет устроен таким образом, что большая часть энергии взрыва не окажется бесполезно рассеянной в морской воде, а устремится вперед, вдоль оси движения мины, в силу чего проломит борт вражеского корабля с силой тяжелого чугунного ядра^[18].

Стандартные мины Шварцкопфа с такими боевыми частями уже поступили на вооружение нашего флота, и эффект от этого новшества весьма значителен. При учебных стрельбах по списанным баржам, набитым пустыми бочками, всплеск у борта совсем небольшой, зато разрушения подводной части вражеского корабля впечатляющи. И вот когда разработку новых самодвижущихся мин доведут до конца, наши «Малютки» действительно превратятся в грозное оружие. И тогда неважно, кто окажется нашим врагом – немцы или англичане. Это будет уже их проблемой, а не нашей.

Тогда же и почти там же, мостик линкора русского императорского флота «Гангут».

Отправляясь на эту «морскую прогулку», императрица Ольга, конечно же, не стала напяливать на себя женскую версию мужского адмиральского мундира. К чему? Как Государыня Всероссийская, она выше всех и всяческих условностей… ну почти всех. Она все-таки оказалась не в силах надеть на себя брючной костюм, явно показывающий всем встречным и поперечным, что у нее тоже две ноги, как и у любого представителя мужского пола. А что уже говорить о джинсах, моду на которые от Аллы Лисовой подхватили «прогрессивные» дамочки… Нет, ни за что на свете, только классический гладкий силуэт с длинным подолом – и не более того. Именно поэтому ее «морское» платье, выдержанное в строгих темно-синих и черных тонах, лишь золотыми пуговицами и весьма умеренным количеством галуна отдаленно напоминало обмундирование стоявших чуть поодаль полного адмирала Макарова, вице-адмирала Карпенко и контр-адмирала фон Эссена. Последний, только что внимательно рассматривавший «Дредноут», опустил бинокль на грудь и с «солдатской» простотой сказал:

– Ну и несуразное уежище, простите меня, Ваше Величество, за непотребное выражение. Это каким же местом англичане могли думать, когда проектировали эдакое непотребство?

Императрица, услышав крепкое выражение, только поморщилась; стоящие поблизости Новиков и Одинцов постарались сделать вид, что ничего не произошло; зато адмирал Карпенко, как и фон Эссен, разглядывающий британского визитера в бинокль, ответил:

– Напрасно вы так, Николай Оттович. Адмирал Фишер – умный человек и опытный моряк, но до него единственными представителями многобашенной схемы были французские броненосцы-ромбы, у которых с рациональностью расположения артиллерии еще хуже, и германские проекты-гайки, у которых четыре бортовых башни артиллерии среднего калибра постепенно набирали вес, пока средний калибр не превратился в главный. У немцев на их «гайках» в линейном бою бездействовала треть артиллерии, у французов на «ромбах» – четверть, а у Фишера артиллерийский балласт сократился до двадцати процентов. Англичане в какой-то мере опирались на опыт немцев и французов, а те, в свою очередь, при проектировании имели в виду применение своих броненосных кораблей в качестве рейдеров на британских же коммуникациях. По их замыслам, эти хорошо защищенные броненосцы должны были вламываться в самую середину охраняемого конвоя и, не обращая внимания на огонь эскорта, топить один британский транспорт за другим, паля из главного калибра на все четыре стороны. Больше ни один вид боя не предусматривает беспорядочную свалку, в ходе которой часто возникает необходимость вести огонь на все стороны света сразу.

– У нас для такой свалки на все четыре стороны света были спроектированы броненосные крейсера «Рюрик», «Громобой» и «Россия», – заметил адмирал Макаров, – и по итогам японской войны у нас нет большого желания развивать этот проект.

– Если бы дело дошло до знаменитого в нашем прошлом боя в Корейском проливе, то этого желания у вас было бы еще меньше, – тихо ответил прославленному адмиралу Карпенко.

– А что там именно произошло, Сергей Сергеевич? – также тихо поинтересовался Макаров, – Вы о таком бое мне ранее как-то не рассказывали…

– Не хотел огорчать, Степан Осипович, – ответил тот, – да и не было нужды. Когда за околицей тихо ходит зверь тигра, то шавки сидят в будке на попе ровно, и даже не брешут. При подстраховке «Кузбасса», который пас Камимуру на выходе из залива Асо, Владивостокский отряд мог творить на японских коммуникациях все что угодно, а у самураев не было на него управы.

– А все же… можете поподробнее рассказать о том, что там произошло? – еще раз мягко, но настойчиво поинтересовался дедушка русского флота.

– Четыре японских броненосных крейсера – те самые, которых мы заперли в заливе Асо – сошлись в Корейском проливе с тремя крейсерами Владивостокского отряда, – начал повествование Карпенко. – Владивостокцы шли на выручку нашей эскадре, прорывавшейся из Порт-Артура, а японцы стремились их уничтожить. В результате боя подтвердилось решающее превосходство в линейном бою броненосцев третьего ранга^[19] над нашими доморощенными истребителями торговли. Ведь именно в таком качестве, по схеме «шесть плюс шесть»^[20], господин Того и заказывал эти корабли перед началом войны. «Россия» и «Громобой» были тяжело повреждены вражеской артиллерией, а «Рюрик» оказался и вовсе потоплен. В первую очередь к этому привело то, что каждый русский корабль мог сосредоточить на враге огонь только двух орудий главного калибра, а японский – всех четырех. Дуэль шести стволов против шестнадцати равного класса просто не может быть выиграна слабейшей стороной. Кроме этого, «Рюрик» подвело бронирование по британской схеме «все или ничего». После того как в небронированной корме вражеским снарядом разбило рулевую машинку, зафиксировав перо руля в крайнем положении, крейсер впал в неконтролируемую циркуляцию, что и предопределило его гибель. Другие наши корабли не могли спасти товарища, ибо сами уже были сильно повреждены, и дальнейшее затягивание ими боя грозило гибелью всему отряду. Единственное, что отмечали тогда японцы – это неоспоримое мужество русских моряков, которые не подняли белого флага и сражались до тех пор, пока их корабль не ушел под воду…

– Господи, спаси нас и сохрани! – перекрестился Макаров, – и в самом деле, страсти Господни… Но скажите, Сергей Сергеевич, а что было бы, если бы в том бою с японской эскадрой встретились не те корабли, что были у нас, а уменьшенные под восьмидюймовый главный калибр копии «Гангута»?

– Сложно сказать, Степан Осипович, – пожал плечами Карпенко, – линейных крейсеров в точно такой же размерности под восьмидюймовый калибр в нашей истории никто не строил. Ближе всего к такому проекту (который можно было бы назвать «Рюрик-2») был наш проект 26-бис, но у него броня была принесена в жертву тридцатипятиузловой скорости и не обеспечивала защиту от снарядов собственного главного калибра. Ну что такое трехдюймовый пояс против восьмидюймовых снарядов?

– Но все же, Сергей Сергеевич, – настойчиво повторил Макаров, – скажите, что вы думаете на эту тему, немного поподробнее…

Было хорошо заметно, что апологет крейсерской войны загорелся определенной идеей и теперь ищет для нее подтверждений.

– Во-первых, Степан Осипович, – сказал Карпенко, – линейный крейсер с восьмидюймовым главным калибром, построенный по схеме «Гангута», имел бы водоизмещение не большее, чем реальный «Рюрик» или «Громобой». Во-вторых – разнесенное бронирование главного пояса по схеме «два полюс пять», кроме выстрелов в упор, могло бы обеспечить защиту до двенадцати дюймов включительно, так что стучаться в нее восьмидюймовыми, а тем более шестидюймовыми снарядами было бы бесполезно. Ведь главная проблема кораблей предыдущих поколений состоит не в том, что у них недостаточно орудий главного калибра, а в том, что они переобременены шестидюймовыми орудиями, слишком маломощными в сражении с кораблями равного класса и слишком тяжелыми и неповоротливыми в отражении атак миноносцев. Таким образом, пара таких «сверхрюриков» имела бы над четырьмя асамоподобными небольшой перевес в количестве восьмидюймовых стволов и значительно превосходила бы их в боевой устойчивости. На русских кораблях после боя пришлось бы менять плиты внешнего бронепояса, а японские лежали бы на дне там, где их застигла гибель. Мы уже вам неоднократно говорили, что ваша идея безбронного корабля сильно опередила свое время и станет оправданной только с появлением управляемых и самонаводящихся противокорабельных ракет, способных пробить броню любой разумной толщины. А пока все корабли должны проектироваться исходя из классической формулы гармонизации брони, скорости, огневой мощи и маневра. Помогали вам проектировать «Гангуты», мы ориентировались на линкоры, построенные совсем для другой войны. Линейный бой – редкость, хотя предусмотреть его не будет лишним, да и совместно действовать корабли могут не только в линии, но и фронтом, а также строем уступа. К тому же недалеко то время, когда небеса заполонят стаи боевых аэропланов. Именно поэтому башни противоминной артиллерии имеют такое расположение и углы возвышения в восемьдесят пять градусов, необходимые для ведения зенитного огня, а на палубе и в подпалубном пространстве оставлены пустые места для установки малокалиберных многоствольных автоматов. Это называется «резерв для модернизации», и корабль, который его имеет, продолжит службу, несмотря на внесение изменений в конструкцию, а тот, у которого такого резерва нет, отправляется на иголки, не выслужив даже половины срока до полного износа.

Адмирал Макаров посмотрел вперед, туда, где зауженный полубак «Гангута» резал серо-голубую воду Финского залива, потом оглянулся вправо и назад, где в пяти кабельтовах рассекал море своим форштевнем такой же грозно ощетинившийся стволами орудий «Петропавловск». Несмотря на то, что эти корабли строились на Санкт-Петербургских верфях, и главком русского флота наблюдал их рождение с того момента, когда на стапель были уложены первые детали наборного киля, они означали наступление эпохи перемен, после которой уже ничто не будет таким как раньше.

– Да уж, Сергей Сергеевич… – вздохнул Макаров, – страшные наступают времена. С другой стороны, не могу не признать вашей правоты. Адмирал Ушаков тоже ведь не признавал авторитетов, частенько нарушал линию, прорезал вражеский строй, обрушивал удар превосходящих сил на флагмана врага, и при этом неизменно побеждал. Академик Крылов, при вашей непосредственной помощи, создал корабли, которые будут превосходным инструментом в маневренной, крайне злой войне на море, когда от адмирала потребуется мгновенная реакция на изменение обстановки и любое промедление окажется подобным смерти. Но это уже без меня, стар я для подобных переживаний. Пусть этим занимаются молодые, дерзкие и сильные, вроде господина фон Эссена. А я пас. На пенсию пора, в деревню, в глушь, в Саратов.

– Но пенсия тоже наступит далеко не сразу, Степан Осипович, – твердо произнесла императрица. – Как любит говорить мой супруг, покой нам только снится. Даже не командуя эскадрами и флотами, вы все равно способны принести Отечеству немалую пользу.

Сделав небольшую паузу и внимательно осмотрев прославленного адмирала, Ольга продолжила:

– Мы думаем, что вам стоит доверить руководство создаваемой по нашему поручению организацией «Севморпуть», перед которой ставится задача налаживания прямого пароходного сообщения за одну навигацию из Баренцева в Берингово море и обратно. Именно на вас ляжет проектирование и постройка ледоколов и специальных транспортных кораблей, а также организация их движения… Но это случится несколько позже, а пока вы – наш главком флота, которому вменяется в полном объеме исполнять свои обязанности.

– Как вам будет угодно, государыня, – склонил Макаров свою седую голову, – с тех пор как вы взошли на трон, флот не видел от вас ничего кроме добра, а потому каждый наш офицер или адмирал – ваш преданный сторонник и покорный слуга. Вы вразумили упрямых, обуздали алчных, воодушевили преданных, дали нам, военным морякам, возможность с гордостью смотреть в будущее, а потому вы приказывайте, а мы будем повиноваться.

– Вон там, – императрица махнула рукой в сторону приближающегося «Дредноута», – на этом плавучем недоразумении, как правильно сказал Николай Оттович, к нам приближается мой дядюшка Берти, его верный клеврет адмирал Фишер и хитрый как лис сэр Эдуард Грей. Прослеживается в последнее время в британской политике что-то такое скользкое. Мол, это не я и лошадь не моя, а все предыдущие пакости – это дело рук прошлого кабинета, за который мы не отвечаем… И ведь понимаешь, что следующий кабинет с точно такой же необычайной легкостью откажется отвечать по делам нынешних министров, а уж если к тому времени помрет дядюшка Берти и на престол взойдет кузен Георг – то тогда, даже имея кучу подписанных обязывающих бумаг, вы и днем с огнем не сыщете никаких концов. Но ничего не поделать. Дядя Вилли – кадр еще хуже, и неприкрытое желание господства – сначала в Европе, а потом и во всем мире – так и написано у него на лице. После личной встречи с ним у меня сразу возникло желание пойти и помыться. Эти его шуточки – сальные, как пейсы старого еврея, и еще более сальные взгляды, воинственно закрученные усы и демонстрация собственного превосходства, которая призвана замаскировать комплекс маленького человека… Сашка однажды даже признался, что в тот раз у него появилось дикое желание по простонародному дать дядюшке Вилли в морду, чтобы привести в общечеловеческое чувство. И если бы тот посмел прикоснуться ко мне хотя бы мизинцем, это намерение непременно бы осуществилось…

– Было такое дело, – подтвердил Новиков, – но, слава Богу, бить германского кайзера мне не пришлось. Хватило и одного взгляда, поймав который, Вильгельм Фридрихович сразу спрятал свои ручонки за спину и мигом сделался образцовым паинькой. Но ненавидит он меня после всего этого наверняка – причем во всю мощь своего сумрачного тевтонского гения.

– Но ты же понимаешь, Сашка, – сказала Ольга, – что дядюшка Вилли вожделел не меня – точнее, не только меня, а всю нашу Россию-матушку, которую я в тот момент собою олицетворяла. А ты олицетворял всю нашу армию, которая бережет Россию от вражеских поползновений – и, кажется, он это понял. Но все равно, поскольку я не хочу втягивать свою страну в затяжную бойню, для противовеса Германии нам пока нужно дружить с англичанами, несмотря на всю их ненадежность. А потому, Степан Осипович, распорядитесь приготовиться поприветствовать моего дядюшку Берти холостыми выстрелами из противоминных орудий и вывесить флаги, которые бы означали, что русская императрица приветствует короля Великобритании. Но делайте это не ранее, чем англичане отсалютуют нашему флагу. Сделать иначе будет оскорблением Нам, нанесенным в Наших собственных водах.

21 апреля 1907 года, 10:05. Санкт-Петербург, Зимний Дворец, кабинет Канцлера Российской Империи.

На следующий день после прибытия в Санкт-Петербург и произнесения множества речей о дружбе, сотрудничестве и родственных чувствах британской и российской правящих семей главные действующие лица собрались на закрытое совещание. Встречали гостей Императрица Всероссийская Ольга Первая, канцлер Одинцов, князь-консорт Новиков, Великий князь Михаил и адмирал Карпенко; с британской стороны на переговоры прибыли король Эдуард, адмирал Фишер, сэр Эдуард Грей и, как это ни странно, принцесса Виктория. На ее присутствии лично настояла императрица Ольга. Мол, иначе нельзя.

К моменту прибытия гостей в кабинете была создана обычная в таких случаях мизансцена. Все было просто и по-деловому. К рабочему столу канцлера был придвинут длинный стол для переговоров, крытый зеленым сукном, вдоль которого стояли тяжелые орленые стулья для членов делегаций; и еще один стул (точнее, массивное кресло) стоял в торце стола для переговоров. Это посадочное место повышенной почетности предназначалось для короля Эдуарда. Императрицу Ольгу, как она ни сопротивлялась, усадили на канцлерское место. Когда напротив сидит ее дядюшка-король, по-иному просто неприлично. По правую руку от императрицы сидела российская делегация, по левую руку – британская. Для короля Эдуарда, соответственно, наоборот.

Когда гости и хозяева рассаживались по своим местам, сэр Эдурд Грей спросил у канцлера Одинцова, почему тут отсутствует его коллега, господин Дурново.

– Здесь только те, кто имеет право участвовать в принятии решений, – ответил тот, – а господин Дурново – пусть и высокопоставленный, но всего лишь исполнитель. Если мы с вами договоримся, то он получит инструкцию, какие именно бумаги и на каких условиях вы с ним подпишете, так сказать, в официальном порядке. Если бы мы строили союз с Германией против Великобритании и Франции, то могли бы доверять этому господину значительно больше…

– Но почему же этот господин продолжает пребывать на своем посту? – с недоумением спросил британский министр иностранных дел.

– А потому, что господин Дурново патриот России и хороший специалист, пусть даже с германофильскими убеждениями, – не повышая голоса, ответил Одинцов. – Информацию, которая станет ему известна по долгу службы, он в германское посольство не потащит. И в то же время вы с французами, готовя себе агентуру влияния, перестарались в такой степени, что любой англофранкофил, будучи назначенным на любой высокий пост, станет преследовать на нем не интересы Российской Империи, а интересы любезной ему Англии или Франции. И наши секреты рекой потекут в соответствующих направлениях. Мы, знаете ли, хотим вступить с вами в равноправный союз, а не отдаться в руки опытного развратника для последующего добровольного изнасилования.

Услышав эти слова, британский король хрюкнул, подавившись смехом, а Ольга строго заметила:

– Не смейтесь, дядюшка. Конечно, каждое государство имеет право преследовать свои национальные интересы, но Британия выделяется из этого ряда тем, что игнорирует при этом все прочие державы – как противные, так и союзные. Ограбить вчерашнего союзника для вас даже более этично, чем побежденного врага, ведь тогда с ним не потребуется делиться добычей. Как там говорил Талейран: «Вовремя предать – это значит предвидеть». Так вот, имейте в виду, джентльмены: мы знаем об этой вашей «особенности» и будем учитывать ее в ходе сегодняшних переговоров, и не только. Существенных дивидендов на предательстве вы у нас не заработаете, а большие неприятности мы вам гарантируем.

– Вы постараетесь предать нас первыми, Ваше Императорское Величество? – масляно улыбаясь, спросил у Ольги сэр Ричард Грей.

– Ни в коем случае, – ответила императрица, – потому что мы, в отличие от вас, не мерзавцы и не подлецы. Подписывая какой-то договор, мы будем исполнять его ровно до тех пор, пока того же будет придерживаться вторая сторона, а потом уж извините, если что-то пойдет не так. Основная наша защита от предательства – это наличие мощной и боеспособной армии, а также очистка элиты Российской Империи от разных франко-, германо- и англофилов. Имейте в виду, что у нас с вами намечается прагматический союз, а не любовь до гроба, а потому не обессудьте за принимаемые меры. Три года назад мы видели, как пробританское лобби чуть было не совершило у нас государственный переворот, и не хотим повторения этого сценария хоть в чьих-то интересах…

– Но, Ваше Величество! – воскликнул сэр Эдуард Грей, – тогда вы сами совершили переворот, свергнув своего брата Николая, и потому не можете жаловаться на последнее обстоятельство…

Король Эдуард поморщился от бестактности своего министра, а принцесса Виктория с твердостью произнесла:

– Мистер Грей, я же говорила вам, что кузен Ник оставил власть совершенно добровольно, чувствуя, что он не в силах управлять такой огромной страной как Россия. И покушение на него устроили не люди господина Одинцова, а террористы-революционеры и наемные убийцы из Северной Америки, нанятые, между прочим, на британские деньги. Ник планировал передать власть присутствующему здесь кузену Майклу, а уже тот по собственному почину отдал ее кузине Ольге, потому что в ней больше железа, чем было во всех Романовых мужеска пола вместе взятых. И, можете мне поверить, я ничуть не сомневаюсь в искренности слов своего кузена. Что такое хорошая королева на троне, мы знаем на примере нашей королевы Виктории. Ни один мужчина на троне не добивался таких впечатляющих результатов на протяжении всего одного правления…

– Джентльмены и отдельные леди, давайте не будем обсуждать здесь моего брата Николая, – твердо сказала Ольга. – Об отсутствующих можно говорить либо хорошо, либо никак. Тогда в результате покушения он чудом остался в живых. Более того, у нашей Службы Имперской Безопасности есть доказательства того, что в своем стремлении обеспечить незыблемость возводимой на трон династии Владимировичей, заговорщики планировали полностью истребить всю старшую ветвь Романовых, включая детей моей сестрицы Ксении. А ведь эти люди действовали с ведома и по поручению своих кураторов из британского посольства. Доказательства этого факта у нас тоже имеются. Так что наши действия были всего лишь контрпереворотом, совершенным в условиях чрезвычайных обстоятельств, и не более того. Мы взяли в свои руки власть законно и при полной поддержке предыдущего государя, а с тем, кто в этом сомневается, нам разговаривать не о чем.

После этих слов русской императрицы принцесса Виктория только пожала плечами, как бы говоря: «вот видите, все как я вам и говорила», а король Эдуард примирительным тоном произнес:

– Мы ничуть не сомневаемся в законности происхождения вашей власти, напротив, нас даже воодушевляет тот факт, что ваш брат, оставшись не у дел, не умер, истыканный вилкой во время дружеской пирушки, но даже сохранил часть своей прежней власти, которая распространяется, правда, только на Великое Княжество Финляндское. Но скажи, для чего ты женила своего брата на простолюдинке из будущего? Неужели, как говорит моя супруга, только для того, чтобы его дети, если они родятся в новой семье, не смогли оспорить престол у твоих детей?

– Дядя, ты думай, что говоришь тут своим языком! – возмутилась Ольга. – Я тебе что, сводня, чтобы женить своего брата хоть на ком-то? Я только дала на этот брак свое разрешение, остальное мой брат и госпожа Лисовая сделали сами. А что касается «простолюдинки», то должна напомнить, что это в Британской Империи титулы продаются и покупаются, а в России их требуется заслужить усердной службой Отечеству, как это сделала графиня Лисовая. А своей «половине» ты скажи, чтобы не совала свой длинный нос и гадкий язык не в свои дела, а иначе мы будем иметь первый в истории дипломатический скандал, когда российская императрица выдергивает патлы британской королеве. Недели две все газеты в Европе будут писать только об этом событии. И особо сильно ему обрадуется германский кайзер Вильгельм.

– Да, действительно… – вздохнул Эдуард, косясь на Ольгу с выражением опасливого удивления, – любая ссора между нами окажется на руку только Германии. Так что забудем все, что мы тут наговорили, и начнем все с чистого листа.

– Нет, – сказал канцлер Одинцов, – все забывать не надо. Наш разговор как раз и начался с того, что мы предупредили вас о недопустимости стремления Великобритании из каждого союза получать исключительно одностороннюю выгоду. Вы, Ваше Величество, хотите узнать, к чему в итоге вашу страну приведет такая политика сто лет тому вперед?

– Разумеется, хочу, – пожал плечами король Эдуард, заметно напрягшись, – но как вы сможете доказать, что говорите правду?

Канцлер Одинцов встал со стула и, подойдя к книжному шкафу, извлек из него массивную Библию в дорогом окладе.

– Поступим как в британском суде, – сказал он, держа книгу на ладонях. – Перед Богом и людьми клянусь, что в мире, который мы оставили в две тысячи семнадцатом году, Великобритания впала в полное ничтожество и, утратив почти все колонии, превратилась в заштатную европейскую страну. А от былого имперского величия у нее остались только фантомные боли да неизбывная ненависть к России, унаследованная вашим государством еще от королевы Виктории. Я вам говорю правду, правду и одну только правду. В двадцать первом веке на Британских островах есть такие места, заселенные выходцами из бывших колоний, где проще встретить белого медведя, чем стопроцентного англосакса. Мэр Лондона носит имя Садик Хан и по происхождению является пакистанцем и мусульманином, а роль мирового гегемона и владычицы морской взяли на себя ваши кузены из Североамериканских Соединенных Штатов. В прошлом осталось даже равное партнерство, и в начале двадцать первого века политики в Лондоне (если так можно назвать управляющую Британией пузатую мелочь) внимательно слушают указания из Вашингтона. Той Британии, что сейчас находится в зените своей славы, раскинувшись по миру так, что над ней никогда не заходит солнце, в две тысячи семнадцатом году уже не существует, а есть впавшая в маразм дряхлая старуха, которая мочится на пол в гостиной, потому что забыла, в какой стороне находится ватерклозет.

– Да, мистер Одинцов… – после небольшой напряженной паузы медленно, с расстановкой, произнес король Эдуард, – я признаю, что вы были с нами вполне искренни, но я не знаю, что делать с полученными от вас знаниями…

– Там у нас Вы были счастливым человеком, – неожиданно для всех сказал Новиков, – потому что умерли за несколько лет до начала конца. Эдвардианская эпоха для ваших потомков станет тем временем, когда Британия была по-настоящему Великой, но не такой злой, как во времена Вашей матери; с мирного неба на английскую землю светило ласковое солнце, сельдь в море была жирной, а девушки – веселыми и доступными. Но на этот раз Вам придется значительно тяжелее. Отныне Вам предстоит жить с этим отравленным знанием, и уйти вместе с ним в могилу.

– Но, мистер Новиков, неужели ничего нельзя сделать? – воскликнул король.

– А стоит ли нам, дядюшка? – наклонившись над столом спросила императрица Ольга. – Стоит ли спасать от разорения державу, которая на протяжении всей свой истории делала гадости Российскому государству, причем даже не потому, что мы были врагами, а просто так, из спортивного интереса? Ведь мы совершенно отчетливо понимаем, что как только германская угроза будет окончательно устранена (а может, даже чуть раньше этого момента) на стол к британскому правительству того времени ляжет план по организации в Российской Империи всяческих неустройств, с последующим свержением династии Романовых и расчленением русского государства на несколько отдельных частей. Ведь не зря ваши политики в Парламенте, и особенно в салонах и кулуарах, подобно заводным попугаям продолжают повторять мантру о том, что Россия слишком большая для того, чтобы быть по-настоящему цивилизованным государством. Скажите, дядюшка, можете ли вы, положа руку на сердце, гарантировать, что такой сценарий никогда не осуществится, особенно с учетом того, что времена, когда Германская Империя подвергнется разгрому, скорее всего, настанут уже после вашей смерти?

– Нет, – честно ответил король, – такой гарантии я дать не могу. Я не могу даже дать гарантии, что такого не случится при моей жизни… В Британии монархия конституционного типа, и короля, чтобы тот не мешался под ногами, зачастую извещают о сложившейся ситуации только после того, как дело зайдет настолько далеко, что исправить уже ничего нельзя. Были уже прецеденты.

– Да, – подтвердила императрица Ольга, – прецеденты были. А потому…

В этот момент канцлер Одинцов поднял руку.

– Не торопитесь с решением, Ваше Императорское Величество, – сказал он по-русски, – просто ответьте себе на вопрос: а зачем нам так нужно делать так, чтобы Великобританию на мировой арене сменили Североамериканские Соединенные Штаты, с которыми России будет гораздо тяжелее иметь дело? Лондон – это средняя дальность, полторы тысячи верст от Варшавы, подлетное время крылатой ракете два часа, баллистической – всего пять минут. И все – сушите тапки. А до Вашингтона порядка восьми тысяч верст, и время полета боеголовки по баллистической траектории – около получаса. А это, между прочим, совсем другие технологии. К тому же экономика Великобритании зависима от поставок извне практически всех видов промышленного сырья, а американская, напротив, самодостаточна…

– Присоединяюсь к Павлу Павловичу, – так же по-русски сказал Новиков, – если мы сохраним Британскую Империю в том виде, в каком она есть сейчас, то она неизбежно сцепится с американцами за доминирование на морях и контроль над колониальными владениями. Не стоит забывать, что Вашингтонские политиканы УЖЕ один раз наплевали на свою блестящую изоляцию, когда спровоцировали войну с одряхлевшей Испанией, в результате чего отобрали у нее Кубу и, самое главное, далекие от американского континента Филиппины.

– А вы, Сергей Сергеевич, что можете сказать по данному вопросу? – обратилась Ольга к адмиралу Карпенко.

– А я присоединюсь к мнению Павла Павловича и Александра Владимировича, – ответил тот. – Ваш супруг, кстати, хорошо сказал про Эдвардианскую эпоху. В нашем прошлом этот период был очень коротким и не смог перебить послевкусия от викторианской русофобии, но почему бы нам не попытаться продлить это светлое время? Если у нас не будет трех революций, классовой борьбы, гражданской войны, первого в мире государства рабочих и крестьян, Троцкого, Свердлова, расказачивания, красного и белого террора, двадцати миллионов погибших и двух миллионов эмигрантов, то во всем остальном мире тоже не должно быть такой истеричной аллергической реакции на Россию. Конечно, и сейчас в Британии, Германии и других странах есть люди, которые недолюбливают нашу страну, но они относятся к нам как один конкурент к другому, а не ненавидят как экзистенциального врага, существование которого угрожает самому их существованию.

– Конечно, Сергей Сергеевич, продлить существование Эдвардианской эпохи было бы неплохо, – задумчиво произнесла императрица Ольга, – но я сомневаюсь, что это в корне исправит дурную привычку британцев совать свой длинный нос в наши внутренние дела. К тому же я не вижу способа существенно продлить эту эпоху без продления жизни моего дядюшки, которому полгода назад исполнилось шестьдесят пять лет. Не думаю, что даже обращение к профессору Шкловскому и его ученикам позволит существенно оттянуть его кончину. А жаль, дядя Берти не самый плохой представитель человеческого рода.

– В таком случае, – сказал канцлер Одинцов, – необходимо, чтобы нынешнему королю наследовал истинный продолжатель его духа, но я не представляю, где такового взять. Нынешний наследник трона принц Георг не подходит на эту роль категорически.

– А я вам скажу где, – сказала императрица Ольга, – вот он – точнее, она – сидит напротив нас и лупает глазами, не понимая ни словечка. Самый близкий по духу человек для дяди Берти – это его дочь Тори. А кузена Георга я теперь и на дух не переношу, и началось это с того момента, когда я узнала что этот мерзавец, похожий на Ники как две капли воды, в вашем прошлом отказал моему брату и его семье во въезде в Великобританию, из-за чего они все погибли. Господин Баев уже доложил мне, что все потенциальные убийцы моего брата, включая господина Свердлова, как это говорят у вас, уже «исполнены». Но я не успокоюсь до тех пор, пока вслед за палачами не уйдет во тьму внешнюю и тот, кто умыл руки, тем самым приговорив моих близких к смерти. Именно поэтому я намеревалась использовать Британскую Империю в войне против Германии, а потом каким-нибудь способом окунуть ее в то же самое, во что в вашем прошлом англичане окунули России. Но теперь мое мнение переменилось, и я согласна попробовать дать Великобритании еще один шанс.

– В таком случае пора заканчивать разговаривать по-русски и во всеуслышание объявить вашему дяде о сути принятого решения, – подвел итог Одинцов.

Но не успела императрица Ольга открыть рот, как заговорил король Эдуард, которому надоело ощущать себя полным дураком. Тут, понимаешь, прямо у тебя на глазах сговариваются, а ты даже не понимаешь о чем.

– Дорогая кузина, – произнес он с ядом в голосе, – быть может, ты скажешь, о чем ты так активно сейчас болтала со своими ближними боярами, а то, наверное, нам это тоже будет интересно?

– Дорогой дядя Берти, – в тон британскому королю ответила Ольга, – ты только не переживай. Мы тут немного посовещались – и мои, как ты выразился, ближние бояре убедили меня дать Великобритании шанс на спасение. Тем более что нам самим и делать ничего не придется, спасать себя вы будете сами, хотя и под нашим мудрым руководством. Мы себя сами спасли, и вы сможете. Но учтите, второй попытки не будет, а посему, если сорветесь, то пеняйте исключительно на себя.

– Это замечательно, – тяжело вздохнул король, – но все же, кузина, быть может, ты просветишь меня по поводу того, из-за чего первоначально ты была так сурова к моей стране, а также почему впоследствии сменила гнев на милость?

– На первый вопрос я тебе отвечу в узком кругу, – сказала Ольга. – Ты, я, твоя дочь Тори и мой супруг. Это наш с тобой семейный вопрос, и он должен таковым и остаться. Ни твой друг Джеки, ни тем более сэр Эдуард Грей не могут быть посвящены в наши семейные дела. Ответ на второй вопрос проще. Мы решили дать вам шанс, потому что если убить льва, то необычайно размножатся шакалы. Я имею в виду Североамериканские Соединенные Штаты, которые на своем континента совершенно не имеют естественных врагов, а потому набирают свою мощь совершенно гигантскими темпами.

– Североамериканцы? – переспросил адмирал Фишер. – Но ведь эта нация фермеров и ковбоев совершенно не представляет опасности. Денег у них, конечно, много, но ведь одними деньгами войны не выигрываются.

– Воевать они научатся, – пожал плечами адмирал Карпенко, – это дело нехитрое, стоит только пару раз убедительно получить по морде. Вы не смотрите, что сейчас они производят впечатление деревенских простаков. Финансовые ресурсы и промышленная мощь в случае войны дадут им возможность строить линкоры с той же скоростью, с какой дети пекут куличики из песка. Ну, повезло людям в том, что с запада и востока они граничат с океанами, с севера с вашей Канадой, а с юга с беззубой Мексикой, которая поставляет им дешевую рабочую силу. Экономически Североамериканские Штаты – это континентальная держава, самодостаточная по сырьевым ресурсам и разнообразию климатических зон и видов рельефа, а политически они такой же остров, как и Великобритания, только многократно большего размера. Еще североамериканцы сложились в самостоятельную нацию, полностью отделяющую себя от обитателей британских островов. Если вы ослабеете, то именно они придут принимать за вами наследство, а нам этого не хочется, поскольку в моральном плане они многократно хуже вас.

– Хорошо, господин адмирал, – кивнул король Эдуард, – но все же – что нам делать в первую очередь?

– А я вам скажу, – вместо Карпенко ответила Ольга. – В первую очередь необходимо выиграть войну против Германии и ее сателлитов, ради которой мы здесь и собрались. Причем выиграть быстро и малой кровью, не затягивая бойню ради того, чтобы дать побольше прибылей оружейным магнатам. Это совершенно исключено, и любые попытки затянуть войну мы будем считать нарушением нашего соглашения.

После этого наступила тишина; британская делегация думала, стоит пить налитое вино или лучше бросить все и гордо удалиться восвояси…

Пять минут спустя, там же и те же.

Никто не ушел, все остались, даже сэр Эдуард Грей, после предшествующего разговора чувствующий себя в этой цитадели российской власти как хищник, внезапно угодивший в западню. Он два с половиной года работал над улучшением русско-британских отношений, пытаясь загладить «шероховатости», созданные действиями предыдущего кабинета, но прием, оказанный делегации Соединенного Королевства, его обескуражил. Нет, на публике все было благопристойно, салют наций из двадцати одного холостого выстрела – сначала с «Гангута», вышедшего навстречу «Дредноуту», потом с верков Кронштадта, когда британский линкор проходил Морским каналом мимо главной военно-морской базы Российской Империи к месту швартовки у причала Гутуевской гавани. Но при закрытых дверях канцлерского кабинета все поменялось с точностью до наоборот. Радушные хозяева оборотились жестокими инквизиторами, обрушившими на гостей град обвинений (надо признать, обоснованных). Никто прежде не смел разговаривать с британским королем так, как разговаривали русская императрица и ее присные.

Но при всем при этом нельзя было не признать, что отношение правящей верхушки пришельцев к британской делегации, опекающей свою императрицу, было, безусловно, положительным. В противном случае все они, включая короля, в Зимнем Дворце не прошли бы дальше внешнего поста охраны, в результате чего поездка в Санкт-Петербург вылилась бы в посещение членами королевской семьи ближних и дальних родственников, а он, сэр Эдуард Грей, и адмирал Фишер превратились бы в праздных зевак. Адмирал хотя бы мог поработать экскурсоводом на своем «Дредноуте», хотя наплыв любопытных, желающих посмотреть заморскую диковинку, был на порядок меньше, чем в Лондоне или даже в Копенгагене. Российскую публику изделие британских корабелов не удивило, и даже такому дилетанту в морском деле, как сэр Эдуард Грей, было понятно почему. Русские линкоры, даже на неопытный взгляд, выглядели как творения совсем другого мира, и «Дредноут» на их фоне смотрелся словно набор несуразностей.

Примерно те же мысли бродили и в голове адмирала Фишера. «Гангут» и «Петропавловск», после первого выхода в море спешно вернувшиеся к достроечным стенкам Балтийского завода, производили впечатление гораздо более солидных и соразмерных по сравнению с его любимым детищем. И не только выглядели. Опытнейший британский адмирал не мог не оценить их выдающейся маневренности, когда два корабля, по водоизмещению ничуть не меньше «Дредноута», заложили циркуляции, свойственные скорее легким крейсерам-скаутам^[21], чем тяжелым броненосным кораблям. А ведь у русских таких кораблей не два, а целых четыре. Напротив Балтийского завода, на левом берегу Большой Невы, у достроечных стенок Нового Адмиралтейства, скрытые драпировками из брезента, угадывались мрачные громады еще двух систершипов из той же серии («Петр Великий» и «Андрей Первозванный»). Выиграв войну с Японией, Россия спешно готовилась к следующей схватке, попутно осваивая наследие потомков. И именно этот фактор качественного превосходства мог стать решающим в грядущей войне.

Конечно, Британия тоже бы не отказалась от подобных подарков, но, судя по словам канцлера Одинцова, тем более сказанным под присягой, делиться с Британией особо важными секретами русские не собираются, а потому за ними всегда будет фора. Наверняка в этих кораблях, помимо необычайной маневренности, имеются и другие сюрпризы, которые станут очевидными только после того, как эти плавучие горы броневой стали побывают в бою. Не подлежит сомнению одно: Российская Империя – не самая сильная промышленная держава, поэтому она не имеет возможности каждые пять или десять лет вводить в строй корабли новейших моделей, списывая устаревшие броненосцы и крейсера на металлолом. Поэтому конструкция и внешний облик новых русских линкоров не содержат ничего лишнего или случайного. Это должны быть законченные в своем совершенстве боевые единицы, способные без радикальных переделок прослужить весьма длительный срок, а в бою предназначенные как для линейного сражения броненосных эскадр, так и для индивидуальных действий в сопровождении кораблей эскорта, эсминцев и крейсеров-разведчиков второго ранга. Идеальный инструмент для молодого дерзкого адмирала, не признающего канонов и способного сочетать в одном тактическом замысле превосходные свойства своих кораблей и слабые стороны противника.

Однако радует то, что эти маленькие, но зубастые русские монстрики станут проблемой для германских адмиралов, которым придется сражаться с русскими за господство над Балтикой, а ему (адмиралу Фишеру) остается только ловить падающие с русского стола крошки мудрости и немедленно внедрять их в практику – ведь, несомненно, таким же образом будут поступать и германцы. Кроме всего прочего, адмирал Фишер понимал, что «Гангуты», предназначенные для действий в относительно мелководной Балтике, построены в минимальном водоизмещении для своего класса (вот еще термин – «балтийский линкор»). При увеличении главного калибра, или даже просто с целью улучшения боевых характеристик, корабли последующих серий могут изрядно подрасти в размерах и боевой мощи. И где предел этому росту, адмиралу Фишеру пока было неизвестно. Впрочем, все добытые сведения следовало передать главному кораблестроителю британского флота мистеру Уотсу и спросить, что он может с этим сделать. «Дредноут» оказался не так хорош, как планировалось (точнее, русские корабли оказались лучше), и теперь следовало потребовать, чтобы с новыми кораблями подобного не повторилось.

Принцесса Виктория Великобританская думала о предстоящем крахе Британской Империи, предсказанном господином Одинцовым. Она сразу, без всякой Библии, поверила, что этот человек ничего не выдумывал, а просто рассказывал то, чему сам был свидетелем. Она же сама видела, что солнце Британии, пройдя свой зенит во времена ее гранд-маман королевы Виктории, неумолимо клонится к закату. Сейчас этот процесс еще в самом начале, и, быть может, его удастся замедлить или даже остановить, но если ничего не делать, то катастрофа неминуема. Лучшие молодые люди всех сословий и классов покидают Великобританию, чтобы поселиться в колониях или попытать удачи на огромных просторах Североамериканских Соединенных Штатов. Некоторые из них погибают в колониальных войнах (вроде англо-бурской) при подавлении восстаний дикарей или примучивании новых африканских племен.

Но результат в любом случае один. Молодые девушки, предназначенные дать жизнь новым поколениям англичан, входя в брачный возраст, не могут найти себе пару – и умирают старыми девами, не оставляя потомства. А если грянет большая война (о чем как о неизбежности уже говорят все), то последствия этой ситуации усугубятся многократно. Миллионы погибших молодых англичан, миллионы вдов и старых дев, чьи женихи пали в боях, десятки миллионов нерожденных детей… «Господи, спаси Великобританию! – думала Виктория, – ибо иначе она просто погибнет…»

Король Эдуард при этом не думал ни о чем. Именно за ним был выбор: встать и уйти или остаться, принять условия кузины Ольги и договариваться. Огромный груз ответственности. Ведь он, король, одной ногой стоящий на краю могилы, должен принимать решение за тех, кому еще жить и жить и кому еще на этом свете придется расхлебывать его ошибки. Нет, он принимает последний вариант. Встать и уйти можно в любой момент, да только отношения с Германией ухудшаются буквально с каждым часом. Франция, даже если удастся реанимировать Сердечное Согласие (оно же Антанта) – слишком слабый союзник для того, чтобы надеяться, что ее армия сумеет остановить германские орды. На эту роль прекрасно годятся русские, армия которых многочисленна и очень сильна… Но их императрица ставит крайне тяжелые условия. От того, сумеет ли он найти способ контролировать свой политический класс, будет зависеть жизнь и смерть Британской Империи. Впрочем, если он откажется от борьбы и пустит все на самотек, то Империя все равно погибнет…

Король Эдуард поймал взгляд своей дочери, в котором сквозила надежда, и принял решение. Нет, он никуда не уйдет, а будет сражаться за каждую фразу в договоре с русскими и за каждую запятую.

– Хорошо, – сказал он русской императрице, – пусть это будет быстрая война в стиле стремительных походов Наполеона Бонапарта, который часто громил своих врагов раньше, чем те могли опомниться. Но в таком случае следует привлечь в союзники Францию и заставить германцев воевать сразу на два фронта.

– Это само собой разумеется, – сказал князь-консорт Новиков, – хотя совсем не обязательно.

– Э-э-э, мистер Новиков… – удивился король Эдуард, – поясните, пожалуйста, свою мысль…

Супруг русской императрицы посмотрел на дядюшку своей жены таким взглядом, каким обычно строгий, но терпеливый учитель смотрит на тугодумного ученика.

– Все очень просто, – сказал он, – факт наличия франко-русского союза, а также желание французов – причем как элиты, так и простонародья – отвоевать Эльзас и Лотарингию, тем самым взяв реванш за прошлую франко-прусскую войну, известны всем, так что первый удар своей сухопутной армии Вильгельм нацелит на Париж. План войны, за авторством фельдмаршала Шлиффена, предусматривающий полный разгром Третьей Республики и взятие Парижа в течение четырнадцати дней, уже составлен и будет приведен в действие при первом грохоте военных барабанов. Россия, по мнению светочей германского генерального штаба, будет мобилизовать свою армию и перебрасывать ее к западным границам никак не меньше месяца, поэтому немцы, закончив с Францией и устранив угрозу с запада, рассчитывают, что успеют развернуть свою уже отмобилизованную армию на восточное направление…

– Мистер Новиков, а не слишком ли это невероятная цель – разгромить французскую армию всего за две недели»? – возмутился король. – Мне кажется, что вы либо обманываете нас, либо обманываетесь сами…

– Слишком неосторожные слова, Ваше Королевское Величество, – сказал генерал-майор Новиков, – еще никто из тех, кто обвинил меня во лжи, не сумел остаться в живых. Но впрочем, Вам простительно: тяжелое детство, мать-деспот, чугунные игрушки… Да и жена моя будет недовольна – Вы ей какой ни есть, а все ж родня. Поэтому специально для вас повторю все то же самое под присягой. Именно так, с внезапного удара по Франции, германская армия начала Великую Войну в нашем прошлом. Война на два фронта для Германии гибельна, и это в Берлине понимают не хуже нас с вами. Единственная их надежда – разбить противников поодиночке: сначала Францию, а потом и Россию. Но лобовой удар по французской армии, занявшей позиции в Вогезах, это перспектива встречного сражения со страшными потерями для обеих сторон. Во-первых – в две недели такая операция не уложится, во-вторых – даже погибая, французы нанесут германцам невосполнимые потери, ставящие под вопрос дальнейшую кампанию на Востоке.

– Вот-вот, – торопливо сказал король, – именно это я и имел в виду.

– Не торопитесь, – кивнул Новиков, – от этой идеи немцы отказались, и в то время как французы решили переиграть кампанию 1870 года, германский генштаб спланировал глубокий обход через всю территорию Бельгии в общем направлении на Париж. Тактическая схема – игра на крайнего правого. Пока остальные германские армии будут медленно отступать в Эльзасе и Лотарингии под ударами французов, правофланговая группировка совершит свой марш в оперативной пустоте, через Бельгию и северную Францию – там, где вообще никого нет, кроме редких полицейских постов. В результате германские солдаты ворвутся в Париж с запада как раз тогда, когда французское командование уже будет строить планы победного генерального наступления на Берлин. На этом все, стоит опускать занавес и раздать всем шампанского… Война с Францией выиграна в кратчайшие сроки и с минимальными потерями.

– Мы непременно должны предупредить французское правительство, – сказал Эдуард Грей, – это наш союзнический долг…

– А что, договор о Сердечном Согласии между Великобританией и Францией уже заключен? – лениво спросил русский князь-консорт. – А то мы и не знали.

– Еще нет, – стушевался Сэр Эдуард Грей, – но…

– Никаких «но», – строго сказал канцлер Одинцов, – сначала договор о создании антигерманского Альянса – трехсторонний, с четко прописанными обязательствами сторон – и только потом всяческие союзнические долги и прочие векселя.

– Трехсторонний договор? – от удивления еще раз переспросил король Эдуард, сделав квадратные глаза.

– Да, дядюшка Берти, именно так, – подтвердила императрица Ольга, – нам не нужны отдельные англо-русские, англо-французские и франко-британские договора. Послевоенные права и обязанности сторон в ходе войны должны быть прописаны в тексте единого англо-франко-русского договора, к которому смогут присоединяться и другие страны, подвергшиеся германской агрессии, как, например, Бельгия.

– Кстати, мистер Грей, там, в нашем прошлом, французская разведка сумела раздобыть план Шлиффена, – добавил Новиков, – однако она не придала ему значения, так как посчитала дезинформацией. Вот и думайте, стоит предупреждать французов о германских планах или нет…

– О чем их точно стоит предупредить, – сказала императрица Ольга, – это о том, что мы не потерпим постороннего вмешательства в оперативные планы нашей армии, действующей в нашей же зоне ответственности. Это исключено. Не должно быть никаких просьб предписывающих свернуть успешные наступательные операции и перебросить силы на другие направления, прежде признанные нами малоперспективными. Тот, кто попробует это сделать, узнает о себе много интересного. Мы можем помочь союзнику, которому стало тяжело, но не в ущерб своим интересам.

– Скажите, Ваше Императорское Величество, что вы имеете в виду под зонами ответственности? – спросил сэр Эдуард Грей.

– Территории, на которых будет оперировать та или другая армия, и которые будут оккупированы ей после нашей общей победы, – ответила Ольга. – Себе мы берем территорию Германии восточнее Рейна, Австро-Венгрию, все Балканы и Турцию. На море это будут Балтийский и Черноморский театры боевых действий…

– Вы уверены, что турки вступят в войну? – спросил король Эдуард.

– Непременно вступят, – подтвердил канцлер Одинцов, – канцлер Абдул-Гамид каждый вечер, перед тем как лечь спать, наизусть заучивает список территорий, которые он отберет у заносчивых гяуров, то есть у нас.

– Балканы, к тому же все?! – с негодованием переспросил сэр Эдуард Грей. – Это исключено! Вы слишком многого хотите!

– Это – наша цена за эту работу и за гарантию того, что все будет сделано тихо и аккуратно, как в случае с Японией, – сказал Новиков. – А еще на Балканах живут наши братья – славяне и православные – и нам совсем не безразлично, что с ними станет после этой войны. И вообще – Россия выставляет самую большую армию и требует к себе соответствующего отношения. Отказ же признать обозначенные зоны ответственности заставляет нас заподозрить, что британская сторона действует против нас прежними методами, что возвращает нас к началу этого разговора.

– Уймитесь, мистер Грей, – сказал король Эдуард, – Балканы не наши и никогда нам не принадлежали. Кстати, я вижу, что моя кузина хочет еще что-то сказать.

– Да, дядюшка, – подтвердила императрица Ольга, – закрывая тему Балкан, я хочу сказать, что при подписании трехстороннего договора в него необходимо внести пункт об аннулировании Берлинского трактата – по причине полного неисполнения Стамбулом своих обязательств. Для вас с французами это мелочь, а нам будет приятно. На сем, я думаю, наше сегодняшнее совещание стоит признать законченным. Сегодня вечером жду вас вместе с кузиной Викторией у себя в гостях и одновременно обязуюсь пригласить на завтрашний день французского посла на трехсторонние переговоры. На этом все; и очень хочется надеяться, что вы не впустую провели время.

21 апреля 1907 года, 17:05. Санкт-Петербург, Зимний Дворец, личные апартаменты правящей императрицы, рабочий кабинет.

Первоначально планировалось, что прямые переговоры со своим дядюшкой Берти императрица Ольга проведет в Малахитовой гостиной, но князь-консорт Новиков выступил против. «Вести деловые беседы в помещении, не имеющем защиты от прослушивания – значит нарываться на большие неприятности», – сказал он. Поэтому собраться решили в рабочем кабинете государыни, и туда же верные У Тян и Арина принесли все необходимое для чаепития. Кстати, британский король и его дочурка, попав в личные апартаменты императорской семьи, вертели головами на триста шестьдесят градусов. Если кабинет канцлера, оформленный в темных тонах с обилием мореного дерева и темно-бронзовой отделки, производил впечатление мрачной суровости, то жилые помещения императрицы, обставленные мебелью светлых тонов и декорированные большим количеством кисейных занавесей, создавали ощущение чего-то воздушного и летящего. Ну и правильно: если господин канцлер – это само исчадие ада, суровый и беспощадный исполнитель монаршей воли, то императрица Ольга – сам ангел во плоти.

– Ну что, дядя Берти, интересно? – спросила Ольга, когда служанки удались.

– Разумеется, – энергично кивнул король, – хочу спросить – неужели так в будущем живут все?

– Далеко не все, – покачала головой Ольга, – только богатенькие буржуа и правящий класс. У остальных квартирки куда как поменьше Наших апартаментов, хотя и они тоже могут быть обставлены с немалым вкусом. И вообще, будущее – оно совсем не похоже на райские чертоги – скорее, наоборот, напоминает преддверие ада, где последние здравомыслящие люди изо всех сил противостоят наступающему безумию.

– И вы, Ольга, считаете, что в этом безумии виновна Великобритания, и потому собирались обречь ее на гибель? – осторожно спросил король.

– «Обречь на гибель», дядюшка, и «предоставить своей судьбе» – это несколько разные понятия, – ответила та. – Мы не планировали наносить твоей стране дополнительный вред, а только собирались предоставить событиям возможность течь своим чередом. Ну и, естественно, если на нас нападут прямо или косвенно, то мы неизбежно ответим ударом на удар, что еще больше приблизит кончину Великобритании.

– Но за что такая ненависть к англичанам, кузина? – удивилась принцесса Виктория.

– У нас нет ненависти к англичанам – так сказать, вообще, – спокойно возразила Ольга. – А есть претензии к британскому политическому классу, который, когда гласно, когда негласно, ведет против Российской Империи войну на уничтожение. Вот где настоящая ненависть – до зубовного скрежета и кишечных колик. Я не возьмусь судить, что именно вызвало у ваших политиков такое отношение к Нашей стране: то ли надуманные опасения за судьбу Индии, то ли неудачное сватовство твоей бабки к моему деду, то ли просто нелюбовь к конкурентам. А может быть, все дело в их желании устранить главное препятствие на пути к мировому господству – ибо, пока существует Россия, ни одна страна не сможет стать владычицей всего сущего на этой планете. Впрочем, и в других странах существует нечто подобное, только в меньших масштабах, но сейчас мы говорим именно о Великобритании.

– Но, Ольга! – воскликнула Виктория, – зачем ты все это говоришь? Великобритания совсем не враждебна Российской Империи. Мы с отцом изо всех сил стремимся исправить ошибки предшествующего правления, и той же цели добивается наш премьер-министр мистер Генри Кемпбелл-Баннерман…

– Прости меня, Тори, – сказала русская императрица, – я сейчас буду говорить весьма неприятные вещи. И ты, дядя Берти, тоже не трепыхайся; сам ты неплохой человек, но с самого рождения попал в очень дурную компанию. Видите ли, дорогие мои родственнички… Помимо известной вам свершившейся уже истории, есть события, которые у нас только должны произойти, но давно случились в мире, откуда происходит мой верный рыцарь и супруг, и именно знания об этих событиях не позволяют мне поверить в то, что все будет хорошо. Вашему премьеру осталось жить около года – слишком уж он старый и устал от жизни. Вместо него в премьерское кресло сядет Асквит, который начнет готовить Британию к большой войне, а потом, когда пожар уже будет полыхать, на готовенькое придет некто Ллойд-Джордж. А ты, дядюшка протянешь еще года три, после чего трон перейдет к твоему сыну Георгу. А об остальном пусть расскажет мой супруг. Это все-таки его мир и его история.

– В нашем прошлом, – начал князь-консорт, – ровно в том же тысяча девятьсот седьмом году, Великобритания, Франция и Россия заключили альянс, направленный на ограничение агрессивных устремлений Четверного союза, состоящего из Германии, Австро-Венгрии, Турции и Италии. Война, к которой все уже готовились, вспыхнула через семь лет на Балканах. В Сараево террорист сербского происхождения убил наследника австро-венгерского престола, и в ответ Австро-Венгрия месяц спустя объявила войну Сербии. Российская Империя, следуя букве и духу русско-сербского договора, объявила мобилизацию и потребовала от Вены прекратить боевые действия против Сербии. Германия, придерживаясь австро-германского договора, объявила войну России. Франция, исходя из франко-русского соглашения 1893 года, объявила войну Германии, которая была к этому полностью готова, и потому сразу бросилась исполнять план Шлиффена – в первую очередь вторгнувшись в Бельгию, чем вызвала объявление войны со стороны Великобритании. И вот – воюют все.

– Правильно, – сказал британский король, – моя страна с момента образования Бельгии являлась гарантом ее независимости и была обязана ответить на германскую агрессию.

– И, что, Ваше Величество, вы думаете, в Берлине не знают о том, что Великобритания обязалась защищать Бельгию силой оружия? – спросил Новиков. – Вы думаете, что в Вене забыли об русско-сербском договоре? Да нет, все и все помнили, склерозом не страдал даже престарелый Франц-Иосиф. Просто дипломаты одной островной страны убеждали его в том, что Россия не посмеет вмешаться в балканские дела, а кайзеру Вильгельму практически те же люди рассказывали сказки, что Британия в любом случае останется в этой войне нейтральной. По крайней мере, начальник у этих дипломатов был один и тот же – уже известный вам сэр Эдуард Грей. Вы его как-нибудь спросите, зачем ему потребовалось ввергать всю Европу в уничтожающую бойню. Но, впрочем, на фоне всего прочего это становится неважным. Прошло два года – за это время к числу воюющих стран присоединились Болгария, Италия и Турция, и на фронтах этой войны со всех сторон погибли миллионы людей, и миллионы остались калеками. И это при том, что все главные успехи были достигнуты в первые недели и месяцы войны при относительно небольших потерях. А потом стало действовать правило, что чем больше жертв, тем мизернее результаты. Изобретение британского инженера Хайрема Максима и отравляющие газы чрезвычайно способствовали уменьшению европейского населения. Общее число жертв той европейской войны составило пять миллионов, еще десять миллионов стали калеками.

– Какой ужас! – схватилась за голову Виктория.

– Это был не ужас, а только его репетиция, – жестко парировал русский князь-консорт, – в следующей Великой войне, случившейся через двадцать лет, число жертв увеличилось десятикратно, в основном за счет гражданского населения, в том числе и Британских островов. И спровоцирована та война была тоже британскими и французскими политиками. «Гениальная» же идея – натравить Германию на Россию, а потом, когда та увязнет в бойне в глубине необъятных просторов, ударить в спину изнемогающему победителю. В итоге все обернулось тем, что первый удар немцы нанесли именно в западном направлении. Франция была разгромлена за месяц и капитулировала, а Британия еще год сражалась в полном одиночестве, и спасли ее только узкая полоска воды да плохая погода в осенне-зимний период, делающая невозможной высадку десанта. В итоге все кончилось правильно. После шести лет жесточайшей войны Германия была повержена, а Берлин взят штурмом и разбит вдребезги, но это стоило европейским народам пятидесяти миллионов жизней…

– Давайте не будем углубляться в дебри и вернемся к первой Великой Войне, – неожиданно резко сказала императрица Ольга, – через два года всеобщей бойни, когда стало очевидно, что Германия, Австро-Венгрия, Турция и иже с ними войну проигрывают, в светлых головах английских и французских политиков созрел план по устранению ненужного уже союзника. В результате в тот момент, когда Альянс был уже в полушаге от победы, в России происходит буржуазная революция, инспирированная объединившимся англо-французским лобби, а также поддержанная вашими дипломатами и специальными службами. Мой брат Николай был свергнут и впоследствии убит вместе со всей семьей. И случилось это из-за того, что британский король Георг (твой сын, дядюшка) отказал во въезде в Великобританию Ники и его девочкам на том основании, что «английский народ не потерпит на своей земле свергнутого кровавого тирана». Это было двойное предательство. Один раз Георг предал моего брата как союзника в войне и нанес ему удар в спину, второй раз он предал его как родственника, отказавшись предоставить шанс на спасение. А тогдашний премьер-министр Великобритании, некто Ллойд-Джордж, тут же сказал в вашем Парламенте крылатую фразу: «Одна из целей этой войны достигнута»!

Ольга перевела дух и взглядом разъяренного василиска впилась в глаза британскому королю.

– Теперь ты понимаешь, дядя Берти, почему я так ненавижу вашу гадючью лондонскую клоаку и почему не склонна доверять ни англичанам, ни французам… – злобно прошипела она. – Особенно англичанам. Французы тюкнуты по голове своей Великой Французской Революцией, и потому все у них не как у людей, а значит, им много простительно. В какой-то мере мы можем их только пожалеть. Но вот английские политики и особенно твой сын не вызывают у меня ничего, кроме гадливости и лютой злобы. Но поскольку мадам Политика очень упрямая сводня и, несмотря на многочисленные исторические подвижки, все же укладывает нас в одну кровать, то я намереваюсь принять все возможные меры, чтобы те предательства никогда не смогли повториться.

Выговорившись, Ольга замолчала, а король Эдуард смотрел на нее отчасти испуганно, отчасти удивленно. Он и не предполагал, что бывают моменты, когда русская императрица становится похожей на яростную фурию. Виктория и вовсе была в шоке. Перед этой невинной во всех смыслах девушкой раскрылась бездна, откуда на нее глянуло истинное лицо ее страны, точнее, ее политической элиты. Какое уж там спасение. По совокупности деяний Великобритании следовало зачитать смертный приговор: «Да будет она повешена за шею, и пусть висит так, пока не умрет» – и выбить из-под ног табуретку…

– Так значит, спасения для нашей Британии все-таки нет? – разочарованно спросила она у Ольги.

– Спасение есть, – смягчившись, ответила та, – и прекращение такого безобразного поведения – это его часть. Вы думаете, предательство приносило Великобритании серьезные дивиденды? Конечно, кое-что это приносило, но потом эти дивиденды неизменно оборачивались проблемами. Когда-то Великобритания взялась откармливать молодого азиатского тигра, Японию – для того, чтобы натравить его на Россию, а сорок лет спустя заматеревший зверь напал на своего кормильца и жестоко его подрал. То же самое было много раз и по другим поводам. Запомните, дорогие родственнички, и передайте своим подданным: никогда и ничего не делайте кому-нибудь назло, потому что зло имеет свойство возвращаться к тем, кто его породил…

– И это все? – немного разочаровано спросил король Эдуард.

– Отнюдь нет, дядюшка Берти, – ответила Ольга, – это даже не лечение, а лишь предостережение, чтобы пациент сам не нанес себе вреда. Но главное в другом. Вот ты давеча спрашивал, о чем я шепталась со своими ближними боярами. Так вот, как раз об этом. Мы пришли к выводу, что для того, чтобы спасти Великобританию, нам необходимо, чтобы нынешнее время в истории, именуемое Эдвардианством, растянулось на как можно более долгое время. Ты есть прямая противоположность своей матери, и если твой дух будет достаточно долго витать в Букингемском дворце, то агрессивные викторианские взгляды сменятся на гораздо более гуманные и лояльные к остальным странам. Твой сын Георг – это стопроцентный внук своей бабушки, и стоит тебе умереть, как он отпустит вожжи и поплывет по течению вместе со всем истеблишментом. Чтобы избежать такого сценария, в первую очередь мы собираемся насколько это возможно продлить твою жизнь, но самое главное – это назначить тебе правильного преемника, который не будет делать глупостей. Не смотри на меня своими квадратными глазами. Твой самый лучший преемник сидит рядом с тобой и смотрит на нас с удивлением. Да-да! Во избежание больших неустройств двадцатый век снова необходимо сделать бабьим веком. Но в королевы Виктория выйдет не сразу. Сначала она побудет у меня тут твоим неофициальным представителем, так сказать, послом Доброй Воли, поживет на свободе без материнского диктата, пооботрется среди людей, и только после перейдет на новый политический уровень. При всем богатстве выбора другой альтернативы у нас нет. При любом другом развитии событий две наши империи через какое-то время неизбежно сцепятся в схватке не на жизнь, а на смерть, потому что мы здесь, в Петербурге, не станем более терпеть делаемых исподтишка подлостей, на которые так горазда нынешняя британская элита.

Король сидел как громом пораженный и невидящими глазами смотрел на русскую императрицу.

– Кажется, ты возвела меня на высокую гору и предложила сделать выбор… – наконец глухо вымолвил он, – а я не знаю, что и сказать, потому что Георг – мой сын, единственный кто выжил, и отказаться от него – это все равно что отрезать себе правую руку и вырвать правый глаз…

– Решайся, дядюшка, – твердо сказала Ольга, – на одной чаше весов твой сын, а на другой – вся страна. К тому же Тори, если не выйдет замуж, умрет бездетной, а значит, наследовать ей будут дети Георга и твои внуки, только надо озаботиться их правильным воспитанием. Я ради своей России только на плаху не отправляла своих родственников, – так сделай же и ты хоть что-нибудь ради своей Британии!

– Хорошо, – кивнул король Эдуард, – если мой сын останется жить и только будет отстранен от власти, то я согласен. А обо всем остальном надо спрашивать у моей дочери.

– Я тоже согласна, – кивнула Виктория, – но только не ради получения власть, а для того, чтобы принести добро своей стране.

– И еще, – неожиданно добавил Новиков, – вам обоим потребуется сильный и авторитетный премьер, который бы обеспечил переход власти и смог удерживать в узде ваше политическое болото. Лучшей кандидатуры, чем адмирал Фишер, для этого, как мне кажется, не существует.

– Мы учтем ваши слова, кузина, – сказал британский король, вставая, – а теперь позвольте откланяться…

22 апреля 1907 года, 10:45. Санкт-Петербург, Зимний Дворец, кабинет Канцлера Российской Империи.

Посол Французской Республики в Российской Империи Теофиль Делькассе.

Когда два года назад я писал прошение об отставке с поста министра иностранных дел Французской Республики, то думал, что обо мне забудут надолго, если не навсегда. Но не прошло и недели, как на набережную Ка дэ Орсэ (в Министерство Иностранных Дел Франции) из Санкт-Петербурга пришла грозная бумага, объявлявшая персоной нон-грата тогдашнего французского посла в России Мориса Бомпара. Вроде бы русская Имперская Безопасность выявила факты финансирования заговорщиков со стороны французского посольства, и теперь месье Бомпар и некоторые его сотрудники перешли в категорию «нежелательные иностранцы». Взамен русская императрица потребовала от премьера Рувье назначить послом в Санкт-Петербурге именно меня – и тот, конечно же, согласился, несмотря на то, что еще несколько дней назад обещал предать мое имя забвению. Попробовал бы этот слизняк не согласиться с командным окриком русской царицы – ведь от союза с Россией зависит само существование Франции. Только русские могли выставить на поле боя настолько сильное войско, что оно было способно устрашить даже германского императора Вильгельма.

Так я в третий раз приехал в русскую столицу. До этого, в 1899 и 1901 годах, я посещал Петербург с краткосрочными визитами как министр иностранных дел Третьей Республики, но город, который я застал в свой новый приезд, оказался для меня совершенно незнакомым. Вместо разгульного и всегда немного хмельного Северного Вавилона я увидел город, надевший на себя маску мрачной сосредоточенности. Ни тебе балов, ни прочих увеселений, за исключением крайне урезанного минимума в дни больших праздников. Императрица, одетая как школьная учительница, ее супруг в неизменной военной форме, канцлер Одинцов в черном кожаном плаще-макинтоше, а также другие «люди в черном»… Впрочем, о последних чаще говорят, чем они на самом деле попадаются людям на глаза. Хотя, надо признать, истинный центр страны уже давно не Зимний Дворец, а Петропавловская Крепость, шпиль которой вздымается над городом на недосягаемую высоту. Именно там похоронен первый русский император Петр Великий, и там же расположена новая Тайная Канцелярия. Многие люди, прежде слывшие проводниками французского влияния, бесследно сгинули в недрах этого мрачного учреждения. Кроме того, многие и многие выехали в Европу или же удались от дел в свои деревенские поместья, а на их местах объявились люди без роду и племени, для которых интересы Ля Белле Франсе не более чем пустой звук.

Почти два года я изучал эту новую Россию, общался с чиновниками новейшей формации, вышедшими из самых низов, и наблюдал, как молоденькая императрица ведет свой народ по пути социальных преобразований. Должен признаться, что сам я, в силу своих политических убеждений – член умеренного крыла партии радикальных социалистов. Но то, что творит русская императрица, переходит всяческие пределы. Это уже не социализм, а какой-то радикальный марксизм, причем без всякой умеренности… Впрочем, русский народ, неграмотный и забитый, принимает все за чистую монету и называет эту совсем еще молодую женщину «матушкой». Я тут узнавал: более половины новорожденных младенцев женского пола женщины крестьянского сословия называют Ольгами, а ведь ранее это имя считалось «господским». У младенцев мужского пола такого явного предпочтения нет; самая популярная тройка имен среди них – это Павел, Александр и Михаил. Одним словом, царский режим, сменивший рулевого, неожиданно окреп и спаял себя нерушимым единством с собственным народом. Но я, старый республиканец, все никак не мог понять, ради чего все это делается – ведь русские цари не проводят выборы, а потому не нуждаются в увеличении своей популярности.

Причина всей этой деятельности стала ясна мне не далее чем вчера, когда курьер-скороход из Зимнего дворца доставил в наше посольство некий документ, до боли напоминающий проект англо-франко-русского соглашения и приглашение принять участие в переговорах как полномочный представитель французской стороны. Я, конечно же, знал, что в Санкт-Петербурге гостит британский король, прибывший сюда на «Дредноуте» в сопровождении пышной свиты, первого морского лорда, жены и дочери, но думал, что этот визит носит исключительно личный характер. А тут вон как обернулось. Три года назад императрица Ольга и окружающие ее люди, едва придя к власти, резкими окриками и угрозой разрыва франко-русского союза похоронили уже созревший проект «Сердечного согласия» между Третьей Республикой и Великобританией – и вот, по прошествии лет, нечто подобное предлагается возродить. Но Российская Империя, резко изменив курс, пошла на сближение с другими европейскими противниками Германии: Англией и Францией.

3 мая 1907 года, Белград, Королевский (ныне Старый) дворец, резиденция правящей династии Карагеоргиевичей, дворцовый парк.

Принцесса Елена и ее брат принц Георгий Карагеоргиевичи.

Чем больше Елена узнавала о стране, куда ей предстояло уехать, тем больше у нее появлялось сомнений и вопросов. И не имело значения, что она провела в Санкт-Петербурге у своей тети Милицы вторую половину детства и отрочество, и даже прошла обучение в Смольном институте. Все в России успело в корне поменяться за четыре года, прошедших с тех пор как Елена и ее братья навсегда уехали на родину в Сербию. Теперь это была другая страна, с которой требовалось знакомиться заново. Если прежде в России восхищались всем парижским или лондонским, начиная от механизмов и заканчивая дамскими модами, то теперь Россия сама стала эпицентром новшеств и законодательницей ветреных мод. Год назад, впервые увидев девушку, независимо вышагивающую в синих саржевых брюках по одной из улиц Белграда, Елена едва не онемела от изумления. И что, так тоже можно?! А потом одетые подобным образом девицы и дамы пошли косяком. И ведь не запретишь – ведь законодательницей этой невообразимо смелой моды стала новая жена бывшего русского императора Николая госпожа Лисовая. И это только одна мелочь; а ведь есть и еще другие веяния, расходящиеся из того же источника.

Кроме того, тетки Елены, Стана и Милица, при прежнем режиме вхожие в царскую семью через сердечную дружбу с Александрой Федоровной, после смерти царицы потеряли свое привилегированное положение. Царствующая императрица недолюбливала обеих сестер, считая их пустоголовыми балаболками, и уж точно близко не подпускала к денежным местам их мужей, содержание которым было урезано вдвое против прежнего. Эти-то две кумушки и отписали своей племяннице, разрисовав происходящее в России в самых темных красках. Там и свирепства новой тайной канцелярии; там и князь-консорт без роду-племени, влезший в императорскую постель не снимая сапог; там и заигрывание новой власти с чернью, официально именуемое борьбой с народной бедностью; там и уменьшение количества и размаха увеселительных мероприятий для высшего класса: балов, приемов и торжественных обедов…

И вот в таких условиях русская императрица вдруг вспомнила про некрасивую сербскую девушку, неожиданно ставшую принцессой, и решила женить на ней своего брата Михаила. Елена устала загибать пальцы, перечисляя достоинства своего жениха: он и красавец, и силач, и герой, и полководец, сумевший так наподдать злосчастным японцам, что сразу отбил у них волю к продолжению войны. А еще он честный человек – добровольно отказался от трона в пользу сестры и сам первым принес ей присягу на верность. Кроме всего прочего, это значило, что он не будет интриговать, подсиживая Джорджи с целью добиться для себя престола ее отца. Европа полна безработных принцев, которые только и ищут свободный трон, к которому можно было бы пристроить свое седалище; однако Великие князья из дома Романовых обычно избегают подобного занятия.

«Но что будет, если Михаил все же решит остаться жить в Сербии? – подумала Елена. – Кто он в России – брат императрицы, которая и сама крепко держит государственные вожжи в своих руках… И кто он в Сербии – представитель могущественнейшей державы мира для политиков и дипломатов, герой и образец для подражания для военных, а также залог того, что к любому нападению на Сербию Россия отнесется как к нападению на саму себя. Но кем буду я сама при таком муже – безвольной марионеткой, которая должна исполнять все его желания, или женщиной, с устремлениями которой можно и нужно считаться?»

Пытаясь найти опору хоть в ком-то из близких, Елена решила переговорить с милым братцем Джорджи, который относился к сестре с истинно братской любовью. Местом для этого разговора она выбрала парк при королевском дворце. Брат и сестра прогуливающиеся по его дорожкам, не вызывали у сторонних наблюдателей ничего, кроме чувства умиления. Одетый в офицерский мундир красавчик Джорджи, о котором вздыхают многие признанные красавицы, и невзрачная как гадкий утенок Елена, в белом платье с зонтиком от солнца. О чем они могут говорить – наверняка о какой-нибудь ерунде, которой забиты головы почти всех молодых людей… Но внешнее впечатление было обманчивым: молодое поколение Карагеоргиевичей обсуждало вопросы, напрямую касающиеся будущего самой Сербии.

Пока Елена, нервно крутя в руках зонтик, излагала опасения по поводу своего жениха, Георгий внимательно слушал, склонив к ней голову.

– Знаешь что, сестрица, – произнес он, когда Елена закончила свои пространные речи, – ты во всем права, и в то же время ошибаешься. Разумеется, ты права в том, что отнюдь не твои личные достоинства, милая мордашка и ладная фигура подвигли старину Мишкина на это сватовство. Тут ты права все на сто процентов^[22]. Вы с ним до первой встречи друг для друга выглядите как две абстракции, а не как живые люди. Неправа ты в другом. Твой жених не стремится к власти, потому что это совсем не в его стиле. Он служит своей стране и своему народу – так же, как мы с тобой служим Сербии, просто у Михаила это получается лучше, чем у нас. Да-да. Если он женится на тебе и останется жить в Белграде, то так будет лучше для нашей страны, поскольку два старых вурдалака – Франц-Иосиф и Абдул-Гамид – будут постоянно лицезреть у себя под носом его тяжелый кулак.

– Так, значит, это политический брак? – тихо спросила Елена.

– Разумеется, – так же тихо ответил Георгий, – ведь и ты не девица-белошвейка, а сербская принцесса, которая ответственна перед своей страной. Но, если ты заметила, несмотря на особые обстоятельства, ни наш ПаПа, ни другие официальные лица не проявляют по поводу этого брака навязчивой настойчивости. И дело даже не в том, что этот брак им не особо нужен, а в том, что твой жених сразу заявил, что не потерпит, если к тебе будет проявлено какое-либо принуждение или даже излишняя настойчивость. Мол, он считает себя не вправе решать твою судьбу и хочет, чтобы ты приняла окончательное решение только после того, как вы с ним встретитесь и составите личное впечатление друг о друге…

– Да? – спросила Елена, – а скажи, милый Джорджи, откуда ты все это знаешь?

– Об этом мне поведал уже известный тебе полковник Баев – давеча я имел с ним весьма обстоятельную беседу… – ответил Георгий. – Как оказалось, первоначально это была идея даже не твоего жениха, а господина Димитриевича, чтоб ему пусто было. И подхватил эту мысль злого гения нашей семьи русский князь-консорт Новиков, который совершенно искренне переживает, что его друг, дожив почти до тридцати лет, до сих пор не женат. А ты, получается, пара соответствующего ему положения: не разведенная, без особых внешних недостатков и дурных привычек. Именно потому это сватовство и одобрила императрица Ольга – она ведь тоже очень переживает за своего брата. И это тоже факт…

– Димитриевич… – задохнулась от ужаса Елена, – да как же так! Да еще этот господин Баев, с которым ты разговаривал! Мне кажется, он даже еще более страшный человек, чем тот самый «злой гений нашей семьи».

– Господин Баев страшен только для врагов, – веско сказал Георгий, – и для таких оболтусов как Димитриевич-Апис. Со мной он разговаривал серьезно – как один взрослый человек с другим взрослым человеком, и не стал скрывать от меня ничего, в том числе историю моей жизни в их мире. Знаешь, Елена, после разговора с этим человеком у меня с души упал камень. Жизнь моя была не самой простой и легкой, но я не совершал недостойных поступков и мне нечего стыдиться. Стыдно должно быть господину Димитриевичу и нашему брату Александру, если он вообще способен испытывать это чувство…

Некоторое время брат и сестра задумчиво молчали, потом Елена спросила:

– Джорджи, скажи, а ты бы мог добровольно отказаться от власти, как это сделал мой жених Михаил, уступив трон собственной сестре?

– Власть? – переспросил тот, – а что это такое? У кого в нашей стране есть власть? Быть может, у нашего отца? Нет у него власти, и не предвидится. На царствование его пригласили, а вот ключи от власти отдать забыли. Настоящая власть – у таких как Димитриевич. Но это неправильная власть, можно сказать, нечистая, потому что власти не может быть без ответственности за ее применение, а эти господа, даже имея возможность решить любой вопрос, все равно продолжают напускать на себя тайну. А втайне делаются только грязные дела. Ну и потом, власть власти рознь. Одни берут ее для себя, чтобы сытно есть и сладко спать, а другие делают все для блага своей страны. Так вот, я из вторых. Если я увижу, что так будет лучше для Сербии, то уступлю власть тебе, сестрица – и можешь не бояться, что твой муж попытается отобрать ее у тебя, скорее, он встанет рядом с тобой плечо к плечу, как его друг господин Новиков стоит рядом с русской императрицей Ольгой. В этом ты сможешь на него рассчитывать.

– Спасибо на добром слове, Джорджи, – сказала Елена, – но неужели ты думаешь, что я когда-нибудь стану королевой?

– Станешь-станешь, – произнес Георгий, – как любит говорить господин Баев – при всем богатстве выбора другой альтернативы нет. Нашему отцу можем наследовать либо я, либо Александр, либо ты. Наш брат скрытен и паталогически лжив, а посему допускать его к власти считается нежелательным – и поэтому в случае моего отказа на первый план выходишь ты.

Немного помолчав, Георгий добавил:

– Окончательное решение я приму только после того, как вы с Михаилом поженитесь – и то если увижу, что из вас вышла счастливая пара. Только в таком случае я тут же отрекусь от престола в твою пользу и стану твоим верным слугой, ведь твое счастье для меня важнее всего. Наверно, я сумбурно выразился…

– Да нет, Джорджи! – воскликнула Елена и на ее лице вспыхнула улыбка, превратившая «гадкого утенка» в ослепительную красавицу, – ты выразился вполне ясно. Спасибо тебе за поддержку, братец, и должна сказать, что я тоже надеюсь, что у тебя все будет хорошо. А сейчас оставь меня, пожалуйста, наедине с моими мыслями. Единственное, что меня пугает – это господин Димитриевич. Он способен все испортить на ровном месте…

– О Димитриевиче ты, сестрица, можешь не беспокоиться, – глухо ответил Георгий, – господин Баев заверил меня, что русская императрица не одобрит никакого его вмешательство в это дело и этого неодобрения он просто не переживет. Но главное заключается в том, что об этом предупрежден сам господин Димитриевич. И это правильно. Ведь он интригует, шпионит, убивает и мошенничает не ради денег и даже не ради власти, а потому что таким дурацким образом пытается принести пользу нашей Сербии – а такая цель достойна всяческого уважения и одобрения, не могут быть одобрены только методы, которыми он ее добивается.

На этом Георгий отвесил сестре поклон и, развернувшись на каблуках, зашагал прочь. Елена же медленно пошла дальше по парковой дорожке, по пути отчаянно пытаясь привести мысли в порядок.

5 мая 1907 года, утро. Литерный поезд Санкт-Петербург – Одесса, салон-вагон, окрестности станции Невель.

Великий князь Михаил и полковник Рагуленко (для друзей – Слон, для подчиненных – герр Оберст).

Стучат колеса по стыкам рельс, и каждый такой «тудух-тудух» приближает литерный поезд к конечной точке, городу Одессе. Состав только что миновал узловую станцию Невель, и теперь набирает ход, наверстывая пятнадцать минут стоянки, которая была необходима, чтобы железнодорожники заменили паровоз, а вдоль поезда прошлись обходчики, проверяя состояние колесных пар и тормозных букс. И в то же время персонал вагона-ресторана, а также камердинеры, ординарцы и прочие денщики, получили возможность пробежаться по привокзальным лавкам, пополняя запас самых необходимых вещей, расходующихся в дороге с невероятной скоростью. Неприлично важному господину самому бегать за папиросами, спичками и круглыми жестяными коробками мятных монпасье для угощения дам.

Правда, этот литер был не такой как обычно, ибо ехал в нем Великий князь Михаил Александрович, знаменитый своими спартанскими нравами, а также команда силовой поддержки, состоящая из офицеров армии, морской пехоты и Службы Имперской Безопасности. Офицеры в невысоких чинах – от подпоручиков до штабс-капитанов, молодые, дерзкие, агрессивные (и среди них двадцатипятилетний поручик Борис Шапошников) – и над ними дядькой командир запасной (учебной) бригады морской пехоты гвардии полковник Рагуленко по прозвищу герр Оберст. Черта вам лысого, товарищ Слон, а не отставку. Желали патриотически воспитывать юношество – нате вам. Командир запасной бригады – тоже важная должность. Ваша задача – подготовка кадрового унтер-офицерского и фельдфебельского состава не только для корпуса морской пехоты, но и для смежных родов войск: гренадеров, егерей и штурмового спецназа Имперской Безопасности.

Кроме того, младшие офицеры указанных родов войск (и не только) проходят в этой запасной бригаде курсы повышения квалификации, где их учат, что на поле боя делать следует и что категорически запрещено. К чему вкладывать в обучение офицерского корпуса серьезные деньги, если в течение месяца-двух от начала боевых действий всех господ офицеров банально перестреляют, потому что они из чувства ложно понятого героизма не будут «кланяться» пулям. Вот этих-то «повышающих квалификацию» и сгребли на помощь Великому Князю Михаилу Александровичу, назначив в начальники самого оберста Слона. К поездке в братскую Сербию в качестве сопровождения одного из самых знаковых членов императорской фамилии (помимо самой императрицы), господа офицеры отнеслись с восторгом и, можно сказать, энтузиазмом.

А вот сам полковник Слон вспомнил, что однажды они с Великим князем Михаилом в сопровождении похожей спецкоманды уже ехали в поезде по выжженной Маньчжурской степи. И вот теперь они снова они сидели в вагоне-ресторане только вдвоем (завтрак у господ офицеров закончился полчаса назад) пили чай и вели неспешную беседу. Михаил, оставаясь наедине с офицерами из будущего, чувствовал себя в положении «без галстуков», понимая, что эти не предадут и не продадут. Все сказанное в этой компании останется между ними и не уйдет ни к какому третьему человеку. А за окном мелькали елки-елки-елки-елки, в отдельных особо избранных местах сменяясь березовыми рощами и сосновыми борами. Чем дальше на юг мчался поезд, тем явственней вступала в свои права весна. Поэтому и разговор как-то незаметно свернул с воспоминаний о былых битвах на будущие матримониальные планы Великого Князя, которые еще только предстояло осуществить.

– Понимаешь, Слон, – говорил Великий князь, – что-то мне сейчас как-то не по себе. У меня ощущение, будто я не еду свататься к сербской принцессе, а иду по этапу на каторгу…

– Нормальное ощущение, – кивнул полковник Рагуленко, – вон, некоторые особо свободолюбивые особы, бывает, даже бегут куда глаза глядят прямо из-под венца. И страдают этим не только невесты, которых выдают замуж за нелюбимых, но и женихи, не желающие связывать себя узами Гименея.

– Да неважно, чего я там желаю или не желаю… – отмахнулся Великий князь от слов старого приятеля. – Все – и МаМа, и Ольга, и даже Александр Владимирович с Павлом Павловичем – настаивают на этом браке. И ведь я понимаю, что они совершенно искренне желают мне добра, но при этом все они имеют в виду, что этот брак должен принести благо не только мне лично, но прежде всего России в целом. Вот я и думаю, чего тут больше – политики или все желания видеть меня женатым человеком?

– Миш, – сказал полковник, разбулькивая по рюмкам коньяк, – ты это… прими на грудь писят грамм, чтобы глупые мысли не лезли в умную голову, а я тебе все объясню. Вот твоя сестра, богоданная нам государыня-императрица – дай Бог-то ей большого здоровья и долгих лет царствования – как ты думаешь, у нее брак счастливый или нет?

Великий князь принял коньяк, зажевал его ломтиком лимона и утвердительно махнул головой.

– Конечно, счастливый, – сказал он, – когда она смотрит на своего Сашку, то аж светится. Если Петр Ольденбургский был для Ольги египетской казнью, и нечеловеческой мукой, то ныне, оказавшись замужем за полковником Новиковым, она испытала прямо противоположные чувства.

– Вот! – поднял вверх палец полковник Рагуленко. – А ведь первоначально это тоже планировался своего рода брак с интересом по расчету. Павел Павлович начал делать из твоей сестры будущую императрицу, и чтобы этот процесс прошел правильно, было необходимо устроить ее личную жизнь наилучшим способом, с кем-нибудь из наших единомышленников. А то обычно противоборство дневной и ночной кукушек ничем хорошим не кончается. А все началось с того, что у Командира^[23] возникло вполне обоснованное желание найти Петра Ольденбургского и по-простонародному набить ему морду лица. Не за то, что тот педик, нет. А за то, что этот гад вполне осознанно, из садистского каприза, ломал жизнь ни в чем не повинной молодой девушке. И твоя сестра почувствовала этот искренний порыв и потянулась к Командиру сначала как к защитнику и утешителю, а тот отнесся к ней вполне по-рыцарски. В итоге мальчик с девочкой договорились, что будут дружить и ходить парой под ручку. Этот путь к счастливой семье они проходили шаг за шагом навстречу друг другу – и вместе с тем затурканная девчонка под воздействием уроков Павла Павловича и дружбы с Дашей Спиридоновой превращалась в будущую железную императрицу…

– Вообще-то, – сказал Великий князь, – защитниками и утешителями для Ольги должны были быть мы с Ники, как ее старшие братья, но мы пошли на поводу у Маман, которая решила, что так будет лучше для всех. Вот и сейчас опять почти то же самое…

– Слышь, Миш, – сказал полковник Рагуленко, разливая по второй, – а ты в курсе, что еще три года назад, перед самой своей свадьбой, Командир имел серьезный разговор с твоей маман и настоятельно попросил ее прекратить брачные танцы вокруг твоей персоны?

– Сказать честно, Слон, впервые об этом слышу, – ответил Великий князь. – Однако я ничуть не удивлен. Александр Владимирович всегда был мне хорошим другом. Тем удивительнее мне его позиция сейчас, когда он целиком и полностью поддержал идею женить меня на сербской принцессе Елене…

– Э нет, – покачал головой полковник, – сейчас совсем не то же самое, что тогда. Если бы невесту тебе искала твоя маман, то получилось бы, возможно, даже хуже, чем в первый раз у государыни Ольги. По крайней мере, Петр Ольденбургский в силу своих особенностей не настрогал ей кучу детей с врожденными уродствами.

– Постой, Слон, ты о чем? – недоуменно спросил Великий князь. – При чем тут дети с уродствами?

– Действительно, – пожал плечами полковник Рагуленко, – психические отклонения, безволие и, с позволения сказать, малосильность могут быть еще хуже. А если серьезно, то разве не видно, что правящие фамилии Европы, большие и маленькие, в течение последних поколений вырождаются все быстрее? Я тут почитал перед этой поездкой кое-что… Вот мы с тобой будем проезжать через Болгарию. У тамошнего князя Фердинанда ныне покойная жена была из Бурбонов. Ее родители приходились друг другу недопустимо близкими родственниками, совпадая между собой на семь восьмых, да и папаша княгини в пятом поколении вместо тридцати двух предков имел всего шестнадцать. В результате из двенадцати детей этой парочки один родился мертвым, двое умерло в младенчестве, шестеро оказалось слабоумными, и только трое получились нормальными. В других правящих семьях, быть может, такого кошмара и нет, но все равно их количество ограничено и правят они очень давно, так что успели перемешаться между собой до полной однородности. А это означает вырождение. Вы, Романовы, со времен царя Петра одной ногой стоите в Европе, приискивая там себе невест. Пока Бог вас миловал – слабоумных и сумасшедших, кроме Николай Николаевича-старшего в вашей семье не было (да и тот съехал с катушек уже в весьма зрелом возрасте), но все равно брать европейских невест еще хотя бы в одном поколении было бы для вас непростительной глупостью. Ты думаешь, запрет на близкородственные браки – это церковная блажь? Нет, это защита от вырождения…

– Ладно, Слон, все, что ты сказал, мне понятно, – согласился Великий князь, – но при чем тут принцесса Елена?

– А при том, что династия Карагеоргиевичей еще совсем новая, ей и ста лет еще нет, – ответил полковник Рагуленко. – И с европейскими принцами и принцессами она еще не скрещивалась. А маменька твоей принцессы происходит из рода правителей Черногории Негошей, которые до середины прошлого века соединяли титул владыки с должностью православного митрополита – а следовательно, наследовали престол по принципу «от дяди к племяннику». Так что главную семейную функцию – родить тебе здоровых и умных детей – такая жена выполнит на все сто процентов. А что касается остального – то, как я уже говорил, этот путь навстречу друг другу вы должны пройти вдвоем. Ты и она, шаг за шагом… Первый шаг с ее стороны сделан – находясь в здравом уме и ясной памяти, принцесса Елена не отвергла идею твоего сватовства. Теперь шаг за тобой – при первой встрече ты должен сделать так, чтобы она улыбнулась. Поверь опыту старого солдата, не знающего слов любви: бывает, что улыбка сильно меняет лицо женщины; печальную дурнушку она может превратить в ослепительную красавицу, а хорошенькую грустящую девушку – в злобную торжествующую мегеру. А еще важно, чтобы ты смог подружиться с ее братом Георгием, тем более что сразу после приезда он становится моим подопечным. Говорят, он неплохой парень, только слегка вспыльчивый и обидчивый…

– Слегка – это не то слово, но я постараюсь с ним подружиться, – сказал Великий князь. – Павел Павлович уже говорил, что если меня признает Георгий, то и Елена поступит точно так же, ведь она полностью доверяет чутью своего брата.

– И это тоже верно, – подтвердил полковник Рагуленко, – в любом случае ты у нас, Ваше Высочество, уже большой мальчик, почти тридцати лет от роду, и тебе негоже ходить холостым.

– А сам-то? – отмахнулся Михаил, – три года как у нас, а так и не женился… Вон, даже адмирал Карпенко нашел себе молодую жену, и, что интересно, совсем не охотницу за богатенькими мужьями…

– Мое все осталось там, в двадцать первом веке, – веско произнес его собеседник, как-то вдруг посуровев, – а тут я женат на своей работе, и мои дети – это молодые люди, прошедшие обучение в моей бригаде. Чую я, что пройдет всего несколько лет – и эти мои слонятки знатно потопчут своими ногами госпожу Европу. Все остальное – по принципу «не обязательно покупать корову, если захотелось попить молочка». На этом тему закроем, друг мой, Сергей Сергеевича я тут обсуждать не буду, дай только Бог ему счастья в личной жизни… Ты лучше расскажи мне под коньячок, чем там закончилось толковище с британским королем? Секретные моменты можешь опускать, я не обижусь. Неужели мы снова идем в ту же реку под названием Антанта?

– Ну, дружище Слон, – замялся Великий князь, – само это, как ты сказал, толковище является секретным. Официально считается, что король Эдуард прибыл в наши палестины исключительно с частными целями, сопровождая свою супругу Александру Датскую на встречу с нашей маман, вдовствующей императрицей Марией Федоровной, в девичестве датской принцессой Дагмар.

– Будь уверен, Миш, – пожал плечами полковник Рагуленко, – что германская разведка пересчитала, сколько раз и в какой компании британский король посещал Смольный. Также они наверняка знают, что, по странному совпадению, в этот момент внутри находились люди, постоянно в этом месте не проживающие – вроде твоей замечательной персоны или нашего Командира, который в обычные дни рано утром убывает в Гатчину, возвращаясь уже затемно. К тому визит британского короля в Санкт-Петербург продолжался гораздо дольше, чем это прилично с семейными целями… А потом случилось практически одновременное спешное отбытие короля Эдика к себе в Лондон, Сергея Сергеевича – к новому месту службы «на севера», и нас – к очагу будущего мирового пожара в Белград. О последнем факте (я имею в виду, что именно Сербия станет спичкой, которая подожжет мир) в Берлине, конечно, еще не осведомлены, но, в общем, цель приезда британского монарха в Северную Пальмиру и сам факт проведения переговоров – это скорее секрет Полишинеля, чем реально государственная тайна.

– Пожалуй, ты прав… – Великий князь чиркнул спичкой, прикуривая папиросу. – И дядюшка Вилли уже понял, что все это шоу с факелами и барабанщиками устроено как раз в его честь. К тому германцы наверняка уже обнаружили, что количество шифрованных телеграмм, которыми французское посольство в Питере обменивалось со своей центральной конторой, вдруг выросло в несколько раз, а это тоже кое о чем говорит. К нам на переговоры даже хотел прикатить президент Фальер, – но это означало бы, что сеанс тайной магии переходит в ее разоблачение, так что мы договорились, что в полном официальном составе встретимся позже, на какой-нибудь нейтральной территории.

– Так, значит, французы тоже в деле? – мрачно уточнил Слон. – Просто прекрасненько, Миш. Мы, значит, опять будет таскать каштаны из огня, а они станут их высококультурно кушать…

– Да нет же, – покачал головой Великий князь. – Ольга сразу сказала этому обормоту месье Делькассе, что все французские хотелки, что и когда мы должны делать или не делать, ее совершенно не интересуют. Мол, если не нравятся наши условия, можете не подписывать договор вовсе. Но потом, когда германские гренадеры уже будут подходить к Парижу, вы все равно приползете к нам на брюхе, но только тогда условия для вас будут хуже, причем значительно. Это был такой вежливый дипломатический способ послать шустрых деток Марианны^[24] сразу на все буквы алфавита. И что самое интересное: обменявшись телеграммами с Парижем, французский посол умолк и больше не возражал.

– Ну, это же замечательно! – полковник Рагуленко потер ладони, – в таких условиях, когда никто не путается под ногами, воевать будет можно, и даже очень. Главное – предварительно как следует окучить Балканы и турок, чтобы потом не отвлекаться на разные досадные недоразумения вроде Кавказского фронта и умиротворения болгар… И вообще – как было бы хорошо, если бы и наши деятели там, в двадцать первом веке, могли разговаривать с «партнерами» в эдаком решительном тоне. Санкций тогда было бы поменьше, а уважения побольше. Этим господам просто нельзя давать садиться на шею.

– Пал Палыч и Александр Владимирович пришли к тому же мнению, – подтвердил Великий князь, – и именно потому они посоветовали сестре говорить с британцами и французами в таком решительном тоне. Но ключом к позиции на Балканах они оба считают не Сербию, которая и так вся наша с потрохами, а Болгарию…

– Ну, это и ежу понятно, – пожал плечами Слон, теряя интерес к разговору, – если Болгария будет на нашей стороне, то австрийцам ничего не светит, в лоб им сербов не взять. К тому же без болгар не получится как следует отодрать турок, чтобы отбить им охоту воевать с Россией еще лет так на сто или на двести. Но это я, насколько понимаю, только мечты. В решающий момент болгарский князь, по крови и духу чистокровный немецкий католик, уведет свою страну на сторону любезной ему Австрии – и тогда все покатится по старым рельсам. Сербия получит удар в тыл, а болгарские солдаты на Салоникском фронте будут опять воевать против сербов, русских и французов…

– Так, значит, ты считаешь, что князя Фердинанда необходимо абдиктировать, заменив кем-то более подходящим для наших целей? – спросил Великий князь.

– Вроде того, – сказал полковник Рагуленко, – но только сами с высоких постов такие люди не уходят. Нужен или убойный компромат, чтобы сами болгары выкинули его из своей страны, либо инъекция восьми граммов металла в черепную коробку, после чего папочку с делом «князь Фердинанд» можно отправлять в архив…

– Компромат будет, – кивнул Великий князь, вспомнив не столь давний разговор в Зимнем Дворце, – а вот простых и быстрых решений нам лучше избегать, потому что таким образом можно настроить против себя всю Болгарию. В вашем прошлом один деятель уже застрелил эрцгерцога Франца Фердинанда, и убийство болгарского князя может вызвать не меньший эффект. А нам этого не надо. Больше я тебе на эту тему ничего не скажу, потому что это и в самом деле государственная тайна. Но вот то, что твоим слоняткам придется порезвиться на Балканах еще до начала официальных военных действий, я тебе обещаю.

– Ну дык, ептить, это и так не бином Ньютона! – усмехнулся полковник Рагуленко. – Для того мы их туда и везем. Кого-то оставим среди сербов, кого-то среди болгар, взамен них наберем из местных молодых да дерзких и будем учить их военному делу настоящим образом, как и тому, что значит быть русским братьями, а не попрошайками-братушками, как было прежде. И, может, тогда и будет настоящее славянское братство, а не так, как было в нашем прошлом – игра в одни ворота… И за это непременно нужно выпить.

– Славянское братство обязательно будет, – отозвался Михаил, – и сдается мне, оно и будет моим основным заданием – так сказать, помимо всего прочего…

– А вот это действительно умная мысль, – подтвердил полковник Рагуленко, разливая по последней. – Ибо кто, кроме тебя, уважаемого со всех сторон героя, брата Императрицы Всероссийской и прочая, прочая, прочая, сможет примирить между собой сербов, болгар, хорватов, словенцев и прочих обитателей Балкан, чтобы принести на ту землю долгий, желательно вечный мир? Один умник мне говорил, что у нас, славян, есть такая особенность, что, скандаля с ближайшей родней, мы готовы принять в качестве судьи любого постороннего, лишь бы он судил честно и беспристрастно. Так что у тебя все получится. Но если бы не твое сватовство к Елене Прекрасной, то ничего бы этого не было. Так что счастливой тебе семейной жизни, товарищ Великий князь, и множества детишек. Давай мы за это сейчас и выпьем. Виват!

– Виват! – подтвердил Великий князь, опрокидывая в себя рюмку. – За хорошее дело и в самом деле выпить не грех. Но только все сказанное сегодня должно остаться между нами.

– Разумеется, – сказал его собеседник, вставая из-за стола, – я нем как могила, ты ж меня знаешь… Просто мне необходимо знать, в какую сторону ориентировать своих слоняток: кто им враг, а кто друг, и все такое…

8 мая 1907 года, 12:05. Германская империя, Берлин, Королевский (городской) дворец.

Присутствуют:

Кайзер Вильгельм II Гогенцоллерн;

Рейхсканцлер – Бернгард фон Бюлов;

Министр иностранных дел – Генрих фон Чиршки;

Германский посол в Санкт-Петербурге – Вильгельм фон Шён;

Начальник Генштаба – генерал-полковник Хельмут фон Мольтке (младший)

Статс-секретарь военно-морского ведомства адмирал Альфред фон Тирпиц.

За окнами дворца царит беззаботность: синеет весеннее небо, ярко светит солнце, задорно щебечут птахи… Но стоит попасть внутрь, в залу, где кайзер Вильгельм совещается с самыми высокопоставленными функционерами Германской империи – и чувство безмятежности исчезает без следа: на всех этих людях лежит стылая серая тень грядущей великой войны и неизбежного поражения. Более того – все собравшиеся под этими сводами если не знают, то догадываются о том, что ноша, которую они собрались взвалить на Германию, для нее непосильна, разгром в предстоящей войне неизбежен, но все равно идут по предписанному пути, как дети из города Гаммельна шли в никуда за дудочкой коварного крысолова. И вслед за этими людьми, также в никуда, готова отправиться империя новоявленных технизированных варваров, поставивших превыше всего силу своего оружия.

Каждый из трех противников Германии по отдельности слабее нее, но, объединившись в союз, они заручатся подавляющим превосходством над ней. Тридцать лет назад гений Бисмарка связал Германию с Австро-Венгрией антироссийским Двойственным союзом, тем самым заложив фундамент для будущей мировой бойни. Чтобы избежать дипломатической изоляции в условиях, когда России были враждебны одновременно и Германия, и Великобритания, через двенадцать лет император Александр III заключил военно-политический союз с Францией, что стало своего рода сенсацией. Самые отъявленные монархисты соединились в союз с такими же отъявленными республиканцами, что до той поры считалось практически невозможным.

В первую очередь новый союз был направлен против Германии и лишь отчасти против Великобритании. С той поры европейская политика как по рельсам катилась к мировой бойне под номером один. Последний штрих на всю эту картину лег в тот момент, когда развитие германского военного флота стало угрожать британскому доминированию на морях. Тогда в Лондоне решили прекратить затяжную вражду с Россией и приступить к поиску дружественного сближения с ней. Состав враждующих коалиций почти оформился, дальнейшие изменения могли происходить только за счет колеблющихся европейских миноритариев: Швеции, Румынии и Болгарии. Италия, связанная с Францией сильными экономическими связями и имеющая территориальные претензии к Австро-Венгрии, становилась все более враждебной к Германии и в случае решающего испытания наверняка выступит на стороне ее противников.

– Итак, господа, – начал свою речь кайзер Вильгельм, – наш добрый Вильгельм фон Шён, со всей возможной поспешностью приехавший в Берлин из Санкт-Петербурга, привез нам роковую новость. Якобы семейный визит британского короля в русскую столицу обернулся затяжными переговорами в Зимнем Дворце с русской императрицей и ее канцлером, к которым вскоре подключился и французский посол.

– То есть мы достоверно не знаем, с кем именно в Зимнем Дворце сговаривался британский король, – поправил своего монарха Вильгельм фон Шён, – но нам точно известно, что во время этих визитов короля сопровождали адмирал Фишер и британский министр иностранных дел сэр Эдуард Грей, а внутри Зимнего Дворца в это время, помимо императрицы и ее канцлера, находились князь-консорт Новиков, принц Михаил и адмирал Карпенко – то есть почти полный состав руководящей верхушки пришельцев из будущего. Помимо этого, начиная со второго дня переговоров, в Зимний Дворец как на службу стал являться французский посол. Мы пытались узнать, о чем эта компания разговаривала за закрытыми дверями, но это было очень сложно, поскольку в Санкт-Петербурге свирепствует Имперская Безопасность, и Зимний Дворец запечатан надежнее, чем банка мясных консервов.

– Ох уж эта Имперская Безопасность… – вздохнул Мольтке-младший, – стоит кому-то из наших агентов сунуть свой нос в какое-нибудь место, где хранятся русские секреты, как его тут же – цап-царап – хватают люди в черных мундирах и волокут в Петропавловскую крепость, откуда честному сотруднику нашей военной разведки можно выйти только через трубу крематория.

– В России не осталось таких мест, где нельзя было бы наткнуться на какую-то тайну, – проворчал канцлер фон Бюлов, – нам необходимо помнить, что мы играем против пришельцев из будущего, у которых любая карта может оказаться джокером. И у меня есть сомнения, что эта игра может завершиться в нашу пользу. Мой коллега с той стороны, герр Одинцов, явно обладал большим политическим опытом в своем мире будущего, и теперь чувствует себя среди нас подобно гроссмейстеру, попавшему на школьный шахматный турнир.

– Исходя из того, что нам все же удалось узнать, – сказал Мольтке-младший, – всего через десять лет, к семнадцатому году, русская армия усилится настолько, что сможет в одиночку, без помощи французов, противостоять объединенным силам Германской империи, Австро-Венгрии и Оттоманской Порты. Выиграв войну с Японией, Россия активно перевооружает свою армию, меняет уставы и наставления, выдвигает одних и задвигает других генералов. Из этого мы можем сделать только один вывод: пришельцы из будущего уверены в близости большой европейской войны по образцу наполеоновских войн столетней давности и спешно к ней готовятся. Особый упор при этом делается на подготовку младших офицеров и унтер-офицеров^[25]. И в эпицентре всех этих событий – князь-консорт герр Новиков. Оказалось, что он не только постельный партнер молодой императрицы, но еще и талантливый офицер, за время пребывания в нашем мире выслужившийся от майора до генерал-лейтенанта…

– А разве в русской армии существует чин майора? – усомнился канцлер фон Бюлов.

– Как нам удалось выяснить, чин майора есть в русской армии того мира, откуда на наши головы и свались эти пришельцы, – сказал Мольтке-младший. – Потом, почти сразу, за дело при Эллиотах, когда неполная рота господина Новикова в ночном бою вырезала японский полк, он был произведен в подполковники, а после сражения при Тюренчене, приведшего к полному истреблению японской армии, его еще раз повысили до полковника. Перевод в Санкт-Петербург и сватовство к будущей императрице сделали его генерал-майором, а развертывание бригады в корпус превратили в генерал-лейтенанта. И никто, поверьте мне, никто в России даже не заикнется, что все свои отличия господин Новиков заслужил в постели их царицы.

– Ох уж этот герр Новикофф… – проворчал кайзер, – стоило мне отпустить в адрес его царицы парочку вполне невинных шуток, как этот мужлан имел наглость заявить мне: «Ваше Величество, когда я делал своей жене брачное предложение, которое она, смею заметить, приняла, я обещал, что в ее распоряжении всегда будут мои кулаки, мой пистолет, преданность верных мне людей и мой талант полководца. Поскольку ваше положение привилегированное, то вы можете выбрать между простонародным ударом кулака в наглую прусскую морду и инъекцией восьми граммов свинца в черепную коробку для улучшения ваших манер…»^[26] Каков стервец, однако – пообещать пристрелить германского кайзера будто бродячую собаку! Русской императрице даже пришлось пообещать ему, что я в дальнейшем буду паинькой и ни словом, ни взглядом не оскорблю ее русское императорское величество. И мне пришлось соответствовать этому обещанию, иначе я не остался бы в живых, а вам пришлось бы иметь дело с хладнокровным убийцей, который бы возглавил миллионы разгоряченных русских, поднявшихся сражаться за честь своей императрицы.

Сделав паузу, кайзер обвел взглядом своих верных клевретов и, воинственно встопорщив усы, веско произнес:

– Господа! Разумеется, вы хотите спросить, зачем я вам все это рассказываю. Так вот – тогда я заглянул в глаза этому господу Новикофф и увидел в них ненависть. Этот человек ненавидит не вашего кайзера, и даже не Германию, которой мы правим – он ненавидит всю Европу, считая ее главной угрозой для существования Российского государства. А это государство является для господина Новикофф наивысшей ценностью и смыслом его существования. Я даже не знаю, любит он свою жену как женщину или только как русскую правительницу… Это он и собравшиеся вокруг него единомышленники, уверенные, что однажды Центральные державы нападут на Россию, превращают свою страну в единый военный лагерь, готовый дать отпор любому врагу. Мы думали, что после того, что уже было между Россией и Британией, никакой мир, а тем более союз, между ними уже никогда не будет возможен, но проходит всего три года – и вчерашние смертельные враги уже начинают сговариваться против нас. Три года назад, только взойдя на трон, новая императрица, разъяренная отказом Франции поддержать Россию против Японии, понизила уровень русско-французского союза, объявив, что ее более не касается безопасность французских колоний. И вот теперь французы тоже в деле против нас. Но это как раз и не удивительно. Удивительна та уверенность окружения русской императрицы в том, что Германия представляет для них смертельную угрозу, и энергия, с которой эти люди готовятся к отражению этой опасности. Это мой племянник Ники был рохля и человек без особых дарований, а вот его сестра Ольга оказалась сделанной из совсем другого теста. В Порт-Артур уезжала испуганная девчонка, а вернулась оттуда разъяренная тигрица, которая не моргнув глазом приговаривала своих ближайших родственников к гражданской казни и даже к самой смерти. Если вы, господа, думаете, что та грозовая туча, которую против нас собирает русская императрица и окружающие ее люди, рассосется сама по себе, то вы неправы. Нам придется иметь с этим дело – и мы либо решим эту проблему, либо будем уничтожены. В той парадигме, которую задают пришельцы из будущего, третьего не дано. А теперь попрошу вас высказываться. Начнем с вас, мой добрый Бернгард. Вы мой канцлер – а значит, вам и карты в руки.

– Если Ваше Величество предлагает немедленно напасть на Россию, пока она не усилилась еще больше, – сказал канцлер фон Бюлов, – то должен напомнить, что, даже потерпев поражение (что тоже не очевидно), эта огромная страна нанесет нам невосполнимые потери. Наполеон Бонапарт в свое время тоже дошел до Москвы и думал, что уже победил. Но русские имели по этому поводу свое мнение, и потому та война закончилась в Париже капитуляцией императора французов.

– При этом, – угрюмо произнес Мольтке-младший, – сражаясь на востоке, мы должны будем помнить, что позади нас в полной готовности будут стоять полтора миллиона французских солдат, готовых к войне за Эльзас и Лотарингию. Реванш за поражение во франко-прусской войне стал во французском обществе национальной идеей, так что совершенно немыслимо двигаться на восток, оставляя в тылу непобежденную Францию. Удар в спину будет неизбежен.

– Что же, в таком случае мы в первую очередь должны всеми силами атаковать и разбить Францию, как завещал ваш учитель фельдмаршал Шлиффен? – с мрачным видом сказал кайзер.

– И тогда удар в спину нам нанесет уже Россия, – сказал начальник Германского генерального штаба. – В последнее время русская армия стала чрезвычайно подвижной и, кроме того, ее лучшие части, так называемой, постоянной готовности заранее размещаются на самых угрожаемых направлениях. Мы не будем иметь преимущества в проведении мобилизации, поскольку обновленная русская армия обрушится на нас сразу по получении приказа. А дальше, скорее всего, события пойдут по тому сценарию, который тут уже описывал господин фон Бюлов. Зажатая между двумя фронтами на западе и на востоке, Германия будет втянута в войну на истощение, выиграть которую она однозначно не сможет.

– При этом мы можем оказаться в такой ситуации даже против собственной воли, – добавил министр иностранных дел Генрих фон Чиршки, – исключительно в силу действий нашего австро-венгерского союзника, которого мы взялись защищать как самого себя. В австрийском генштабе бродят опасные идеи неспровоцированной превентивной войны против Сербии и Черногории, что неизбежно вызовет вмешательство России, со всеми вытекающими из этого последствиями. Напомню: согласно Двойственному договору, если русские окажут помощь сербам, то мы будем обязаны объявить им войну и не заключать мира, пока на него не согласится Австрия.

Наступила тишина и стало слышно, как где-то под самым потолком жужжит жирная прошлогодняя муха.

– Мой добрый Альфред, – через некоторое время сказал кайзер, обращаясь к адмиралу Тирпицу, – скажи, а почему я до сих пор не слышал твоего голоса?

– А что я могу сказать? – пожав плечами, ответил тот. – Во-первых – при наличии такого врага как Россия морской театр военных действий не может иметь решающего значения. Можно выиграть все морские сражения, а на суше русская армия все равно возьмет Берлин, превратив его при этом в кучу обугленных головешек. Во-вторых – как стало известно совсем недавно, русские в спешке достраивают четыре мощнейших броненосных корабля, один вид которых вызвал в адмирале Фишере онемение и потерю дара речи. И мы, и англичане большой серией строим свои новейшие линейные броненосцы, но русские обесценили их одним ходом. Как тут сказал канцлер фон Бюлов – крайне трудно бороться с пришельцами из будущего, которым известен если не каждый наш последующий шаг, то хотя бы закономерности последующего развития событий. Суммируя все вышесказанное, должен сделать вывод, что пугающая вас целеустремленность русской императрицы и ее окружения проистекает из знания ими событий истории иного мира, где мы уже совершили некие поступки и приняли решения, на которые здесь заранее готовятся реагировать русские власти. Если они уверены, что Германия представляет угрозу для русской государственности, значит, так в том мире и было. Наверняка там была та самая затяжная война, которую наша страна неизбежно проиграет, и наверняка в одинаковом предсмертном состоянии истощения оказались все страны Европы. И еще я скажу одну вещь, которую должен был заметить, но не заметил наш статс-секретарь по иностранным делам: каждое принимаемое нами внешнеполитическое решение сужает нам возможность маневра, и еще никогда не было наоборот. Мы как будто добровольно лезем в воронку, стенки которой становятся все уже и уже, и в скором времени может случиться так, что у нас просто не будет иных решений, кроме как самим объявить России войну.

Молчание после речи Тирпица опять же нарушил кайзер Вильгельм.

– Значит, так, господа, – с почти невозмутимым видом сказал он, – я вас выслушал, а теперь буду раздавать поручения. Господин фон Мольтке и господин фон Тирпиц должны в течение недели представить мне план развертывания нашей армии и флота в период, когда нам будет угрожать война; господина фон Чиршки я обязываю найти способ разрушить вражеский союз изнутри, а господин фон Бюлов составит мне доклад о том, насколько наша промышленность готова к этой войне. На этом все, господа, прощайте; если будете нужны, мы вас вызовем.

11 мая 1907 года. Полдень. Болгария. София. Княжеский дворец на площади Князя Александра I.

Появление в Софии брата русской императрицы стало для болгарского князя Фердинанда неожиданностью, подобной удару пустым пыльным мешком из-за угла. Вместо того чтобы остановиться в посольстве Российской Империи, Великий князь Михаил, как истинный представитель семьи Романовых, снял себе и сопровождающим целое крыло в лучшем (и первом) софийском отеле «Болгария», расположенном буквально в двух шагах от княжеского дворца. Обычно услугами этого роскошного заведения пользовались иностранные дипломаты, посещающие болгарскую столицу с краткосрочными визитами. Но была в этом деле одна настораживающая деталь, о которой болгарскому князю не замедлили доложить. В окружении брата русской императрицы вместо лощеных гвардейских крысюков, повес и бонвиванов находились молодые офицеры совсем другого облика, больше всего напоминающие тех, кто тянет свою лямку в армейских линейных полках. У некоторых на груди даже имелись солдатские кресты, наверняка выслуженные ими в статусе вольноопределяющихся^[27] во время решающих для России сражений японской войны, а некоторые больше напоминали не армейских офицеров, а так называемых «людей в черном^[28]».

Годом ранее болгарский князь, оставив детей на свою мать, Клементину Орлеанскую, с частным визитом посетил Санкт-Петербург. Впечатление у него о российской столице во времена императрицы Ольги сложилось удручающее. Поредели толпы богатых бездельников, прежде заполнявшие его улицы, до минимума сократилось число увеселительных мероприятий: приемов, балов и торжественных обедов, а уж о том, чтобы заглянуть на огонек в одно из многочисленных посольств, для высокопоставленного среднестатистического российского аристократа или дворянина не могло быть и речи. Нет, если ты никто, ничто и звать тебя никак, то ходи куда угодно, слова тебе дурного не скажут, но если посетитель приемов в иностранном посольстве находится на службе (а с первого августа нынешнего года служить будут обязаны все желающие сохранить аристократический титул или потомственное дворянство), то тогда его персоной начинают заниматься те самые «люди в черном».

И хоть количество городовых на улицах ничуть не увеличилось со времен прежних визитов, а неопытный глаз болгарского князя не мог выловить из толпы праздношатающейся публики тех самых людей-невидимок, которые, по уверениям либеральных европейских газет, должны следить за каждым шагом подданных русской императрицы, Санкт-Петербург показался Фердинанду придавленным какой-то мрачной тяжелой пятой. Задаваемая императрицей Ольгой и ее мужем новая русская мода, сформулированная двумя словами: «суровая простота», не оставляла места ни вычурным украшениям, ни многочисленным драгоценностям. Кичиться избыточным богатством стало немодно и небезопасно. Это же при личной встрече Фердинанду подтвердил и самый известный российский ювелир Карл Фаберже, когда болгарский князь заглянул в его фирму выбрать пару «сувенирчиков» на память о поездке.

«Настоящей жизни больше нет, – сказал он, обиженный невниманием со стороны молодой императрицы, – а то, что есть – это не жизнь, а всего лишь существование.»

И теперь представитель русской царицы появился в Софии… И какой представитель – родной брат, пользующийся полным доверием своей сестры, а потому способный исполнять самые щекотливые поручения. К тому же Великий князь Михаил не поехал дальше в Белград (как об этом объявили первоначально при высадке в Варне), а остановился в Софии на целых три дня – как он сам заявил официально, «людей посмотреть и себя показать», ну и, конечно же, совершить визит к князю Фердинанду. А то как же так можно – проезжать через Болгарию и не представиться местным властям? Не по этикету это.

И тут болгарский князь своим обостренным на неприятности чутьем почуял недоброе. Зная, какая часть его народа положительно относится к России, а любимого Фердинандом австрийского императора Франца-Иосифа почитает не более чем черта, властитель Болгарии подумал, что та офицерская когорта, с которой путешествует Михаил, нужна тому для проведения в Софии государственного переворота. Верные князю полицейские чиновники уже доложили, что несколько молодых людей болгарского происхождения, сопровождавших высокопоставленного русского визитера уже «потерялись» в Софии и Варне, а вместо них в окружении Великого князя Михаила возникли какие-то другие личности. Тоже болгарские офицеры, но совсем уже не те. И ведь действительно, отель «Болгария», где поселились русские гости, сразу стали осаждать толпы народа, желающего хоть одним глазком глянуть на высокого гостя. К княжескому дворцу, небось, так не ходят.

Собственно, в минуты просветления, когда в Фердинанде побеждал болгарский князь и политический деятель, он понимал, что наилучшей политикой для его страны будет союз с Россией. Так и турок можно выкинуть с болгарских земель, и грекам аппетит к чужому поуменьшить, и с сербами договориться. Именно из этих соображений Фердинанд и перекрестил своего сына и наследника Бориса^[29] из католичества в православие. Но, к сожалению, такие моменты у хозяина Болгарии бывали нечасто. В основном он ощущал себя отставным австрийским офицером, поставленным править чуждой ему страной. Иногда это чувство становилось таким сильным, что он даже начинал репрессии против пророссийски настроенного болгарского офицерства, чиновников и интеллигенции. Народ притеснять при этом никто не собирался. Во-первых – черный люд пророссийский поголовно. Во-вторых – если весь народ посадить в тюрьму или изгнать, то князю просто будет нечего кушать… или вообще в лесах и горах заведутся злые пророссийские четники-повстанцы – и тогда Фердинанду хоть беги из Болгарии.

Одним словом, Михаила ему пришлось принять без посторонних свидетелей, один на один. Да и нет сейчас в Болгарии никого хотя бы с сопоставимым статусом, кого во время такой встречи Фердинанд мог бы поставить рядом с собой. Сын-наследник Борис – несовершеннолетний, жена Мария Луиза Бурбон-Пармская – умерла, мать Клементина Орлеанская – тоже умерла… вот и приходилось отдуваться в гордом одиночестве.

И вот входит Великий князь Михаил. Красавец – рослый, грудь колесом, и видно, что это не подбой под мундир из ваты, а все свое, тугое и перекатывающееся при каждом движении. Вошел, посмотрел на Фердинанда сверху вниз – так, как энтомолог смотрит на редкое чешуекрылое, и после положенных официальных приветствий говорит вежливо по-французски, как и положено воспитанному человеку:

– Очень хорошо, что мы с вами встретились наедине, потому что у меня к вам есть поручение от моей сестры и государыни, Всероссийской Императрицы Ольги Александровны.

После этих слов Фердинанд преизрядно струхнул. Мало ли что на Михаиле не видно никакого оружия: сейчас свернет шею напрочь как кутенку – вон он какой здоровый! – и тем самым выполнит поручение своей государыни. Ощущения того, что он лишний на этом празднике жизни, стали возникать у Фердинанда уже давно, то теперь они оформились в стопроцентную уверенность.

– Слушаю вас, – сказал болгарский князь и бочком-бочком стал сдвигаться в сторону больших двухстворчатых дверей, распахнув которые, можно будет позвать на помощь.

– Государыня Ольга поручила мне предложить вам политическую сделку, – сказал Великий князь Михаил, как бы ненароком сдвигаясь так, чтобы отрезать Фердинанду путь к спасению.

«Ну да, – подумал Фердинанд, – знаем мы ваши сделки. Небось, вам нужен мой свежий труп в обмен на дружественный нейтралитет Болгарии…»

Впрочем, вслух эти слова не прозвучали, а гость из России продолжил:

– Должен поставить вас в известность о том, что, так как турецкий султан Абдул-Гамид не выполнил ни одного условия, поставленного перед Османской империей Берлинским трактатом, то на переговорах между Россией, Англией и Францией достигнуто политическое решение о безоговорочной денонсации этого документа. В связи с этим Наша Государыня-Императрица Ольга Александровна предлагает вам свое содействие в восстановлении границ Болгарии в соответствии с Сан-Стефанским мирным договором, гарантию обеспечения полной независимости Болгарии, а также титул суверенного монарха, царя-объединителя, в обмен на вашу последующую добровольную абдикцию – ну, скажем, по состоянию здоровья, – при том, что престол перейдет вашему сыну Борису, а вы удалитесь на отдых в родной Кобург.

– Что?! – вмиг взвился Фердинанд, покраснев как помидор. – Да как вы смеете, мальчишка?!

– Не забывайтесь, Фердинанд – кто вы и кто я! – ледяным тоном произнес Великий князь Михаил. – Я, представитель древней династии, которой скоро исполнится триста лет, сам, добровольно, отказался от власти в стране, занимающей одну шестую часть суши, потому что моя сестра может сделать эту работу лучше меня! А вы – первый и, может быть, последний в своем роду князь Болгарии, которую на глобусе можно целиком закрыть ногтем большого пальца…

Болгарский князь побледнел и, отступив на шаг назад, уперся спиною в стену. Разъяренный Михаил Романов – это зрелище, способное испугать и человека с гораздо более сильными нервами.

– Ну, хорошо, – примиряющим тоном сказал Фердинанд, – я прошу прощения за несдержанность. Но все равно – нет, нет, и еще раз нет! Я не поступлюсь своими правами даже в пользу своего сына…

– Не смею уговаривать, – прервал болгарского князя брат русской императрицы, – счастливо оставаться. Последствия вашего отказа не замедлят воспоследовать, ждите.

И с этими словами, развернувшись кругом через левое плечо, он покинул залу, где проходила встреча, и было слышно, как он спускается по парадной лестнице, звякая шпорами и стуча по ступенькам каблуками кавалерийских сапог. Фердинанд успел подбежать к окну, чтобы увидеть (а скорее, услышать), как, провожая гостя, охраняющие дворец солдаты Софийского полка берут винтовки «на караул».

– Ты все равно ничего не докажешь! – сходя с ума от злобы, прошептал болгарский князь, сжимая кулаки.

В этот момент он жалел, что не может приказать своим людям схватить этого наглеца и посадить в тюрьму, потому что такой шаг болгарского правителя не только вызовет возмущение в самой Болгарии, но, самое главное, даст русской царице повод свергнуть его вооруженной рукой своих полков. В этом Фердинанд был прав; ошибался он в том, что Михаил не сможет ничего доказать. Наивный чукотский мальчик… Вполне себе компактный диктофон из будущего во внутреннем кармане и миниатюрный микрофон, выведенный в петлицу мундира, зафиксировали этот разговор во всех подробностях, разве что кроме летящих во все стороны брызг слюны князя Фердинанда. Всей этой хитрой техникой из двадцать первого века Великого Князя перед отъездом в балканский вояж снабдил канцлер Одинцов.

Материал для болгарского общества, больного двумя вещами: объявлением полной независимости от Турции, а также присоединением к Болгарии Фракии и Македонии – получился абсолютно токсичным для князя Фердинанда. Теперь предстояла вторая часть процесса, подразумевающая, что выработанные фекальные массы необходимо слить в средства массовой информации, и для этого в отеле «Болгария» Великого Князя Михаила уже ожидали корреспонденты ведущих болгарских газет. Торопясь в Белград, брат русской императрицы не собирался надолго задерживаться в Софии и собирался проделать все как можно скорее, пока конечный продукт жизнедеятельности болгарского князя еще не остыл.

Полчаса спустя. Болгария. София. Королевский (президентский) номер в Гранд-отеле «Болгария».

От княжеского дворца до гранд-отеля «Болгария» пешком идти не более четверти часа. Но Михаилу пришлось соблюдать этикет – то есть сесть в экипаж, объехать площадь Князя Александра I по кругу и степенно выйти у входа в отель. В роскошном номере, предназначенном для царствующих особ (иначе опять же было бы невместно) его уже ждали корреспонденты крупнейших болгарских газет и неизменный оберст Слон, в отсутствие Великого князя разогревавший шакалов пера рассказами о растущей мощи стремительно меняющейся Российской Империи.

– Господа! – стремительно войдя, сказал Великий князь, внутри себя буквально пылающий от едва сдерживаемой ярости, – я собрал вас для того, чтобы поделиться новостью, которая должна была буквально перевернуть жизнь Болгарии. Но приношу свои извинения за то, что сенсации не случилось. Увы. Государыня-императрица попросила меня сделать Фердинанду Саксен-Кобургскому два предложения из разряда тех, от которых не принято отказываться, но ваш князь оказался даже большим засранцем, чем считалось ранее. Впрочем, сейчас вы сами все услышите.

С этими словами он вытащил из внутреннего кармана кителя прямоугольную коробочку диктофона и, аккуратно отсоединив микрофонный проводок, положил прибор на стол. Щелчок клавиши воспроизведения – и помещение заполнил отчетливый звук шагов Великого Князя, поднимающегося по парадной лестнице княжеского дворца… Корреспонденты, увидавшие это чудо техники, подались к нему как железные опилки к магниту, поначалу даже не обращая особого внимания на звуки, издаваемые этим устройством. И лишь потом, когда из динамика раздался голос князя Фердинанда, внимание представителей прессы переключилось на смысл произносимых слов. Французский язык, на котором и шла беседа, из приглашенных корреспондентов знали все. Некоторые из присутствующих учились в Сорбонне, а остальные считали, что не смогут называться образованными людьми, если не будут понимать разговор на «парижской мове». Это был своего рода признак, отличающий элиту от простонародья. Всего несколько фраз – спокойно-чеканных у эмиссара русской императрицы и истерично-визгливых у болгарского князя Фердинанда – и настроение собравшихся кардинально изменилось.

– Ваше Императорское Высочество! – опережая всех прочих, почти выкрикнул сухощавый молодой человек в очках. – Я Атанас Колев, корреспондент газеты «Державен Вестник». Скажите, ваша императрица и в самом деле собиралась стать гарантом полного суверенитета нашей страны и восстановления целостности болгарского народа, даже если ради этого придется воевать с Австро-Венгрией или Турцией?

– Разумеется, господин Колев, – ответил Великий князь, – все предложения, которые я сделал вашему князю от имени моей императрицы, при его согласии были бы осуществлены в полном объеме. Мы же не какие-нибудь демократы или либералы, чтобы ляскать языком только ради красного словца. Если что-то было сказано, то это обязательно будет сделано, даже если для этого потребуется применить силу оружия.

– Ваше Императорское Высочество, – произнес крепкий мужчина в штатском костюме, с отчетливой военной выправкой и пронзительным взглядом голубых глаз. – Я Иван Маринов, корреспондент газеты «Болгарска армия». Скажите, и что вы собираетесь делать теперь, после того, как князь Фердинанд отверг ваше предложение?

– А почему мы должны что-то делать? – удивился Великий князь, – это ваша страна, ваш князь Фердинанд, ваша, черт побери, независимость, ваши соплеменники-болгары, стонущие под злобным турецким игом. Это болгарский народ должен решать, что надо делать в тот момент, когда его князь отказался действовать во благо своей стране.

– Но почему вам, русским, вообще понадобилось требовать абдикции князя Фердинанда? – спросил Атанас Колев. – Нельзя ли было устроить все иначе?

– Нет, нельзя, – последовал ответ. – Оказывая Болгарии помощь, Россия не может оставлять у власти человека, который не замедлил бы воткнуть ей нож в спину. У нас есть опыт другого мира, где ваш князь принял несколько фатальных для Болгарии решений, из-за которых ваша страна в нескольких грядущих войнах воевала на стороне Австро-Германии против России и союзной ей Сербии. При этом совершенно неважно, сколько добра сделает Болгарии Российская Империя. Последует окрик из Вены (в другом мире тому были прецеденты) – и ваш князь все сделает так, как захочет австрийский император Франц-Иосиф. Кроме того, наше предложение было для Фердинанда Саксен-Кобург-Готского своего рода испытанием на вшивость. Если бы он был настоящий князь, а не тать, обманом влезший на княжеский престол, то непременно согласился бы на отставку на таких условиях. Но, как оказалось, Фердинанду наплевать на страну, которой вы позвали его править, и свой эгоистический интерес он ставит выше интересов всей Болгарии.

В воздухе повисла тяжелая пауза. Затем ее прервал плотный мужчина с пышными черными усами.

– Ваше Императорское Высочество, я Александр Страмболийский, ответственный редактор газеты «Земледельческо знамя» – сказал он. – Скажите, ваши последние слова означают намек на судьбу прошлого короля Сербии Александра Обреновича, которого так называемые сербские патриотические силы, не желающие больше терпеть во главе своей страны австрийского ставленника, изрешетили из револьверов и истыкали саблями прямо в белградском королевском дворце?

– Господь с вами, господин Страмболийский! – немного натужно рассмеялся Великий князь Михаил, – никого тыкать саблями не надо. Детская жестокость, которую проявили сербские патриоты, совершенно не к лицу цивилизованным людям. Первоначально для вашего князя нами планировалась своего рода почетная отставка с пенсией и мундиром; теперь мы хотим добиться того же, но только без почета, без пенсии и без мундира. Но если князь Фердинанд, продолжив цепляться за власть, развяжет братоубийственную войну, в которой друг друга будут убивать русские, сербские и болгарские солдаты – только тогда наша государыня сможет отдать приказ о ликвидации этого человека. Только она, господа, и никто другой.

– Скажите, – подал голос Иван Маринов, – что сделает ваша императрица, если турецкий султан Абдул-Гамид прикажет своим аскерам перейти границу и силой подавить стремление болгарского народа к полной независимости? Мобилизационные возможности Болгарии – это триста тысяч солдат, а турецкая армия после призыва резервистов может достичь численности в миллион штыков.

– В таком случае, – ответил Великий князь Михаил, – государыня Ольга пришлет к вам столько русских солдат, сколько будет необходимо для того, чтобы полностью вбить османскую армию в прах. И командовать этими войсками будет ее супруг и мой друг, генерал-лейтенант Новиков.

– А что, у господина Новикова большой боевой опыт? – с усмешкой спросил корреспондент газеты «Болгарска армия». – Османская армия – это серьезная боевая сила. Девять лет назад греки попробовали испытать ее мощь – и были наголову разбиты.

– Османская армия не страшнее японской, – усмехнулся Великий князь, – а японцев Александр Владимирович бил в хвост и в гриву. Более того, раскрою перед вами секрет Полишинеля. Замысел Тюреченского сражения целиком и полностью принадлежал полковнику Новикову, а генерал-лейтенант Романов использовал свое общественное положение наследника престола и авторитет правящей фамилии исключительно для того, чтобы, исполняя этот замысел, генералы бегали по полю боя так же шустро, как и поручики. Если посмотреть на ситуацию в целом, то мне становится даже немного жалко турецкую армию, ведь ею займется военный гений из будущего, где военное дело стало гораздо изощренней и разрушительней.

– Мы вас поняли, – кивнул Иван Маринов, – и постараемся донести вашу позицию до наших читателей. А сейчас, я думаю, выражу общее мнение, что нам пора откланяться. Сегодня у всех у нас будет много работы. Счастливо оставаться, Ваше Императорское Высочество, и спасибо вам за выражение поддержки нашему народу.

– Да, – сказал Александр Страмболийский, – болгарский народ не забудет, что именно Россия пришла ему на помощь тридцать лет назад и готова помочь сейчас. Знайте: наши люди на вашей стороне.

Пять минут спустя, там же.

Когда корреспонденты вышли, унося на своих потных лапках споры информационной чумы, которой в течение нескольких последующих суток предстояло поразить всю Болгарию, Великий князь и полковник Рагуленко (он же оберст Слон) остались в огромнейшем помещении вдвоем.

– Ну вот и все, – со вздохом сказал Михаил, опускаясь в кресло, – вымотался я от этих дел, как савраска после скачек.

– Настоящие дела у нас еще вперед, – хмыкнул Слон, извлекая из внутреннего кармана пачку папирос, – уже завтра, когда выйдут утренние газеты, вся Болгария вскипит как горшочек молока, забытый на горячей плите.

– Неужели того что мы сделали, будет достаточно для свержения болгарского царя с его трона? – с недоверием спросил Михаил.

– Ну как тебе сказать, Миша… – задумчиво произнес полковник Рагуленко, чиркнув спичкой и выпустив первую струю густого белого дыма, – говоря языком двадцать первого века, политический рейтинг у Фердинанда на уровне мусорного. Он, конечно, не президент и не премьер, и не обязан подтверждать свое право на власть регулярными голосованиями, но свергнуть Фердинанда все же проще, чем любого другого монарха. Вот соберется Великий Народный Хурал (или как там в Болгарии называется эта контора) – и пошлет подальше князя Фердинанда, как во времена твоего папеньки уже послали предыдущего князя – кажется, Александра Баттенберга…

– Не думаю, что это будет так просто, – скептически поморщился Михаил, – в распоряжении Фердинанда имеется немалое влияние и, наконец, полиция, которая может арестовать любого смутьяна. Павел Павлович особо настаивал на том, чтобы мы довели это дело до конца, но не думаю, что из этого получится что-нибудь путное. Мы только разозлим его, и не более того.

Полковник Рагуленко отрицательно покачал головой и, вытащив папиросу изо рта, сказал:

– Ничего он не сможет сделать, кроме как бессмысленно трепыхаться. Ты, Миш, просто еще не видел моментов, когда народ – я имею в виду весь народ – разом отказывает своему правителю в преданности, и тот остается только при ближайшем окружении и немногочисленной группе поддержки. В полиции ведь служат такие же болгары, как и те, кого они призваны усмирять, и им точно так же обидно за поруганные национальные идеалы. Ты предложил Фердинанду две самые сладкие конфеты для любого болгарина: границы тысяча восемьсот семьдесят восьмого года и полная независимость, а он бросил их наземь и растоптал. Как только об этом станет известно, от него отвернутся все, включая и тех, кто должен защищать его власть по долгу службы. Позади него вдруг возникнет пустота, а впереди соберется толпа, яростно ревущая: «Распни его, распни!». И цивилизованная абдикция при этом далеко не худший вариант… – Немного помолчав и не дождавшись реакции собеседника, он как бы нехотя добавил: – Именно от подобной судьбы и возникающего при этом «восхитительного» чувства бессилия мы и избавили твоего брата Николая, когда организовали тихую и мирную передачу власти сестрице Ольге. Даже у абсолютного монарха, получившего свою власть по наследству от длинной череды предков, есть некий негласный общественный договор, заключенный им со своим народом. Как ты думаешь, почему твою сестру буквально все слои общества обожают и готовы носить на руках, а ничтожная кучка диссидентов ведет себя тихо-тихо из опасения при первом же вяке сразу простонародно получить в морду? Да только потому, что императрица Ольга на сто двадцать процентов соответствует народным представлениям об идеальной монархине, матери отечества, гаранте справедливости, защитнице всех сирых и обездоленных. И национальная гордость при ней тоже на высоте: броненосные корабли строятся, армия крепка, а продвижение по службе все чаще и чаще делается не по знакомству или по родству, а в соответствии с заслугами и талантами.

– И что, герр Слон, получается, что Ники этим народным представлениям вовсе не соответствовал? – спросил Михаил. – Я в общих чертах, конечно, представляю себе историю вашего мира, но никак не могу понять, как могло получиться, что он вдруг остался в полной пустоте, а люди, еще вчера выражавшие своему государю безоговорочную преданность, вдруг оставили его на произвол судьбы и побежали приветствовать вождей буржуазной революции?

– Ну как бы тебе сказать, Миш, – хмыкнул полковник Рагуленко, – твой брат не просто нарушал тот самый негласный общественный договор, о котором я тебе уже говорил, – он его полностью игнорировал и правил не так, как вменяется доброму монарху, а как похощет его левая нога. И ведь были уже в истории прецеденты. Английский король Карл Первый, обезглавленный топором из-за затяжного конфликта с парламентом, тоже думал, что может править как похощет его левая нога – так же, как и гильотинированный французский король Людовик Шестнадцатый. Впрочем, в причины именно такого поведения твоего брата я вдаваться не буду, ибо не специалист в психологии монарших персон; могу только констатировать, что он делал то, чего делать было ни в коем случае нельзя, и не делал того, что было необходимо. Тебе, если ты когда-нибудь и где-нибудь станешь царем, королем или правящим князем, тоже нужно будет учитывать эту особенность. Впрочем, ты сделан совсем из другого теста и наверняка не совершишь тех ошибок, что делал твой брат…

– Постой, Слон, – встревоженно произнес Великий князь, – к чему ты все это сказал?

– А к тому, – ответил тот, – что лишь сейчас подумал, что замысел твоей сестры-государыни и ее верного канцлера может быть гораздо глубже и шире, чем просто женить тебя на сербской принцессе Елене. Там, у нас дома, бытовала такая аббревиатура как «ХПП» – то есть Хитрый План Путина. Думаю, что твоя сестра, наш Командир и Павел Павлович тоже способны создать особенно хитрый план по нашему укреплению на Балканах – точно так же, как Россия уже укрепилась в Манчжурии и Корее. Но все это у меня на одних предчувствиях, ибо ни в какие тайны я не посвящен и никто из вышестоящих своими соображениями со мной не делился. Просто это чуйка, смешанная напополам с дедуктивным методом – и она говорит, что сейчас не один сценарий не будет слишком невероятным. Ведь те же болгары, отправив в отставку нынешнего князя, могут выбрать на его место какого-нибудь Гогенцоллерна, ума у них на это хватит. Но они могут взять и выкрикнуть, к примеру, твое имя, ведь даже ежу понятно, что если цель грядущего переворота – союз с Россией, то любой из европейских принцев окажется профессионально непригодным для этой работы. А тут ты – такой красивый и мужественный, весь из себя, торчишь прямо у них под носом. И не говори мне, Миша, что ты не хочешь править ни сербами, ни болгарами, ни кем-нибудь еще. Ведь я же тебя хорошо знаю – ты очень ответственный человек, и если твоя сестра Ольга прикажет, то ты обязательно примешь предложенную тебе корону и впряжешься в этот воз уже на новом уровне…

– Да уж… – вздохнул Великий князь, – картину ты мне тут нарисовал вполне вероятную. И я даже не знаю, что мне со всем этим делать, ведь я так надеялся, что сия чаша обойдет меня стороной…

– А ничего особенного делать не надо, – хмыкнул Слон, – точнее, делать надо, но только то, к чему тебя призывает долг русского человека и присяга, принесенная нашей императрице. А остальное от лукавого. Главное, чтобы совесть твоя оставалась чиста, а во всем остальном мы тебе поможем, как говорится, и словом и делом.

12 мая 1908 года, утро. Заголовки главных болгарских газет:

«Державен Вестник»: «Российская императрица была готова гарантировать Болгарии великое будущее, но князь Фердинанд в грубой форме отверг ее предложение»

«Земледельческо знамя»: «Русский принц сказал, что только болгарский народ имеет право решать судьбу своей страны, а не князь Фердинанд, действующий по наущению Австро-Венгерского императора»

«Камбана»: «Князь Фердинанд предал интересы Болгарии. Абдикция неизбежна. Союз с Россией – залог возвращения к границам 1878 года»

«Болгарска армия»: «Императрица Ольга говорит, что если на нас нападут турки, то русские солдаты снова будут биться в одном строю с болгарской армией, как они бились тридцать лет назад на Шипке. Вместе мы непобедимы!»

12 мая 1907 года. Болгария. София. Площадь Князя Александра I.

Ночь в Софии прошла относительно спокойно, но, несмотря на это, полковник Рагуленко приказал своим офицерам держать личное оружие наготове, а также извлечь из багажа, собрать и привести в готовность к бою два ручных пулемета системы Федорова под германский патрон от винтовки маузера. Вероятно, это действительно сработала его личная чуйка, а может, и в самом деле милейший оберст Слон знал гораздо больше, чем хотел показать, но всю ночь под окнами отеля слонялись какие-то невнятные личности – будто собирались совершить нечто экстраординарное, но все не решались. Может, им мешал страх неизбежного возмездия, а может, не гаснущие всю ночь окна в номере, где в самом начале коридора, выкупленного русской делегацией, посменно дежурили сопровождающие Великого князя офицеры, помимо всего прочего, имеющие на руках те самые два ручных пулемета.

А утро выдалось… интересным. Едва по улицам побежали мальчишки-газетчики, на ходу выкрикивая сенсационные заголовки, как на площади князя Александра Первого начал собираться народ. Тут надо сказать, что чем меньше болгарское население было довольно своим князем, тем туже стоявшие у власти деятели Народно-Либеральной партии затягивали гайки. Любая критика в адрес главы государства была запрещена, а для газет и журналистов, которые нарушают запрет, предполагались конфискации, штрафы и тюремное заключение. Но, во-первых – тема была очень горячей и настроения находились у точки кипения, а во-вторых – озвучил это не кем-нибудь, а сам брат русской императрицы, за спиной которого колыхались штыки многомиллионной армии. Тогда, в начале двадцатого века, болгары еще помнили, кто принес им свободу и спас от тотального истребления турецкими аскерами.

При этом государственную машину Болгарии сотрясали скандалы, которые отнюдь не добавляли симпатий правящему режиму. Так, например, загранразведка СИБ выкопала и вывалила в болгарскую и российскую прессу весьма грязную историю. Оказывается, председатель правящей Народно-либеральной партии Димитр Петков (объединивший в одном лице посты министра внутренних дел, министра общественных зданий, дорог и коммуникаций, а также пост премьер-министра) направлял на свои личные счета деньги^[30], собранные через благотворительные фонды для помощи беженцам из турецкой Фракии и Македонии. Одни складывали в общую копилку последние левы, чтобы помочь соотечественникам, спасающимся от репрессий турецких аскеров, в очередной раз усмирявших непокорное болгарское население, а другие, используя служебное положение, приспособили к этой копилке насос для перекачивания этих сиротских денег в личный карман.

Ситуация дикая и невозможная для Российской Империи в правление императрицы Ольги. Там эти авгиевы конюшни были расчищены еще до конца достославного для нас 1905 года. Но что самое важное – князь Фердинанд не проявил к этой истории вообще никакого интереса, не приказал провести расследование и не отстранил нечистоплотного деятеля от исполнения государственных обязанностей. Как будто так и надо.

И еще одна история будоражила военное министерство. Предыдущий военный министр генерал-майор Михаил Савов не так давно, буквально только что, был снят с должности по обвинению в коррупции во время закупок оружия за границей (в болгарской армии на вооружении состояла австрийская винтовка системы Манлихера). А вот эта отставка состоялась даже несмотря на то, что доказанность этих обвинений была, мягко выражаясь, сомнительной^[31]. И теперь военное ведомство оказалось пока как бы бесхозным. Поговаривали, что таким образом князь Фердинанд расчищает площадку для своего любимчика и личного адъютанта Данаила Николаева, стоявшего на крайне русофобских позициях. Впрочем, новый министр пока назначен не был и ситуация находилась в подвешенном состоянии. В этих условиях необычайно важными оказались горизонтальные контакты начальника инженерной службы болгарской армии с заместителем командира Софийской гвардейской дивизии Стефаном Тошевым. Но и тут еще далеко не все было предрешено.

Одним словом, с того самого момента, как газетчики начали распространять по Софии свою информационную заразу, сначала одиночки, а потом и довольно плотные компании потянулись к площади князя Александра Первого, где по соседству располагаются княжеский дворец и отель «Болгария». Взрывоопасное сочетание… Князю Фердинанду уже доложили содержание утренних газет, и от осознания совершенной им глупости он уже успел не один раз схватиться за голову. Впрочем, это чувство отнюдь не помешало ему приготовиться подавать миру новые, еще более тяжкие примеры врожденного идиотизма. Ближе к полудню на площади мелкими группами появились люди, от которых несло неуловимым запахом смерти. Это были пребывающие в данный момент на территории Болгарии четники Внутренней^[32] македоно-одринской революционной организации. В данный момент при них не было винтовок, патронташей, сабель, кинжалов и ручных бомб-македонок, но эти люди все равно были смертельно опасны: во-первых – через осознание правоты дела окончательного освобождения болгарского народа от турецкого ига и во-вторых – из-за наличия у каждого из них скрытых под пиджаками ножей, кинжалов, а также пары автоматических пистолетов, из которых они могли вести огонь с двух рук (так называемая «стрельба по-македонски»).

Ни Великий князь Михаил, ни полковник Рагуленко, ни тем более князь Фердинанд и его верный клеврет генерал Данаил Николаев, даже не подозревали о том, что в данный момент перед ними разыгрывается операция Загранразведки СИБ по экстренной абдикции болгарского князя Фердинанда. Собственно, информационная диверсия, проделанная Михаилом, послужила для этой операции только спусковым крючком. На самом деле операция по инверсии Болгарии начала разрабатываться еще осенью тысяча девятьсот четвертого года. В болгарское общество проводилась инфильтрация, налаживались связи с болгарскими военными и македонско-одринскими повстанцами, которым по нелегальным каналам осуществлялись поставки оружия. Более того – по линии связи с полулегальной^[33] в России РСДРП(б) разведчики СИБ наводили мосты и с болгарскими эсдеками-тесняками^[34]. К тому же при проработке этой операции ее организаторы обогатили местную политическую практику некоторыми политтехногическими приемами из двадцать первого века, а также учли все ошибки переворота тысяча восемьсот восемьдесят шестого года, когда группа патриотически (то есть пророссийски) настроенных болгарских офицеров детронизировала князя Александра Баттенберга.

Дирижеры этого процесса находились не на виду, об их существовании никто не подозревал, и только когда люди на площади сначала тихо, потом все громче и громче, начали скандировать: «Михаил, Михаил, Михаил!», а на улице, ведущей в сторону железнодорожного вокзала, послышался топот множества ног (это шли оставившие работу рабочие и техники железнодорожных мастерских и депо), полковник Рагуленко встрепенулся и сказал Великому князю: «Мужайтесь Миша – кажется, это действительно чей-то хитрый план, так что сейчас что-то будет»…

Потом скандирование, постепенно нарастая, перешло в какой-то громовой рев, пока Великий князь не распахнул окно в своем номере на втором этаже и не появился перед публикой. И практически сразу наступила тишина. Потом народ под самым окном немного расступился и на образовавшийся пятачок вышел чернобородый мужчина, одетый с претензией на интеллигентность. Это был один из вождей македонских повстанцев по имени Борис Сафаров, человек и в самом деле интеллигентный, имеющий полное гимназическое образование и закончивший военное училище в Софии.

– Ваше Императорское высочество, – зычным голосом произнес этот человек, – это и в самом деле правда, что ваша императрица собиралась поддержать восстановление границ Болгарии, соответствующих Сан-Стефанскому договору?

– Да, – ответил Михаил, – это правда.

– А правда ли, что Россия предложила себя в гаранты полной болгарской независимости? – прозвучал следующий вопрос.

– Да, и это тоже правда, – ответил Михаил.

Борис Сафаров задал третий вопрос:

– А правда ли то, что наш князь Фердинанд отверг эти предложения и тем самым подтвердил ваши подозрения в его неблагонадежности по отношению к Болгарии и России?

– К сожалению, и это правда, – подтвердил Михаил. – Личная власть для князя оказалась дороже укрепления его страны. У нас были основания подозревать, что сущность австрийского офицера в нем однажды возьмет верх над болгарским князем, и это будет стоить Болгарии огромного количества жертв и потерь значительных территорий. Отказавшись от предложений моей императрицы без малейших раздумий и в оскорбительной форме, князь Фердинанд только подтвердил наши подозрения на его счет.

После этих слов на площади снова начались крики, при этом одни скандировали: «Михаил!», а другие хором выкрикивали слово «абдикция». И тут князь Фердинанд, поняв, что его сейчас будут свергать, совершил очередную глупость – послал Данаила Николаева с ротой солдат 6-го пехотного полка «имени князя Фердинанда» арестовать бузотеров на площади и самого посланца русской императрицы, в очередной раз ловко плеснувшего масла в огонь народного недовольства. Но тут, пожалуй, мало было бы не только роты, но и всего «придворного» княжеского полка, солдаты и офицеры которого были согласны с недовольством протестующих, а потому, даже выполняя приказ, вели себя крайне индифферентно. Сначала солдатская колонна увязла в толпе, окруженная людьми со всех сторон, а потом, при полном непротивлении своих подчиненных, верный клеврет Фердинанда оказался стащен с лошади и изрядно отбуцкан. И в этот момент к площади с трех сторон подошли батальоны 1-го Софийского полка, командир которого тоже состоял в антифердинандовском заговоре. Солдаты оттеснили толпу от княжеского дворца, сноровисто оцепив его по периметру. С этой минуты князь считался как бы под домашним арестом по подозрению в государственной измене.

Дальнейшие события происходили в стенах Народного Собрания, прямо сейчас, пока народ не остыл. Вожди ВМОРО, парламентская оппозиция и примкнувшие к ним военные вынудили председателя Народного Собрания Добри Петкова объявить князя Фердинанда низложенным по подозрению в государственной измене. Потом группа офицеров доставила в Народное Собрание и самого обвиняемого, зачитав ему обвинительное заключение и акт о детронизации с тем расчетом, что власть перейдет к его несовершеннолетнему сыну Борису, над которым заговорщики учредят регентскую опеку; самого же Фердинанда предполагалось выслать вон из Болгарии вместе со всеми остальными детьми. О том, чтобы провозгласить Михаила Романова следующим князем Болгарии, речи пока не шло. Но абдиктируемый болгарский князь раскричался, что не оставит родное чадо на поругание болгарским заговорщикам и что если его вышлют из страны, то пусть высылают и детей, всех без исключения.

И вот в этот момент кто-то выкрикнул в будущие князья Михаила Романова… Но в Болгарии дела так не делаются: сначала необходимо распустить нынешнее обыкновенное народное собрание, потом провести выборы в Великое Собрание, имеющее в два раза большую численность депутатов – и уже оно изберет нового князя и, если необходимо, подправит Конституцию. А на организацию этого процесса потребуется месяца-два, не меньше. Потом, когда вопрос будет решен, настанет время распускать Великое Собрание и еще раз проводить выборы в Собрание Обыкновенное, чтобы дальше использовать его в качестве обычного парламента. Только вот состав депутатов в нем будет совсем иным – не коррумпированным и патриотическим. Так Великого князя Михаила миновал самый большой его страх оказаться болгарским князем. Миновал, но не совсем, потому что после того как соберется Великое Народное Собрание, его имя снова выкрикнут на царство. А пока Болгарией взялся править Регентский Совет, состоящий из лидера парламентской оппозиции Александра Малинова, начальника инженерной службы в армии генерала Георги Вазова и вождя № 2 македонских повстанцев Христо Матова. А Михаил получил возможность выехать дальше в Белград, пообещав в случае необходимости вернуться в Софию и сесть на трон.

13 мая 1907 года, полдень, Белград, Королевский (ныне Старый) дворец, резиденция правящей династии Карагеоргиевичей, дворцовый парк.

Принцесса Елена и ее брат принц Георгий Карагеоргиевич.

Известия о событиях в Болгарии молнией облетели все соседние страны, не исключая и Сербию. Сильнее всего громыхнуло, конечно, в Вене и Будапеште, но и Белграду досталось неслабо. Утренние сербские газеты вышли с аршинными заголовками: «Князь Фердинанд низложен восставшим народом» (и это еще ласково), «Главный претендент на болгарский трон – русский принц Михаил», «Российская Империя свергла с престола еще одного австрийского прихвостня», «Императрица Ольга сажает на болгарский трон своего брата».

Но поскольку события в Софии напрямую сербских дел не касались, то и реакция белградской публики оказалась несколько отстраненной, напоминая постепенно оседающую пену над кружкой пива. Конечно, большинству сербов было приятно, что смена правящего режима в Болгарии укрепит антиавстрийский и антитурецкий союз двух славянских государств, но подавляющему количеству белградских обывателей в данный момент от этого было ни холодно ни жарко. Ну разве что более-менее либерально настроенные люди могли проворчать, что в Болгарии власть сменили не отрезав ни одной головы, а в Сербии во время подобного действа кровищи было столько, что не всякий конь с разбегу перепрыгнет.

Возбудила эта новость только людей государственных – тех, кто по долгу службы или в силу своего положения вынужден был вникать в потаенный смысл происходящих событий. К таким людям относился и королевич Георгий, который после разговоров с полковником Баевым немного призабросил рыбалку и математику и начал интересоваться политикой. Конечно, на свете нет ничего грязнее политических игр, но это единственное занятие, достойное настоящего мужчины. Война при этом подразумевается не как отдельное явление, а как продолжение политики иными средствами. И еще: ведь именно на грязи произрастают самые прекрасные цветы. Счастливое будущее для сербского народа должно быть – и будет оно завоевано не только громом тяжелых пушек и громкими речами политиков, но и в результате невидимой и почти незаметной работы дипломатов и бойцов невидимого фронта.

Елена, в отличие от брата, политикой не интересовалась, и потому в полдень тихо и мирно прогуливалась по дворцовому парку. Это был, можно сказать, последний день ее девичества, ведь уже завтра в Белград приедет ее жених Великий князь Михаил, и если у них все сладится, то она обретет статус невесты, что уже подразумевает определенную несвободу. Невеста не жена, но разрыв помолвки на таком уровне может быть сочтен тягчайшим межгосударственным оскорблением. Так что, пока еще есть время, надо собраться и как следует подумать, мысленно подготовиться к грядущему знакомству.

В таком состоянии и нашел свою сестру Георгий, размахивающий на ходу свернутой в рулон стопкой газет.

– Привет, сестрица! – переводя дух, поздоровался он с Еленой. – Должен сообщить тебе сногсшибательную новость. Болгары взбеленились и турнули своего Фердинанда с трона. Теперь вполне возможно, что в самом ближайшем будущем новым болгарским князем станет именно твой жених…

– Как?! – воскликнула та, от изумления выронив подарок жениха – легчайший складной зонтик от солнца. – Как ВООБЩЕ такое могло произойти?! А как же Фердинанд, его сын Борис, и что по этому поводу сказал император Франц-Иосиф?

– Формально причиной абдикции стал демарш князя Фердинанда, отказавшегося от двух ценных подарков русской императрицы: гарантий полной независимости и восстановление границ Болгарии в соответствии с Сан-Стефанскиму договором, – сказал мгновенно посерьезневший Георгий.

– Не почему же он отказался? – воскликнула Елена, принимая из рук брата обратно свой зонтик. – Что в предложении Ольги было плохого для Болгарии?

– Он отказался потому, что эти подарки русская императрица делала не князю Фердинанду, а Болгарии, – мрачно произнес Георгий. – От самого нынешнего князя требовалось добровольно подать в отставку и, передав свой трон малолетнему наследнику, которого будет опекать регентский совет, навсегда покинуть территорию страны.

Немного помолчав, сербский принц добавил:

– Перед тем как встретиться с тобой, я имел беседу с господином Димитриевичем. Мы с ним не стали друзьями, но в последнее время относимся друг к другу вполне терпимо, потому что служим одной стране, пусть и по-разному.

– Это господин Баев его так перевоспитал? – скептически хмыкнула Елена.

– В общем, да, – кивнул Георгий, – но давай вернемся к господину Димитриевичу. Как-никак, он наш главный специалист по абдикциям и детронизациям. Так вот, он мне сказал, что детронизация Фердинанда была похожа на стихийное народное возмущение не более чем императорский балет в Санкт-Петербурге – на танец деревенских пастушек. Эту акцию готовили умелые люди. Они все заранее сделали так, что едва твой жених дернул за веревочку, под князем Фердинандом провалился пол, а на голову ему упал кирпич. Димитриевич сказал, что он бы так не смог.

– На эту тему надо было бы поговорить с Игорем Михайловичем (Баевым), – сделав «умное» лицо, сказала Елена, – жаль только, что он уже уехал из Белграда.

– Очнись, сестренка! – горячась, воскликнул Георгий, – ну как ты не можешь понять – Димитриевич намекал как раз на то, что господин Баев уехал именно в Софию, и это именно он из-за кулис режиссировал балет «детронизация князя Фердинанда». И твой жених послушно станцевал в этом балете одну из главных партий, и теперь едет сюда. А там, в Софии, закручивается своя интрига. И будь уверена, что когда зайдет речь о выборах следующего болгарского князя, старина Мишкин непременно окажется одним из главных претендентов. Во-первых – потому, что это проще всего. Во-вторых – потому что он УЖЕ понравился людям. Есть в нем эдакая особенность – возбуждать к себе безграничную преданность. В-третьих – потому что такой выбор сразу гарантирует Болгарии сильную протекцию со стороны Российской Империи. А теперь подумай – нужен тебе в мужья потенциальный болгарский князь, а в перспективе король, или нет? Вполне возможно, что выберут все же не его, но вот решится это уже после того как вы заключите помолвку, а может быть, даже и поженитесь.

– Ну, я не знаю… – растерянно пролепетала Елена, – но могу сказать, что расторгать помолвку или добиваться развода я не буду ни при каких обстоятельствах. Это точно.

– Я говорю тебе это для того, чтобы ты заранее понимала, на что идешь, – вымолвил Георгий. – Я не хочу видеть свою единственную сестру несчастной и пытаюсь заранее предусмотреть все варианты.

– Нет, братец, – твердо сказала Елена, – сначала я познакомлюсь со своим женихом, а потом приму окончательное решение, и ты меня с него, пожалуйста, не сбивай. Ведь замуж я выхожу не за короля, принца или князя, а за человека, и именно человеческая сущность меня в нем интересует больше всего. А сейчас, мой милый братец, пожалуйста, меня оставь. Спасибо тебе за этот разговор, но мне надо еще как следует подумать перед завтрашним днем.

– Хорошо, Елена, – сказал Георгий, – я пойду. Но и ты смотри внимательно. Не прогадай.

13 мая 1907 года, полдень. Поезд София – Белград, вагон первого класса, купе Великого князя Михаила.

Отправляясь из Софии в Белград, Великий князь Михаил, по своему обыкновению, выкупил для себя и сопровождающих офицеров целый вагон первого класса. Не литер, предназначенный для особо комфортного путешествия высокопоставленных персон, но что-то достаточно близкое к тому. Оберст Слон и Великий князь снова очутились в одном купе и получили возможность беспрепятственно вести конфиденциальные разговоры. Посторонних в вагоне просто не имелось, а соседние купе занимали сотрудники Имперской Безопасности, в обязанности которых как раз и входило обеспечение охраны высокопоставленного путешественника. Раскачивался вагон, стучали по стыкам рельс колеса – и под эти звуки два человека в купе вели свой разговор.

Тут надо сказать, что Великий князь уехал из Софии в преизрядном смущении. Когда он разговаривал с предводителем толпы, никто в спину его не толкал и советы на ухо не шептал. Уж очень сильно он был тогда зол на князя Фердинанда, обозвавшего его мальчишкой. Но вот последствия нескольких публично сказанных фраз привели Михаила в ужас и недоумение. Князь Фердинанд не только слетел со своего трона, но и потащил за собой сына, что было совсем не обязательно. Политическая схема – стройная, но химеричная из-за своей труднореализуемости – вдруг начала оживать, наполняясь реальными действиями. Как и предсказывал оберст Слон, все слои общества отказали своему князю в преданности; земля под его ногами разверзлась – и он кувырком полетел в тартарары. Но одно дело – слушать рассуждения о возможности таких событий и совсем другое – наблюдать их собственными глазами.

– Но почему, Слон? – спросил Великий князь, едва поезд тронулся и здание Софийского вокзала поплыло назад. – Почему никто не вступился за Фердинанда, и даже солдаты его личного полка вели себя так, как будто происходящее их ни в коей мере не касается?

– Что ж, попробую пояснить, – сказал полковник Рагуленко. – С одной стороны, тут сыграл роль мусорный политический рейтинг претерпевшего абдикцию князя. Нельзя плевать в колодец и надеяться, что вода в нем останется полезной для здоровья. С другой стороны, имеет место четкая, я бы даже сказал, ювелирная, работа наших спецслужб, продирижировавших этим представлением от начала до конца. И вы, Миша, тоже весьма грамотно им подыграли, публично подтвердив официальную версию – и после этого детронизация князя Фердинанда стала неизбежной. Ведь одно дело, когда о чем-то пишут газеты, и совсем другое, когда о том же заявляет официальное лицо в вашем статусе, каждое слово которого считается истиной в последней инстанции.

– Но почему никто не встал на сторону свергаемого монарха? – нервно произнес Великий князь, – ни в этом народном собрании, ни среди офицеров армии или полиции? Ведь все эти люди приносили своему князю присягу верности и должны были предотвратить его детронизацию, а вместо того они просто бездействовали, позволив событиям идти своим чередом…

– Государство – это очень точный механизм, – назидательно произнес полковник Рагуленко, – и любая присяга, связывающая между собой подданного и сюзерена, явно или неявно подразумевает обоюдные обязательства. Особенно это относится к монарху, избранному на трон тайным голосованием коллегии выборщиков, а не получившему власть по наследству. Фердинанд своим поступком разорвал эту связь с максимально большим количеством своих подданных, которые, получив из ваших уст подтверждение написанному в газетах, сочли свою присягу более недействительной. Мы с вами об этом уже говорили. Кроме того, насколько я понял из объяснений местных товарищей, в последнее время Народно-Либеральную партию, имевшую большинство в местном парламенте и поддерживавшую князя Фердинанда, сотрясали коррупционные скандалы, из-за чего ее предводители уже не чувствовали за собой морального права возвысить свой голос в защиту свергаемого. То есть возвысить свой голос они бы смогли, только их вряд ли кто-нибудь бы послушал. Более того, наши товарищи, готовившие эту операцию, сработали чисто: никто не погиб и не был ранен, да и князя тоже даже не побили, а посадили в поезд и выдворили из страны в… Турцию. Прямо не переворот, а какой-то карнавал или индийское кино. Все пляшут и поют, а главный злодей строит коварные планы.

– В таком случае что же, по-вашему, случится дальше? – спросил Михаил.

– А дальше начнутся импровизации, – после некоторых раздумий ответил полковник Рагуленко. – Исходя из того, что я знаю о государыне, Павле Павловиче и Командире (прочих персон в расчет не берем), детронизации всей династии Саксен-Кобург-Готских не планировалось. Править после свергнутого отца должен был малолетний сын Фердинанда Борис, опекаемый регентским советом. Такую операцию провернуть и проще и быстрее; если бы Фердинанд не вякнул, что заберет всех своих детей с собой, то все формальности передачи власти завершились бы в тот же день. Не надо распускать парламент, объявлять выборы и исполнять прочие танцы с саблями. И вот что еще немаловажно: если бы планировалась не просто отставка князя Фердинанда, а свержение династии, то вас бы прямо предупредили о необходимости в ближайшее время сесть на болгарский трон. По моему глубочайшему убеждению, никто из перечисленных мною людей не стал бы утаивать от вас такие особенности предстоящего визита в Софию.

– Да, – подтвердил Великий Князь, – никто из тех, кто принимает в России решения подобного уровня, не стал бы мне лгать или утаивать информацию. Будем считать, что за Бориса Фердинанд отрекся только по собственной инициативе, под влиянием внутреннего импульса и раздражения на предавшую его страну.

– А страна имеет по этому поводу прямо противоположную точку зрения, – сказал полковник Рагуленко. – Впрочем, все кончилось хорошо, а не так как, в Сербии, и не так, как в нашем прошлом в России. Все живы, а бывший князь Фердинанд имеет возможность вернуться в Кобург и жить в свое удовольствие.

– Да, – согласился Великий Князь, – это единственный светлый момент во всей этой истории. Я понимаю, что детронизация князя Фердинанда проводилась в интересах Российской Империи, и в то же время не могу полностью одобрить такой образ действий.

Немного подумав, Михаил добавил:

– Я знаю об этой своей двойственности, и именно поэтому уступил императорский пост Ольге. Уж у нее-то, если так будет надо для России, рука не дрогнет свергнуть хоть Фердинанда, хоть Эдуарда, хоть Вильгельма. Но при этом должен сказать, что у меня усилились опасения оказаться на болгарском троне против своей воли. Как ты думаешь, насколько вероятен вариант, когда это великое народное собрание выкрикнет именно мое имя?

– Это будет более чем вероятно в том случае, если такое решение примут в Петербурге, – ответил полковник Рагуленко. – Но это далеко еще не все самое веселое. Представляю, сколько твоих безработных родственников, ближних и дальних, толпится сейчас в приемной твоей сестры в надежде заполучить должность болгарского князя…

– Да уж, – прыснул смехом Великий Князь, – что есть, то есть. Еще ПаПа говорил, что Романовых стало несколько многовато и нам следовало бы немного поужаться. Чуть больше ста лет назад, во времена прапрадеда Павла Петровича вся династия Романовых состояла только из самого императора, его жены и детей, а сейчас всех и не упомнишь.

– Бездельников, Миш, много, – резюмировал Слон, – а править придется тебе. Готов дать девяносто девять процентов за то, что решение уже принято, и ты от него не отвертишься.

– Но почему именно я? – воскликнул Великий князь Михаил. – Почему не какой-нибудь Гогенцоллерн и не Бурбон?

– Ответ у тебя прямо перед носом, – ответил Слон, – но ты его не видишь. Женитьба болгарского князя, в перспективе царя, на потенциально сербской королеве, приводит нас к ситуации, когда две этих страны оказываются объединенными личной унией. Так в свое время начиналась единая Испания – с брака Кастильской королевы Изабеллы и Арагонского короля Фердинанда. А ведь на тот момент арагонцы и кастильцы были родственными, но разными народами и говорили на родственных, но разных языках, но сейчас почти все их потомки считают себя испанцами. Не думаю, что нечто подобное приходило к нашим интриганам в голову изначально, но теперь, когда забрезжила такая возможность – создать, так сказать, Большую Югославию – они от нее вряд ли откажутся. Вы с Еленой люди молодые и прожить можете очень долго, и есть надежда, что после вашего длинного, и, надеюсь, удачного правления никто и не захочет разнимать единую страну на составные части.

– Да, Слон, – со вздохом сказал Михаил, – думаю, что это будет действительно так. Уверен, что по приезде в Белград меня уже будет ждать телеграмма сестры, повелевающая принять такое предложение сразу после того как оно поступит. И в то же время в Софии господин Баев и его люди уже бегают высунув языки, стараясь устроить все наилучшим образом для того, чтобы болгары выбрали именно мою персону, а не кого-нибудь другого. Да и я после этого разговора с тобой уже смирился со своей судьбой. От чего не уйдешь – так это от нее. Там, в вашем мире, я всю жизнь увертывался от трона, и в результате обманул всех, кто возлагал на меня надежды, и закончил жизнь при дурацкой попытке ограбления двумя обормотами.

– Не суди себя так строго, Миш, – покачал головой полковник Рагуленко, – никто из нас не идеален. Главное, что сейчас ты совсем не тот, что был в нашем мире. Я думаю, что тот Михаил Романов этого даже бы не узнал, если бы вдруг встретил. Разве ты сам себе никогда не казался незнакомцем?

– Да, пожалуй… – сказал Михаил. – Общение с вами никому даром не проходит. А сейчас давай немного помолчим. Ибо именно сейчас былой Великий Князь Михаил Романов уходит в небытие – и на его место является новая личность, мыслящая уже в гораздо более широком государственном масштабе. Прежде я только выполнял поручения Ольги, а теперь пришло время решать, что будет хорошо, а что плохо для вверенного мне народа. Однажды, три года назад, я уже превращался из беспутного поручика Синих Кирасир Мишкина в того Великого Князя, какой я есть сейчас, – и вот впереди меня ждет новая метаморфоза, надеюсь, последняя…

14 мая 1907 года, утро. Сербия, Белград, вокзал Белград-главный, прибытие поезда.

Встречать высокопоставленного визитера на Белградский вокзал приехал брат невесты, королевич Георгий, во главе небольшой свиты из таких же серьезных молодых людей в парадных мундирах офицеров сербской королевской армии. Капитан Димитриевич тоже был поблизости, но не отсвечивал, ибо невместно. Но только не получалось у Аписа быть незаметным; его мрачную, глыбообразную фигуру не задрапировать ярким парадным мундиром. И возвышался он над толпой подобно скале, рассекающей людское море.

Но все изменилось после того как к перрону подошел поезд из Софии. Окутавшись паром и отфыркиваясь, локомотив остановился; лязгнули вагонные сцепки – и поезд замер окончательно. И вот из вагона первого класса, в котором, по имеющимся у Георгия данным, путешествовал жених его сестры, вышли несколько русских офицеров (также в парадной форме) и молодых мужчин в штатском; они осмотрелись – и только потом в дверях вагона появился Великий князь Михаил. Остановившись на мгновение, жених принцессы Елены нашел взглядом встречавшего его принца Георгия и широко улыбнулся ему как старому знакомому.

– Здравствуй, Джорджи! – сказал он, пожимая руку будущему шурину, – очень раз тебя видеть. За те четыре года, на которые ты пропал с горизонта, мальчик с задатками превратился в многообещающего молодого мужа… И это не лесть. Короче, Джорджи, нам о многом надо поговорить, только не здесь и не сейчас…

Георгий во время рукопожатия тоже окинул взглядом перспективного родственника и, сделав вывод, что тот вполне искренен, ответил тому в тон:

– Я тоже рад тебя видеть, Михаил, и думаю, что очень хорошо, что к моей сестре сватается не беспутный поручик синих кирасир Мишкин, а солидный генерал-лейтенант Михаил Романов, гроза японцев и англичан. А что касается разговора с глазу на глаз, то я всегда готов. Теперь осталось узнать, где ты собрался остановиться… Неужели в русском посольстве?

– Знаешь, Джоржи, – ответил Великий князь, – меня тут попросили принять участие в открытии белградского гранд-отеля «Москва»^[35], приуроченного как раз к моему прибытию, и снять там номера для себя и своих сопровождающих. Так сказать, в знак сербско-российской дружбы… Так что придется перерезать ленточки и говорить красивые речи.

– Знаю, – кивнул Георгий, – папенька тоже там будет, ведь наполовину этот отель принадлежит Российскому государственному страховому обществу, а вторая половина в разных долях распределена между вашей императрицей, канцлером Одинцовым, тобой лично и еще несколькими персона. Так что речи о нашей крепнущей дружбе вы с ним будете читать по очереди. Елена тоже собирается присутствовать, только в первые ряды она не полезет и будет наблюдать за твоей особой как бы издали…

– Кстати, – сказал Михаил и сунув в руку во внутренний карман мундира, достал оттуда конверт и алую бархатную коробочку, – передай это своей сестре. Тут ей личное письмо от государыни Ольги и мой жениховский подарок.

– Будет сделано, – сказал Георгий, точно таким же движением пряча конверт и коробочку во внутренний карман своего мундира. – А теперь нам пора, Михаил, люди ждут.

14 мая 1907 года, час пополудни. Сербия, Белград, отель «Москва», гостиная королевского номера.

Когда принц Георгий пришел для откровенного разговора к жениху своей сестры, в гостиной его номера, помимо Великого князя, находился еще один человек, которого сербский принц уже видел на вокзале в составе российской делегации.

– Знакомься, Джорджи, – сказал Михаил, – это полковник Рагуленко по прозвищу «оберст Слон», он работает у нас главным военным инструктором. Его девиз: «налечу-растопчу», его ученики-слонята – это золотой фонд нашей армии и ее будущее. Ты тоже должен поступить к нему в обучение, чтобы через какое-то время поручник Георгий Карагеоргиевич превратился сначала в полковника, командира бригады специального назначения, пьющего австрийскую кровь ведрами, героя войны за воссоединение сербского народа, а потом и в генерала, главнокомандующего всей сербской армией. Понимаешь, о чем я?

– Еще бы, – с серьезным видом кивнул Георгий, – и, кстати, должен сказать, что сестре твой подарок понравился. Очень мило и со вкусом. А теперь я хотел бы узнать, о чем ты хотел поговорить со мной без свидетелей. Ведь, как я понимаю, господин Слон, скорее всего, пришедший в наш мир из будущего, свидетелем не является.

– Ты все правильно понимаешь, Джорджи, – сказал Михаил. – Полковник Рагуленко не свидетель, а наш партнер, поэтому у меня нет от него секретов. А теперь садись вон в то кресло и слушай внимательно. Речь пойдет о грядущей войне, которой буквально беременна Европа.

– О какой войне ты говоришь, Михаил? – недоумевающе спросил Георгий. – В Европе царит вечный мир, и ни одна страна не в состоянии нарушить его без наступления тяжелых последствий.

– Есть одна страна, – вместо Михаила ответил полковник Рагуленко, – император которой действует по принципу: «дедушка старый – ему все равно». И первоначальной жертвой нападения этой страны непременно станет Сербия, которую этот «дедушка» ненавидит всеми фибрами души. И ты, Георгий, прекрасно понимаешь, о ком я говорю.

– Разумеется, господин полковник из будущего, – кивнул принц Георгий. – Этот вонючий хорек Франц-Иосиф набрал столько грехов, что с ними его не пускают даже в ад. Но пусть он знает, что если на нас нападут, то сербы будут насмерть сражаться за свою свободу и жизнь.

– И не только вы, – подтвердил Михаил, – если Австро-Венгрия нападет на Сербию, то Российская империя встанет рядом с Сербией в одном ряду. Но это приведет к тому, что сначала в войну будет втянута Германия, а за ней Франция, Бельгия и Британия. Вот тебе, Джорджи, и большая война на всю Европу. А главная причина ее даже не в животной ненависти к Сербии, которую испытывает австро-венгерский император. Все дело в том, что мир к началу двадцатого века оказался уже поделен между ведущими мировыми державами, и чтобы еще больше увеличить свои прибыли, сильнейшие игроки замыслили мировой передел. Поэтому те силы, что прежде сдерживали агрессивные наклонности старого маразматика (Франца Иосифа), теперь будут всячески подстегивать его к тому, чтобы при первом же поводе он напал на Сербию, спровоцировав общеевропейскую, или даже мировую бойню. Если это случится, то даже победители понесут тяжелейшие потери, которые не окупит полученная добыча.

– Насколько я понимаю, – с каменным выражением на лице сказал Георгий, – у вас, у русских, есть какой-то план по предотвращению этой войны или ее проведении таким образом, чтобы вам при разделе последствий досталось все съедобное, а остальным – несъедобное.

– За кого ты нас держишь, Джорджи? – усмехнулся Михаил. – Предотвратить объективно назревшую войну мы не сможем, ибо в скором времени поводы для нее станут выскакивать так же часто, как прыщи на лице перезрелой невесты, а нагло обмануть всех остальных просто не захотим. Наш замысел заключается в другом. Назревшую мировую войну необходимо разбить на несколько локальных конфликтов, в каждом из которых мы будем в несколько раз сильнее вероятного противника. Первым врагом, которого мы выбьем из игры, скорее всего, будет Османская империя. Но ее разгром почти неизбежно будет означать аннексию Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины, а значит, и ее конфликт с Сербией.

– Да, это вполне возможный вариант, – согласился Георгий. – Австрийцы оккупируют эти сербские земли тридцать лет и уже начали считать их своей собственностью. Но что вы хотите сделать с Османской империей?

– Там, в нашем мире, – вместо Михаила ответил полковник Рагуленко, – для решения Османского вопроса был создан Балканский союз в составе Болгарии, Сербии и Греции. В результате первой Балканской войны земли, преимущественно населенные болгарами, попали в состав Сербии и Греции, в результате чего случилась вторая, межсоюзническая, война, в которой Болгария потерпела поражение, поскольку, помимо сербов и греков, ее атаковали битые турки и возжелавшие легкой добычи румыны. Сербии-Югославии чужие земли тоже не принесли большого счастья, потому что из-за них она дважды за двадцатый век получала удары в спину, а потом построенная по заветам господина Димитриевича Югославия, оставленная из разнородных кусков, рассыпалась на составляющие элементы как карточный домик.

Великий князь Михаил кивнул и добавил:

– Мы предлагаем заменить в Балканском союзе Грецию Россией, заблаговременно разделить добычу по справедливости и избить турецкую армию до такого состояния, чтобы на ближайшие пятьдесят или сто лет отбить у нее желание вести боевые действия против кого-либо. Ну и, попутно, все болгарское станет болгарским, все сербское сербским, а Россия получит Черноморские проливы, которые, наконец, обезопасят Черное море от внезапного появления в его акватории военных флотов нечерноморских держав. И только после этого можно переходить ко второй части Марлезонского балета, то есть к разгрому Австро-Венгрии.

В ответ Георгий несколько скептически хмыкнул и спросил:

– С моей точки зрения, если делить земли так, как ты сказал, то Сербии почти ничего не достанется. Наверное, ты, Михаил, говоришь все это, имея в виду свою будущую должность болгарского князя?

Великий князь и полковник Рагуленко переглянулись, потом Михаил с нажимом в голосе произнес:

– Перспектива стать болгарским князем у меня появилась только два дня назад, а директива о политической линии Российской империи на Балканском направлении была составлена и утверждена достаточно давно. В любом случае, займу я болгарский престол или нет, честность всегда будет наилучшей политикой, а Сербии лучше думать о том, как освободить и объединить вокруг себя земли, населенные сербами, а не о том, как хватать куски с чужого стола. В противном случае это историю с построением Югославии лучше и вовсе не начинать, потому что кончится она, как в другом мире, гноищем и пепелищем.

Услышав это, Георгий, вспыхнув, стремительно вскочил с кресла, но потом, видимо, опомнившись, взял себя в руки и медленно опустился обратно.

– Так, значит, гноище и пепелище? – мертвенным голосом спросил он. – Это достоверные сведения?

– Более чем, – сказал полковник Рагуленко. – Я в свои молодые годы был свидетелем того, как из-за межнациональных противоречий рушилась Югославия, созданная по заветам господина Димитриевича. Словенцы, хорваты, мусульмане-бошняки, албанцы, македонцы – все ополчились на сербов. Самыми бескровными были «разводы» Белграда со Словенией и Македонией. Скорее всего, потому, что там не было значимых сербских анклавов. Хорватия, Босния и Герцеговина, населенное албанцами Косово показали самые отвратительные примеры лютой ненависти и геноцида сербского народа.

– Но почему, господин полковник, почему?! – возопил Георгий. – Отчего такая ненависть к сербам?

– А на это есть три причины, – ответил тот. – Во-первых, вы для мусульман и католиков – неверные и еретики. Сакральные авторитеты этих людей лежат за пределами Сербии в Риме, Турции или Аравии. Тут даже не надо специально возбуждать религиозную ненависть, достаточно ощущения того, что эти люди чужие в вашем государстве. Но если у них случится дирижируемый из-за границы рассвет национально-религиозного самосознания – тут-то и начинается кровавая бойня. Соревнование по отрезанию сербских голов у этих людей будут в порядке вещей, и бесполезно взывать к их милосердию и гуманизму – они у них только для своих, или, в крайнем случае, для ваших врагов. Во-вторых – в каждой из этих частей Большой Югославии сербы оказывались меньшинством, чьи силы были несопоставимы с силами титульной нации. А племенное сознание этих людей говорит, что со слабым чужаком можно делать что угодно. Особенно если этим зверствам одобрительно аплодирует Европа. А там, где сербы представляют собой самую крупную этническую группу, но меньше половины населения (как, например, в Боснии и Герцеговине), против вас объединятся все остальные. В-третьих – вы, сербы, нахватали столько земель с чуждым населением, что оказались в меньшинстве не только на национальных окраинах, но и в целом по объединенному государству. И при этом вы считали себя правящим, государствообразующим этносом, считая остальные славянские народы неправильными сербами, нуждающимися в исправлении… К мадьярам, албанцам и банатским немцам отношение было лояльнее, чем к хорватам, словенцам, боснийцам и македонцам, которых вы все время упрекаете в несоответствии вашим сербским стандартам. Дурацкое, надо сказать, занятие, потому что все перечисленные этносы относятся к тому же типу, что и сербы, то есть превыше всего ставят сохранение своей внутренней самости и целостности, называя это стремлением к свободе. И вот, с учетом всего вышесказанного, сначала вы сожмете эту пружину до упора, а потом она распрямится, разрушив ваше государство.

– Но как же тогда у Савойской династии при схожих условиях получилось объединить в одну политическую нацию многочисленные народности Апеннинского полуострова? – спросил Георгий.

– Между итальянцами и потенциальными югославами есть одна большая, но очень весомая разница, – сказал Великий князь Михаил. – Население будущей Италии изначально было однородно с религиозной точки зрения. А католическая церковь – это не только идеологическое оформление государственной машины, но и поприще для карьеры для тех амбициозных личностей, которым не нашлось места в государственной иерархии. У вас же все совсем не так. Единственные, с кем вы вообще сможете ужиться, это единоверные и в значительной степени единокровные вам западные болгары, они же македонцы. Но они хотят жить в Болгарии, а не в Сербии, или, в крайнем случае, своим отдельным государством. И переубедить их в этом будет невозможно…

– Но что же нам тогда делать? – спросил принц Георгий. – Должен же быть способ создать государство южных славян таким образом, чтобы оно не рассыпалось в прах ни через сто, ни через тысячу лет?

Великий князь переглянулся со своим главным военным инструктором.

– Такой способ есть, – сказал он, – но только вот, если ему следовать, то на создание объединенного государства уйдет лет двести, не меньше. В первую очередь, после распада Австро-Венгрии и Османской империи необходимо объединить сербское ядро, собрав под руку династии Карагеоргиевичей все земли, заселенные вашим народом. При этом необходимо решительно отказываться от территорий, заселенных хорватами, албанцами, словенцами и мусульманами-бошняками. И только потом к этому уже устоявшемуся сербскому ядру можно добавлять и другие народы. Да только при этом требуется следить, чтобы после тщательного перемешивания чужеземные пришельцы без остатка растворялись среди сербов…

Принц Георгий на некоторое время задумался.

– И все же какое отношение к этой программе имеет твое будущее княжение в Болгарии? – сказал он.

– Эта функция совсем необязательна, – признался Михаил. – И уж тем более я лично не буду предпринимать ради этого какие-то титанические усилия. Но если это произойдет, то мы с твоей сестрой сможем уже сейчас приступить к формированию сильного, более или менее однородного, славянского ядра будущей югославской державы…

– Отлично, – сказал Георгий, вставая. – Должен тебе сказать, что мне нравится твой план и поэтому я, как и обещал Елене, постараюсь отойти в сторону, чтобы расчистить вам путь к сербскому трону. Но на сем позволь откланяться.

Потом, уже почти дойдя до двери, Георгий вдруг обернулся и произнес:

– Елена просила передать, что завтра, за час до полудня ты зван для того, чтобы вместе погулять по аллеям дворцового парка.

15 мая 1907 года, 11:05. Белград, Королевский (ныне Старый) дворец, резиденция правящей династии Карагеоргиевичей, дворцовый парк.

Принцесса Елена Карагеоргиевич.

И вот настал момент, когда Елена должна была наконец встреться со своим женихом. Вчера она наблюдала за ним во время открытия гранд-отеля и русского культурного центра «Москва», когда этот человек на пару с ее отцом говорил торжественные речи о сербско-российской дружбе. Жених ей очень понравился. Не слишком молодой, как можно было представить по рассказам брата, и не слишком старый, он выглядел максимально естественно и, несомненно, завоевал у сербской публики немалое количество симпатий. Старенький папа-король на его фоне выглядел очень неуверенно, и оттого суетливо, и причиной тому, скорее всего, был присутствовавший там же господин Димитриевич – одновременно ангел-хранитель и бес-искуситель династии Карагеоргиевичей.

Потом с принцем Михаилом встречался Георгий, и остался от потенциального зятя в полном восторге. Правда, Георгия привести в восторг не так уж и сложно. Достаточно разговаривать с ним как со взрослым человеком, а не в стиле «отстань, мальчик». Он действительно выглядит моложе своих лет, юноша-красавчик, предмет вожделения стареющих придворных дам. Но на самом деле он мужественный и сильный молодой человек, очень умный и честный, только, быть может, немного вспыльчивый, и последнее, несомненно, связано с его молодым возрастом. Станешь тут вспыльчивым, когда каждый второй, презрительно кривя губы, думает о тебе: «молоко на губах не обсохло». Разве мало в мире вполне взрослых людей, дожившихся до седых волос, но так и не наживших ни капельки ума?

А вот и жених в русском военном мундире идет по парковой аллее стремительной походкой человека, который не любит ждать и презирает всяческие условности. И улыбка на его лице предназначена именно ей, Елене Карагеоргиевич… От этой улыбки на сердце девушки потеплело, и она улыбнулась в ответ.

– Здравствуйте, милая Хелен, – сказал Великий князь Михаил, снимая с головы фуражку и обнажая аккуратную, но не прилизанную прическу, – я очень рад вас видеть.

– И я тоже рада вас видеть, – ответила Елена, чуть склонив голову набок, – ведь как-никак мы с вами уже давно знакомы… Хотя четыре года назад вы едва ли замечали тихую некрасивую девушку, бедную родственницу блистательных черногорских принцесс.

– С тех пор я так изменился, что иногда сам себя не узнаю, – сказал Михаил. – Общение с канцлером Одинцовым и князем-консортом Новиковым, а также с их товарищами, ни для кого не проходят даром. Так что, милая Хелен, можете считать, что имеете дело с незнакомцем, который способен заметить то, чего прежний юный Мишкин не видел и в упор…

– Замечательно, господин Незнакомец, – улыбнулась Елена, – а теперь объясните пожалуйста, как так получилось, что вы сумели разглядеть ту, которую раньше не замечали даже в упор? Это я вам не в упрек говорю, мне просто интересно.

Сказав это, сербская принцесса с удовольствием смотрела, как смущается и краснеет ее жених. И вроде бы всем известно, что среди правящих фамилий спонтанные браки по любви крайне редки, но все равно принято делать вид, что дела обстоят совсем наоборот.

– Ну… – смущенно произнес Михаил, – на самом деле первым наше внимание на вашу персону посоветовал обратить господин Димитриевич, когда мы с князем-консортом Новиковым в категорической форме запретили ему устраивать провокации с целью отстранения вашего старшего брата Джорджи от должности наследника престола. Димитриевич и стоящие за ним люди считали его слишком импульсивным и прямолинейным для должности сербского короля, видимо, рассчитывая контролировать вашего младшего брата – так же, как сейчас они контролируют вашего отца. Но мы объяснили ему всю глубину их заблуждений. Когда ваш младший брат Александр соберет в свои руки все нити власти – реальной власти, а не так, как сейчас – он инсценирует покушение на свою персону и на этом основании арестует и к чертовой матери расстреляет всех своих благодетелей. При этом беднягу Джорджи, чтобы не мешал, в прошлом другого мира Александр своей волей на целых двадцать лет засадил в персональный сумасшедший дом, в котором тот был единственным пациентом. Вот тогда Димитриевич и обратил наше внимание на то, что в Белграде, помимо двух принцев, имеется еще и принцесса, и что если я женюсь на вас и останусь жить в Сербии, то ваш немирный сосед Австро-Венгрия будет вести себя по отношению к вам значительно более аккуратно. Быть может, я сумбурно говорю, но для большинства членов нашего правящего сословия так называемые «браки по любви» являются недопустимой роскошью. Любовь к супругу или супруге может прийти к нам позже, если, вступив в брак, мы будем искренне стремиться наладить отношения со своей половиной. Такой, например, была семья моих родителей… Никто не может сказать, что мои ПаПа и МаМа искали себе привязанностей на стороне. И таким же является брак моей сестры Ольги, которая полюбила своего будущего жениха уже после того, как было принято принципиальное решение об их свадьбе. В вашу же пользу говорило то, что ни у вас, ни у меня на настоящий момент нет сердечных привязанностей, а также то, что мы с вами ни в коей степени не родственники…

– Э… – растерянно произнесла Елена, – а какое значение вообще имеет факт родства или не родства между нашими фамилиями?

– Самое прямое, – немного замявшись, ответил Михаил, – чем ближе родство супругов, тем выше вероятность рождения ущербных детей, которых так много в европейских правящих фамилиях. В первую очередь, это гемофилия, во вторую – слабоумие, в третью – никто не рожает так много мертворожденных детей, как особы королевской крови.

– Но, Михаил! – упрямо топнула ножкой сербская принцесса, – ведь, скрещивая между собой ближайших родственников, люди таким образом выводят новые породы племенных животных, добиваясь от них наивысшего качества…

– Да, выводят, – подтвердил Михаил, – да только вот люди – не животные. Немыслимо убивать человеческих детей только за то, что они не соответствуют целям селекционной программы. Нечто подобное в далекой античности пытались проделать спартанцы, не желающие смешиваться с покоренными ими илотами. Из-за своей малочисленности они тоже перемешались до полной однородности – даже в большей степени, чем наши правящие фамилии, и потому были вынуждены завести себе Тарпейскую скалу, с которой кидали младенцев, родившихся с видимыми уродствами. Для остальных юных спартанцев существовала беспощадная военная дрессура, пройти которую и дожить до совершеннолетия, наступающего в тридцатилетнем возрасте, мог только абсолютно здоровый и физически крепкий юноша-эфеб. Все остальные должны были погибнуть, не оставив потомства. Так спартанцы сами превратили себя в некое подобие человекообразных бойцовых псов, у которых повышена сила и агрессивность, но снижен интеллект. С нашими же европейскими королями все еще хуже и страшнее, поскольку их селекционная программа предусматривает выведение человекообразной комнатной болонки – существа безмозглого, беззубого и бесполезного. А я не хочу, чтобы мой женой стало двуногое воплощение домашней собачки, которое народит мне таких же тупеньких и болезненных детей. Ведь мы, Романовы, и так уж состоим в весьма тесном родстве с большинством европейских фамилий, и дальнейшее сближение с ними было бы неоправданным риском. Или вы думаете, что случайно по всей Европе монархический принцип управления повсюду вытесняется республиканским парламентаризмом? Да нет уж. Правящие фамилии повсюду необратимо глупеют и уже не в силах конкурировать с выходцами из вчерашнего плебса. А своим детям я такой судьбы не хочу.

– А вы, Михаил, бунтарь и вольтерьянец – почти такой же, как Джорджи… – задумчиво сказала Елена. – Наверное, поэтому вы ему понравились. И мне тоже. Только мой брат совсем еще юноша, а вы уже взрослый человек.

– Я не бунтарь, милая Хелен, – покачал головой Великий князь, – просто в силу своих знакомств я – человек, значительно более осведомленный в том, что делать необходимо, а что не рекомендуется ни в коем случае. Я знаю, что не имею права на ошибку и что от каждого моего шага зависит судьба не только сербского и болгарского, но и русского народа.

– Скажите, Михаил, – сказала Елена, скромно опустив глаз долу, – а вы можете хотя бы отчасти поделиться своими страшными откровениями со своей невестой? Я хочу хотя бы отчасти знать, чего мне ждать и к чему готовиться. Мы с Джорджи уже договорились, что если я выхожу замуж за вас и только за вас, то он отходит в сторону, освобождая нам с вами место на не сербском престоле. Просто тогда я не была уверена в том, что мы с вами найдем взаимопонимание, и отложила окончательное решение до первой личной встречи.

– Значит ли это, милая Хелен, что вы все-таки решили принять мое сватовство? – прищурившись, спросил Михаил.

– Вы все правильно поняли… – кивнула Елена, слегка покраснев. – Вы мне понравились, и я решила сделать первый шаг навстречу – вне зависимости от того, станете вы болгарским князем или нет. Ведь вы правильно сказали, что обычные браки, по хотению и наитию – совсем не для правящих особ. И пусть я в вас пока не влюблена, я все равно постараюсь пройти свою часть пути для того, чтобы наш брак был счастливым.

– Хорошо, милая Хелен, – сказал Великий князь, сняв фуражку и огладив прическу, – я очень рад, что вы приняли мое предложение. Вы даже не представляете себе, как я рад.

– Вот и прекрасно! – Елена снизу вверх пристально посмотрела на своего жениха. – А теперь рассказывайте, что ждет всех нас в ближайшее время и в отдаленной перспективе, а я обязуюсь сохранить ваши слова в полной тайне.

– Про отдаленную перспективу я вам рассказать ничего не смогу, – сказал Михаил, чуть нахмурившись. – Ведь наша цель – полностью изменить рисунок событий относительно того мира, откуда к нам пришли господа Одинцов, Новиков и другие. Уж больно там все для нас выглядит неприятно.

– Для нас – это для кого? – спросила Елена.

Немного подумав, Великий князь ответил:

– На самом деле, по итогам двадцатого века в выигрыше оказались лишь Североамериканские Соединенные Штаты, которые ловко использовали чужие конфликты. Все остальные, в том числе Россия и Сербия, только претерпели и потеряли. Естественно, нам это не нравится и мы хотим в корне изменить положение на такое, когда заокеанские мистеры не смогут греть свои руки на наших проблемах. В ближайшей перспективе нас ждет большая общеевропейская война, которую одни источники назовут Великой, а другие Мировой, и начнется она, скорее всего, с нападения Австро-Венгрии на маленькую Сербию. Так что, оставшись после свадьбы в Сербии, мы с вами оказываемся на направлении первого вражеского удара. Я иду на это совершенно сознательно, потому что только так, совместными действиями трех славянских государств, можно по очереди разгромить наших главных общих врагов, турок и австрийцев.

– Но почему обязательно должна быть война? – воскликнула Елена. – Разве люди не могут жить мирно и ни на кого не нападать? И почему причиной этой войны, по вашему мнению, непременно станет Сербия, а не какая-нибудь еще европейская страна? Мало ли какие конфликты могут случиться между нашими соседями… Чем, например, будут плохи войны между Турцией и Болгарией или той же Турцией и Грецией?

– Из-за Турции всеобщая война не начнется, – хмуро произнес Михаил. – Не та у нее значимость для главных европейских стран. Нам будут корчить страшные рожи, грозить пальцем, плеваться слюной в прессе, но не мобилизуют ни одного солдата, ибо это грязные дикари должны умирать ради европейских интересов, а не наоборот. Зато император Франц-Иосиф ненавидит Сербию жгучей иррациональной ненавистью – так, что готов начать войну против нее без всякой причины и повода и тем самым поднести спичку к охапке сухой соломы. К этому его будут толкать главные державы, не желающие нести ответственность за развязывание всеобщей войны, но тем не менее считающие ее желательной. Сейчас им кажется, что во время жаркой мировой схватки они сумеют вырвать из территорий своих соседей куски пожирнее, округлив свои владения. При этом они не думают, что все может случиться наоборот. И главная из таких стран – Германия, чья мощь растет не по дням, а по часам. Этой стране стали тесны европейские рамки, и в головах германских политиков и генералов уже бродят гнусные мысли о завоевании всего мира. Кайзер Вильгельм не просто произносит воинственные речи, он готовится претворить их в жизнь, подталкивая к тому же своих сателлитов. Его главный расчет основан на том, что Российская империя в силу своей громоздкости медлительна и неуклюжа, а союзные ей страны будут больше думать о своих интересах, чем об общей победе. Он рассчитывает сначала нанести стремительный удар на запад, разгромив Францию, а затем развернуть свои армии на восток – и всеми силами, вместе с Австро-Венгрией и Турцией, навалиться на туповатого русского медведя. Наша задача – обмануть его ожидания. Необходимо сделать так, чтобы эта битва не затянулась, заваливая поля сражений окровавленными человеческими ошметками, а, напротив, сделать свою часть работы по разгрому Австро-Венгрии так быстро, чтобы Германия, не успев опомниться, очутилась в полном окружении и сдалась под действием превосходящих сил. Австро-Венгрия начнет эту войну, и она же станет ее главной жертвой, а отнюдь не Сербия.

– Ужас! – воскликнула Елена, прикрыв рот рукой, и тут же быстро спросила: – Скажите, когда же произойдет эта война? Скоро ли начнется предсказанный вами кошмар?

– Нам дано от одного года до десяти лет, – с мрачным видом ответил Михаил. – Но в последнем случае общеевропейская война уж точно начнется не с нападения Австрии на Сербию, а в тот момент, когда полностью достроенный германский флот выйдет в море, чтобы бросить вызов Владычице Морей. Но нам тут от этого легче не станет. В любом случае от исхода грядущих сражений будет зависеть существование и Сербии, и Болгарии, и даже самой Российской империи.

– Я поняла все, что вы сказали, Михаил, – кивнула Елена, – и приняла ваше предложение еще и потому, что австрийская угроза вечно висит над нашей Сербией дамокловым мечом. Вы правильно сказали: нас, сербов, ненавидят за само наше существование. И никто другой, кроме вас с вашими талантами и вашей семьей даже не попытается спасти нашу несчастную Сербию. А теперь, если у нас все решено, давайте возьмемся за руки как примерные жених и невеста и пойдем к моему ПаПа объявлять о нашей помолвке…

21 мая 1907 года, полдень, Австро-Венгерская империя, Вена, замок Шёнбрунн.

Император австрийский, король венгерский и прочая, прочая, прочая Франц-Иосиф Первый (77 лет).

В последнее время император Франц-Иосиф, подобно сычу сидящий в своем Шёнбруннском замке, получал одно неприятное известие за другим. Первой была новость о визите в Петербург британского монарха. И то, что все время своего невероятно затянувшегося пребывая в северной столице Российской империи, король Эдуард ходил в Зимний дворец как на службу, было невозможно скрыть не только от германской, но и от австрийской разведки, как и аналогичное поведение французского посла. Казалось бы, где Англия с Францией, а где Австро-Венгрия, но австрийскому императору было неприятно любое усиление России и рост ее авторитета. К тому же вдвойне неприятным было то, что отныне Лондон свернул курс на конфронтацию с Петербургом, и теперь две величайшие империи мира, морская и континентальная, ищут между собой точки соприкосновения. Разумеется, целью этого сближения могла стать только Германия, но рикошетом от нее англо-русско-французский альянс бил и по австрийским интересам. Если в решающий момент Германия окажется связана борьбой на Западном фронте, то Австро-Венгрия, оставшись один на один с огромной русской армией, может потерпеть от нее тяжелое поражение.

К тому же Россия – очень большая страна, на территории которой способно спокойно разместиться штук двадцать Австро-Венгрий. И если до недавнего времени большая часть этих территорий была заселена крайне редко или не заселена вообще, то императрица Ольга, едва придя к власти, принялась массово выселять русских мужиков и малороссийских селян в самую сибирскую сердцевину своей державы. Там распахивались поля, прокладывались дороги, строились города и заводы, а государственный монополист зерновой торговли, корпорация «Росзерно», возводила самые современные элеваторы и мукомольные заводы. Туда, за Волгу, и даже за Урал, никогда не сумеют дойти европейские армии, и даже если начало войны для России будет неблагоприятным, она сохранит возможность для реванша. При этом на запад ведут только ниточки железнодорожных путей, заканчивающихся буквально в нескольких верстах от границы. По большей части из-за малого использования рельсы на этих дорогах подергиваются ржавчиной, но они есть, они готовы в минуту военной опасности принять эшелоны с солдатами и военным имуществом и доставить их к рубежам развертывания.

Потом, после визита в свою столицу британского короля, Российская империя, которая прежде, свернувшись в клубок подобно ежу, занималась исключительно своими внутренними делами, вдруг проснулась и протянула руку на Балканы. А вот это уже выглядело как грабеж на большой дороге. «Хлоп!» – и с престола свергнут болгарский князь Фердинанд Саксен-Кобург-Готский, свой человек для Венского двора, послушно следовавший в фарватере австрийской политики. И одним из наиболее вероятных претендентов на освободившееся место теперь является брат русской императрицы Великий князь Михаил, который, как писали венские газеты, и стоял у истоков этого заговора. Это же надо было додуматься пересказать частный разговор с монархом злоязыкой прессе, а потом еще и прилюдно подтвердить, что Фердинанд Саксен-Кобург-Готский является предателем болгарской национальной идеи! Теперь избрание русского претендента на болгарский престол почти неизбежно, ведь кроме него никто не сможет гарантировать выполнение обещаний русской императрицы. Ради родного брата она стараться будет, а ради кого-то другого – едва ли.

Еще раз «хлоп!» – и тот же Великий князь Михаил успешно сватается к единственной дочке сербского короля. И это при попустительстве и даже прямом одобрении тайной военной хунты^[36], на самом деле правящей этой страной. Король Петр в Сербии – не более чем ширма для действий тайных владык, свергнувших предыдущую династию, и как раз эти люди являются сторонниками максимального сближения с Россией. Если бы Димитриевич и компания своим самым вероятным союзником считали республиканскую Францию, то после свержения династии Обреновичей в Сербии тоже была бы провозглашена республика. Наиболее ожидаемым итогом этих политический комбинаций станет брак принцессы Елены с Великим князем Михаилом, одновременное избрание его болгарским властителем и отстранение короля Петра в пользу его дочери, тем более что официальный наследник престола принц Георгий не стремится к личной власти и тоже оказался в составе того же комплота.

Что случится после того как эта комбинация завершится, Францу-Иосифу сказать сложно. Быть может, в анти австро-германский альянс позовут Италию, состоящую сейчас в Тройственном союзе по чисто формальным обстоятельствам. Родственные связи притягивают итальянского короля к Сербии и Черногории, а торговые отношения – к Франции. К тому же итальянскому правительству хочется заполучить себе Южный Тироль, Истрию, Далмацию, Словению и даже Хорватию (а еще в Риме хотят Ливию, которая пока принадлежит Оттоманской Порте). Если русская императрица пообещает королю Виктору Эммануилу отдать все земли балканских славян, исповедующих католическую веру, то итальянцы вполне смогут подключиться к русско-сербо-болгарскому альянсу. Еще в антиавстрийскую коалицию могут позвать Румынию, но это только в том случае, если русские погонятся за количеством союзников в ущерб их качеству. Как говорят в имперском генштабе – румынская армия будет разгромлена в первый месяц боев, неважно, на чьей стороне ей доведется выступить. На европейских полях сражений потомки цыганских конокрадов не ровня ни одной стороне, даже битым вдоль и поперек итальянцам.

Вся надежда Австро-Венгрии в случае большой войны будет только на Германию, но уже известно, что генеральный план войны за авторством фельдмаршала Шлиффена предусматривает, что на восточном направлении первоначально германские войска ограничатся пассивной обороной, а основные силы будут брошены в наступление на Париж. И только после полного разгрома Франции и взятия Парижа военная машина Второго Рейха, как в прошлую франко-прусскую войну, развернется своим железным рылом на восток. В Берлине, как будто не было стремительных маневров и победоносных сражений маньчжурской кампании, рассчитывают на медлительность и неуклюжесть русской армии, которая просто не успеет развернуться за то время, пока германские гренадеры заняты на западном фронте. А если успеет – и не только развернуться, а в союзе с сербами, болгарами и итальянцами нанести поражение Австро-Венгрии – да так, что, взяв Париж, немцы вдруг обнаружат, что их единственный союзник исчез неизвестно куда и казачьи разъезды разбойничают уже в окрестностях Мюнхена^[37]? Чувство самосохранения в таких случаях вынуждало австро-венгерского императора семь раз отмерять и один раз отрезать.

Поэтому в этот день в Шёнбруннский дворец для совета были званы: наследник престола и племянник императора эрцгерцог Франц Фердинанд (весьма амбициозный молодой человек сорока пяти лет от роду), министр иностранных дел Алоиз фон Эренталь и Начальник Генштаба австро-венгерской армии генерал-полковник Франц Конрад фон Хётцендорф.

– Господа, – сказал император Франц-Иосиф, – когда все приглашенные оказались в сборе, – я собрал вас для того, чтобы сообщить о том, что над нашей империей сгущаются черные тучи. Российская императрица сколачивает на Балканах антиавстрийский альянс, и в то же время наш главный союзник считает русскую угрозу второстепенной, в первую очередь готовясь дать бой на западном направлении.

– Так и есть, – подтвердил генерал-полковник фон Хётцендорф, – германский генеральный штаб имеет детально проработанный план войны против Франции и только самое общее представление о том, что ему следует делать на востоке.

– Мой дорогой Франц, – с ехидством в голосе произнес Алоиз фон Эренталь, – составлять детальные планы войны против России – это самое бесполезное занятие, которое я знаю. Эти русские такие непредсказуемые люди, а территория их страны так огромна, что пройдет совсем немного времен – и все тщательно разработанные планы окажутся там, где и положено, то есть в сортире.

– Все верно, – подтвердил начальник австрийского генерального штаба, – хоть возможности нашей разведки в последнее время стали несколько ограничены, но по имеющимся у нас данным складывается впечатление, что Россия готовится к затяжной войне, в которой военное счастье первоначально будет не на ее стороне. Никаких важных объектов вблизи границы; только укрепления и дороги, необходимые для подвоза войск и припасов. Никаких новых заводов и фабрик, за исключением небольших элеваторов ссыпных пунктов их «Росзерна» при железнодорожных станциях. И собранный урожай сразу же вывозится на восток. Никаких складов с военными запасами – ни на территории Польши, ни в Малороссии западнее Днепра. Более того, вглубь страны вывозится само население, которое русская царица сажает на землю в Сибири и Маньчжурии.

– А кое-кого везут еще дальше, до самого Сахалина, – подхватил эти слова австрийский министр иностранных дел, – где эти люди, приговоренные к каторжным работам, будут катать тачку до скончания своего века. Я имею в виду наших друзей-евреев, которые истово ненавидят своих угнетателей, и потому всегда были глазами и ушами нашей Империи в этой варварской стране…

– Я же говорю – возможности нашей разведки в последнее время стали весьма ограничены, – сказал генерал-полковник фон Хётцендорф, – но мы все равно продолжаем получать информацию с той стороны границы. Помимо евреев, которые и в самом деле не любят русских, на сотрудничество с нами добровольно идут люди вполне христианского исповедания и европейского происхождения, относящиеся с неприятием к императрице Ольге и всему, что связано с ее властью. Они ненавидят ее заигрывание с простонародьем, ее политику умеренности и экономии, урезающую расходы на роскошь, и, самое главное, ее верных псов, Службу Имперской Безопасности, которая больно бьет по рукам всех, кто желает обогатиться за счет государственного кармана.

– Да уж, – сказал Алоиз фон Эренталь, – стоит какому-нибудь умному человеку сделать свой честный гешефт, как приходят люди в черных мундирах и хватают его за руку… Обычно это кончается каторжными работами с конфискацией всего имущества для виновного и пожизненной ссылкой за Урал для его семейства.

– А вы почему молчите, мой дорогой племянник? – старческим голосом проскрипел император Франц-Иосиф, глядя на эрцгерцога Франца Фердинанда, – почему мы не услышали ни одной умной мысли с вашей стороны?

– По моему мнению, разговор вообще идет не о том, о чем надо, – сказал наследник австрийского престола. – Воевать с Россией – занятие дурацкое, предназначенное исключительно для самоубийц. Наполеон, дойдя до Москвы, тоже думал, что дело кончится заключением унизительного для русских мира, а вместо того был выпровожен из этой страны прочь пинками русских мужиков. Господин фон Хётцендорф правильно заметил, что русские готовятся к затяжной войне, которая будет идти в глубине их территории. Конечно, и императрица Ольга, и ее советники предпочли бы, чтобы такой войны никогда не случилось, но они предусматривают эту возможность. А теперь давайте спросим себя: готовы ли к такой войне мы? Несколько лет затяжной бойни в окопах, перечеркнувших континент от Балтийского до Черного моря, миллионы убитых, десятки миллионов искалеченных, – и совершенно не важно, что эта война будет идти на территории противника, ведь оттуда русскими заблаговременно убрано все хоть сколь-нибудь важное. К тому же имейте в виду, что на этой земле большинство населения составляют не наши союзники, а фанатичные сторонники русского государства, какими, собственно, являются любые славяне. Сколько времени пройдет с того момента, когда мобилизованные чехи, словаки и прочие устанут воевать и воткнут штыки в землю – год, два, или три? А русские, несмотря на различия между тремя ветвями их нации (малороссами, белорусами и великороссами) скованы между собой несокрушимым национальным единством. И как только наша армия даст слабину, они сокрушат ее одним могучим ударом и разорвут нашу империю на составляющие ее лоскуты. И это самый благоприятный вариант развития событий, который наступит в том случае, если Германия, игнорируя угрозу на западе, с самого начала навалится на русских всеми силами. Но такой вариант развития событий, как я понимаю, маловероятен.

– Да, это едва ли, – сказал генерал-полковник фон Хётцендорф. – Если войны на западе и на востоке произойдут одновременно, что в свете последних событий становится почти неизбежным, то в первое время после начала конфликта германская армия будет занята наступлением на Париж. Если Акела, то есть Вильгельм, промахнется или хотя бы промешкает, то нам здесь будет очень сложно противостоять объединенным русско-сербско-болгарско-итальянской армии. Ни о каком глубоком вторжении на территорию России речи быть не может. Мы будем биться за свое существование на собственной земле.

– Скажите, любезный мой Алоиз, а нельзя каким-нибудь способом нарушить планы врага? – спросил император Франц-Иосиф. – Например, воспрепятствовать избранию князя Михаила на болгарский престол или поссорить между собой сербов и итальянцев?

– Попытаться, конечно, можно, – ответил министр иностранных дел, – и мы будем всячески стараться в этом направлении. На крайний случай существуют такие проверенные методы как яд и кинжал, которые не раз уже спасали от разрушения одни империи и сокрушали другие.

– Возможно, вы и правы, мой любезный Алоиз, – махнул рукой австрийский император, – только избавьте меня от подробностей. О таких вещах я не желаю даже догадываться, даже если это наша единственная надежда. Пусть все наши враги умрут, но мы ничего не должны об этом знать, дабы не пачкать свою совесть. Одним словом, я предупредил вас о том, что все, даже устранение русской нахальной императрицы, следует проделывать тихо, без упоминания вслух ничьих имен. А теперь идите, господа… я человек старый и хочу немного отдохнуть.

31 мая 1907 года, 8:15. Санкт-Петербург, Николаевский вокзал.

После того как принцесса Елена официально приняла предложение Великого князя Михаила стать его женой, молодые, уже в статусе жениха и невесты, в сопровождении принца Георгия выехали в Санкт-Петербург, где и должно было состояться бракосочетание. Иначе никак не получалось достичь необходимой пышности, ведь будущая сербская королева выходила замуж за брата русской императрицы, который в ближайшем будущем с высокой долей вероятности станет самовластным болгарским монархом. Обо всем этом заинтересованным лицам недвусмысленно сказала торжественная встреча, устроенная Великому князю Михаилу на софийском вокзале, когда он с компанией транзитом проезжал в Варну через болгарскую столицу. Вместе с ним чествовали принцессу Елену и принца Георгия как представителей братского сербского народа.

При этом предыдущая сербско-болгарская война, случившаяся двадцать два года назад, оказалась как бы не в счет, потому что тогдашний сербский король Милан Обренович повел сербских солдат на войну обманом, заявив, что они идут на помощь болгарам воевать против турок. Настоящий межнациональный сербско-болгарский антагонизм в нашем прошлом должен был разгореться уже потом, после того как в ходе первой Балканской войны Сербия увела Македонию прямо из-под носа союзной ей Болгарии. За это деяние, достойное записного конокрада, а не политика, ответственен младший сын сербского короля принц Александр, которому на тот момент усилиями господина Димитриевича отошли все королевские полномочия. Именно поэтому этого человека отодвинули на обочину политического процесса, приготовившись при первой же его попытке взбрыкнуть засунуть еще дальше – прямо в ад.

Поезд стоял на вокзале ровно час, и все это время на привокзальной площади бушевал якобы стихийный, но на самом деле тщательно регулируемый митинг в честь русско-сербско-болгарской дружбы. Ораторов, которые за турецкие и австрийские деньги пытались сказать что-нибудь плохое про Россию и лично про Великого князя Михаила, возмущенный народ аккуратно стаскивал с трибуны и немножечко бил ногами. Когда две главные национальные мечты болгар – восстановление территориальной целостности их государства и полная независимость от Османской империи – оказались близки к воплощению, широкие народные массы были готовы поубивать всех, кто стоял на пути. Это их главная национальная идея фикс, ради которой они готовы не только выбрать на престол правильного князя (ибо никто кроме России не обещает им исполнения этой мечты), но и пойти на войну всей своей нацией^[38]. В условиях такого единодушия сограждане, шагающие не в ногу, рискуют подвергнуться всеобщему остракизму. А в острые моменты истории для них не исключено рукоприкладство, или даже суд Линча.

Тридцать лет назад ради того, чтобы ограничить амбиции России, коалиция европейских держав (прообраз НАТО и ЕС в одном флаконе), выкрутила ей руки на Берлинском конгрессе и заставила отступиться от братьев-славян. И вот теперь Российская империя снова набрала такую мощь, чтобы заставить господ европейцев заплатить по старым счетам. Карфаген должен быть разрушен, а возможность европейцев ходить войной на Россию аннулирована полностью и бесповоротно. Только ради этого сегодня в ход шли сербские и болгарские национальные амбиции, велись переговоры и плелись интриги. В противном случае, если ничего не предпринимать, имелись обоснованные опасения, что все будет даже хуже, чем в другой версии истории.

Впрочем, события в Софии продолжались всего час, а все дальнейшее путешествие протекало размеренно, без каких-либо ярких моментов. Торжественная встреча на причале в Одессе была именно парадным мероприятием, а не многолюдным митингом, когда после коротких речей встречающие сочли свои обязанности выполненными и путешественники получили возможность сесть в литерный поезд. А тем временем вслед жениху и невесте со страниц европейских газет и журналов летели смачные плевки. Низкопробные писаки и карикатуристы из разных стран изо всех сил изощрялись в злобном ослоумии. В основном доставалось Елене – она, мол, и нищенка, и дурнушка, и дурочка, что только русский принц в ней нашел. В Германии один такой умник, несмотря на не самые теплые отношения между двумя империями, по приказу кайзера Вильгельма даже был брошен в тюрьму Моабит, как говорится, «до особого распоряжения». Посидит в камере-одиночке несколько лет – поумнеет и поймет, что можно писать и о ком.

А американский сатирический журнал «Puck» (Шалун) даже опубликовал карикатуру, в которой изобразил жениха и невесту в виде обнимающихся медведя и обезьяны… Гадко, конечно, но не посылать же полковнику Баеву в Нью-Йорк специальных людей, чтобы те подняли редакцию этого журнальчика на воздух посылкой с тротиловой начинкой… Вообще это не первая и не последняя такая злобная карикатура в западной прессе… так что ну их. Хотя фамилии редактора, художника и некоторых других причастных лиц записаны, так что, случись им ступить на землю Российской империи – по восемь лет каторги за «оскорбление величеств» этим идейным предшественникам «Шарли Эбдо» будет обеспечено. Сахалин, конечно, не Моабит, но тоже очень интересно.

Впрочем, Михаил, Георгий и прочие мужчины, сопровождающие Елену в этой поездке, договорились держать ее подальше от этой грязи, а оберст Слон при этом заметил, что такое дружное гавкание шакалов пера говорит только о том, что все сделано правильно, и теперь мистеров, месье и герров корежит от бессильной злобы. В остальном поездка на литерном поезде из Одессы в Санкт-Петербург проходила вполне обычно, и только наличие среди встречающих на Николаевском вокзале полковника Мартынова, а также усиленного караула из бойцов контртеррористической группы СИБ, заставили Великого князя Михаила немного встревожиться.

– Евгений Петрович, – сказал он, отведя чуть в сторону исполняющего обязанности Малюты Скуратова, – скажите на милость, чего ради нам с Еленой и Георгием такая честь?

– У некоторых (вымарано цензурой) персонажей от страха на старости лет совершенно поехала крыша, – ответил тот. – Мы получили предупреждение, что совсем недавно австро-венгерским спецслужбам поручили организовать убийства всей правящей верхушки Российской империи. В список предполагаемых жертв входите вы, государыня-императрица, Александр Владимирович, цесаревич Александр Александрович, Павел Павлович и некоторые другие лица, включая родню вашей невесты. В связи с этим в контртеррористической деятельности введен режим усиления, а у персон, которые могут подвергнуться атаке, усилена охрана.

– И кто же тот доброхот, который просветил вас по этому вопросу? – с недоверием спросил Михаил. – Не может быть так, что это дешевый прием, нацеленный на то, чтобы потрепать нам нервы и попытаться выявить особенности нашей охраны?

– Нет, Михаил Александрович, это не дешевый прием, – ответил Мартынов. – Человеком, который предупредил наших людей, был ни кто иной, как наследник австро-венгерского престола эрцгерцог Франц Фердинанд. Он написал нам, что задуманные его дядей убийства противны его чести, и вообще вражда между нашими империями основана только на враждебности к России самого императора Франца-Иосифа. А сам он, как только воспримет высшую власть, постарается уладить все имеющиеся противоречия мирным путем. Теперь я понимаю, за что этого человека заказала сербским террористам англо-французская камарилья. Прими такой человек императорскую власть у старика Франца-Иосифа – и уже отработанную заготовку мировой войны можно было бы списывать в утиль.

– Возможно, вы и правы, – кивнул Великий князь Михаил, а потом добавил: – Насколько я помню, эрцгерцог Франц Фердинанд у вас изначально находился на особом счету?

– Да, – подтвердил полковник Мартынов, – мы еще до этого предупреждения известили сербских деятелей, что за его жизнь они отвечают собственными головами. Правда, тогда это было сделано не по причине особой ценности этого человека для России, а во избежание повторения истории нашего мира, когда его смерть стала поводом к войне. К тому же было необходимо пресечь состояние художественной самодеятельности, когда мы, сербы и прочие деятели действуют каждый сам по себе, кто в лес кто по дрова. Все ликвидации высокопоставленных деятелей из политиков, а также другие прыжки на канате, должны проходить исключительно по команде из Петербурга. Партизанщина в таких вопросах недопустима, а то потом будет безумно больно за безвозвратно упущенные возможности.

– Я думаю, что эрцгерцога стоит пригласить на открытую часть наших летних маневров под Оренбургом, – сказал Михаил, – и там, в неформальной обстановке, прощупать, можно ли ему доверять в качестве предполагаемого партнера по переговорам. Лучше всего эту миссию доверить Александру Владимировичу (Новикову). У него для этого имеются соответствующий авторитет князя-консорта, а также репутация Воина Пришельцев. А Павел Павлович потом в Петербурге закончит дело, окончательно согласовав позиции – так, чтобы при этом ничья честь не претерпевала ущерба.

– Скажите, Михаил Александрович, а о чем вы предполагаете договориться с наследником австро-венгерского престола? – спросил полковник Мартынов.

Тот зыркнул глазами по сторонам, будто проверяя, не подслушивает ли кто дозволенные речи, и вполголоса ответил:

– Только вам, Евгений Петрович, и больше никому… Так сказать, чтобы вы, как солдат Империи, знали свой маневр. Если старый дядюшка-мизерабль эрцгерцога Франца Фердинанда испустит дух до того как грянет мировая война и на австро-венгерский трон сядет просто хороший человек, не желающий массового смертоубийства, то это основательно спутает карты нашим врагам и поменяет политическую конфигурацию Европы до неузнаваемости. Это в уже идущей войне замириться довольно тяжело; гораздо легче просто отказаться начинать смертоубийство. Хотя Павел Павлович основательно расписал нам тут план грядущей мировой бойни и нашей будущей победы, я все же предпочел бы по возможности избежать всеобщего смертоубийства, чтобы как можно меньше христианских душ гибло за интересы парижских, венских и лондонских Ротшильдов, а также прочего банкирского интернационала. Ведь для этой публики пролитая человеческая кровь, война и смута – всего лишь повод сверхприбыльного зарабатывания денег. А вот это уже точно от Лукавого. Надеюсь, вы меня хорошо поняли…

– Понял, Михаил Александрович, – кивнул полковник Мартынов, – и совершенно с вами согласен. И я тоже предпочел бы бескровную победу одержанной на поле брани. Но, к сожалению, мы будем играть теми картами, которые Господь сдаст нам на руки, и потому должны быть готовы ко всему. А сейчас, Михаил Александрович, прошу вас и ваших спутников рассаживаться по экипажам. Государыня-императрица с нетерпением ждет вас в Зимнем дворце, а особенно она желает лицезреть вашу милую спутницу, которую она не видела целых три года.

– Ну, раз так, тогда поехали скорее, – сказал Великий князь Михаил. – Время, как любит говорить Александр Владимирович, не ждет.

31 мая 1907 года, 11:45. Санкт-Петербург, Зимний Дворец, кабинет Канцлера Российской Империи.

Прямо с вокзала Великого князя Михаила, принцессу Елену и принца Георгия отвезли в Зимний Дворец. Сербских гостей там уже ждали гостевые апартаменты, а брат императрицы и без того был прописан во дворце, так сказать, на законных основаниях.

После короткой паузы, необходимой для того, чтобы путешествующие могли прийти в себя с дороги, в кабинете канцлера Империи собралось совещание. Компания эта включала в себя как прибывших из Белграда Великого князя Михаила, принца Георгия и принцессу Елену, так и императрицу-государыню Ольгу Александровну, ее супруга князя-консорта Новикова, канцлера Павла Павловича Одинцова, а также первую статс-даму Дарью Михайловну Одинцову, супругу канцлера. Присутствовал также полковник Имперской Безопасности Мартынов и уже знакомый гостям полковник Баев, который, поделав все свои дела на Балканах, недавно тоже вернулся в Санкт-Петербург.

Первым делом императрица обняла и расцеловала свою сербскую гостью.

– О, моя милая Хелен, я так рада тебя видеть! – сказала она, осматривая свою гостью после поцелуйного обряда. – После нашей последней встречи ты так повзрослела и похорошела…

– Вы тоже, Ваше Императорское Величество, за последнее время очень сильно изменились – да так, что вас и не узнать, – сказала Елена, приседая в книксене.

– Запомни, Хелен, – сказала мгновенно посерьезневшая императрица, – с кем ты поведешься – такой сама и станешь. С Петром Ольденбургским, который сам существовал как бледная глиста, была одна Ольга Александровна Романова – слабая и забитая девочка, а с моим Сашкой, то есть с князем-консортом Новиковым, тигром в человечьей шкуре, она, то есть я, обратилась в прямую противоположность себя прежней. Едва я с ним познакомилась, как почувствовала, что у меня начинают отрастать крылья.

– Да, Ваше Императорское Величество, теперь вы просто великолепны! – подтвердила Елена, еще раз сделав книксен.

Русская императрица, ласково оглядев гостью, произнесла:

– Я уверена, милая Хелен, что мой брат тоже сумеет сделать тебя настоящей сербской королевой, которая будет светить своим подданным будто солнце. И оставь, пожалуйста, «Ваших Императорских Величеств» за дверью этого кабинета для самых официальных церемоний. Пока мы в узком кругу, я для тебя просто Ольга или государыня Ольга Александровна, если поблизости присутствуют посторонние. Ведь ты же теперь моя ближайшая родня, невеста моего любимого брата, который близок мне не только по крови, но и по духу. Ты теперь одна из нас и должна помнить, что никто не даст тебя в обиду.

– Спасибо, государыня Ольга, – ответила Елена, склонив голову, но тут же подняла ее и спросила: – Надеюсь, эта привилегия распространяется и на моего брата Джорджи?

– Естественно, распространяется, – ответила Ольга. – Твой брат с сего момента поступает в обучение к моему мужу, который из юноши с задатками сделает настоящего мужчину, запасного сербского короля – на тот случай, если с тобой и твоим мужем что-нибудь случится. И этот возможный король будет настолько страшен, бескомпромиссен и неудержим, и у него окажется так много сторонников, что все ваши враги будут просто сдувать с тебя пылинки, лишь бы он никогда не пришел к власти. Джорджи, ты согласен на такую роль при своей сестре и ее муже?

– О да, государыня Ольга! – пылко воскликнул брат Елены. – Я всегда и любым способом готов оберегать мою сестру, и, кроме того, для меня большая честь поступить в обучение к Воину Пришельцев. Ведь так, кажется, зовут вашего супруга его недавние враги англичане?

Тут заговорил до того молчавший полковник Баев:

– Не исключено, что главным твоим противником в этом деле станет ни кто иной как твой собственный брат Александр. Насколько нам известно, он оказался просто взбешен тем, что господин Димитриевич и его подельники отказали ему в доверии, и теперь ищет способ не мытьем так катаньем, так же как и в нашем прошлом, залезть на трон вашего отца.

– Александр? – переспросил ошарашенный Георгий. – А я-то думал, что вы с ним уже имели отдельный разговор и он уже понял свои заблуждения…

– С ним разговаривал не только я один, – вздохнул полковник Баев, – но этот человек так неудержимо стремится к власти, что остановить его одними уговорами будет невозможно. Он уже в ритме призового рысака обегал все имеющиеся в Белграде иностранные посольства, и думаю, что некоторые, а может, и все подряд, заглотили наживку до самых гланд…

– Если человек любой ценой рвется к власти, – сказала Ольга, – и эта власть нужна ему не для того, чтобы дать своей стране нечто разумное, доброе и вечное, а для личных надобностей, то такого необходимо останавливать немедленно и любой ценой. Запомни эту истину, Елена, и пусть она будет твоим первым королевским уроком. Если твой родственник, как бы он ни был тебе близок, начинает действовать во вред своей стране, ты как монархиня должна вырвать его из своего сердца и поступать с таким человеком как и с любым своим подданным. По сравнению с благом для Отечества любые родственные чувства просто ничто.

– Любой ценой – это значит убить? – дрожа всем своим существом, произнесла Елена. – Но он же мой брат, как я могу приговорить его к смерти?

– А разве я кого-нибудь убивала, причем не только из своих родственников, но и вообще? – удивилась Ольга. – За все время моего правления я не подписала ни одного смертного приговора. Зачем убивать, если можно лишить прав состояния и загнать в какую-нибудь Тьмутаракань, откуда скачи хоть сто лет, но все равно никуда не доскачешь?

– Но Сербия, в отличие от России, очень маленькая страна, в которой нет своих тьмутараканей, – возразила Елена.

– Тогда запри своего брата на веки вечные в психушку, поступив с ним так же, как он в другом мире сделал с Георгием, – сказала Ольга. – Пойми же, милая моя: ставка в этой игре – не твоя личная власть, а судьба всей твоей страны. Придя к власти, Александр непременно начнет хватать все, что плохо лежит по соседству, и тем самым не только обратит на себя наш гнев, но и пустит историю Сербии по прежнему, не исправленному, пути.

– К счастью, я пока еще не королева, – потупив взгляд, сказала Елена, – а потому избавлена от обязанности сделать тягостный выбор. Но и благо Сербии для меня не пустой звук, а потому я предаю своего брата Александра и его дела на суд нашей сербской благодетельницы российской императрицы Ольги. Простите меня, государыня, если я что-то сказала неверно…

– Милая Хелен, ты уверена в том, что сказала? – ответила Ольга, пропустив мимо ушей последние слова сербской принцессы. – Мой суд хоть и справедлив, но очень суров. Если твое предложение останется в силе, то по моему приказу твоего незадачливого брата замотают в некое подобие ковра и, одурманенного наркотиками, тайным образом вывезут из Сербии в Россию. А у нас тут Тьмутараканей хоть отбавляй, и все на разный вкус. Есть жаркие и пыльные, есть холодные и заснеженные, а есть каменистые и мокрые. И даже я не буду знать, где именно отбывает свою ссылку твой брат. Ну как, ты подтверждаешь предварительное решение или берешь свое слово обратно?

– Подтверждаю, – кивнула Елена, – главное, что мой брат останется жив и мои руки при этом будут чистыми.

Сказав это, Елена обернулась к брату.

– А ты, Джорджи, уж извини, что я, принимая это решение, не посоветовалась с тобой. Ведь будущая сербская королева все-таки я, а не ты. И к тому же, как мне уже известно, ты один раз уже пострадал от властолюбия Александра, и при этом все усилия любящих тебя родственников были не в состоянии вытянуть тебя из того персонального ада, на который обрек тебя наш младший брат. Оставить Александра в Сербии значило убить его, ибо я уже знаю, что мой будущий муж в боевой обстановке ни на минуту не потерпит враждебную возню у себя в тылу. А потому, Dixi – пусть каждый делает то, что должен, и да случится что суждено.

– Этими словами, милая Хелен, ты окончательно подтвердила, что сможешь не только по праву занять трон своего отца, но и править Сербией на благо ее народа – сказала императрица Ольга. – Ну как, брат, ты еще не передумал брать эту женщину себе в жены?

– Нет, сестра, – ответил Великий князь Михаил, – не передумал. Впрочем, насколько я понимаю, мы тут собрались совсем не для того, чтобы проверить наши с Хелен личные чувства.

– Да, ты прав, – подтвердила императрица, – свадьба, как говорится, состоится в любую погоду. Пока вы, петляя, ехали из Белграда в Санкт-Петербург, мы тут собирали все необходимое. Так что готовьтесь, милая Хелен – пройдет всего неделя, и вы станете законной женой моего долговязого братца и сможете позволить себе все, что еще непозволительно жениху и невесте. М-м-м, восхитительное занятие, когда двое при полном согласии, на смятых простынях изо всех сил делают себе наследника…

При этих словах Елена мило покраснела и переглянулась с улыбнувшимся ей женихом. Эти двое, что совсем недавно были чужими друг другу, уже настолько далеко зашли по дороге сближения, что описанная перспектива вызывала у них радостное волнение.

– А теперь о серьезном… – сказала императрица, сполна насладившись этим зрелищем.

– Да, сестра, – сказал Михаил, усилием воли согнав с лица радостную улыбку, – давай поговорим о серьезном.

Тут заговорил канцлер Одинцов:

– Итак, следует сказать, что текущая европейская политическая интрига выходит на новый виток. С одной стороны нам уже удалось заложить прочный фундамент переосновываемого Балканского союза. При этом, как нам кажется, битая в предыдущей войне Греция не должна входить в состав высоких договаривающихся сторон, ибо при отсутствии реального боевого потенциала эта страна может только шакалить, таская куски у тех стран, которые реально вносят свой вклад в победу.

– Так все же – против кого изначально будет нацелен наш союз? – спросил Георгий. – Против Австро-Венгрии и ее сумасшедшего императора, или кого-то еще? В первом случае я совсем не понимаю, при чем тут Греция…

– Первой нашей цель станет не Австро-Венгрия, а Турция, – с абсолютно серьезным видом ответил князь-консорт Новиков. – К тому моменту, когда мы начнем разбираться с австро-венгерским вопросом, империю осман следует разгромить, полностью ликвидировать как государство и разделить между победителями. При этом участники русско-сербо-болгарской и англо-франко-русской коалиции обезопасят свои тылы от внезапных ударов диких башибузуков и разделят между собой наследство наконец скончавшегося Больного Человека Европы^[39]. Доктор сказал – в морг, значит, в морг.

– Это значит, – с нажимом сказала императрица Ольга, – что мне опять придется встречаться с дядюшкой Берти, чтобы договориться о таком разделе, потому что наш первоначальный план предусматривал только сильную трепку осман с отъемом у них самых сладких кусков.

– Аппетит приходит во время еды, – пожал плечами канцлер Одинцов, – и к тому же мы тут посоветовались с местными специалистами по Османскому вопросу и пришли к выводу, что только полный разгром и уничтожение турецкого государства смогут уберечь нас от удара в спину в случае начала войны на европейском направлении. В ТОТ РАЗ битые в Первой Балканской войне турки не смогли удержаться от того чтобы не ударить Болгарию в спину во время межсоюзнического конфликта, а потом сами объявили России войну в конце четырнадцатого года, когда русские армии были связаны тяжелыми боями с Австро-Венгрией и Германией. Чтобы избежать чего-то подобного, удар по Турции должен быть действительно смертельным. Чтобы выйти из грядущего общеевропейского конфликта победителями, нам предстоит громить наших врагов строго по очереди: Турция, Австро-Венгрия и Германия, – каждый раз имея над очередным противником подавляющее преимущество.

– В таком случае, – сказал князь-консорт Новиков, – все нужно проделать еще до смерти двух ключевых персонажей: германского фельдмаршала Шлиффена и британского короля Эдуарда. Первое гарантирует нам, что при начале австро-русского конфликта германская армия всей силой обрушится на Францию и, возможно, даже возьмет Париж, дав нам, в свою очередь, время ударами с тех сторон разнести империю Габсбургов на мелки черепки; а король Эдуард, как человек договороспособный, будет со скрупулезной точностью содействовать исполнению всех пунктов союзного соглашения. О его сыне и наследнике короле Георге я такого сказать не могу. Вот уж от кого можно ждать всяких пакостей – так это от него.

– Господин Новиков, – неожиданно сказала принцесса Елена, – у нас на Балканах может быть еще один союзник и против Османской империи, и против Австро-Венгрии, о котором вы в своей самонадеянности пришельца из будущего почему-то забыли. Я имею в виду Италию, где нынче правит король Виктор-Эммануил Третий и моя тетушка, в девичестве черногорская принцесса Елена. Меня, собственно, и назвали в ее честь. Италия – очень молодое государство, которое появилось на свет уже после того как самые сладкие куски мира достались крупнейшим державам. Из турецкого наследства итальянцы не отказались бы от Ливии и некоторых островов, а из австро-венгерских территорий ее интересуют населенный итальянцами Южный Тироль, Триест, а также некоторые другие земли, на которых не живут сербы, но зато в большом количестве имеются единоверные итальянцам словенцы и хорваты.

Произнеся эту тираду, Елена, возможно, ожидала, что на нее закричат, затопают и зашикают – а то как же: какая-то девчонка, которую только что допустили в столь высокопоставленное общество, вдруг вздумала учить уважаемых людей, что им делать, а что нет… Но ничего подобного не произошло.

– Туше! – сказал канцлер Одинцов, сопроводив это слово одобрительным кивком, – только что вы, девушка, заработали золотую медаль за сообразительность, потому что об Италии мы и в самом деле забыли. Возможно, потому, что в первой мировой войне она действовала крайне вяло и с запозданием, долго выбирая, на какой стороне воевать, а Ливию у турок ваш дядя Виктор-Эммануил оттягал на год раньше, чем Сербия, Болгария и Греция собрались на свою войну за Македонию. А теперь это дело можно синхронизировать. В ТОТ РАЗ из всех членов Балканского союза военный флот, способный блокировать Дарданеллы, имелся только у Греции, но если смотреть шире, итальянский флот в несколько раз сильнее греческого и потому способен действовать на более широком фронте. К тому же итальянцы не претендуют на территорию Македонии, а Ливию мы им готовы отдать с чистой совестью и даже подсказать вашему дяде, где там порылась собака…

– А стоит ли, Павел Павлович? – быстро спросила императрица Ольга. – Я имею в виду – делиться данными по поводу ливийских секретов…

– Стоит, безусловно, – ответил тот. – Нам еще Мессину спасать, и вообще выступать благодетелями итальянского народа.

– А что это за Мессина? – спросила Елена, которую разобрало любопытство, – и почему вы, русские, должны ее спасать?

– Мессина – это место катастрофического землетрясения, которое состоится через полтора года и унесет сто тысяч жизней, – ответил Одинцов.

– Сколько?! – переспросила потрясенная принцесса Елена.

– Сто тысяч, – вместо Одинцова подтвердил Новиков, – только там сыграло роль не столько сила землетрясения (в других местах от таких толчков только люстры качаются), столько дома, построенные из песка, навоза и палок, способные развалиться оттого, что о стену почесала бок корова. Людей спасти можно: достаточно заставить их заблаговременно выйти из своих трухлявых жилищ, а вот города все равно развалятся в прах. И ведь что самое обидное – после этого урока местные на том же месте восстановят все те же трущобы из тех же материалов… Ибо нищета там ужасающая. Но это не тема нашего сегодняшнего разговора.

– Да, и в самом деле, – сухо подтвердила императрица Ольга, – итальянская нищета нас пока мало касается. Со своей еще не до конца справились, хотя у нас и не Италия. Что касается итальянского вопроса, то его проработка поручается нашим новобрачным. Когда они поедут в свадебное путешествие, как бы ненароком заедут в Рим – и там Елена по-родственному переговорит с тетушкой и дядюшкой. Если предварительные переговоры окажутся удачными, то к работе подключится ее супруг, которому я дам на это особые полномочия…

– Вы поручаете мне начать переговоры с итальянским королем? – с удивление спросила Елена. – Но как так можно поступать, Ольга, ведь вы меня совсем не знаете?

– Во-первых, ты, Хелен, сама вспомнила о своих итальянских родственниках, – усмехнулась императрица, – а инициатива в таких случаях наказуема. Тем более что подключение Италии к нашему Балканскому союзу будет и в интересах Сербии, и в интересах Черногории. Во-вторых – выходя замуж за моего брата, ты становишься членом нашей общей команды, которая дает защиту тебе и твоей стране, а в ответ рассчитывает на твою помощь в разных вопросах. Если ты читала сказку господина Дюма про трех мушкетеров, то, вероятно, помнишь лозунг командной работы: «Один за всех и все за одного». Мой брат, когда подтвердил свое желание взять тебя в жены, тем самым дал тебе наилучшую рекомендацию. Не так ли, Михаил?

– Все верно, – ответил тот, – моя будущая жена девушка умная, и в то же время преданная своей стране и имеющая большое сердце. Для меня это наилучшая рекомендация.

– Спасибо… – опустив глаза, пробормотала Елена, – мне весьма лестно слышать о себе такие слова…

– Да ладно тебе, милая Хелен, – сказала императрица, – не ради лести твой жених произносил все эти речи. Сейчас важно другое. Если мы ставим новую ускоренную планку мировой войны, которую мы надеемся разбить на серию скоротечных локальных конфликтов, то нам необходимо определить, когда именно начнется то, после чего вся мировая история понесется кувырком…

– Я думаю, что оптимальный срок проведения такой операции – июль-октябрь следующего года, – сказал князь-консорт Новиков. – Там и тунгусский метеорит, там и предполагаемая младотурецкая революция, к тому же к этому моменту к большой войне не будет готова ни одна страна Европы, кроме России. Как говорил известный персонаж, настоящая война всегда начинается внезапно.

– Хорошо, Сашка, – кивнула императрица, – а теперь скажи, наша армия к войне будет готова или нет?

– К затяжной бойне в стиле прошлой Мировой Войны, когда фронт протянется от Персидского залива до Балтики, мы готовы не будем, – ответил тот. – К такому нам подготовиться просто не дадут, потому что на это, в стиле незабвенного Иосифа Виссарионовича, потребуется лет двадцать. К каскаду скоротечных операций, когда войска постоянной готовности будут последовательно сосредоточены против текущих противников – сначала Турции, потом Австро-Венгрии, а уж потом и Германии – мы с некоторыми оговорками готовы уже сегодня. Главное – не затягивать конфликты и не иметь дело со всеми тремя противниками сразу.

– Вот и замечательно, – подвела итог императрица, – на этом мы, пожалуй, сегодня закончим. Елене надо хотя бы немного отдохнуть и подготовиться, ведь на пять часов у нее назначена встреча с будущей свекровью, а это своя отдельная война. Мы с Михаилом тоже будем там рядом с ней, а посему наше сегодняшнее совещание можно считать закрытым. В следующий раз в таком же составе мы соберемся уже после свадьбы, перед отъездом молодых в путешествие. На этом все, господа; дамы удаляются прочь, и вы можете считать себя временно свободными. Дарья, бери Елену и следуй за мной.

Пять минут спустя, там же и те же люди, но в чисто мужском составе.

Когда за дамами закрылись двойные звуконепроницаемые двери, на некоторое время в кабинете Канцлера Империи воцарилась полная тишина.

– Значит, так, – после затянувшейся паузы сказал Павел Павлович Одинцов, – теперь поговорим о нашем, о мужском, без розовых соплей и лирических отступлений. Начнем с идеи товарища Новикова о ступенчатой превентивной войне, которую следует развязать в течение следующего года. Рациональное зерно в ней, конечно, есть, потому что, пожалуй, только в этом случае, когда войны будут выстроены каскадом, у нас есть шанс последовательно расколошматить сосредоточенную против нас превосходящую мощь. Но, скажите Александр Владимирович, зачем же было высказывать эту идею вслух при принцессе Елене? А вдруг девушка проговорится – и весь эффект превентивной внезапности сойдет на нет…

– Девушка не проговорится – за это я вам, Павел Павлович, ручаюсь, – ответил Великий князь Михаил. – Елена, конечно, выглядит как легкомысленная девица, но эта внешность у нее обманчива. Вспомните, она родилась в изгнании, рано потеряла мать, после чего практически до самого совершеннолетия проживала на птичьих правах то у деда, то у наших тетушек-черногорок. То, что мы приняли ее в свою компанию и одарили доверием, стоит для нее дорогого. Не так ли, Джорджи?

– О да, так и есть, – подтвердил Георгий, – только доверие должно быть взаимным. Если мы, сербы, доверяем вам свое будущее, то и вам следует относиться к нам с таким же доверием.

– У нас, выходцев из будущего, – ответил канцлер Одинцов, – есть негативный опыт того, как, поддавшись на пустые обещания европейских правительств, ваши сербские политики сами сдавали, казалось бы, непреступные позиции…

– Павел Павлович, да и мы, русские, и сами в те времена тоже были не без греха, – поправил старшего товарища князь-консорт Новиков. – «Вхождение в Мировое Сообщество», «Большая Восьмерка», «Европа от Лиссабона до Владивостока», «Совет Европы» и прочее бла-бла-бла – в то время когда нас просто готовили к убою. Но здесь сторонников подобной лабуды нет ни с сербской, ни с российской стороны, поэтому попрошу закрыть дискуссию вокруг переливания из пустого в порожнее и перейти к актуальным вопросам повестки нашего совещания.

– Уел, Александр Владимирович, уел, – усмехнулся канцлер Одинцов, – что же касается одного из самых актуальных вопросов, то он звучит так: информировать нам наших потенциальных союзников, французов и англичан об имеющемся у нас плане ступенчатой мировой войны или же не стоит этого делать ни в коем случае?

– Конечно же, «ни в коем случае», – убежденно произнес князь-консорт Новиков. – В отличие от сербов и даже болгар, англичане с французами нам не искренние союзники, а, скорее, попутчики, желающие нашими руками решить свои проблемы, – поэтому и играть их следует «в темную». Победу над Германией мы им обеспечим, но при этом, не слушая ничьих советов, решим все свои проблемы и проблемы своих настоящих союзников на Балканах и в других местах. Одним словом, чем меньше они знают, тем крепче спят. К тому же вспомните, как небезызвестный месье Делькассе пытался ставить нам условия на трехсторонних переговорах. И этот их политик еще из самых вменяемых, остальные гораздо хуже.

– Присоединяюсь к Александру Владимировичу, – сказал полковник Баев, – французское политическое сообщество насквозь продажно, и к тому же легкомысленно-болтливо, как стайка волнистых попугайчиков. С них станется вынести военные планы на обсуждение в Парламенте с последующим опубликованием в газетах. В нашем прошлом такие прецеденты уже бывали. Любой секрет, утекший в том направлении, сразу станет достоянием всех заинтересованных сторон. Англичане, конечно, не продажны и не болтливы, но зато насквозь лживы и двуличны. Наличие на троне короля Эдуарда отнюдь не умаляет возможностей его подчиненных вести враждебные России политические игры. Британская политическая элита желает осадить всех своих конкурентов разом, и поэтому, еще как-то сохраняя лояльность в отношении соглашений по германскому вопросу, на турецком и австро-венгерском направлении будет действовать по схеме «чем хуже, тем лучше».

– Господа, – неожиданно заговорил сербский принц Георгий, – а разве позволительно обсуждать важнейшие вопросы государственной политики вот так, в отсутствие государыни-императрицы?

– Нам – позволительно, – ответил князь-консорт Новиков. – Когда мы закончим обсуждение, Павел Павлович представит государыне консолидированное мнение нашего Малого Совета, и моя супруга либо начертает на нем «быть посему», что бывает в большинстве случаев, либо нам предстоит еще один раунд обсуждения вопроса в расширенном составе…

– Именно так, – подтвердил канцлер Одинцов. – Если дело касается внешней и внутренней политики, то докладную записку по итогам наших совещаний составляю я. Если речь идет о чисто военных вопросах, то тогда государыне докладывают Александр Владимирович и Михаил Александрович. А если речь зайдет о социальной или межнациональной обстановке то тогда свои доклады после предварительного обсуждения делают господин Ульянов и господин Джугашвили. У государыни только двадцать четыре часа в сутках, семья, маленький сын и представительские обязанности, и она просто не в состоянии присутствовать на всех совещаниях одновременно. Вот, например, сейчас, пока мы разбираемся с детализацией плана будущей войны, она готовит вашу сестру ко встрече с вдовствующей императрицей, на которую ее высочеству принцессе Елене еще надо будет произвести благоприятное впечатление.

– Это из-за нашего, по ее мнению, низкого происхождения? – спросил Георгий, вспыхнув от гнева.

– Отнюдь, – успокаивающим тоном ответил князь-консорт Новиков, – это по причине того, Джорджи, что к настоящему моменту старый мир кончился, вместо него народился новый, а вдовствующая императрица Мария Федоровна все никак не может принять его реальность. Но это личный семейный фронт моей супруги, и именно она воюет на нем ради нашего общего блага. Так что не беспокойся, маман Михаила примет твою сестру такой, какая она есть, никуда не денется. То, что случится на пятичасовом приеме – не более чем формальность, необходимая для соблюдения приличий, фигура танца в Марлезонском балете. У нас тут, чай, не двадцать первый век, когда молодые сходятся и начинают совместную жизнь не только не заключая брака, но даже не ставя в известность своих родителей.

Остывший после эмоциональной вспышки Георгий опустил голову и как бы нехотя сказал:

– Прошу прощения, господа, больше такое не повторится. Михаил уже говорил мне, что теперь в очередной раз последние становятся первыми, а первые последними, а я не придал его словам надлежащего значения. Скажите, где мое место в вашем строю – и я займу его без единого слова. Михаил говорил мне о надлежащем обучении военному делу, но если война начнется уже через год, то у нас на это просто не остается времени.

– И все же, Джорджи, подучиться тебе все равно следует, – сказал князь-консорт Новиков. – Поручников, которые будут водить своих солдат в штыковые атаки, в сербской армии и без тебя хоть пруд пруди; ты же, как нам кажется, способен на нечто большее.

– И на что я способен, по вашему мнению? – вполне закономерно спросил принц Георгий, – ведь, от других офицеров, я отличаюсь только своим происхождением, и мне не хотелось бы по этой причине всю войну просидеть вдали от фронта в глубоком тылу. Если кто и должен водить солдат в штыковые атаки во Славу Сербии – так это принц из династии Карагеоргиевичей. Мой отец в молодости тоже воевал добровольцем в войне за освобождение болгар, и именно он преподал мне урок того, где должен во время войны находиться любой уважающий себя член нашего рода.

– Не беспокойся, Джорджи, – сказал Великий князь Михаил, – я же тебе уже говорил, что ученики господина Новикова никогда не отирают штаны в тыловых учреждениях. Но из-за сдвига грядущих военных действий на ближнюю перспективу график подготовки будет сокращен, так что все придется делать буквально бегом. Но об этом ты узнаешь уже после свадьбы, когда мы с Еленой отправимся в свадебный вояж, а ты с Александром Владимировичем начнешь готовиться к грядущей войне настоящим способом.

– На этой оптимистической ноте я бы предпочел закрыть наше совещание, – сказал канцлер Одинцов, – ибо все еще не обсужденные вопросы, внезапно всплывшие из-за принятых нами только что решений, еще требуют, говоря парламентским языком, предварительной проработки «в комитетах».

Когда все уже выходили из кабинета, канцлер, в стиле незабвенного Мюллера-Броневого, окликнул полковника Мартынова и полковника Баева:

– А вас, Евгений Петрович и Игорь Михайлович, я попрошу немного задержаться. Есть, знаете ли, разговор с глазу на глаз.

Несколько минут спустя, там же, канцлер Одинцов, полковник Мартынов и полковник Баев.

– Значит, так, товарищи работники плаща и кинжала, – сказал канцер, когда за удалившимися плотно закрылась дверь, – меня крайне расстроила дурацкая выходка наших венских контрагентов. Это надо же было додуматься до цареубийства, особенно после того, как за ту же выходку надавали по башке англичанам?! Я понимаю, что возможности для действия здесь, в России, у них минимальные, но за Сербию, Болгарию или даже Италию я бы так не ручался. А это значит, что поехавшие в свадебное путешествие Михаил и Елена как под дамокловым мечом будут находиться под угрозой теракта. А посему, Игорь Михайлович, нельзя ли по отношению к этим господам отдариться чем-нибудь равноценным, показывающим, насколько мы не одобряем таких методов?

– Господин фон Эренталь в нашей власти, – ответил полковник Баев, – и мы можем его грохнуть в любой момент, если на то будет ваша воля. Однако для того, чтобы исполнить императора Франца-Иосифа или кого-то из его родственников, нам нужен прямой и непосредственный приказ государыни Ольги, а она нам такого распоряжения пока не отдавала. Самовольничать в этом вопросе недопустимо, ибо так можно разрушить все имеющееся между нами доверие.

– К тому же, – сказал полковник Мартынов, – ликвидация сколь угодно важных функционеров Австро-Венгерской империи не в состоянии отменить уже запланированного покушения, особенно если вопрос отдан на аутсорсинг различным религиозным фанатикам или ошметкам эсеровской боевки, осевшей по Европам… Ведь и англичане и французы и прочие японцы, все они стремились сделать грязную работу как раз чужими руками.

– А вот последнее решительно интересно… – кивнул канцлер. – Игорь Михайлович, не пришло ли время зачистить эту публику до белых костей, невзирая ни на личности, ни на государственные границы? И к тому же, насколько я понимаю, в настоящий момент вы тоже можете отдать этот вопрос на аутсорсинг?

– Так точно, Павел Павлович, – ответил полковник Баев, – в настоящий момент в случае необходимости мы имеем возможность обратиться за помощью к македонским четникам, армянским дашнакам и в том числе к организации, которую представляет господин Димитриевич. Но, к сожалению там, где обычно гнездятся наши враги, их возможности даже меньше наших, потому что их боевики в основном заточены на действия в условиях поддержки сочувствующего им местного населения. Наши «специалисты» в условиях Швейцарии или той же Австрии с Венгрией будут чувствовать себя гораздо уверенней. Только вот наши отечественные эсеры при этом тоже не полезут ни в Сербию, ни Болгарию с Италией, потому что там они будут заметны как бабуины в вольере для медведей. Нет, эту публику австрийцы будут выталкивать именно в Россию, а за ее пределами попытаются воспользоваться услугами местных кадров…

– В Италии наши «типа революционеры» действуют вполне свободно, – сказал полковник Мартынов, – как и в любом другом европейском государстве. Правда, они там пока никого не взрывали и не убивали, но это только потому, что там у них лежка и убежище, а местная полиция в упор не видит спасающихся от нашего преследования «борцов за свободу». Причина их сдержанности в том, что такое благолепие продолжается только до тех пор, пока в Риме, Милане и других городах не звучат выстрелы и не гремят взрывы. Но в случае если у них возникнет острая необходимость или на них, к примеру, надавят венские Ротшильды, то это правило можно и забыть. В таком случае мы будем иметь неожиданное покушение на Великого князя Михаила и принцессу Елену в том же стиле, в каком в нашем мире были убиты эрцгерцог Франц Фердинанд и его супруга София Хотек. Конечно, нечто подобное может произойти на территории Сербии или Болгарии – но в этих странах у нас имеются союзники, способные организовать противодействие террористам, а вот в Италии нет никого и ничего. И бесполезно предупреждать тамошнюю полицию: пока не случится попытка злодейства, эти люди не пошевелят и пальцем.

– Да, – подтвердил полковник Баев, – в данном случае Евгений Петрович прав. Италия – это самое слабое звено, потому что наши люди, обеспечивающие безопасность странствующих молодоженов, не будут иметь поддержки со стороны местных властей. В Германии, например, несмотря на прохладные отношения между нашими странами, местная полиция сделает все возможное, чтобы избежать любых неприятных инцидентов, а вот о Франции, Швейцарии или той же Италии я такого сказать не могу.

– Короля Александра – того самого, которого мы решили отпихнуть от власти, в тридцать пятом году застрелили не дома в Белграде, а во время визита во Францию, – заметил полковник Мартынов. – Поэтому я согласен с Игорем Михайловичем в том, что посещение Италии чревато ненужным риском. Быть может, организовать встречу итальянского короля и наших молодоженов под крылышком старого плута Николы Черногорского? Как-никак именно через него все они приходятся друг другу родней. Впрочем, этот вопрос необходимо согласовывать непосредственно с Михаилом Александровичем и его невестой, потому что мы не можем указывать им куда ехать, а куда нет.

– Надо учесть, что покушение может случиться не только в странах Европы, но и в Болгарии, – продолжил полковник Баев. – Сейчас наши люди негласно расследуют заговор, который боевики левого крыла (не путать с македонскими эсдеками) революционной македоно-одринской организации составили против вождя своих политических конкурентов Бориса Сафарова. Эти люди выступают против отделения Македонии от Турции, считая за наилучший вариант национально-культурную автономию в составе Османской империи. Думаю, что наш кандидат в болгарские монархи будет им тоже крайне неприятен, и они приложат все возможные усилия к его уничтожению.

– Яне Санданский и его подельники – это не члены австрийской императорской семьи, – пожал плечами полковник Мартынов. – Как только они станут мешать нашим планам, то ваши люди без всякой суеты должны перестрелять эту публику до последнего человека, на чем левая фракция македонских революционеров закончится. Наверняка нечто подобное организации покушения возможно и в Сербии, но там у нас есть поддержка со стороны господина Димитриевича и людей из его команды, поэтому риск можно считать минимальным. В отличие от некоторых, они понимают, насколько серьезно поставлен вопрос, и не будут рисковать союзом с Россией.

– И что же из всего этого следует, товарищи? – спросил канцлер Одинцов.

– А все то же, – ответил полковник Мартынов, – что и там, у нас дома, в двадцать первом веке. На Аллаха надеяться можно, но верблюда привязывать обязательно. Но вопросами безопасности во время свадебного путешествия займемся мы с Игорем Михайловичем, каждый в своей ипостаси. А вам, Павел Павлович, чем черт не шутит, по дипломатическим каналам стоит выйти на европейские правительства и сообщить, что у нас есть информация, что одна недружественная нам держава… Одним словом, если что-нибудь случится с кем-нибудь из наших друзей, то мы обещаем большую мстю не только стране-заказчице, но и тому государству, на территории которого произойдет теракт. Мы, пришельцы, способны и не на такое. Тщательнее надо охранять дорогих гостей, чтобы потом не было негативных нюансов. А то в таком деле как террор стоит только начать – остановиться потом будет ой как тяжело.

Тогда же и почти там же, личные апартаменты правящей императрицы, туалетная комната.

Сербская принцесса Елена Карагеоргиевич (23 года).

И вот я, все еще под впечатлением от разговора, попадаю туда, куда не может быть допущен даже не то что простой смертный, но и не всякий соратник… Я – в святая святых этого великолепного дворца, в личных покоях императрицы Ольги. И уж конечно, тут есть на что посмотреть и чему подивиться. Обстановка здесь весьма необычная, – впрочем, не настолько, чтобы приводить в шок непривычного наблюдателя. Самое главное – здесь уютно, светло и как-то приветливо, что ли. И, хоть повсюду несомненная роскошь, эта роскошь не кричащая, не претенциозная – совершенно созвучная духу и характеру самой русской императрицы. Вся мебель здесь светлых тонов, в комнатах – обилие летящих кисейных занавесей, много воздуха, света и солнца. И никаких признаков существования где-то поблизости такого сурового мужчины как князь-консорт Новиков. Императорские апартаменты являли собой разительный контраст с кабинетом канцлера, интерьер которого больше напоминает обстановку средневекового замка. Но я вдруг подумала, что две этих стороны – темная и светлая – являются двумя половинами единого целого.

Но больше всего меня удивили в императорских апартаментах служанки. Я не могла удержаться от того, чтобы не разглядывать этих прелестных девушек с раскосыми глазами, которые при встрече с нами кланялись на какой-то совершенно особенный манер, складывая под подбородком маленькие ладошки. Я нигде не видела ничего подобного! Казалось, это ожили фарфоровые куколки – настолько нежно и мило они выглядели в своих одеяниях, чем-то похожих на русские сарафаны. Они ходили бесшумно, мелкими шажками, их маленькие губки хранили легкую улыбку; черные их волосы, разделенными пробором и собранные в узел, блестели точно набриолиненные. Они меня просто околдовали, эти чудные азиатки – и я между делом подумала, что в будущем, когда стану королевой, тоже непременно заведу себе точно такую же экзотическую прислугу. Правда, для меня все эти девушки были совершенно на одно лицо… И только цвет сарафана создавал между ними некоторое различие; впрочем, вся их одежда была в пастельных тонах, подчеркивая хрупкость тонких фигурок. И еще почему-то мне показалось, что это не простые горничные и служанки. Нет; эти девушки и молодые женщины бросали на русскую государыню такие взгляды, что становилось понятно – они преданы ей душой и телом^[40].

Пока мы шли к неведомой мне тогда цели, государыня бросала на меня пытливые взгляды; очевидно, она примерно догадывалась о моих мыслях. Ей нравилось наблюдать за моей реакцией: в глазах ее лучилась добрая улыбка. Мне, конечно, хотелось задать ей кое-какие вопросы, но я не решалась заговорить, чтобы не прослыть досужей болтушкой, как мои черногорские тетушки, – и я предпочла пока лишь наблюдать, впитывая в себя атмосферу этих покоев, проникаясь тем незримым, что витало в воздухе… Этого тоже требовала моя душа. Ведь я понимала, что русская императрица – это пример для меня, тот образец, на который мне следует равняться, если я хочу быть хорошей королевой и достойной супругой русского Великого князя…

И в самом деле, много мыслей пронеслось в моей голове, пока мы шли по галереям дворца. Все здесь – запахи, звуки, цвета – способствовало некоему расслаблению, когда само собой начинает приходить какое-то осознание, понимание того, что со мной происходит. Происходит – в широком смысле. Ведь еще совсем недавно я и помыслить не могла, что стану невестой Великого князя Михаила, брата русской императрицы… До недавних пор фамилия Карагеоргиевичей среди правящих домов котировалась невысоко. Как любит говорить в похожих случаях военный советник моего будущего мужа, мы были «третий сорт – не брак». И вдруг на нас обратили внимание и признали годными – в полном соответствии с той истиной, что однажды последние станут первыми, а первые… последними. А все это налагает на меня огромную ответственность. И теперь, идя рука об руку с государыней Ольгой по ее дворцу, я окончательно и бесповоротно осознала, что отныне я уже никогда не буду прежней. Я стану сильной, решительной и умной. Я буду хорошей поддержкой для своего супруга, и вместе мы будем помогать пришельцам из будущего устраивать мир таким образом, чтобы всюду царили доброта, справедливость и порядок… Впрочем, не знаю, может быть, точнее было бы выразиться, что это пришельцы из будущего помогают НАМ делать наш мир добрее и чище… При этом, однако, они же готовы убить любого, кто будет им в этом мешать… Но мне кажется, что это неважно. Бесспорно одно: пришельцы уже неразрывно связаны с нами, они часть нашего мира, а мы с ними – одно целое.

В душе моей расцветали цветы и звучала торжественная музыка. Несомненно, все было бы совсем, совсем по-другому, не явись эти люди в наш мир. Как бы тогда сложилась моя судьба? Возможно, совсем неудачно. Ведь я так мало об этом знаю. Из разговоров Михаила с моим братом и других источников мне больше известно о том, в какое чудовище превратился Александр, стремясь к неограниченной власти, и как страдал от его происков Джорджи. Я как-то стеснялась об этом спрашивать, считая, что для этого еще настанет определенное время. Но задавать такие вопросы сейчас мне показалось бестактным. Лучше подождать удобного момента и спросить кому-нибудь из пришельцев, с которым я смогу разговаривать с полной откровенностью.

И ведь какая удача, что мы с Михаилом пришлись по душе друг другу! Не иначе, это провидение Божье. Я чувствую, что буду счастлива, имея его в супругах. Ах, еще эти намеки государыни Ольги… Она так смела, так уверенна в себе. Как замечательно пользоваться ее расположением и иметь с ней искреннюю дружбу! Вот сейчас она с загадочным видом ведет меня вглубь своих апартаментов… Что же ждет меня в конце нашего пути? Некий важный разговор или какой-нибудь сюрприз? Как волнительно и… восхитительно! Восхитительно то, что грозную императрицу Ольгу очень скоро я смогу с полным правом назвать своей милой сестрицей… Представляю, что скажут мои черногорские тетушки! Только тетя Елена замужем за итальянским королем и потому имеет самодостаточное положение, а вот мужья Милицы и Станы, как и они сами, никогда не были на хорошем счету у государыни Ольги. Михаил говорил, что его сестра на дух не переносит этих безмозглых тараторок, которых зовут в Зимний Дворец только по большим праздникам. Представляю, каким злобным шипением они встретят мое замужество… Им самим достались Великие князья второго сорта без всяких жизненных перспектив, а моим мужем будет брат императрицы и будущий болгарский князь.

Личные апартаменты государыни, через которые мы с Ольгой идем в сопровождении первой статс-дамы Дарьи Михайловны Одинцовой, посещаются только весьма ограниченным кругом лиц, к которым их хозяйка испытывает приязнь и душевную близость. Почему-то мне сразу становится ясно, что первая статс-дама и ближайшая подруга государыни происходит из пришельцев. Есть нечто такое в ее облике, во взгляде… нечто неуловимое, но такое, чего нет в обычных, в «наших» женщинах. И еще – ее стать, движения. Ничего нарочитого, принужденного. Заметно, что ее грация естественна, а тело ее – крепкое и гибкое, как у гимнаста, это чувствуется даже несмотря на очень женственный наряд. Сама госпожа Одинцова, помимо статуса своего мужа, имеет в местном обществе такое же положение, какое графиня Воронцова-Дашкова имела при Екатерине Великой. К моему удивлению, помимо обязательного портрета императрицы, на зеленом платье молодой женщины были прикреплены русские и иностранные ордена. Еще по рассказам Михаила я знаю, что в ридикюле, что висит на ее руке, скрывается пистолет Браунинга, из которого она в случае необходимости готова застрелить любого, кто вызовет неудовольствие ее царственной подруги.

Но вот мы, кажется, и пришли. Я с нескрываемым любопытством осматриваю комнату, в которую ввела меня Ольга. Здесь стоит крутящееся кресло какой-то необычной конструкции, столик с множеством баночек и флаконов… С первого взгляда мне сразу стало понятно, что это место предназначено для наведения красоты. Именно здесь, очевидно, по утрам работает личный куафер Ольги, готовящий ее к очередному дню, который ей предстоит провести в образе Матери Отечества. Но зачем сюда привели меня? Загадка… Впрочем, все загадки рано или поздно находят свою разгадку, и остается лишь этого дождаться.

– Дарья! – негромко говорит Ольга. – Из нашей невесты-принцессы необходимо сделать настоящую королеву, поэтому зови сюда Арину и У Тян. У них сегодня будет немало работы. А ты, Елена, садись в кресло и ничего не бойся. Мои девочки не кусаются.

Я, повинуясь, опускаюсь в это уютное и мягкое кресло, которое обнимает меня со всех сторон. По отражению я вижу, что в комнате появляются две девушки: русская и кореянка, чем-то неуловимо похожие друг на друга.

– Девочки, – говорит императрица, ласково глядя на меня в зеркале. – Сделайте из моей гостьи такую красавицу, чтоб она одновременно являлась образцом вкуса и умеренности, и в то же время чтобы вдовствующая императрица Мария Федоровна во время встречи от изумления не могла вымолвить ни слова.

Потом она подходит совсем близко ко мне и, склонившись к моему уху, тихо добавляет:

– Должна же моя маман знать, какое сокровище досталось в жены ее сыну… Да и Мишкину тоже будет неплохо увидеть свою невесту в истинном свете, а то о ее уме он уже осведомлен, а о красоте – еще нет.

3 июня 1907 года. Санкт-Петербургская губерния, спецдача СИБ.

Молодая богатая вдова, аргентинская графиня Мария Луиза Изабелла Эсмеральда де Гусман, в прошлой жизни еврейка Дора Бриллиант, бывшая революционерка, террористка и жертва режима.

Чем дольше я училась в той «школе», в которую меня определил меня господин Мартынов, тем больше размывались сами основы моей личности. Сначала я говорила себе, что делаю все это ради моего еще не рожденного ребенка, потом, когда малыш Алекс уже родился – ради того, чтобы его оставили со мной, а не отправили в сиротский приют. Но потом день уходил за днем и месяц за месяцем, а я становилась все меньше похожей на Дору Бриллиант и все больше на графиню Марию де Гусман. Эта фальшивая личность аргентинской аристократки заполняла мое существо, и иногда мне даже начинало казаться, что моя старая знакомая Дора Бриллиант давно умерла, а я – совсем не она, ибо мои новые привычки и убеждения во всем противоречат ее сущности.

К ужасу своей предыдущей личности, под влиянием уроков хранителей я изменилась настолько, что сама стала охранительницей. И, более того, время от времени встречаясь с господином Мартыновым, Мария де Гусман стала вожделеть этого наглого красавчика. Образ Алексея (Покотилова), да и самой Доры Бриллиант, бледнел и размывался в моей памяти. Они оба были несчастными неудачниками: он взорвался на собственной бомбе, она – сгинула в подземельях новой Тайной Канцелярии. Народ, ради которого они отдали свою жизнь, даже не узнал о их смерти. На устах у народа находилась императрица Ольга, мать Отечества, защитница сирых и убогих. Народ радуется, когда нищета сменяется бедностью, а тех, кто вообще потерял всякие законные средства к существованию (вроде просящих милостыню сирот) пристраивают на казенный кошт в специальные заведения военизированного типа: суворовские корпуса – для мальчиков, и екатерининские – для девочек. И некоторые из этих учреждений курирует именно наша организация.

А ведь это настоящий ужас – военное заведение для слабого пола, где девицы, стриженные под бильярдный шар, должны под командой злобных солдафонов маршировать в ногу и тянуть носок. Впрочем, наверное, для кого-то такое существование все же лучше, чем жизнь в подпольном борделе для малолетних или смерть от голода и холода, – по причине того, что иссякли не только законные, но и вообще любые средства к существованию. Бедная еврейская девушка Дора Бриллиант, когда еще была собой, знала множество подобных примеров, неизвестных графине Марии де Гусман – существу настолько нежному и легкомысленному, что оно даже испражняется исключительно воздушными безе. Тем не менее, шло время – и Империя неумолимо менялась, как меняется сбрасывающая шкуру змея. И из-под слезающей сухой мертвой чешуи появлялось такое, что заставляло в удивлении раскрыть рот и Марию де Гусман, и Дору Бриллиант. А ведь между ними – то есть нами – нет почти ничего общего, кроме тела, которое досталось нам одно на двоих.

Однако господин Мартынов не торопился пускать в ход свое секретное оружие, видимо, желая отточить его до бритвенной остроты. Из первого набора я осталась единственной обучающейся; всех остальных давно изъяли из ведения господина Познанского – для того чтобы применить в деле. Марию де Гусман, помимо верховой езды, аристократических манер, искусства соблазнения и бытовых привычек завзятой католички, принялись учить стрельбе из маленького дамского пистолета (эсеровские боевики владели этим искусством на весьма посредственном уровне), а также натаскивать в политических и иных науках. Мой наставник-мучитель всякий раз повторял, что, превращаясь из еврейки Доры Бриллиант в графиню Марию де Гусман, я должна обладать достаточными знаниями, чтобы иметь возможность поддерживать умные беседы на любые темы. Сеньоре Марии де Гусман вменяется искусство пленять людей не столько телом, сколько умом. С марксистом я должна разговаривать как марксист, с охранителем – как охранитель, с интеллигентом – как интеллигент, а с аристократом – как аристократка. Кроме того, поскольку «каждый солдат должен знать свой маневр», мне следует представлять, за что я буду бороться, согласившись на предложение господина Мартынова.

Личность госпожи де Гусман, формирующаяся под воздействием этого обучения, получалась немного взбалмошной, как это положено любой прирожденной богатейке, но весьма прогрессивной, сострадающей таким несчастным особам как Дора Бриллиант, поэтому она с большим одобрением отнеслась к отмене черты оседлости. Впрочем, мне стоит повторить, что лично Марию де Гусман, аристократку и католичку, этот шаг русского правительства никак не задевает… Но наибольший шок я испытала, когда узнала об истинной сущности господина Мартынова. То, что я воспринимала как сатанинское начало царского держиморды, оказалось мрачной тенью иного мира. Я лично не встречалась ни с нашим князем-консортом (который, фигурально говоря, стоит у трона с обнаженным мечом), ни с канцлером Империи господином Одинцовым, но я уверена, что у них на челе лежит такая же мрачная тень. Эти люди готовы рвать всех несогласных зубами и стрелять в них из браунингов, лишь бы не допустить повторения своей истории. К несчастью (а может, и наоборот), сейчас это самые могущественные люди нашего мира.

Но сегодня настал момент, когда господин Мартынов снова посетил то богоугодное заведение, где я проходила обучение. За три года, что прошли с той поры, как я впервые его увидела, он, как мне показалось, ничуть не изменился: не раздобрел и не обрюзг. Мне уже удалось узнать, что он ежедневно истово истязает свое тело упражнениями в гимнастическом зале, будто исполняет какой-то религиозный обет. При этой мысли я машинально перекрестилась слева направо и помянула Деву Марию. Три года обучения и вживания в роль графини де Гусман прочно вбили в меня эти рефлексы.

– Сеньора Мария, – по-немецки сказал полковник Мартынов, с мрачноватым удовлетворением оглядывая с ног до головы мою стройную фигуру, затянутую в черное вдовье платье, – вы просто замечательно выглядите, и мне даже немного жаль, что я сам не могу приударить за столь очаровательной молодой вдовушкой… – На секунду уголки его губ приподнялись, означая улыбку, но выражение глаз осталось прежним, суровым и пронизывающим.

При этих словах моего мучителя сердце у меня прыгнуло прямо к горлу. Я бы тоже с удовольствием приударила за этим затянутым в черное стальным человеком. Если вспомнить сущность Доры Бриллиант, то надо признать, что ее слабый и гонимый народ через такие случайные связи с успешными мужчинами-гоями пополнял свои ряды чрезвычайно деятельными особями, в основном и составившими ему дурную славу… При этом сущность графини де Гусман также не осталась равнодушной. Она тоже видела в этом человеке великолепного самца, конквистадора, победоносно прогибающего этот слабый мир под себя. Что-то внутри меня говорило, что мой следующий ребенок, братишка или сестренка малыша Алекса, должен родиться как раз от господина Мартынова или кого-то ему подобного. Но это все рефлексы и инстинкты… Помимо них, в моем интересе к господину Мартынову была третья составляющая. Используя все полученные знания, я стремилась разобраться в сущности этого человека. Если Дора Бриллиант его просто боялась, то Марию де Гусман, несмотря на холодок опасений, тянуло к нему с неодолимой силой.

– И вы, сеньор Евгений, тоже, как всегда, великолепны, – приняла я игру, отвечая на том же языке. – Черный цвет вам идет, впрочем, как и большинству мужчин. Скажите, какими судьбами вас занесло в наши края, и не значит ли ваше появление, что бедной затворнице пришло время покинуть ее скучное обиталище?

Господин Мартынов еще раз окинул меня взглядом и кивнул.

– О да, время пришло, сеньора Мария, – уже по-русски сказал он, – теперь вы достаточно подготовлены для того чтобы выйти в свет. В Большой Свет – я имею в виду, ибо использовать блистательную графиню де Гусман против мелких коррупционеров – это все равно что стрелять из пушки по воробьям.

Сердце мое еще раз волнительно екнуло. Для Доры Бриллиант «выходом в свет» было, к примеру, поступление в варьете-буфф, но у аргентинской аристократки Марии де Гусман горизонты уже были гораздо шире… Быть может, и в самом деле мне предстоит блистать в обществе аристократов и высших слоев творческой интеллигенции, презрительно, сверху вниз, поглядывая на оперных див и прима-балерин, вроде известной всем Матильды Кшесинской. Кстати, любезная Малечка (в прямом смысле этого слова) тоже проводила занятия в нашей школе, только предметом ее преподавания были не танцы – точнее, не только танцы. Главным предметом обучения была женственность походки, которая была призвана вызывать в мужчинках с нечистой совестью неудержимые низменные желания. Как-никак изначально графиню де Гусман готовили именно для службы медовой ловушкой.

Вспомнив уроки незабвенной Матильды Феликсовны (Кшесинской), я соблазнительно улыбнулась и грудным голосом произнесла:

– Я вас слушаю, Евгений Петрович; раскройте же тайну, что мне предстоит делать?

– Вам, сеньора Мария, предстоит выехать для постоянного поселения в столицу Сербии Белград… – с серьезным видом произнес господин Мартынов.

– В Белград? – переспросила я.

– Именно так, – подтвердил мой наставник-мучитель, – никто не заподозрит, что пылкая латиноамериканская аристократка является резидентом российской разведки. И вообще – скажите спасибо, сеньора Мария, что не в Багдад…

– Вообще-то, Евгений Петрович, я рассчитывала на Париж… – произнесла я, опустив глаза.

– В Париж нам вас посылать просто жалко, – ответил тот, – во-первых – этот объект для нас второстепенен и не имеет большой ценности. Во-вторых – с этих обормотов французов, для которых испаноговорящие графини не такая уж и редкость, хватит ума раскрыть ваше инкогнито, а потом, вымещая злобу за свои неудачи, подвергнуть вас смертной казни через гильотинирование. Были, знаете ли, прецеденты. И вытащить вас из лап французской контрразведки будет затруднительно. А в Белграде, стоит нам цыкнуть на господина Димитриевича, вас не только выпустят из камеры, но еще и расстелют красную дорожку и подарят букет в миллион алых роз. Мы, знаете ли, своих не бросаем… Так-то, сеньора Мария.

– А разве аргентинская графиня Мария де Гусман для вас своя? – деланно удивилась я.

Господин Мартынов бросил на меня пронизывающий взгляд, от которого по моей спине, как в стародавние времена, побежали мурашки, после чего, явно увидев во мне что-то особенное, ответил такой фразой, из-за которой я в очередной раз потеряла дар речи.

– Для нас, – веско сказал он, – даже Дора Бриллиант стала бы своей, сразу после того как перешла на нашу сторону. Террор – это путь в тупик, ибо ведет не к народному счастью, а лишь к увеличению общего количества жертв. Если бы господина Плеве разорвало на тысячу кусков, то мера народного счастья не изменилась бы ни на йоту. Поэтому мне очень жаль, что эта храбрая девушка выбрала неправильную сторону в борьбе.

– Но у Доры Бриллиант просто не было иного выхода! – убежденно сказала я. – Ее несчастный и гонимый всеми народ является в Российской империи угнетенным меньшинством…

– Это меньшинство отнюдь не угнетенное, – так же убежденно ответил господин Мартынов. – Знали бы вы, сеньора Мария, сколько денег наш экономический отдел сумел сдоить у гешефтмахеров неудобоназываемой национальности. На самом деле это меньшинство меньшинства составляло собой прослойку богатейших людей империи, а их бедным соплеменникам, вроде Доры Бриллиант, не перепадало от этого ровным счетом ничего. Впрочем, исповедуя принцип «нет ни эллина, ни иудея», мы караем этих персонажей не за принадлежность к какой-то особенной национальности, а исключительно за совершенные ими уголовные и политические преступления.

– Так, значит, у этой бедной девушки все-таки был иной выход? – спросила я.

– Выход, точнее выбор, таким как она, принесли мы, пришельцы из двадцать первого века, – после недолгих раздумий ответил мой наставник-мучитель. – В этом наша главная миссия и наш долг. Если мы строим империю с человеческим лицом, то она должна быть добра ко всем своим законопослушным подданным. Если ты когда-нибудь встретишь эту особу, то передай ей при случае, что если она надумает присоединиться к нам в борьбе, то мы встретим ее как родную.

Весьма многообещающее заявление, потому что на моей памяти господин Мартынов не сказал всуе ни одного слова. Если он сказал, что встретит Дору Бриллиант как родную, то значит, так и будет. То, что эта несчастная девушка воспринимала как алчную похоть, направленную на ее тело, на самом деле было желанием спасти ее мятущуюся душу. И это еще больше увеличило мое вожделение к этому человеку. Он должен быть моим! Но предъявлять свои претензии на него сейчас бессмысленно. Так дела не делаются. Сначала мы должны победить, и при этом остаться в живых; а уже потом я потребую себе самую драгоценную награду, которой может одарить этот человек. Малыш Алекс пробудил во мне настоящий материнский инстинкт, и теперь я хочу заполучить от господина Мартынова ребенка, так сказать, собственноручной выделки, и в придачу несколько ночей буйной страсти.

– Хорошо, Евгений Петрович, – сказала я, склонив голову и пряча улыбку. – Мария де Гусман поедет туда куда нужно и без единого стона или возражения будет делать все что необходимо – не за страх, а за совесть. Если вы готовы встретить как родную Дору Бриллиант – то и графиня де Гусман тоже, наверное, может рассчитывать на вашу благосклонность…

– Безусловно, – кивнул господин Мартынов. – Наша благосклонность распространяется на всех, кто стоит с нами в одном строю. А сейчас собирайтесь. Перед тем как отправиться к новому месту службы, вам необходимо встретиться с членами своей команды и пройти с ней боевое слаживание…

– Команды? – удивленно подняв брови, переспросила я.

– Именно, – ответил господин Мартынов. – Графини, даже аргентинские, никогда не путешествуют в одиночку, и, поскольку случайные люди в вашем окружении недопустимы, мы взяли на себя труд помочь вам в этом вопросе. Люди, которым предстоит играть роль ваших слуг, не только профессионалы в своем деле, но и обладают многими другими талантами. А посему попрошу вас немедленно проследовать со мной. Наши дела совершенно не терпят отлагательств, ведь для того, чтобы запутать разных посторонних людей, добираться до Белграда вам придется кружным путем, отбыв на почтовом пакетботе из Шанхая. Так, по нашему мнению, будет дольше, но безопасней.

7 июня 1907 года. Санкт-Петербургская губерния, Большой Петергофский дворец.

Генерал-майор морской пехоты и князь-консорт Александр Владимирович Новиков.

Сегодня мой друг и просто хороший человек Михаил Романов наконец-то стал женатым человеком. В данном случае верна поговорка о том, что и волки стали сыты и овцы остались целы. Моя теща, которую в нашей семье зовут просто Маман, из-за ее привычки вмешиваться абсолютно во все семейные дела, после некоторых колебаний смирилась с тем, что вместо очередной германской принцессы Михаил взял и женился на сербиянке. Увидав невесту сына, подвергшуюся талантливой предпродажной подготовке служанками моей жены, Мария Федоровна на некоторое время выпала в осадок. Такая, понимаете ли, получилась красотка… И ведь и умна и скромна и тактична, так что весь наступательный пыл у тещи куда-то пропал, а пар незаметно вылетел в свисток, в результате чего встреча невесты и будущей свекрови проходила в обстановке общего благолепия.

Но я пересказываю эту историю со слов Ольги, потому что меня там просто не было. А все оттого, что в тот момент и вообще на протяжении истекшей недели мы с Павлом Павловичем пытались судорожно, так сказать, в общем приближении, спланировать грядущую войну. И главная проблема – это кадры. Война уже через год, а генералов, способных умело командовать армиями и фронтами, у нас как не было, так и нет. Они либо еще не вышли из полковничьих чинов, подобно Деникину и Брусилову, либо уже состарились, подобно Линевичу и Штакельбергу. На двух Келлерах и одном Кондратенко, имеющихся в нашем активе, большую войну не выиграть. Все прочие деятели генеральского ранга, известные нам по прошлой инкарнации Первой Мировой Войны, готовы к активной командной деятельности не больше, чем бабуин – к дирижированию симфоническим оркестром.

Вот и получилось, что Кондратенко мы решили назначить командующим Северо-Западным фронтом с приказом стоять на укрепленных рубежах насмерть против натиска германских гренадер. Герою Тюренчена генералу Келлеру достался Юго-Западный фронт, нацеленный против Австро-Венгрии, а его двоюродный брат возглавит сводную подвижную группу, укомплектованную соскобленными со всей русской армии кавалерийскими дивизиями и бронепоездами. Именно эта подвижная группа, прорвавшись на территорию Венгрии через прорыв, пробитый пехотными дивизиями, превратит локальную победу в молниеносный разгром, лишающий Германию единственного оставшегося на тот момент союзника. Основной расчет – на то, что больше половины австрийской армии будет оттянуто на балканский фронт, и в Карпатах у австро-венгерского командования просто не останется резервов для парирования неожиданной угрозы.

Вашему покорному слуге при этом предстоит осуществлять общее руководство ведением боевых действий и командовать корпусом морской пехоты, который планируется применять на ключевых направлениях для стратегических десантов – предположительно, с целью захвата Босфора и Дарданелл. Прощай, относительно тихая и спокойная должность командира корпуса на стратегически главном направлении, и здравствуйте, обязанности главкома; Михаил при этом будет заниматься тем же самым с сербско-болгарской стороны: сначала – координировать деятельность участников Балканского союза по разгрому Турции, а потом, возможно, даже без пауз – переключится на сражение за Воеводину-Сербию и Герцеговину, в то время как русские войска будут пробивать австрийскую оборону в Карпатах. При этом новое оружие в грядущей войне будет применяться по минимуму. Что-то еще в разработке, а что-то существует только в форме опытно-экспериментальных партий. За грядущий год необходимо восполнить это упущение, частью по классической схеме, частью по принципу «голь на выдумку хитра».

Есть в Галиции одна особенность, которой не воспользовалось российское военное командование нашего прошлого, но которой непременно воспользуется мы. Линия рокадной железной дороги, предназначенная для доставки и снабжения воинских контингентов, проходит буквально в нескольких верстах от границы, и если внезапным ударом оттеснить передовые австро-венгерские части мирного времени буквально на десять-пятнадцать километров, то австрийское командование уже не сможет восстановить положение. А все дело в том, что дальше, вглубь австро-венгерской территории, расположены горные хребты Татр, через которые нормальных коммуникаций практически нет, только партизанские тропы. Да и местное словацкое население к властям в Будапеште лояльно весьма условно, потому что словаки на своей земле чувствуют себя угнетенным меньшинством, а мадьяры там ходят гоголем, как угнетатели. Но после того как туда придет русская армия, все может измениться. Наша Загранразведка под руководством полковника Баева уже готовит со стороны неких уважаемых людей просьбу к моей супруге принять Словакию и словаков под свою руку и править этой землей милостиво и справедливо. С одной стороны, я отношусь к такой возможности весьма скептически, а с другой, мне решительно интересно, насколько сильны будут отклонения в развитии от нашего мира. А то вдруг – чем черт не шутит – именно моей благоверной предстоит воплотить мечту президента Путина о Европе, то есть Российской империи, простирающейся от Лиссабона до Владивостока?

Но вернемся к предсвадебной встрече принцессы Елены с вдовствующей императрицей. Сам Михаил, которому Елену во всей красе до той встречи тоже еще никто не показывал, буквально воспылал страстью к своей невесте. В помощь мозгам, которые говорили, что этот брак в интересах Российской империи, дополнительно подключился основной инстинкт, который с неудержимой силой потянул моего друга к брачному венцу. Глаза у Михаила, знаете ли, такие шальные и смотрят на Елену со смесью вожделения и обожания. Но это уже их дело, которое будет проходить, как и положено, за плотно затворенными дверями супружеской спальни.

А пока, на людях, перед самым венчанием, невеста ослепительно прекрасна в белом парчовом платье с серебряной короной на голове, а жених внушает доверие в своем военном мундире при орденах и медалях. И там, среди наград, полученных Михаилом по праву рождения и по всяким юбилейным датам – Георгий 3-й степени за Тюренчен, которым моя благоверная наградила своего брата по просьбам прочих ветеранов сражения и Капитула Ордена Георгиевских кавалеров. На самом деле данная церемония – это не только «венчание рабов божиих Михаила и Елены», но и брачный союз Сербии и России, а в перспективе к ним присоединится еще и Болгария. Венчает молодых митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Антоний (Вадковский), и его голос звучит под сводами дворцовой церкви празднично и торжественно.

И на все это смотрит приглашенная публика, в том числе и тетушки невесты, которых в этом брачном вопросе полностью обошли на повороте. Теперь большому ребенку, князю императорской крови, Иоанну Константиновичу, пусть он этого даже и не ведает, придется искать себе другую невесту, а тетушкам-черногоркам – умерить свой своднический пыл, потому что и Георгия мы оженим тоже без их помощи. Хоть кандидатуры в его невесты пока нет, но думаю, что это дело наживное. Был бы хороший жених, а невеста найдется…

И вот молодые объявлены мужем и женой пред Богом и людьми – и дальше нас ожидает свадебный пир в старорусском стиле, после чего молодые удалятся в опочивальню. Конечно, нас не оставляет беспокойство из-за риска террористических актов в предстоящем свадебном путешествии, но наши госбезопасные товарищи уверяют, что они все продумали.

Наши молодожены на борту крейсера «Олег» отправятся в свадебное путешествие вокруг Европы. Лето, море, солнце – чем не курорт. К тому же до самого французского Бреста бронепалубную яхту с молодоженами будут сопровождать наши самые боеготовые линкоры «Гангут» и «Петропавловск», на борту которых будет присутствовать как императорская чета (мы с Ольгой), так и канцлер Павел Павлович Одинцов.

Этот поход затеян не только из желания людей посмотреть и себя показать (хотя и это тоже важное занятие). Основная цель этого мероприятия заключается в необходимости как бы ненароком организовать полноценный саммит трех держав с учреждением местного издания Антанты. Вполне очевидно, что учредительный договор к новому союзу будет называться Брестским, и после его заключения история в Европе понесется галопом. Взбешенный кайзер Вилли будет рвать и метать, но будет поздно. При этом уже решено, что нынешний сербский король Петр делегирует своей дочери право подписи под договором, так что Сербия с первого же дня без всякой многовекторности и виляния бедрами станет полноправным участником Антанты.

Потом, после завершения всех переговоров, «Гангут» и «Петропавловск» двинутся обратно в Кронштадт, а «Олег» пойдет вокруг Испании через Гибралтар в Средиземное море, где как бы ненароком зайдет в Италию (хотя первоначально конечным пунктом путешествия объявят Афины)… Пока террористы спохватятся и перенацелят своих людей, Михаил и Елена завершат переговоры в Риме и через Черногорию вернутся в Белград. А там, глядишь, подоспеют и выборы болгарского князя, на которых македонские повстанцы обещали изо всех сил топить за Михаила. Им застит глаза возможность в одно касание решить македонский и фракийский вопросы, оставив за бортом жадных и беспринципных греков. А эти люди, борцы за свободу и независимость, в Болгарии в авторитете. Большая часть болгарского народа считает жизненной необходимостью для своей страны объявить независимость, освободить земли, населенными болгарами, и вообще выкинуть турок из Европы. И как только наш кандидат в князья будет избран, на карте Европы сразу сложится окончательный предвоенный расклад. Русские начинают и выигрывают.

При этом на обратном пути не исключен заход наших линкоров в Антверпен, якобы с туристскими целями, и встреча тета-тет с тамошним королем Леопольдом Вторым. Старик, в отличие от многих и многих, считает грядущую мировую войну неизбежной, а потому большую часть денег, заработанных безудержной эксплуатацией колоний, он вкладывает в постройку крепостей и рубежей полевой обороны. Но крепости войну не выигрывают, а вот армия в Бельгии – откровенное дерьмо. Военная служба в народе не в почете и солдат призывают на службу по жребию; причем тот, кто служить не хочет, но имеет деньги, может нанять себе заместителя. Если в прошлую франко-прусскую войну Бельгия сумела сохранить нейтралитет, то теперь у короля есть большие сомнения, что это удастся еще раз. У нас же есть необходимость сделать так, чтобы великолепно задуманная Шлиффеном игра на крайнего правого увязла бы в Бельгии на как можно больший срок. А посему я не исключаю, что бельгийскому королю тоже поступит предложение, от которого нельзя отказаться. Но тут пока ничего не определено, потому что переговоры с бельгийцами будут зависеть от того, как пройдет саммит по учреждению Антанты.

Отправимся в этот вояж мы через неделю или дней через десять. Во-первых, надо дать время отгулять свадебные торжества, во-вторых, подготовить корабли к походу, особенно «Олег» – к роли яхты молодоженов. А это совсем не простое занятие.

12 июня 1907 года, 23:05. София, уединенный дом в пригороде, нелегальная явка руководителей левого крыла ВМОРО.

Штабс-капитан Загранразведки СИБ Сергей Алексеевич Петровский.

По роду прежней деятельности я не имел отношения ни к табуреточной кавалерии (жандармам), ни к «охранке». Напротив, имея весьма прогрессивные убеждения, я старался держаться от таких людей подальше. Пехотный подпоручик, взводный командир двадцать второго Восточно-Сибирского стрелкового полка, на войне приближенный к нижним чинам в окопах и максимально удаленный от начальства в штабе. Но в битве при Тюренчене, на самом передке, на Тигровой сопке, во время штыковой схватки меня так сильно ранило, что я едва оклемался. Вырвался со своей саблей вперед своих ребят, вот и нарвался. Одного японца зарубил, штык второго отбил в сторону, а третий меня достал. Хорошо, что мы-то были на горушке, а япошки лезли снизу, что ослабило удар. Потом подоспели солдаты моего взвода, затыкали япошек штыками и забили прикладами, а меня, значит, отправили в лазарет. А там, на перевязке, я попал под светлы очи Великого князя наследника-цесаревича Михаила Александровича.

«Взводный подпоручик Петровский героически ранен во время отражения штыковой атаки японцев, – говорят Его Императорскому высочеству. – Бой в итоге был выигран русскими стрелками и враг бежал в страхе».

«Все что могу лично, – сказал Великий князь, положив мне поверх повязки орден Святого Владимира четвертой степени с мечами. – По подвигу и награда.»

Потом я узнал, что всех выживших нижних чинов и унтеров моего взвода наследник-цесаревич наградил солдатскими крестами, как и многих из других взводов. За то, что стояли насмерть и не пропустили врага. А иначе грош мне была бы цена как офицеру.

Но помимо Владимира Четвертой степени, мне были обеспечены также два месяца госпитального страдания. Орден за героизм, а страдания за глупость, что полез со своей саблей поперек солдатиков. Хотя, по молодости, я бы не взялся отличить одно от другого. Потери наших полков, окопавшихся на Тигровой сопке, были значительней всех прочих, потому что именно против них был направлен главный удар японцев. Большинство моих соседей по лазарету или по госпиталю в Артуре были ранены именно на склонах этой горы, обильно политых русской и японской кровью. Именно там, в госпитале, накануне выписки ко мне подошел один человек и предложил: чем тянуть лямку младшего пехотного офицера, послужить государыне императрице на поприще борьбы за свободу братьев-славян. Мол, там нужны такие храбрые люди как я, и к тому же везучие (раз в той заварушке я все же остался жив и даже не стал калекой). И только потом я узнал, что ведомство, помогающее братьям-славянам освободиться от их угнетателей, называется Загранразведка Службы Имперской Безопасности, коя не имеет никакого отношения ни к жандармам, ни к охранке, поскольку создана на совершенно других принципах. Мои прогрессивные убеждения требовали, чтобы я оставил службу и удалился в монастырь замаливать грехи, а долг русского офицера говорил, что я должен служить там куда меня послали, и делать то что приказали. Правда, со временем я понял, что одно другому не мешает, ибо борьба за свободу балканских славян от турецкого ига – дело весьма прогрессивное.

И вот моя группа находится в Болгарии почти два года, и все это время мы работали исключительно с Борисом Сафаровым и его соратниками Иваном Гарвановым и Христо Матовым, поддерживая возглавляемых ими борцов за освобождение болгарского народа от турецкого ига. При этом оружие, боеприпасы, перевязочные средства и медикаменты, а также разные оторви-головы, желающие повоевать за святое дело, поступали через нас только к четам правого направления, придерживающимся правильной политической ориентации, и никогда – к так называемым «левакам». И политические расклады Великой Французской Революции^[41], перенятые нашими эсдеками и эсерами, к этому не имели никакого отношения. В русском языке зачастую слово «правый» обозначает правильного, или своего человека, а «левый» – постороннего или чужого.

Ну не может по нашему мнению вменяемый болгарин-македонец стоять за автономию своей Родины в составе Турции. Подпишет султан очередной фирман и все – прощай, автономия, здравствуй, резня. Сторонников такого в специальной больнице надо лечить, под надзором санитаров, а не снабжать оружием и боеприпасами. Но на сумасшедших эти люди не похожи, из чего следует вывод, что их интересант находится за пределами не только Болгарии, но и Македонии.

Когда я изложил свое мнение господину Баеву, тот некоторое время смотрел на меня с сожалением, как учитель смотрит на способного, но нерадивого гимназиста, сделавшего скоропалительный вывод, а потом ответил:

– Вы, Сергей Алексеевич, как человек довольно молодой, склонны хвататься за самые простые объяснения. На самом деле господин Санданский не является врагом своего народа и агентом Турции и Австро-Венгрии. Просто он и его единомышленники поражены неверием – как в собственные силы, так и в помощь повстанцам со стороны внешних, относительно Македонии, сил: Болгарии и России. Над ним довлеет негативный опыт предыдущих десятилетий, когда болгарские князья – что один, что другой – собачились с императором Александром Третьим, а турецкие аскеры и башибузуки резали в это время мирных болгарских поселенцев. Этот человек существует по принципу «как бы чего не вышло», и поэтому протестует против усиления освободительной борьбы. В то время как Борис Сафаров и другие вожди «правых» формируют новые отряды повстанцев и засылают их на сопредельную территорию, а тем более планируют восстания, изначально обреченные на провал, господину Санданскому кажется, что на самом деле это путь к гибели болгарского населения Македонии. Он считает, что ни болгарская, ни тем более русская армия никогда не придут на помощь истребляемым поселянам, уступающим аскерам и в выучке, и в вооружении, и даже в числе, – и тогда повстанцы все погибнут без всякого смысла.

– А на самом деле в нашей бурной деятельности есть какой-нибудь смысл? – спросил я, – или мы просто отбываем номер, чтобы показать, какие мы хорошие? Не слишком ли много жертв для второго варианта?

– Смысл есть, господа, – коротко ответил полковник Баев. – В надлежащее время по получении соответствующего приказа вы сами обо всем узнаете. А сейчас поймите меня правильно – я не могу сказать вам больше, чем уже сказал. И будьте уверены, что как только этот момент наступит, господин Санданский встанет в один с нами строй, доказав тем самым, что он тоже не враг своего народа. Кавалерийский отряд в пятьсот всадников, движущийся впереди главных сил, может быть немалой подмогой в сражении. Но чтобы этот человек не наломал дров и не испортил себе карму, за ним и его единомышленниками необходимо внимательно присматривать. А то как бы чего не вышло.

И вот во время своего последнего визита в Софию полковник Баев поставил перед нами задачу защищать Бориса Сафарова и других его товарищей от возможных покушений людей того самого Яне Санданского. При этом он, против обыкновения, без утайки раскрыл перед нами подоплеку и предысторию событий. А все потому, что каждый солдат обязан знать свой маневр, иначе сражение обречено на поражение. А мы, солдаты невидимого фронта, зависим от этого знания вдвойне. Впрочем, как я уже говорил, кое-что из этого мы знали и до этих начальственных объяснений. Новостью было только то, что у них там, в другом мире, господин Санданский и компания уже подсылали убийц к своим политическим оппонентам, и двое из трех руководителей «правых» тогда пали от их рук.

Время для того покушения еще не пришло, коварный убийца, прикидывающийся боевым товарищем, еще не втерся в доверие к своим жертвам, но «леваки» ужасно торопятся, ибо Борис Сафаров и его товарищи, являясь сторонниками нашего Великого князя Михаила Александровича, должны сыграть очень важную роль в выборах нового болгарского монарха. Если вожди правых останутся живы, то они смогут воодушевить колеблющихся электоров^[42], и победа останется за Россией. Борис Сафаров считается в Болгарии национальным героем – легендарным, подобно жившему двести лет назад некоронованному королю болгар по имени Карпош, и авторитет его безмерен. Это его слово свергло окончательно утратившего устойчивость князя Фердинанда, и оно же возведет на престол князя Михаила. Но от имени Бориса Сафарова может говорить только Борис Сафаров; а посему, если он умрет, колеблющиеся будут запуганы террором, и победа достанется принцу из династии Гогенцоллернов, четвертому сыну германского кайзера Вильгельма по имени Август, которого проевропейская партия пригласила участвовать в выборах в пику Великому князю Михаилу.

Даже если бы это не имело такого решающего значения, все равно за попытку вмешаться в нашу операцию следовало бы откручивать головы. Проблема в другом. Борис Сафаров – человек благородный, и поэтому он никак не хотел поверить в то, что его же товарищи составили заговор по его убийству. Этого не может быть, потому что не может быть никогда. Мы с господином Санданским ели, пили, вместе сражались с турками – и вдруг он подсылает к нам убийцу… Такое бывает только с предателями, продавшимися туркам, но никак не с честными борцами, которые отчасти расходятся между собой в мнении. И ведь без согласия господина Сафарова мы не могли исполнить всю эту кодлу или же, взяв живьем, как следует допросить на нашей конспиративной квартире.

Но мы уже даже знаем, кто станет убийцей – эту фамилию нам назвал господин Баев. Некто Теодор Паница, раньше считавшийся одним из «правых» – весьма скользкий и трусливый тип, проштрафившийся перед организацией македонских повстанцев тем, что женился, невзирая на то, их уставом это было запрещено. Только такого как он господин Санданский и его подельники смогли бы запугать всяческими карами за вступление в законный брак. И еще при покушении он хочет непременно остаться в живых, в то время как его жертвы должны умереть. Нам удалось выяснить, что этот человек во искупление своего «греха» уже убил своего командира, который был у него на свадьбе посаженным отцом, и теперь пытается втереться в доверие к Борису Сафарову. Дурацкий устав, превращающий боевых товарищей в предателей; но это, собственно, уже не наше дело. Главное – предотвратить покушение, а там мы уже разберемся.

Не имея возможности по-другому доказать виновность вождей левицы, на очередной встрече я предложил Борису Сафарову план разоблачения. Господин Баев привез нам такое особенное зелье, которое, будучи добавленным в спиртное в количестве нескольких капель, превращало доселе скрытного человека в болтливого заморского попугая. Если бы не загадочная смерть бывшего командира Теодора Паницы, господина Даева, то он бы меня и слушать не стал, а так нехотя согласился. Ведь мы в его глазах были не боевыми товарищами, которым этот человек привык верить, а кем-то вроде торговцев оружием, доставляющих ему оплаченный русским правительством товар. Не станешь же говорить, что никакие мы не торговцы смертью, а люди, верно служащие своей стране – точно так же, как он служит своей.

Но все равно прежде всего потребовалось убедить этого человека, что наше зелье не яд и мы не хотим отравить его соратника. Кажется, он нас принимает за людей, которых господин Баев называет странным словом «мафия». Одну каплю, нанесенную на кусок сырой печенки, мы скормили соседскому коту – и с животным не произошло ничего особенного, за исключением того, что он всю ночь исполнял под окнами арию на кошачьем языке «Приди ко мне, любимая, я все тебе прощу», как будто снова вернулся месяц март. Но это мне уже рассказал сам господин Сафаров, которому вопли животного не давали спать. После этого он поверил, что в худшем случае, если его боевой товарищ ни в чем не виновен, придется выслушать от того множество всякой ерунды, в том числе и то, что он в силу своего положения и так уже знает…

Самое главное случилось сегодня днем – там же, на квартире у Бориса Сафарова. Там встретились я, Борис Сафаров, Иван Гарванов и «случайно» явившийся чуть позже Теодор Паница. Он, разумеется, не собирался совершать покушение днем, потому что так его могли бы поймать… Он просто он приучал будущую жертву к своему присутствию, а еще его хозяина очень интересовали наши дела. Я принес предложение о поставке новой крупной партии оружия (в основном пулеметов Мадсена под патрон германской винтовки «Маузера») и большой партии самих патронов. А то бывает, что повстанцы вооружены кремневыми ружьями времен Очаковских и покоренья Крыма. Так им турок никогда не победить. Договорившись о месте и времени передачи груза, я предложил обмыть сделку и достал из саквояжа бутылку с ракией, а Борис Сафаров выставил на стол весьма разнотипные стаканы. Несколько капель зелья были заранее нанесены на дно и стенки сосуда, поставленного перед господином Паницей, и я щедро набулькал туда ракии. Потом – между первой и второй промежуток небольшой – и в дело пошел второй стакан, после которого глаза нашего «пациента» стали соловеть. Иван Гарванов в это время строгал твердую колбасу острейшим ножом – ломтики выходили буквально бумажной толщины. Жуя эту условную закуску, Борис Сафаров с напряжением ждал, кто скажет первое слово… и дождался.

– А ты знаешь, Борис, я должен тебя убить, – как-то медленно и проникновенно произнес Теодор Паница. – Яне (Санданский) сказал мне, что ты – зло, из-за которого нас преследуют неудачи. Вечно ты лезешь со своими головорезами туда, куда тебя не просят. Борис Сафаров туда, Борис Сафаров сюда. Вот так прямо возьму и убью тебя прямо здесь. Михайлу Даева по просьбе Яника я уже убил – тоже мне командир, плевал я на него…

С этими словами он потянул из карманов свои револьверы. Но мозгобойка не только развязывает язык, но и ухудшает реакцию и координацию. Я с интересом наблюдал за неуклюжими движениями предателя. Кажется, он даже запутался рукой с револьвером в правом кармане. Тем временем я пнул под столом по ножке его стула, за чем последовало громкое и беспорядочное падение. После недолгой борьбы клиент сидел перед нами на том же стуле, обезоруженный и связанный по рукам и ногам, и каялся, каялся, каялся во всех своих и чужих грехах. Он просто заливался соловьем – любо-дорого было слушать его откровения. Этот скунс много знал, и еще о большем догадывался. Как оказалось, австрийский след в этих делах был и турецкий тоже. Иностранные хозяева «левицы» поставили задачу любой ценой предотвратить избрание Великого князя Михаила на болгарский престол. Господин Санданский не был таким уж невинным патриотом, запутавшимся в методах, как его представлял себе господин Баев. А иначе ему бы и в голову не пришло исподтишка убивать своих боевых товарищей. А вот привело его к такому положению как раз неверие в собственные силы и помощь со стороны Болгарии. Один раз европейская дипломатия уже затолкала освобожденную Македонию обратно в объятья Османской империи, и леваки в среде македонских повстанцев думали, что стоит им освободиться, как это повторится снова. Не повторится – ибо цвет царствования сменился и государыня Ольга Первая это вам не Николай Второй. Пожив при обоих царствованиях, это я могу сказать совершенно определенно.

Когда господин Паница стал повторяться, мы влили в него остаток ракии, сдобрив ее дополнительной порцией мозгобойки, превратившей этого человека из говорливого попугая в кусок аморфного теста. Смертельно пьяного, его свели по лестнице и усадили в пролетку, на облучке которой сидел лично преданный Борису Сафарову человек. Мы отвезли господина Паницу за город, а там судьба его была печальна. Неглубокая яма, которую вырыли вызванные на это место суровые мужчины, и нож, перерезающий горло. Никто не имел жалости к предателю. Взявшийся убивать должен быть готов к тому, что сам будет убит. Впрочем, до самого конца этот человек в себя так и не пришел, что можно даже счесть за своего рода милосердие.

Закончив с этим грязным делом и недолго посовещавшись, мы решили брать заговорщиков немедленно. Борис Сафаров отправил посыльного оповестить верных ему соратников, а я вызвал к себе своих людей. С ними надежнее и обучены они лучше, чем повстанцы. Тихий уединенный загородный дом, слоняющиеся вокруг тени вооруженных мужчин (ибо у левицы тоже была своя боевка), ярко освещенные окна, по которым понятно, что в комнате горит несколько керосиновых ламп. Первыми умерли часовые. Мои люди, кажется, даже смогли удивить своей ловкостью видавших виды македонских повстанцев. Очень тихие хлопки выстрелов, почти неразличимые в стрекоте цикад – и часовые предателей мертвы. Македонские четники-повстанцы такого еще не видели.

Потом, подобравшись к дому, мы кинули в окна такие особые магниевые бомбочки, и только когда рвануло – так, так что казалось, будто внутрь попало разом несколько бело-фиолетовых молний, а от грома взрыва вот-вот вылезут на лоб глаза – мы кинулись вламываться внутрь: кто-то через дверь, а кто-то через окно. А внутри – картина Репина «Караси на песке». Беспомощные трепыхания; у некоторых террористов течет из ушей кровь, и почти все обгадились. Хорошо, что в компании заговорщиков не было никаких баб…

И тут же, сразу, пока захваченные враги не пришли в себя и не начали оправдываться, мы приступили к экспресс-допросу. Поначалу господин Санданский все отрицал, но потом, отведав мозгобойки, тоже сломался, как и господин Паница, и словесное дерьмо из него полилось рекой. Банальная же причина – личная черная зависть к более успешному товарищу, вызывающая лютую злобу. Этот человек готов ковриком стелиться перед турками, лишь бы те признали его главой вожделенной македонской автономии^[43] в составе Османской империи, не понимая, что все эти игры в любом случае кончатся большой кровью. Думаю, что теперь господину Баеву стоит распрощаться с мечтой наставить этого человека на путь истинный, ибо первый, кто заговорит с ним после Ивана Гарванова, будет только Святой Петр. И ведь совершенно его не жалко, потому что это такая дрянь, что после простого разговора с эти человеком хочется пойти и помыть руки с мылом.

22 июня 1907 года, полдень. Франция, Брест, внутренний рейд, линкор русского императорского флота «Гангут».

Императрица всероссийская Ольга Александровна Романова (25 лет).

Сегодня день моего триумфа – к нему мы с Павлом Павловичем шли долгих четыре года. Переговоры в Петербурге были все же семейным делом между моей персоной и дядей Берти; французы подключились к ним позже, и всего лишь на уровне посла. Злосчастный месье Делькассе как савраска метался между Зимним Дворцом и телеграфом в посольстве, пытаясь согласовать всякие мелочи, после чего пришлось признать Петербургские переговоры предварительными, имея в виду позже встретиться в полном составе глав государств и правительств. Именно ради этих переговоров мы вышли на двух наших новейших сверхброненосцах-линкорах «Гангут» и «Петропавловск» сопровождать до Бреста крейсер «Олег», превращенный в яхту для путешествия новобрачных. Ситуация, при которой война должна разразиться уже через год, требовала экстренных решений, и в то же время лишняя суета была крайне противопоказана.

А тут – такой случай как свадьба Нашего любимого брата с сербской принцессой, совмещенная с учебно-испытательным походом для линкоров. Не стоит недооценивать и саму демонстрацию военной мощи, причем мощи, построенной на собственных верфях, а не скупленной по кусочкам со всех концов света. На будущее у адмирала фон Эссена, командующего нашей маленькой эскадрой, еще запланированы совместные учебные стрельбы и маневрирование с кораблями французского и британского флота. Однако от гонок на мерной миле господа будущие союзники успешно отнекались. Наверное, им уже доложили, что с «Гангутом» и «Петропавловском» если кто и сможет состязаться в скорости, так это только быстроходные крейсера-скауты; а вот в маневрах и точности стрельбы британские и французские адмиралы еще надеются взять реванш. Но эти надежды напрасны, потому что, по заверению Николая Оттовича (фон Эссена), в плане маневренности, а также дальности и точности стрельбы «Гангут» и «Петропавловск» оставят заносчивых европейцев далеко позади.

В Германии тоже заподозрили, что все это шевеление неспроста, но возразить нам дяде Вилли оказалось нечего, ведь он по уши влез в зловонное наследие Бисмарка – австро-германский союз, в общем и целом направленный как раз против Российской империи. Не мы первые начали выстраивать альянсы, в ходе подготовки к мировой войне собирая под свое крыло такую дрянь, на которой клейма негде ставить. Достаточно посмотреть на союзников кайзера Вильгельма – австро-венгерского императора Франца-Иосифа и турецкого султана Абдул-Гамида – как говорит мой муж, отморозков-русофобов. С тем, кто находит себе таких друзей, война может быть только насмерть, до победного конца.

Получив информацию о том, что небольшая эскадра под Нашим штандартом форсирует Датские проливы, дядя Вилли вприпрыжку поскакал в Вильгельмсхафен поднимать по тревоге свои броненосцы: пять единиц предпоследней серии «Брауншвейг», и первый из боеготовых броненосцев серии «Дойчлянд». Но попытка перехвата, чтобы навязать Нам свое общество, не удалась. Германские броненосцы напрасно перепахивали море своими форштевнями – они не находили ровным счетом ничего, даже дымов на горизонте. Адмирал Тирпиц рассчитывал, что наша эскадра будет иметь ход примерно в десять узлов, а мы просвистели мимо них почти вдвое быстрее, оставив дядюшку Вилли в полном разочаровании. Николай Оттович сказал, что по-иному и быть не могло, потому что наш экономический ход был равен полному ходу германской эскадры. Линкоры типа «Гангут» имеют примерно такие же ходовые характеристики, как крейсера типа «Богатырь», к которым принадлежит «Олег», при неизмеримо большей огневой мощи и сильнейшей бронезащите. Улучшенная гидродинамика подводной части, турбинный привод и многое другое – все это делает только что построенные линкоры кораблями абсолютно нового поколения, обесценившими все существующие флоты мира. Но в связи с этим фактом у меня возникли некоторые вопросы…

– Николай Оттович, – произнесла я, когда мой адмирал закончил говорить, – скажите, а на что тогда годятся эти новые крейсера, если они уже не способны убежать от сильнейших вражеских кораблей и не могут догнать слабейших? Мне, к примеру, известно, что трансатлантический турбинный лайнер «Мавритания» британской компании «Кунард Лайн» на переходе через Атлантический океан способен постоянно поддерживать двадцать четыре с половиной узла скорости, а «Олег» может разгоняться до скорости в двадцать три узла не дольше чем на два-три часа. Но при этом следует понимать, что «Мавритания» – это первый лайнер в своем классе, а ее последующие конкуренты будут еще быстрее. Поэтому в самое ближайшее время нам потребуется строить крейсера с максимальной скоростью до сорока узлов, и несчастные «Богатыри», еще вчера самые быстрые военные корабли первого ранга в мире, останутся не у дел. Конечно, мы больше не строим кораблей устаревших типов, но ведь надо же подумать, как рационально использовать то, что уже построено, причем совсем недавно, но сейчас стремительно теряет боевую ценность. А то пускать на иголки новенький, только что со стапеля корабль, будет крайне нерационально.

Кажется, после моего вопроса адмирал фон Эссен основательно задумался, а я решила, что участью внезапно устаревших кораблей – таких как крейсер «Олег» – должны стать такие моря, где нет риска столкновения с современными кораблями европейских держав. По крайней мере, нет смысла возвращать этот корабль на Балтику. Черное море – это то что «Олегу» доктор прописал. Все причерноморские державы, за исключением России, имеют флоты, находящиеся в состоянии перманентной отсталости, или же не имеют их вовсе. После визита в Италию этот крейсер, имея на мачте штандарт моего брата^[44], проследует через Дарданеллы и Босфор, после чего бросит якорь в бухте Севастополя.

Но перед этим пусть доставит в Варну обоих наших молодоженов. Тут им и свадебное путешествие, и дополнительная тренировка нашей болгарской агентуры, агитирующей за избрание Михаила болгарским князем. Он сам не рвется к этой должности, но если Болгария окажется в сфере нашего влияния, это полностью изменит обстановку на Балканах. Кажется, Архимед просил дать ему такую точку опоры, которая в паре с рычагом могла бы перевернуть весь мир… Болгария немного поскромнее: в паре с Сербией она способна перевернуть только Балканы. Но сейчас нам на переговорах нужно добиться таких условий, что наш союз с Францией и Британией будет направлен исключительно против Германии, а вот Балканский Альянс из России, Сербии, Болгарии Италии берет на себя ее союзников: Османскую империю и Австро-Венгрию.

Итак, все решится уже сегодня. Вчера вечером, когда в гавань Бреста наконец-то прибыл «Дредноут», мой дядюшка Берти под покровом темноты инкогнито посетил «Гангут» – и мы с ним окончательно согласовали свои позиции. Уж очень это вкусное слово – «нефть», а в Аравии и Месопотамии, которые отойдут к Британии по нашему дополнительному соглашению, этой вкусности хоть отбавляй. Остальное меня волнует мало – главное, будут соблюдены интересы Российской империи. А интересы эти просты: счастье славян и мир на Балканах; Черноморские проливы под нашей властью и православный крест над святой Софией в Константинополе; а также по возможности полное освобождение христианских народов – армян, греков и ассирийцев – от власти угнетающих их агарян-магометан. А нефть мы и у себя в России найдем, помимо Баку и Грозного, и я уже даже знаю где.

Время пришло. К нам на борт вот-вот начнут прибывать иностранные делегации. В настоящий момент видно, как с «Дредноута», стоящего неподалеку от нас, на катер грузятся мой дядя Берти, сэр Эдуард Грей и престарелый британский премьер Генри Кемпбелл-Баннерман. Надо будет отпустить старику пару особо теплых комплиментов. Он действительно был хорошим премьером своей стране, которая в ближайшем будущем в буквальном смысле сойдет с ума. Чем дальше в лес (то есть в будущее), тем более дорогими и более тщетными станут усилия Британии по сохранению разбросанных по всему миру колоний. Сойдешь тут с ума, когда все нажитое непосильным трудом (то есть безудержным грабежом) предков, уплывает неведомо куда. И ведь при этом дядюшка стремится только увеличить свою обузу. Конечно, Персия, Аравия и Месопотамия, которые он планирует получить при разделе Османской империи, принесут в британскую казну определенные дивиденды. Но ведь потери и затраты на охрану и оборону новых территорий от внутренних и внешних врагов тоже будут немаленькими. Насколько я понимаю, крах системы колониализма в будущем мира потомков случился из-за того, что затраты и расходы в колониях превысили все возможные доходы от их эксплуатации. Но я не буду просвещать господ британцев, ибо, во-первых, они мне не поверят, а во-вторых, они мне не друзья, а лишь попутчики в укрощении строптивого кайзера Вильгельма. А там мы поглядим, кто кого сожрет.

Французская делегация, которая прибудет с берега, должна состоять из президента Армана Фальера, олицетворяющего главу государства, премьер-министра независимого социалиста Аристида Бриана, и министра иностранных дел Стефана Пишона. Правда, по словам моего наставника, последнего персонажа французы вполне смогли бы заменить восковой куклой, ибо тот всегда и везде поддакивает действующему премьеру. Французы уже не хотят ничего, кроме того, чтобы их чрезвычайно разжиревшую Империю наконец оставили в покое. Сил у них меньше, чем у англичан, а колоний, особенно в Африке, они нахватали не в пример больше. А ведь, помимо этого, еще есть Индокитай и находящиеся под боком, буквально через стенку, германцы. Самый большой кошмар французских политиканов – это внезапный визит германских гренадер и разгром всех горшков на французской кухне.

У нас, у русских, все проще, и с целями и с организацией. Заморских колоний у нас просто нет, а должности главы правительства и министра иностранных дел в одном лице одновременно совмещает Павел Павлович. А все дело в том, что перед самой поездкой подал в отставку и устранился от дел господин Дурново, так как союз с Францией и Великобританией противоречит его совести. Гневаться я на этого заслуженного человека не стала, просто сказала, что когда он мне понадобится, я призову его вновь. И все, а там поглядим. Быть может, с побежденной Германией еще потребуется заключать союз, лишь бы ограничить алчность Британии и примкнувшей к ней Франции. Одним словом, когда придут те времена, мы еще поглядим. А пока нужно озаботиться созданием правильной Антанты.

Час спустя, линкор русского императорского флота «Гангут», императорский салон.

Все французские и британские участники переговоров, сопровождавшие их лица, помощники и просто подхалимы прибыли на борт флагманского русского линкора и, с любопытством озираясь, проследовали в адмиральский салон. А то как же. Ведь эту стальную громилу русские построили сами, не отдав заказ французским или британским верфям и даже не спрашивая совета у европейских мэтров кораблестроения. Все сами, сами, сами – и, между прочим, справились. А такая мысль пугает, и пугает сильно. Ведь никому не известно, что эти русские самостоятельно сумеют построить на следующий раз. А вдруг бронированную самоходную колесницу, вооруженную пушкой и пулеметом, которой все равно, сколько перед ней врагов с винтовками: десять, сто или тысяча. Автомобили в России уже выпускают, в том числе и грузовики, и до применения их в военном деле остается всего один шаг, или даже полшага.

Но сейчас этого испуга для серьезных последствий было явно недостаточно. Гораздо больше англичан и французов пугала империя кайзера Вильгельма, непосредственно угрожающая их существованию. Если дать германцам еще десять или пятнадцать лет полного покоя, те сумеют развиться в такого монстра, которого не в силах будет одолеть ни одна коалиция не только в Европе, но и на планете. К тому же русские, сцепившись с Германией и ее союзниками, несомненно, ослабнут, а англичане и французы будут иметь возможность выбрать себе противника по силам и время вступления в войну. О плане Шлиффена, заключавшемся в первоочередном ударе по Франции, в Париже и Лондоне не ведали, а русская императрица не торопилась их просвещать. Ей эта мнимая неуклюжесть и медлительность русской армии сейчас была как раз на руку. А вот когда загремят взрывы и застрекочут пулеметы – тогда и увидим, кто тут самый медлительный и неуклюжий…

– Господа, – сказала русская императрица по-английски, – мы собрались здесь, чтобы, наконец, положить предел германской наглости и агрессивной мощи, угрожающей сейчас всему цивилизованному человечеству. Но при этом мы должны знать, что воевать мы будем не с немецким народом, и даже не с германским государством, а с агрессивными амбициями кучки лиц, очаровавшими немцев картинами грядущего величия, когда они подомнут под себя все иные народы. Мы ответственно заявляем, что этого не будет и составленные в Берлине планы мирового господства обречены на провал.

Обратившись к собравшимся на языке просвещенных мореплавателей, владычица одной пятой части суши прямо показала, какой союзник у России будет основным, а какой сбоку припеку. Французов в грядущей войне еще не раз придется вытягивать из весьма неприятных ситуаций, а вот возможное господство^[45] русского и британского флотов по обе стороны от Датских проливов приведет к плотной морской блокаде германского побережья и полному выключению Хохзеефлотте из активной борьбы на море. Но, несмотря на это, громче всех выступлению русской императрицы аплодировала именно французская делегация. Англичане были значительно сдержаннее.

Когда аплодисменты наконец стихли, встал французский президент Арман Фальер.

– Медам и месье, – сказал он, вызвав тихий смешок со стороны младших членов русской делегации, – Франция присоединяет свой голос к тем словам, которые только что произнесла русская государыня. Германская империя, этот воистину ужасный монстр, угрожает всем европейским народам грабежом и ужасом порабощения. Как это бывает, мы, французы, знаем по временам моей молодости, когда свобода и достоинство нашей милой Франции были втоптаны в грязь грубыми сапогами прусских гренадер. Всем разумным людям Европы необходимо объединиться для того, чтобы сообща противостоять этой страшной угрозе.

На этот раз хлопали уже гораздо жиже. Галльский петушок говорил о своем наболевшем, о той германской духовке, в которой его запекут с яблоками и ломтиками зеленой тыквы. Но, кроме него, это было никому неинтересно. Расклад был понятен, и Францию брали в союз только потому, что из нее должен получиться хороший мальчик для битья.

Последним выступил британский король.

– Джентльмены, – сказал Эдуард Седьмой, – да, вы не ослышались – я сказал «джентльмены» и не упомянул дам, потому что в присутствующей здесь моей племяннице железа больше, чем в трех французских мужчинах вместе взятых. У нее есть свое мнение и свои принципы, и спорить с ней имеет смысл только в том случае, если вы правы, а она ошибается. А если речь идет о национальных интересах и вам предложен некий компромисс, то не сомневайтесь и сразу же соглашайтесь. Попытка продавить свою позицию до такого состояния, что вам все, а русским ничего, не приведет вас ни к чему, кроме катастрофы. Русская императрица просто прекратит переговоры и пойдет по своим делам, а вы останетесь наедине со своими проблемами. Мы с ней, собственно, договорились еще во время встреч в Санкт-Петербурге, подписав предварительное соглашение. Мы люди занятые и не любим пустых переговоров ради самих переговоров. Поэтому хоть сейчас мы готовы поставить свою подпись, превратив временное соглашение в постоянное, а те, кому это не нравится, тот может ничего не подписывать и ждать, когда за ним придут германские гренадеры.

– Но это же немыслимо! – по-английски вскричал французский премьер Аристид Бриан, – русские хотят денонсировать Берлинский трактат и полностью изменить политическую карту Балкан. Для обсуждения этого вопроса мы требуем созыва новой международной конференции…

– Созывайте, месье Бриан, – вместо британского короля ответил русский князь-консорт, – но тогда не рассчитывайте на нашу защиту при германском вторжении. Отмена этого дурацкого документа, составленного в интересах турецких людоедов, есть наша цена за вашу защиту, возвращение Эльзаса и Лотарингии, а также согласованные совместные действия против агрессора. Мы, собственно, готовы и к такому варианту русско-германской войны, когда мы окажемся один на один со Вторым Рейхом, подмявшим под себя всю Европу. Если у кого-то отшибло память, то могу напомнить, что один раз сто лет назад французский император Наполеон Бонапарт уже приводил к нам войска объединенной им Европы, а через два года наша армия уже входила в Париж. Пусть господа германцы приходят, мы к этому вполне готовы; результат их похода будет не лучше, чем у великого Корсиканца. Обороняясь от вторжения, мы поднимем против них все силы ада, под ружье и к станкам встанут и стар и млад, а вражеская армия найдет свою кончину на наших необъятных просторах. Ибо в России нет такого пункта, захватив который захватчик мог бы праздновать победу. А потом мы пойдем в Европу, чтобы поднять свое знамя над развалинами вражеской столицы, и уж тогда не обессудьте что по всей Европе, а не только на Балканах, границы будут перекроены в соответствии с нашим представлением о прекрасном.

– Я поддерживаю каждое слово моего мужа, – сказала Ольга. – По счетам требуется платить, а вы нам много задолжали.

– Вот видите, – со вздохом сказал британский король, – у вас просто нет иного выбора. Если германцы узнают, что Франция осталась без защиты, то они тут же сожрут вас с дерьмом и не поморщатся. Русские и в самом деле, изматывая врага, способны отступить до Днепра и даже до Волги, а потом, подобно распрямившейся пружине, сбросить остатки германских армий в море на побережье Бискайского залива…

– Но это же будет стоить им огромных жертв! – воскликнул Аристид Бриан. – Погибнут миллионы, и десятки миллионов станут калеками.

– То, что предлагаете вы, приведет к затягиванию войны, и тем самым также к огромным жертвам, – сказал канцлер Одинцов. – Кроме того, надо сказать, что эта война тогда станет братоубийственной. Болгария уйдет на сторону Центральных держав и болгарские солдаты будут убивать братских им сербов и русских, и наоборот. Впрочем, мы вас не неволим: вы вправе делать то, что хотите, мы тоже будем действовать исключительно исходя из своих интересов.

– Как я уже говорила вашему послу месье Делькассе, мне наплевать на то, что вы там хотите или нет, – по-французски сказала Ольга. – Впрочем, мы можем записать в договоре, что Французское правительство обуяно таким консерватизмом, что оно просит оставить неизменными границы Франции даже после победы антигерманского альянса. Эльзас и Лотарингия, как я понимаю, вам не нужны?

– Ну хорошо, хорошо! – воскликнул французский премьер, – я согласен подписать общее соглашение – и пусть будет так, как вы сказали. Мы денонсируем Берлинский трактат и не будем по поводу переустройства границ собирать новую общеевропейскую конференцию, оставив этот вопрос на усмотрение двухсторонних соглашений между государствами…

– Отлично, – сказала императрица Ольга, – даже просто замечательно. А теперь раз все со всем согласны и желающих поспорить больше нет, то давайте немедленно подпишем наше соглашение о Сердечном Согласии между тремя величайшими державами. Время, знаете ли, обеденное и блюда стынут.

– Эх, – сказал британский король, ставя свою подпись под договором, учреждающим Антанту, – люблю повеселиться, особенно поесть. Не правда ли, кузина, нам действительно есть куда спешить?

– Правда, правда, дядюшка, ты же знаешь моих поваров, – сказала Ольга, передавая подписанный договор канцлеру Одинцову, который должен был подписаться как Канцлер Империи и как исполняющий обязанности министра иностранных дел. – А сейчас все встаем и идем. Столы с едой по летнему времени накрыли прямо на палубе под полотняными тентами.

Так был подписан договор о «второй» Антанте в его изначальной редакции, несмотря на стремление французского истеблишмента обвесить его разными дополнительными условиями, затягивающими будущую войну и лишающими Российскую империю возможности воспользоваться плодами своей победы.

30 июня 1907 года. Рим, Квиринальский дворец.

Королева Елена смотрела на свою тезку и племянницу – и как в зеркале видела в ней свое отражение. Дочь сестры Зорки была мила, очаровательна и отчаянно влюблена в своего статного мужа, которого она сейчас крепко держала за руку. Королева завистливо вздохнула. Ее собственный муж был, что называется, «метр с кепкой в прыжке». Фотографам даже запрещалось снимать стоящих рядом королеву Елену (180 см) и короля Виктора-Эммануила (153 см). А вот племяннице в этом смысле повезло. Ее супруг, овеянный военной славой Великий князь Михаил, оказался рослым красавчиком, способным разбить не одно девичье сердце. При этом на лице Елены-младшей, прижимавшейся к своему супругу, отчетливо читалось: «Милый, хочу еще…» Как-никак, у пары сейчас медовый месяц, который называется так потому, что все это время – на протяжении тридцати дней с момента свадьбы – молодожены буквально не должны вылезать из постели. И сегодня тоже, как только закончится этот разговор, молодые удалятся в выделенную им спальню, где будут любить друг друга со всем пылом молодости. А это, хе-хе, если оба супруга молоды и здоровы, влечет за собой неизбежные последствия…

Итальянская королева в настоящий момент тоже была непраздна: ее живот оттопыривала шестимесячная беременность. Впрочем, это ее нисколько не портило. Высокая, статная, с прямой спиной и высокой грудью, на фоне откровенно мелких итальянок она выглядела настоящей славянской красавицей. А еще она очень радовалась за племянницу: любимый муж и крепкая семья – это, по большей части, именно то, что требуется женщине для счастья. А еще он согласен жить в Сербии, на родине жены, что тоже немаловажно. Елене-младшей не придется привыкать к чужой стране, где она чувствовала бы себя бедной родственницей; дома же, как говорят, и стены помогают. Ее сестры Стана и Милица, тоже вышедшие замуж за русских Великих князей (только пониже сортом), изо всех сил жаловались в письмах на унижение и поношение, что им приходится претерпевать со стороны остальных членов императорской фамилии и представителей высшей аристократии. Презрительно, через губу произнесенное, слово «черногорки» в устах этих людей звучит как «попрошайки».

Племянница от такого будет избавлена, ибо жить она будет дома, а ее муж – никакой не попрошайка, а представитель одной из самых могущественных правящих семей, дарующей Сербии свою защиту. Можно сказать, что он является зримым олицетворением длинной руки Петербурга, о которой так любят рассуждать газеты. Итальянская королева понимала, что отныне любая обида, нанесенная Сербии и Черногории (два этих государственных образования воспринимались как двуединая общность) будет иметь жесточайшую реакцию со стороны официального Петербурга. Вплоть до объявления войны. В последнее время в мире стало неспокойно. Русско-японская война не решила никаких противоречий, только взвела политическую пружину еще на один оборот. Британия была унижена и отброшена вспять; Россия торжествовала и прочно устраивалась на своих восточных окраинах. При этом в Европе с каждым годом усиливается Германская империя, население и промышленное производство которой растут просто стремительными темпами. А ведь еще полвека назад такого государства просто не существовало на карте мира, как, впрочем, и Италии.

При этом старые владыки европейского континента – Австро-Венгрия и Османская империя – неуклонно дряхлеют. Они пока еще живы, но дыхание их хрипло и затруднено, члены бессильны, а Турцию к тому же сжирает изнутри собственный султан, который пускает на личные прихоти большую часть собранных в стране налогов. Помимо Германии, на европейском континенте сильны Россия, Великобритания и отчасти Франция, способные выставить на поле боя миллионные армии. Такое кончится или революцией, разрывающей на части утратившую жизнеспособность политическую структуру, или большой войной, сметающей в небытие переживших свой век древних динозавров. По мнению королевы Елены (ведь проницательная женщина), Великий князь Михаил как раз и является грозным предвестником грядущей войны. А иначе зачем один из ближайших помощников русской императрицы, блестящий полководец и лицо, обреченное высочайшим доверием, вдруг бросил все в Петербурге и решил поселиться в заштатном Белграде? И не надо говорить за любовь межу двумя сердцами – она никак не помешала бы новобрачным жить в самом центре блестящего Санкт-Петербурга. Нет, как и положено порядочному браку представителей правящих домов, главной составляющей в нем должна быть не любовь, а политика. В пользу этого же вывода говорит свержение с трона болгарского князя Фердинанда и выдвижение претендентом на трон все того же Великого князя Михаила. Чувствуется опытная рука стратега, расставляющая на игральной доске фигуры накануне решающего матча за переустройство мира.

Все эти подозрения итальянской королевы превратились в уверенность после того как племянница отозвала ее в сторону, воспользовавшись тем, что Виктор-Эммануил и Великий князь Михаил увлеклись разговором на чисто мужские темы.

– Любезная тетушка, – сказала Елена-младшая, – у меня к вам есть государственный разговор…

– Дитя мое, а разве у тебя есть право вести такие разговоры? – ответила Елена-старшая.

– Должна признаться, что есть… – шепотом сказала сербская принцесса. – Папенька не чувствует в себе талантов к государственной стезе и собирается оставить власть в ближайшее время моему брату Джорджи, а тот намерен переуступить ее мне. Он говорит, что пусть лучше в Сербии будет разумная и добрая королева, то есть я, чем честный, но вспыльчивый и импульсивный король. К тому же мой братец чувствует особое призвание к военной стезе и лет через десять будет особо полезен нашей Сербии в качестве верховного главнокомандующего.

– А как же твой муж? – удивилась итальянская королева, – неужели он никоим образом не будет вмешиваться в сербские государственные дела?

– В них он не будет вмешиваться никоим образом, – убежденно произнесла Елена-младшая. – Думаю, что ему хватит и обязанностей болгарского князя. Но если нам придется воевать за свои жизнь и свободу, он, как герой Тюренченского сражения, возглавит наши объединенные армии и станет связующим звеном с нашими русскими союзниками. В борьбе за переустройство Балкан на новых справедливых началах мы, сербы и болгары, будем не одиноки.

– Так, значит, ты собираешься быть самовластной монархиней?! – полуутвердительно-полувопросительно произнесла Елена-старшая.

– Вы совершенно правы, тетушка, – кивнула сербская принцесса, – именно так и будет называться моя должность. При этом небезызвестный господин Димитриевич, который вертит моим Папа как безвольной куклой, не будет иметь на меня никакого влияния. Мой муж и его связи способны это гарантировать.

– Я тебя поняла, – вздохнула супруга итальянского короля, – и должна сказать, что времена теперь наступают безумные. Женщины, вместо того чтобы рожать и воспитывать детей, взваливают на себя мужские обязанности, правят государствами и принимают судьбоносные решения, влияющие на будущность всего человечества.

– Одно другому не мешает, – ответила будущая сербская королева, – именно мы, женщины, острее всего должны чувствовать ответственность за будущее наших детей, и именно нам надлежит выбирать, когда стоит сражаться, а когда лучше решить дело миром. По крайней мере, так мне объясняла это дело императрица Ольга, у которой есть какой-никакой опыт управления Российской империей.

– У императрицы Ольги есть канцлер Одинцов, который делает для нее всю черновую работу, – вздохнула Елена-старшая, – а у тебя не будет никого.

– У меня тоже будет свой Одинцов, – возразила Елена-младшая, – человек не менее умный и работоспособный, но имеющий местное происхождение, а потому хорошо разбирающийся в нуждах и проблемах нашей страны. Но я с тобой, тетя, хотела поговорить не об этом. Ты, вероятно, слышала о том, что совсем недавно в Бресте было подписано русско-франко-британское соглашение о Сердечном Согласии, направленное против империи кайзера Вильгельма. Точно такой союз, но только нацеленный против германских сателлитов, Османской и Австро-Венгерской империй, императрица Ольга собирается создать при участии России, Сербии, Болгарии и… Италии. Именно меня попросили, используя наши семейные связи, озвучить перед тобой это предложение. В ходе войны с Османской империей Италии предполагается отдать Ливию и острова архипелагов у Средиземноморского побережья Анатолийского полуострова, а в ходе войны с Австро-Венгрией Италии отойдут земли балканских славян, исповедующих католическую веру. Господин Одинцов и господин Новиков убедили меня, брата Джорджи, а также господина Димитриевича с соратниками, что брать эти земли в состав великосербского государства было неоправданной глупостью. Они не сербы, а только похожи на нас, и к тому же настроены к сербской нации враждебно, что, собственно взаимно. Да и тебе ли не знать – ведь после принятия тобой католичества, чтобы выйти замуж за итальянского короля, наша бабушка прокляла тебя, и вы больше никогда не встречались и даже не писали друг другу писем. Поэтому мы думаем, что, оказавшись в одном государстве с сербами, хорваты тут же начнут разрушать его изнутри – по причине того, что это не их страна и им ее не жалко. Пусть лучше у нас будет меньше земель, но зато все их население будет сербским, лояльным нашей власти, а не будет держать за пазухой наточенный нож…

– Погоди… – прервала сербскую принцессу итальянская королева, – как-то все это уж очень неожиданно. Ты говоришь, что вы решили отказаться от этих земель только потому, что их население исповедует католицизм?

– Ну, разумеется, – подтвердила Елена-младшая, – после разгрома Австро-Венгрии мы бы могли предоставить этим землям независимость, но, будучи населены враждебным нам народом и не имея богоданной власти, которая сдерживала бы их инстинкты, хорваты непременно развяжут антисербскую войну.

– Ну, знаешь, я мало что понимаю в том, что ты сказала, – сказала итальянская королева, поглаживая под платьем свой выпирающий живот, – ведь мое первоочередное дело – как раз не политика, а рождение и воспитание детей. Поэтому давай пригласим к этому разговору мужчин и передадим право окончательного решения в их руки… – И она позвала своего мужа: – Дорогой! Подойди, пожалуйста, к нам и попроси сделать то же самое нашего гостя. Этот разговор касается всех.

Когда оба мужчины подошли, королева Елена изложила им предложение своей племянницы. Выслушав супругу, Виктор-Эммануил вопросительно посмотрел на Великого князя Михаила.

– Да, это так, – подтвердил тот, – я и Елена уполномочены сделать вам такое предложение. Елена – как будущая сербская королева, а я – как брат русской императрицы и будущий болгарский князь.

– Но вы, Микель, пока не князь Болгарии, а ваша жена не сербская королева, – сказал итальянский король. – Единственное, что придает вашему предложению вес, это участие в этом деле русской императрицы. Вот уж кто научил себя уважать – не в пример прошлому царствованию. Скажите, это правда, что при подписании договора о Сердечном согласии, французы попытались изменить несколько ключевых пунктов, как раз касающихся Балкан, но ваша сестра дала им такую отповедь, что они как миленькие подписали первоначальный вариант, согласованный еще во время визита британского короля в ваш Санкт-Петербург?

– О да, – сказал Великий князь Михаил, – несмотря на слезы и слюни, кактус французской делегацией был съеден до конца и без остатка. В первую очередь потому, что Сердечное Согласие не имеет никакого отношения к Балканам. Оно нацелено исключительно против германских амбиций. А на Балканах с той же целью создается Балканский союз, нацеленный против Австро-Венгрии и Турции, и мы предлагаем принять в нем посильное участие.

– Все это хорошо, – с сомнением произнес итальянский король, – но дело в том, что Италия уже является союзницей Германии и Австро-Венгрии по Тройственному союзу…

– А разве ваше участие в Тройственном союзе не является чистейшей профанацией итальянских государственных интересов? – спросил Михаил. – Ведь вам там не предлагают ничего: ни возвращения ваших исконных территорий, населенных итальянцами, ни новых колониальных владений, ни выгодной торговли. Ваш самый главный торговый партнер – это Франция, и вы уже заключили с ней соглашение нейтралитете, противоречащее по духу вашему участию в Тройственном союзе. Ваша жена происходит из Черногории, но именно сербов и черногорцев в Австро-Венгрии ненавидят настолько люто, что даже готовы начать против них войну на истребление, без всякого повода. Кстати, по данным нашей разведки, точно такую же превентивную войну австро-венгерский генштаб готов развязать и против Италии…

– Вы в этом уверены, Микель? – перебил своего гостя итальянский король.

– Абсолютно, – ответил тот. – Италию и Австро-Венгрию между собой не связывает ничего, кроме обоюдной старой вражды, и в Вене имеют это в виду. Ведь большая часть вашей территории – это бывшие австрийские земли или территории австрийских вассалов. Только в одном случае Италия должна воевать с Австро-Венгрией один на один, а в другом – в составе мощной коалиции.

– Ну хорошо, – с сомнением в голосе сказал король, – я признаю вашу правоту, но все равно мне как-то не по себе разрывать существующий договор без веской причины. Впрочем… давайте остановимся на том, что в ближайшее время, как только вы станете болгарским князем, а ваша супруга сербской королевой, мы с вами сможем заключить союз против Османской империи, а с Австро-Венгрией договоримся так, что если австрийцы нападут на Сербию или Черногорию, то мы выступим на защиту подвергшихся агрессии, а если наоборот, то не обессудьте…

– Поскольку Берлинский трактат денонсирован со стороны России, Франции и Великобритании, – сказал Великий князь Михаил, – то нападением на Сербию будет считаться продолжение оккупации или аннексия Австро-Венгрией Боснии, Герцеговины и Санджака, которые после разгрома Османской империи должны по справедливости отойти к территории Сербии…

– Хорошо, – немного поколебавшись, сказал Виктор-Эммануил, – считайте, что мы с вами договорились. Как только вы станете болгарским князем, а ваша супруга сербской королевой – милости просим к нам в гости для подписания соглашения, о котором мы сегодня договорились.

– Да нет, уж лучше вы к нам, – ответил Михаил. – Разве вы не захотите посетить коронацию вашей очаровательной племянницы и принести ей по этому поводу свои поздравления? Да, кстати: в порядке общего гуманизма – еще одно предупреждение, на этот раз свыше, то есть из будущего. В конце декабря восьмого года, под дном пролива между Сицилией и Калабрией, случится сильное землетрясение, которое унесет сто тысяч жизней ваших подданных. Жертв будет так много, что в некоторых городках погибнет до шестидесяти процентов жителей.

– Какой ужас! – вместо короля воскликнула королева, всплеснув руками. – Скажите же скорее – как это могло произойти? Наверное, это было, то есть будет, просто чудовищное землетрясение?

– Землетрясение в другом мире было не особенно сильным, – ответил Михаил, – как сказал господин Новиков, в других местах от такого только качаются люстры. Но у вас в Италии, особенно на юге, народ очень бедный, и потому строит без использования цемента и зачастую даже без гвоздей. Камни стен и балки перекрытия просто лежат друг на друге, из-за чего даже легкий толчок заставляет эти конструкции разваливаться подобно карточным домикам. Но самое страшное не в этом; толчки случились утром, как раз в тот момент, когда проснувшиеся хозяйки разожгли на кухнях очаги, чтобы начать готовить завтрак для семьи, из-за чего на развалинах домов сразу вспыхнуло множество пожаров. Кого не убило камнями и бревнами, те сгорели заживо. Жертв могло быть еще больше, но на помощь несчастным пришли военные моряки с русских, французских, британских кораблей. Вы, конечно, не можете предотвратить землетрясение, это не по силам ни одному человеку, но вы вполне способны существенно уменьшить количество жертв. Подумайте об этом, Ваши Величества…

– Мы благодарны вам за предупреждение, Микель, – сказал итальянский король, – и постараемся сделать все для того, чтобы смягчить последствия этого бедствия. А сейчас простите нас, пожалуйста, нам с супругой нужно пойти в часовню и как следует помолиться, чтобы обрести в себе мужество противостоять этому несовершенному миру и обрести душевное равновесие.

17 июля 1907 года. София. Великое Народное Собрание

Вместо эпилога.

После того как были пересчитаны бюллетени, председатель Великого Народного Собрания демократ Христо Славейков поднялся на трибуну и при гробовом молчании присутствующих четко и с расстановкой произнес:

– За то, чтобы вернуть на болгарский трон обанкротившегося князя Фердинанда, выступило двадцать два депутата, что составляет пять процентов от общей численности депутатов Великого собрания. За то, чтобы пригласить на болгарский трон прусского принца Августа Гогенцоллерна, четвертого сына германского кайзера Вильгельма, высказалось семьдесят пять депутатов, что составляет восемнадцать процентов от общей численности депутатов. За то, чтобы пригласить на болгарский трон Великого князя Михаила Романова, брата русской императрицы и внука Царя-Освободителя, высказалось триста семнадцать депутатов, что составляет семьдесят семь процентов, что заведомо больше двух третей голосов, требующихся для избрания князя по нашей Тырновской конституции. Итак, решение принято. Великое народное Собрание постановило звать на княжение Великого князя Михаила Романова. Как только новый князь принесет в этом зале коронационную присягу, действующий ныне Регентский Совет, а также Великое Народное Собрание, сложат свои полномочия. Решение это окончательное и изменению не подлежит.

В русской армии и на флоте (особенно на флоте, в связи с немногочисленностью личного состава) офицеров-однофамильцев нумеровали по старшинству. Герой Тюренчена Федор Эдуардович Келлер на семь лет старше своего двоюродного брата Федора Артуровича Келлера, о котором говорит Новиков. По убеждениям этот человек был монархистом и патриотом, графом по титулу, генерал-майором по званию и кавалеристом по военной специальности. Слава первой шашки России что-нибудь да значит. А еще граф Келлер был талантливым командиром, хорошо понимающим роль разведки и контрразведки в современной войне, и по большей части успехи вверенных ему соединений объяснялись именно этим. Враг никогда не мог выведать, где и когда русская кавалерия нанесет ему удар, и в то же время Келлер знал о противнике все.

Броненосец типа «Полтава», прежде носивший имя «Петропавловск», в ноябре 1905 года в сильном тумане на подходе к проходу на внутренний рейд Порт-Артура на полном ходу напоролся на затопленный в феврале 1904 года корпус парохода «Хайлар». После осмотра авторитетной комиссией восстановление стремительно устаревающего броненосца сочли нецелесообразным и после того как корабль сняли с искусственной мели, его подвергли вивисекции. Артиллерию, включая башни двенадцатидюймового калибра, обратили на создание береговых батарей, а корпус, набор которого оказался сильно поврежден, просто разобрали на металл.

На самом деле даже шестнадцатидюймовый снаряд пробьет такую броню только с самых коротких дистанций, на которых он летит параллельно воде с почти нерастраченной начальной скоростью и вонзается в защиту строго под девяносто градусов.

Заячий Ремиз – исторический район города Гатчины (Ленинградская область). Расположен в западной части города. Примыкает к району Аэродром, отделён от него рекой Колпанской (Пильчей). Заячий Ремиз был создан в XIX веке, использовался для охоты. Упоминался в дневнике императора Николая II. Впоследствии был заброшен, стал заболоченным и труднопроходимым.

«С мечами» – значит, награда дана за подвиг на поле боя. Иногда бывало, что офицер уже был награжден каким-либо орденом в мирное время, и тогда за подвиг он мог быть награжден мечами к уже существующей награде.

Имелся в русской императорской армии обычай, когда при назначении на вышестоящую должность офицеру временно присваивалось соответствующее ей звание. Если с заданием не справился, то вместе с освобождением от занимаемой должности снималось и временное звание; если справился, то звание становилось постоянным.

Если бы не коренной перелом в войне на море, который Карпенко со товарищи устроили, нанеся поражение японскому Объединенному Флоту, лежать бы через некоторое время адмиралу Макарову на морском дне вместе с тем самым злосчастным броненосцем «Петропавловск».

Абдикция – отречение монарха, иногда бывает принудительным, в результате чего власть передается либо наследнику, либо (в случае элекционной монархии) проходят новые выборы. Так сказать, альтернатива французской гильотине и русскому дому Ипатьевых.