Что может натворить записка, брошенная в дамскую сумочку злой рукой? Разрушить судьбы, превратить жизнь невиновных в настоящий ад… Если бы не дар молодой пианистки «видеть» преступления, кто знает, чем бы закончилась эта чудовищная по своему цинизму история…
1.0 — создание
Он был несколько даже рад, когда Ольги не оказалось дома. У него было время принять душ, сменить рубашку, накрыть стол и поставить в вазу цветы… И еще… Он, едва успев стряхнуть снег с шапки и даже не разувшись, достал из кармана длинного мехового пальто красную бархатную коробочку и открыл ее… При электрическом свете бриллиант сверкал конечно не так, как в магазине, но все равно он был хорош: крупный, в обрамлении восьми изумрудов, источавших зеленоватый дорогой свет… Такой же свет излучали и ее глаза сегодня утром, когда он заглянул в них, чтобы окунуться в их тепло и снова почувствовать себя любимым. Ольга умела внушить ему это чувство, как никакая другая женщина, и потому он, едва наступал вечер, уже начинал тяготиться своими делами и спешил домой, к жене. Он знал, что она встретит его с улыбкой, обнимет, скажет что — нибудь ласковое или смешное, чем сразу же снимет с него груз забот и тревог… Фирма, которую он возглавлял, переживала не лучшие свои времена, но вот сейчас как будто бы все становится на свои места… Еще месяц-другой, и они позволят себе открыть сразу три филиала…
Он не был уверен, что она запомнила этот день… А ведь ровно год тому назад они познакомились на вечеринке у Фруманов, и он пошел ее провожать… И проводил… Она была в зеленом узком платье, красивая и немного навеселе, она много смеялась и ходила, чуть покачиваясь, смешно и трогательно. И тогда он легко подхватил ее на руки и донес до ее дома, поцеловал на прощанье, а на следующий день приехал опять, поднялся и позвонил в дверь… Она была уже не такая праздничная и сверкающая, как на вечеринке своей сестры, на ней было длинное домашнее платье, а глаза заспанные, лицо милое и почти детское…
Сергей поставил бутылку с шампанским в самый центр стола, рядом с розами, достал хрустальные фужеры, серебряные кольца для салфеток, принес блюдце с лимоном, тарелку с нарезанной ветчиной и розетку с икрой…
И в это время зазвонил телефон:
— Сергей Петрович Савельев? — спросил высокий женский голос.
— Да, я вас слушаю…
— Мне очень неприятно сообщать вам все это, но я не в силах нести этот груз одна… Дело в том, что ваша жена уже несколько недель встречается с моим мужем… — женщина сделала паузу, словно перевела дух и продолжила со слезами в голосе: — Они встречаются у него в офисе… Я понимаю, конечно, Ольга красивая женщина, с ней хотело бы переспать много мужчин… А я некрасивая, но, понимаете, Вадим — МОЙ муж и я никому не собираюсь его отдавать… даже на время… Вы слышите меня?
— Что? — не понял он, — слышу ли я вас? Но этого не может быть…
— Еще как может… Увезите ее куда-нибудь из города… она словно околдовала его… или я за себя не отвечаю…
В трубке уже давно стонали длинные гудки, а Сергей все смотрел на нее, не желая верить в услышанное. «Этого не может быть… Нет, она на такое не способна…» Но в тоже время мозг его начал лихорадочно подтасовывать факты, свидетельствующие о том, что все это может быть реальностью… «Она целыми днями дома одна, предоставлена сама себе, скучает, занимается только тем, что ходит к подругам или в кино… А почему бы и нет? Она любит заниматься сексом, она раскована, раскрепощена, красива, молода… А почему бы и нет?..»
Он не мог объяснить позже, почему открыл шкаф и начал вытаскивать оттуда ее платья и швырять их на кровать… Быть может, он пытался представить себе Ольгу, одетую в эти одежды и раздевающуюся перед чужим мужчиной… Но записку или письмо, которое вылетело из маленького кармашка черного бархатного жакета он заметил сразу же… Дрожащими руками развернул и принялся читать. Строчки сливались в темно-фиолетовые пятна, в глазах рябило… «… поскорее бы ты пришла… Сижу за своим столом вот уже целых два часа и представляю, что ты уже у меня, в кресле… голенькая и розовая, щеки раскраснелись, потому что ты знаешь, чем мы сейчас будем заниматься… Жаль, что я не могу приглашать тебя к себе почаще, у нас сейчас запарка… Оля, у тебя очень эротичное имя, оно такое же овальное, как и твой ротик в тот момент, когда ты делаешь мне… ты никогда не измеряла сантиметром свою родинку на плече? Мне кажется, что она по своим размерам совпадает с размером моей родинки, которая находится сама знаешь, где… Ты все-таки предложи своему Савельеву то, о чем я тебе говорил… По-моему, ему должно понравиться: двое мужчин и одна женщина, да еще такая, как ты… Мне хочется писать всякие глупости в духе Генри Миллера, помнишь, с чем он сравнивал то, что находится у вас между ног? С розовым кустом, кажется… А еще он хотел бы забраться внутрь, свернуться там, глубоко у женщины, клубком и замереть, жить… О, как я его понимаю… Если бы ты сейчас видела меня… Все, до завтра. Обеспечь себе алиби и приезжай. Только не забудь, по пятницам ты носишь красное белье… Целую всюду. В.»
Его затрясло, когда он повернул голову и увидел сложенное на подушке красное кружевное белье жены… Вчера была пятница, и она вернулась домой в половине одиннадцатого, сказала, что была у какой-то знакомой, которая живет аж возле аэропорта… Он взял в руки красный кружевной комок и поднес к носу, легкий цитрусовый аромат напомнил ему утренние объятия, близость… Неужели теперь все для него закончилось? «Лучше бы она умерла…»
Когда раздался звонок, он встал и как пьяный пошел открывать. Это была она. Как Снегурочка, высокая и запушенная снегом… Даже шубка побелела… А глаза смотрят прямо, открыто, словно им нечего бояться… И блестят… Откуда она?
— Привет. А ты не забыл, какой у нас сегодня день? — она сделала резкое движение, и перед глазами невменяемого Сергея возник огромный букет из белых и розовых гвоздик. — Поздравляю. А еще я купила в ресторане жаркое, его надо просто подогреть… Ты что это не впускаешь меня домой? Тоже сюрприз?
Она ничего не подозревала. Сначала смеялась, а потом притопнула ногой в нетерпении (пусти, мол), но он так и не пустил ее. Он даже не помнил, что говорил ей, кричал, оскорблял, схватил гвоздики и растоптал их у нее на глазах… Она даже не успела ничего ответить, а только увидела его лицо, близко-близко и поняла, что это конец… Что они потеряли друг друга. Навсегда.
Когда она очнулась, то поняла, что лежит на голом льду, на крыльце своего дома… Кажется, она скатилась с лестницы, то ли сама, то ли это сделал ОН… Она с трудом поднялась и тут же снова осела: резкая боль в ноге… И еще сильно болела правая скула… Она дотронулась рукой — мокро, кровь. Начиналась метель, можно было доехать до Ады… Только для этого надо подняться и доползти до дороги, а там она остановит такси… Она так и сделала. Доползла. Не было сил даже плакать: только непонимание и боль. В горло словно протолкнули ледяной шарик, а он забыл, как таять…
Прямо возле нее остановилась машина. Какие-то руки подхватили ее и забрали с собой, в ад, в смерть… Их было трое в этой машине, звери, животные…
— Если вам охота, то спойте еще раз этот номер и постарайтесь не фальшивить, а от вашего пения у меня уши закладывает… — Наталия тяжело вздохнув, окинула взглядом маленький натопленный класс, в котором стояло всего шесть столов, за которыми сидело восемь вспотевших от жары и изматывающих упражнений по сольфеджио юные музыканты, дала им тональность и, слушая их неровное пение, не спеша прошлась к окну. Голубоватые сугробы прямо на глазах распухали от этого невиданного снегопада… «Красиво, — подумала она, — черное бархатное небо, белый крупный снег, желтый свет одинокого фонаря… Вот если бы еще не это детское блеяние…»
Она уже сто раз пожалела о том, что вернулась в музыкальную школу. Контрастов ей, видите ли, захотелось… Но, с другой стороны, ее тоже можно было понять. Летом она рассталась сразу с двумя своими мужчинами, Логиновым, прокурором, и Валентином, которого она любя называла Жестянщиком… Объяснить Логинову, с которым она жила под одной крышей, что ей «по жизни» необходимы именно они оба, она все равно не смогла бы, поэтому она выбрала единственный правильный для себя путь: удалила их из своей жизни, как два разболевшихся, но еще вполне здоровых зуба…
Сара, ее близкая подруга, узнав об этом была шокирована: «Ну ладно еще твой Жестянщик, жила ты без него сколько и еще сто лет прожила бы, но Логинов… Как же ты теперь сможешь жить без него?..» Наталия понимала ее: Сару возмущал не столько факт разрушения любовного союза, сколько трудности, которые могли возникнуть в жизни Наталии вследствие ее ссоры с прокурором. Тот бизнес, который они — Сара и Наталия — организовали и который начал приносить, наконец-то, неплохие деньги, своим рождением был обязан прокурору. Частные расследования, которыми занималась Наталия благодаря своим уникальным способностям, в какой-то мере питались официальной информацией, полученной из профессиональных уст прокурора и его помощников, Сергея Сапрыкина и Арнольда Манджияна. И хотя зачастую приходилось лавировать и хитрить, чтобы и выудить у Логинова эту самую информацию, то теперь, с отсутствием таковой могло остановиться вообще все дело. Об этом Сара и сказала Наталии в первую же встречу после ее разрыва со своими любовниками. На что Наталия лишь пожала плечами: «Значит, вернусь в музыкальную школу.» И вернулась. Что дальше?
Но Сара не оставляла ее. Она, женщина, научившая ее понимать вкус денег, а, значит, вкус и самой жизни, сотрясала ее большую квартиру длиннющими монологами, суть которых сводилась к следующему: «Что ты прозябаешь в этой дыре, в этой провинции, когда у тебя есть деньги, которых тебе хватило бы, чтобы перебраться в Европу и купить там себе дом…» И все в таком духе. Дело в том, что одно из последних дел принесло Наталии действительно большие деньги. Картины французского постимпрессиониста Роже Лотара, найденные ею совершенно случайно в процессе расследования причины смерти своей подруги Полины Царевой, были проданы некому Фальку, антиквару, французскому русскому или русскому французу, проживающему в Париже и делавшему на антиквариате деньги. Жизнь улыбнулась ей, осветив золотым блеском серые будни и предлагая резко переменить обстановку, но она почему-то этим не воспользовалась. «Ты не понимаешь, Сара… Все дело в контрастах… Я знаю, что могу в любое время уехать отсюда и зажить совершенно другой жизнью, полной удовольствий и комфорта, и именно эта мысль, эта возможность приносит мне куда больше удовольствия, чем все то, что меня там ждет в реальности… Я так хорошо себе это представила, что словно бы уже пожила ТАМ, ты понимаешь меня? А теперь вот как бы вернулась сюда, в холодную Россию, в свой небольшой провинциальный город с грязью на дорогах и расхлябанными троллейбусами… утомленными заботами людьми и пропахший резиновой гарью химволокна… Я хожу каждое утро на работу…» «Ну, положим, не ходишь, а ездишь на своем сиреневом опеле…» «Не перебивай меня… Я вообще могу замолчать, но ведь ты же хочешь меня понять? Так вот и прислушивайся к тому, что тебе говорят… И вообще, ты сбила меня с мысли… Одно могу сказать: уехать я всегда успею.
Но здесь у меня ты, Логинов и Жестянщик, и хотя я их почти не вижу, они все равно живут в моем сердце… А еще приходят во сне…» «Может, тебе завести нового мужчину?» «Если и так, что это должно произойти естественно, спонтанно… Что же касается нашего дела, то ты свои проценты получила?» «Получила, спасибо.» «Тогда до встречи… Мне пора на урок…»
Домработница Соня, которую Наталия наняла еще в бытность своего полусупружеского романа с Логиновым, жила в ее квартире на прежних правах, однако всегда помня и о своих обязанностях. Но видно было, как она скучает по Логинову. «Только он и умел хвалить мою стряпню,» — сказала она однажды, и это прозвучало так искренне, что Наталия чуть не растаяла и не предложила ей перейти «на службу» к прокурору. Но вовремя одумалась: ревность, как облезлая старая, но опытная кошка подняла ушки на макушки…«Этого не следует делать… Соня прекрасно готовит, к тому же — постоянная женщина в холостяцкой квартире постепенно приобретает повадки жены…»
Прозвенел звонок, дети как по команде исторгли восторженные крики по поводу окончания этого никому не нужного музыкального садизма, каковым общепринято считалось сольфеджио, и выбежали из класса в страхе, что Наталия Валерьевна оставит кого-нибудь из них на дополнительное занятие. Но Наталия Валерьевна даже и не думала мучить этих мальчиков и девочек, понимая, что дети не виноваты в том, что родители обрекли их на семилетнее мучение, называемое музыкальной школой, только из желания заполнить их свободное время, поскольку профессиональных музыкантов из выпускников этой школы выходило все меньше и меньше. Это объяснялось очень простой причиной: они уже не были нужны государству, а, значит, и обществу. Окультуривать деревни музыкой стало вообще дурным тоном: зачем ехать в глушь-лихомань, в заросший паутиной деревенский клуб, если жить придется чуть ли не в общежитии, в холоде и голоде, да еще и в обществе алкоголиков и алкоголичек? Не проще ли найти сытное и теплое местечко в городе? Но вакансии в городе были распределены на десятилетия вперед, а потому музыканты, которых стало как «собак нерезаных», подались кто куда: многие поспивались, остальные работали лоточниками, пироженщиками, уборщицами, а некоторые, и это касалось, в основном, женщин, просто превратились в домохозяек, бесправных домашних животных, обязанных прислуживать за столом, содержать дом в чистоте и чистить обувь мужу-кормильцу…
Она стояла возле окна и смотрела, как ее ученики, высыпавшие из школы, забрались чуть ли не по самые уши в сугробы и принялись валяться в снегу, забыв обо всем… Их голубоватые в вечернем свете фигурки с желтыми пятнами фонарного света на спинах вызывали умиление и стыд при мысли, что вместо того, чтобы позволить им предаваться своим детским забавам она заставляла их в течение полутора часов интонировать скучнейшие номера Калмыкова и Фридкина.
Она знала, что в школе почти никого не осталось. Разве что Бланш, которая могла допоздна возиться со своими пластинками и кассетами в кабинете звукозаписи. Но и она вскоре уйдет…
И тогда надо будет возвращаться домой, но сначала ей придется очистить машину от снега, завести мотор, разогреть его…
Или же пора покупать свою мечту — красный форд?
Мысли Наталии были ленивы, как и она сама. Они плавно перекатывались с одной темы на другую, даже не удосуживаясь придерживаться какой-либо логики. Так, к примеру, она вспомнила о том, что дома ее ждет Соня, которая будет весь вечер смотреть на нее укоряющим взглядом, словно моля о том, чтобы она смилостивилась над нею и позволила Логинову, который, кстати, уже не раз приезжал для серьезного разговора с Наталией, вернуться к ней. Соня хотела возврата к прежней жизни, как, впрочем, и Наталия. Но Соня ничего не знала о существовании Жестянщика, который тоже играл большую роль в жизни ее хозяйки и, быть может, даже главную…
Она дождалась, пока все не утихнет, и села за пианино. Раскрыла крышку, которую захлопнул кто-то из ее учеников сразу же после занятия, коснулась пальцами теплых гладких клавиш и взяла, наконец, густой, насыщенный, построенный сплошь из напряженных малых терций аккорд… И тотчас вся покрылась мурашками… Сначала звуки доносились откуда-то издалека и были едва различимыми, но по мере нарастания его, Наталию охватил панический страх… Она услышала оглушительный взрыв, сотрясший все вокруг… Повалил горячий едкий дым, взметнулось оранжевое с черным, какое-то буйное, жирное пламя… Вокруг шипел, тая, снег и тут же превращался в черную воду… Она услышала крики откуда-то сверху, подняла голову и увидела стоящих на дороге, очень высоко в синем квадрате видения, людей… Они размахивали руками, сверкали фары остановившихся машин… Кто-то попытался спуститься в пропасть, куда улетела, очевидно, машина… Но которую за клубами дыма невозможно было различить… Наталия вспомнила Майю, сестру Сары Кауфман, которая инсценировала свою смерть… Что же на этот раз? Какую важную информацию выдает ей ее подсознание, чтобы втянуть в очередную страшную историю. Нет, к этому невозможно привыкнуть…
Несколькими мгновениями позже она УВИДЕЛА черно-белую картинку: утро, лежащий в снегу искореженный автомобиль и рядом с ним четыре черных тела, возле которых снуют фотографы, какие-то люди в черном… Один мужчина привлек ее внимание… Высокий, в длинном темном пальто, он курил неподалеку и объяснял что-то — стоящему по ту сторону видений — какому-то невидимому собеседнику. Это был Сергей Сапрыкин, помощник прокурора и большой друг Наталии, который после ее разрыва с Логиновым просто не осмеливался появляться у нее в квартире, хотя наверняка тоже скучал по ней, особенно по нормальной еде, которой ему так недоставало дома. Из звукового ряда можно было выделить только треск остывающего металла, хруст подмерзшей талой воды, которая впитавшись в декабрьскую землю, превратилась в лед, да общий фон разговаривающей толпы.
Наталия оторвала пальцы от клавиш и оглянулась: она находилась в своем классе, в нем по-прежнему было душно, только теперь к характерному запаху паркетной мастики примешивался явный запах гари и бензина… Бланш, незаметно вошедшая в класс (завуч школы, старейшая преподавательница музыки широчайшего профиля), тряхнув своими седыми кудряшками, пробормотала: «Ты тут не уснула? Что-то гарью пахнет… Наверно, потянуло с улицы… Ты только что играла что-то божественное, что это?» «Кажется импровизация на темы Баха… И я сама не знаю… Задумалась…» «Ну хорошо, я ушла… Запрешь тогда здесь все… До завтра…»
Наталия видела, как Бланш выходила из школы. Она была еще шустрая старушка и ходила очень энергичной, стремительной походкой. Уже через минуту она исчезла из поля зрения, ее крохотную фигурку в черном каракуле поглотила метель.
Наталия вошла в учительскую и оттуда позвонила Саре. Услышав ее приятный голос, она поняла, что за эти три года, как они с ней знакомы, она успела привязаться к ней и даже полюбить. И это при всех недостатках Сары, при том, что с ней невозможно расслабиться и приходится всегда быть начеку… Сложная и противоречивая натура, Сара обладала неисчерпаемой жизненной силой, которую Наталия просто черпала от общения с ней. Особенно она нуждалась в Саре сейчас, когда была вынуждена вести столь уединенный образ жизни и когда черная меланхолия своими противными липкими лапами все сильнее и сильнее сдавливала грудь.
— На ловца и зверь бежит, — металлическим голосом произнесла Сара на том конце провода, из чего Наталия сделала вывод, что случилось нечто из ряда вон выходящее и имеющее отношение непосредственно к Саре.
— Что-нибудь с Майей?
— Нет, слава Богу, она сейчас в Алжире, собирается написать какую-то книгу, дурочка… Нет, дело не в ней. Просто моему одному хорошему знакомому плохо… Сердечный приступ. Его увезли на «скорой» и, похоже, он уже одной ногой на том свете…
— Кто такой?
— Савельев Сергей. Очень порядочный человек…
— Это у него три немецких кафе и магазин английской обуви, и еще, если мне не изменяет память, одна из крупных риэлтерских фирм С.?
— Да, это он. Очень способный человек. И красивый, и семья у него… Мне очень жаль будет Олю…
— Понятно, ты бы хотела, чтобы я ПОСМОТРЕЛА, выкарабкается ли он или нет?
— Да, именно… Если хочешь, приезжай ко мне… Я приготовила курицу с орехами и пирог с лимоном. Мне-то нельзя, я на диете, так ты хотя бы поешь…
— Сара, ты своими лимонными пирогами накормила уже весь город…
— Не весь. Вот Савальева Сережку — не успела… А ведь я ему очень многим обязана. Это же он мне в прошлом году давал взаймы… и без процентов.
— Но ведь ты же сказала, что с процентами…
— Мало ли что я сказала. Ты должна уже отличать правду от лжи. К тому же, если бы я тебе сказала, что мне дали пятьдесят тысяч баксов без процентов, то разве ты бы мне одолжила остальные двадцать?
— Ну и аппетиты у тебя, Сара…
— Зато теперь мой салон ничуть не хуже московского… Я же наконец-то получила из Германии все оборудование для вибромассажа, гелевые ванны и фены. Ты же знаешь, как я ждала все это… Думала, что мои денежки уже вылетели в трубу… Но немцы — организованный народ. Кроме того, ты бы пришла ко мне, у меня столько разных бальзамов, кремов и лаков…
— Если ты забыла, что посвящала меня в свою тайну, то я могу тебе напомнить, что я УЖЕ знаю о том, что ты собираешься открыть магазин. Так что, Сара, главное при вранье не сам факт обмана, а способность запоминать, кому, когда и что именно ты говорила…
— Так ты посмотришь насчет Сережи?
— Не знаю, получится ли… Ведь я же его никогда не видела.
— Тогда приезжай ко мне. Мое пианино хоть и старенькое, но играть на нем можно… Кроме того, я так соскучилась по тебе… С тех пор, как ты вернулась в школу, тебя невозможно застать дома. Трубку берет твоя верноподданная и, чеканя каждое слово, объявляет о том, что тебя нет…
— Хорошо, я сейчас приеду.
Она вернулась в класс. И почувствовала, что просто должна сесть за инструмент. Не понимая в полной мере логическую основу своих видений и связи своего подсознания со всеми картинами, возникающими в ее мозгу, она могла ВИДЕТЬ совершенно, казалось бы, случайные сцены из жизни самых разных людей. Поэтому ответить Саре, что она непременно увидит сейчас Савельева, было бы неправильным. Она могла увидеть целый круг лиц и событий, лишь косвенно имеющих отношение к нему. Поэтому мало было что-то увидеть, важно было определить эти связи, чтобы потом решать, как действовать дальше. Видения могли быть вырваны из чужой жизни, причем, как прошлой, так настоящей и даже будущей. Однажды таким образом Наталии удалось в своих видениях оказаться в Германии шестнадцать лет назад, в пивном кабаке, где она (с помощью диктофона!) сумела подслушать разговор двух мужчин, имеющих отношение к старинному пианино, нафаршированному бриллиантами. Странная была история. Странная, в основном, потому, что странная была убийца. Женщина с нарушенной психикой — что с нее взять? Как объяснить истинные мотивы преступлений? Это под силу только психоаналитику, да и то не всякому.
Она снова взяла тот же аккорд и снова почувствовала запах гари. Но когда дым рассеялся, она увидела в нескольких сантиметрах от своего лица огромный букет гвоздик: пенно-белые и нежно розовые с красными прожилками, напоминающими кровеносные сосуды… Гвоздики были так хороши и источали такой аромат, что мысль о том, что они имеют отношение к ближайшим похоронам Савельева, как-то не приходила. Гвоздик было много и они несли в себе заряд праздника, но никак не трагедии. Но потом букет сорвался вниз и мужские ноги (серые, в красную полоску, носки и коричневые ковровые домашние туфли) стали неистово топтать цветы, давить на кружевные нежные густые лепестки, выдавливая из них сок… И еще она успела заметить чью-то тень на полу и какое-то смазанное цветное пятно, словно размытый женский портрет: зеленые глаза, красный рот и белое лицо… И потом снова повалил густой дым.
«Я снова ничего не поняла. Расскажу Саре, может она сможет разобраться в этом…»
Заперев школу, Наталия, кутаясь в шубу, обогнула здание и остановилась перед своей машиной, которая напоминала теперь нахохлившегося гигантского белого кролика, настолько сильно ее занесло снегом… С трудом открыв дверцу, она достала тряпку и принялась счищать снег с крыши и капота. На это у нее ушло около двадцати минут. В это время салон уже успел прогреться и в его оранжевых освещенных недрах уже звучала меланхоличная мелодия Шаде…
Она выехала на оживленный проспект и, постепенно набирая скорость, полетела в центр города, где и жила Сара. Припарковав машину возле старого, но большого и красивого, с лепниной и витражами, дома, она, поздоровавшись с консьержкой, поднялась и позвонила в дверь.
Сара сердечно обняла ее в дверях:
— Господи, ну наконец-то… Проходи… Какой снегопад, какой снегопад! Я вот все смотрю в окно и дивлюсь… Как же это красиво…
— Красиво-то красиво, но я не завидую тем, кто сейчас находится в дороге… Представляешь, что сейчас творится за городом… Нет, в такую погоду лучше уж сидеть дома и любоваться на снегопад из окна своего дома… Сара, как же у тебя здесь хорошо… — она прошла на кухню — любимое место общения каждой женщины, села в мягкое уютное кресло возле окна и блаженно вздохнула: — Нет, все-таки у тебя лучше чем у меня… Как-то теплее что ли, причем в душевном смысле…
— Да брось ты! Просто с тех пор, как ты вышвырнула своего Логинова, у тебя тоска. Но она пройдет, как только ты позволишь ему вернуться. Он как вообще, одолевает?
— Ох, одолевает… Соня говорит, что он постоянно звонит и спрашивает меня.
— А ты что? — Сара накрыла стол, достала салфетки и подвинула к Наталии тарелку с дымящейся курицей и салатницу с маринованными рыжиками. — Вот, меня угостили рыжиками…
— А кто?
— Боишься, что отравленные? А ты не бойся. Ты со своими убийствами скоро подхватишь паранойю. Сиди спокойно и ешь, ни о чем не думая… У меня, конечно, много врагов, но, если честно, то эти рыжики французские, из банки… Просто мне подарили эту банку, вот и все.
Наталия поддалась уговорам и съела несколько грибов.
— Значит так, — сказала она спустя какое-то время, — я ПОСМОТРЕЛА, но, сказать по правде, ничего не поняла. — И она рассказала Саре о своих видениях, связанных со сгоревшим автомобилем и букетом бело-розовых гвоздик.
— Да уж, странно, ничего не скажешь… Я как раз перед твоим приходом звонила в больницу и разговаривала с Семен Григорьевичем, это мой знакомый врач… Он сказал, что Савельеву совсем плохо и что он навряд ли выживет. Чудо может произойти лишь в случае удачной, но очень рискованной операции… Как же мне жаль Олечку. Послушай, может мы навестим ее? Она будет очень рада (если, конечно, можно чему-то радоваться в такой ситуации) … Мы, женщины, должны поддерживать друг друга… Ты, наверно, подумала: ну вот, пригласила в гости, а сама собралась уезжать… Да, ты все правильно подумала, ведь я даже когда разговаривала с тобой по телефону, знала, что приглашу тебя с собой к Савельевой. Понимаешь… не знаю, как бы тебе это лучше сказать… Словом, я и Савельев… — Сара чуть не согнула серебряную ложечку, произнося три последних слова…
— Да я все поняла. Сразу, как только ты начала расхваливать его. Я подумала еще тогда, что навряд ли ты так нервничала, если бы речь шла просто о знакомом. Сара, и как давно у вас это с ним?
— Давно. Но встречались мы крайне редко. Самое удивительное в этой истории, что он очень любит свою жену. А со мной встречается… даже и сама не знаю, зачем… Мужчин трудно понять. Возможно, что он любил и ее и меня… Ой, — она зажала рот рукой, — я же сказала о нем в прошедшем времени… Нет, я уверена, что он выживет… Вот, Наташенька, мой лимонник. Я понимаю, конечно, что чай с восточными ароматами — пошло и немодно, но мне нравится…
— Сара, твой снобизм портит мне аппетит. Мне всегда нравился твой чай, поэтому лей больше… Все, хватит…
Через час они уже сидели в машине и Сара рассказывала, как поскорее добраться до дома, где жили Савельевы. Проезжая по голубовато-белым от снега улицам, Сара качала головой и не переставала восхищаться падающим снегом. А потом вспомнила про видения своей подруги и даже всплеснула руками:
— Странно… При чем здесь эта катастрофа и букет гвоздик… Если бы он (не дай Бог, конечно) разбился на машине, то тогда было бы все ясно… А так… сердечный приступ… Ну и каша у тебя в голове! Сейчас налево…
Они въехали во двор четырехэтажного дома, остановились возле самого подъезда и Сара, не выходя из машины, попыталась определить, светятся ли окна савельевской квартиры.
— Что-то не видно, чтобы кто-то был дома… Но я спрашивала Семен Григорьевича, не приезжала ли Оля, он сказал, что пока нет… Может, она на кухне, окно выходит на дорогу… Ну что, пойдем?
Возле двери обе замерли, не веря своим глазам: на пороге квартиры лежал истерзанный и растоптанный букет гвоздик, тех самых, которые увидела Наталия в своих видениях.
— Что-то мне не по себе, — прошептала Сара и опустилась, чтобы потрогать руками безжизненные цветы, словно проверяя самое себя на здоровье: не галлюцинации ли это? — Это те самые цветы…
— Да, те самые… Давай, позвоним…
Сара нажала на кнопку звонка. Но никто не открывал. Тогда она позвонила к соседке. Вышла высокая худая девица болезненного вида.
— Мариночка? Здравствуй, — Сара волновалась так, что даже начала немного заикаться, — ты узнала меня?
— Здравствуйте, конечно узнала. Но вы же знаете, что Сергей Петрович…
— Знаю, конечно, но мы приехали к Оле, а никто не открывает. Ты не знаешь, где она?
Марина с недоверием посмотрела на стоящую неподалеку Наталию, и Сара все поняла, она проскользнула в квартиру соседки и прикрыла за собой дверь: — Ну так где она? — она перешла на шепот. — У тебя что ли? Ты так загадочно на меня смотришь…
— Нет, она не у меня… Дело в том, что ведь это же я вызывала скорую для Сергея Петровича… А как бы я узнала, что у него сердце…
— Да, действительно. Ну и как же?
— А так, что здесь такое было… Ольга пришла, с цветами, он ей дверь открыл («Подсматривает, — подумала Сара, — через глазок, вот каналья… Участь всех старых дев.») и стал что-то такое поговорить, от чего она вся побледнела…
— А ты не расслышала?
— К сожалению, нет.
— А что было потом?
— А потом было и вовсе ужасное… Он ударил ее по лицу и столкнул с лестницы… И она убежала… И с тех пор она не приходила… Так что, дома никого нет…
Но Сара не растерялась. Понимая, что она приехала с Наталией, для которой важна каждая мелочь, она решила во что бы то ни стало проникнуть в квартиру Савельева. Быть может там, до приезда милиции (а это нельзя исключать) им удастся найти что-нибудь такое, то наведет Наталию на мысли и поможет понять, что же произошло между супругами и куда, наконец, исчезла Ольга. Поэтому она как ни в чем не бывало сказала:
— Понимаешь, Марина… Сергею Петровичу необходимы лекарства, я знаю, где они лежат… Я знаю, что у тебя есть запасные ключи… Ты не могла бы дать их нам на время… Это очень важно…
Марина с готовностью протянула ей связку ключей и с любопытством принялась наблюдать за тем, как Сара открывает две двери. Когда же обе женщины скрылись в квартире, она, вздохнув, захлопнула и свою дверь. Примерно за час до их прихода она уже была у Савельевых, как это делала не раз, и даже успела примерить новое платье Ольги. Шизофрения сделала ее жизнь вполне счастливой.
— Взгляни, накрытый стол… Если верить этой ненормальной, то Сергей был дома, а Ольга откуда-то пришла… И, судя по всему, он ждал ее, чтобы отметить какое-то событие… Видишь, два прибора…
Наталия, слушая внимательно Сару, подошла, между тем, к столу и подняла с одной из тарелок льняной колпак — свернутую салфетку, под которым оказалась красная бархатная коробочка. Она открыла ее и увидела кольцо с бриллиантом и изумрудами.
— Сара, ты не знаешь, у Ольги когда день рождения?
— Не знаю… Дай-ка взглянуть… — Сара поднесла кольцо к лицу и невольно исторгла стон восхищения. — Какая красота… Я же говорила тебе, что он любил свою жену… Тьфу ты, пропасть, опять сказала о нем в прошедшем времени…
— Да не расстраивайся ты так, значит, он будет долго жить… Давай лучше представим себе, что же здесь произошло… По-моему, все предельно просто: твой Сергей накрыл стол и купил кольцо для Ольги. И не важно, в честь какого праздника. Может, они отмечали и вовсе что-нибудь интимное, предположим, день, когда Ольга впервые отдалась ему… Мало ли… Или, возможно, он каким-то образом узнал о том, что она ждет ребенка… Понимаешь, это кольцо говорит о том, что все это посвящалось именно ей… Если бы это касалось работы или самого Сергея, то не было бы кольца…
Ты согласна со мной?
— Вот черт, мне он подарил кольцо без изумрудов…
— Сара… очнись… Я чувствую, что произошло что-то непоправимое… А ты тут со своими женскими амбициями!
Но Сара сидела в кресле с отсутствующим видом и разглядывала бриллиант.
Наталия вошла в спальню и увидела разбросанные по кровати женские платья… Черной жуковой птицей раскинулся поверх прочей одежды роскошный черный бархатный жакет. Рядом с ним она обнаружила письмо, оно было смято, но Наталия распрямила листок и принялась читать: «… Оля, у тебя очень эротичное имя, оно такое же овальное, как и твой ротик… ты никогда не измеряла сантиметром свою родинку на плече?..»
Наталия спрятала письмо в карман и, просмотрев остальные вещи и не найдя в них ничего примечательного, вернулась к Саре.
— Сара, ты меня слышишь?
— Слышу, но не вижу. Ты извини меня, Наташа, что при виде таких вещей я просто слепну…
— Не расстраивайся, ты сама как бриллиант… Скажи лучше мне, Ольга не изменяла своему мужу?
— Ольга? Да ты что, смеешься? Она боготворила его, обожала… Они любили друг друга. Для полного счастья им не хватало только детей, но так как они считали себя (да что я про них все в прошедшем времени?!) людьми цивилизованными, то и этой к проблеме относились с умом… Он говорил мне, что они запланировали ребенка на конец следующего года. Сергей бросил курить, чтобы это не отразилось на здоровье будущего ребенка…
— Разумный подход, ничего не скажешь…
— А чем вообще занималась Ольга? Она где-нибудь работала?
— Нет, конечно. Сидела дома и ждала мужа. Довольно часто бывала и у меня в салоне. У нее изумительная фигурка, красивые пепельные волосы, зеленые глаза и алые губы… Она всегда очень ярко красит губы… А какая кожа, можно только позавидовать…
— Как ты сказала? Красные губы и зеленые глаза? Где-то я уже видела эту картинку… Да, постой, как раз после того, как увидела цветы… Только лица невозможно было различить…
Все расплывалось, как акварель под дождем, но я успела увидеть именно красные губы и зеленые глаза… Знаешь что, Сара, боюсь, что мне удалось узнать не о Сергее, а об Ольге… Ты не знаешь, где у нас поблизости от города есть обрыв? Потому что я-то знаю, где… Но мне интересно услышать от тебя… Это очень важно…
— Обрыв я знаю только один… Только это скорее песчаный заброшенный карьер, возле Каменки…
— Вот-вот, я тоже о нем подумала… Туда сейчас идет объездная дорога, ремонтируют мост… Я сейчас позвоню Сапрыкину…
Она нашла телефон и быстро набрала номер его домашнего телефона:
— Сережа, ты узнаешь меня?
— Ты? — Сапрыкин перешел на шепот. — Извини, что я так тихо, но меня подслушивает одна очень нехорошая женщина.
— Это та, на которой ты собрался жениться?
— Угадала. Слушай, я так рад тебя слышать… Твой Логинов…
— О драконах ни слова. Ты мне лучше скажи, тебя не вызывали на днях — вчера или даже сегодня — в Каменку, на карьер? Просто ответь: да или нет.
— Нет, а что случилось?
— Скажи, когда случаются крупные автомобильные аварии, тебя могут туда послать?
— Могут, но они все больше посылают меня, сама знаешь, куда…
— Не знаю, говорить тебе или нет, но я ВИДЕЛА… ты меня слышишь?
— Слышу… Ты увидела этот карьер и хочешь, чтобы я туда съездил? Но выгляни в окно, снегопад-то какой! Пощади…
— Я не собираюсь тебя никуда отправлять… Просто слушай, что я тебе скажу, а потом проверим, совпало что-нибудь или нет, хорошо?
— Да, конечно…
— В карьер упала машина… Она горит, а в ней уже четыре трупа, причем один, кажется, женский… Не дай Бог, конечно, но ты мне перезвони, когда это случится…
— ЧТО случится? — не понял Сергей.
— Когда ты вернешься ОТТУДА.
— Ладно, позвоню, — ответил он странным голосом после некоторого молчания. А потом не выдержал и добавил: — Представляешь, как только ты мне это сказала, я словно почувствовал запах гари и голова слегка закружилась…
Боюсь, что сразу после твоего звонка мне позвонят из прокуратуры…
— Сережа, подожди, не бросай трубку… Хочешь совет?
— Слушаю…
— Расскажи своей невесте, что звонила я. Посмотри реакцию. Если она начнет кричать и топать ногами, то в браке помножь все это на тысячу. Ты меня понял? И еще, когда будет желание, приезжай к нам с Соней и мы покормим тебя по-человечески. Целую… — она положила трубку.
— Знаешь, где может быть Ольга, — сказала запыхавшаяся Сара, которая в то время, как Наталия разговаривала по телефону, успела убрать гвоздики и подмести у порога, — у Ады, своей родной сестры. Вот здесь в телефонной книге я нашла ее номер… Давай-ка, позвоним и все выясним…
Но растревоженная Ада, узнав Сару по голосу, сказала, что Ольги у нее нет, что она была у нее часов в шесть, а потом поехала домой, сказав, что у нее важное мероприятие и что ей еще надо успеть заехать за цветами. О том, что у Савельева сердечный приступ она вообще ничего не знала.
— Ада, надо поговорить, — сказала Сара, — мы сейчас у Савельевых в квартире, нам Мариночка дала ключи, подъезжай… К Сергею сейчас все равно ехать бессмысленно: он в реанимации…
И она приехала, примерно минут через сорок.
Наталия, увидев перед собой эту рыжеволосую голубоглазую женщину в светлой норковой шубке и соболином берете, могла себе представить приблизительно, какой была и пропавшая Ольга.
— Вы похожи со своей сестрой? — на всякий случай спросила она, чтобы иметь большее представление об Ольге, как вдруг поняла, что занимается совершенно бестолковым делом: ведь находясь в квартире Ольги, можно было просто-напросто полистать многочисленные фотографические альбомы, которыми была заставлена книжная полка. Поголовное увлечение фотографией — Россию заполонили пункты дешевой и быстрой проявки и печатанья фотографий типа «Kodak» и проч. — давало возможность обессмертить любое торжество или просто себя самое без проблем. И, словно прочтя ее запоздалые мысли, Ада проворно достала с полки альбом и дала их в руке Наталии:
— Вот, пожалуйста, можете сравнить…
Со снимков на Наталию смотрела совсем еще молодая светловолосая женщина. Сара была права: красные губы и ярко-зеленые глаза. И повсюду она вместе с Сергеем Савельевым, тридцатипятилетним мужчиной приятной наружности. Они обнимаются, они смеются, они хохочут… они счастливы… Наталия вспомнила про письмо, которое лежало у нее в кармане и посчитала преждевременным показывать его кому-либо: «А вдруг все закончится хорошо, к чему тогда выносить сор из избы?»
— Да, вы удивительно похожи на свою сестру…
— Вы мне льстите, — улыбнулась Ада, — Олечка у нас красавица, а я растолстела… Сара, ты говорила что-то насчет гелевых ванн? О, господи, о чем это я говорю? Сара, ты хотела мне что-то сказать?
— Хотела. Понимаешь, Ада, Ольги нигде нет… — и она пересказала то, что услышала от соседки Марины.
— Да нет, этого не может быть… Чтобы Сережа поднял руку на Олю? Это исключено. Что вы верите этой шизофреничке?
— Но ведь что-то произошло… К тому же я только что убрала из подъезда огромные букет растоптанных гвоздик… А ты сама сказала, что Ольга должна была заехать за цветами… Вроде бы все сходится…
— Да что ты такое говоришь, Сара! Что сходится? То, что Сергей ударил Ольгу?
— Но ты же не можешь отвечать за поступки другого человека… Может, они поссорились…
— Хорошо, я вам скажу, зачем Ольге понадобились цветы… У них сегодня годовщина встречи… Ровно год тому назад они познакомились… Оля сказала мне, что купила зеленое платье, похожее на то, в котором была в тот вечер… Она была такая счастливая…
— А зачем она зашла к вам? — неожиданно спросила Наталия, слушая их разговор с Сарой.
— Она просто была в магазине, который находится рядом с моим домом… Называется он «Селена»… Вот такое странное название.
— А вы часто с ней встречались? Я хотела только узнать, насколько вы дружны и откровенна ли была с вами Ольга?
— Сара, твой знакомая, с которой ты меня, кстати, даже не познакомила, задает мне странные вопросы, да к тому же еще говорит об Оле в прошедшем времени…
— Извини, Адочка, это Наталия… Она совершенно необыкновенная… но об этом потом… Давай остановимся на том, что она тоже хочет найти Ольгу, она ей нужна по своим делам, — Сара не могла сказать, что это связано в первую очередь с обожаемым ею Савельевым, и потому выбрала такую форму для объяснения нездорового любопытства Наталии.
— Вы знакомы с моей сестрой?
— Да, знакома, — выдавила из себя Наталия, мысленно «благодаря» Сару за идиотское положение, в которое та ее поставила. — И она мне действительно очень нужна… Но раз ее нет, то я, пожалуй, поеду домой… Если хотите, я могу всех вас подвезти…
— Но Ольги-то нет! Уже ночь… Где она?
— Может, у родителей, — высказала предположение Наталия, рискуя вновь оказаться не на высоте, поскольку, если она «знакома» с ней, то должна хотя бы знать, где находятся, да и вообще, живы ли родители Ольги.
— Нет, они уже уехали в деревню… Дело в том, что у нее вообще очень узкий круг знакомых… Не знаю, что даже и предположить… — Ада, казалось, только сейчас начала понимать всю серьезность ситуации. Кроме того, Наталия заметила, что она ни разу не обмолвилась словом о сердечном приступе Савельева.
— Тогда, Сара, — решилась Наталия и даже встала с кресла и достала сигарету, я считаю своим долгом кое-что сказать… Понимаете, Ада, я совершенно не знакома с вашей сестрой… Дело в том, что мне удается иногда что-то увидеть… причем настолько явственно… называйте меня экстрасенсом, как угодно, но я чувствую преступления… Иногда мне удается их предотвратить, но чаще, к моему глубокому сожалению, по причине недоверия к моим способностям, мы, то есть наши правоохранительные органы опаздывают… Не скрою, я появилась в этой квартире неслучайно… Мне показалось, что авария, которая произошла или только произойдет в районе Каменки, имеет, к несчастью, какое-то отношение к вашей сестре… Но это вовсе не означает, что она погибла… Это может быть косвенная связь… Вот поэтому-то я и задавала вам некорректные вопросы, которые могли вам показаться простым любопытством… Иногда, когда я узнаю новую информацию, касающуюся личности человека, который меня интересует, мне становится легче объяснить то или иное видение…
Ада растерянно оглянулась на Сару:
— Сара! Как ты могла поставить эту девушку в такое идиотское положение?! Наташа, спрашивайте меня о чем угодно… Я вам все расскажу, чтобы только помочь вам.
Больше того, вы извините, но мне кажется, что я уже слышала о вас… Бедрицкая, Лискина… Да?!
— Да… Это я.
— Значит, это с вашей помощью удалось найти Рафа?
— Да… Хотя мне почему-то неприятно об этом вспоминать. — Ведь Раф, как это ни странно, перед тем, как стать убийцей нескольких женщин, был ее хорошим другом. Но психиатрия — не ее поле деятельности. Кто знал, что за красивой внешностью молодого человека скрывается патологический садист?
— Вы спрашивали меня, насколько откровенна была со мной Ольга? Так вот, отвечаю: предельно. Но у нее и не могло быть никаких особенных тайн, какие бывают обычно у женщин… Любовников у нее никогда не было, это я уже говорила… Что касается денег, то Сергей и так ей ни в чем не отказывал…
— Тогда я ничего не понимаю.
— Вы о чем?
Наталия не выдержала и снова взяла в руки телефон, набрала Сапрыкина. Трубку взяла женщина. Услышав голос Наталии, она взорвалась:
— Это опять вы? Нет его, я не знаю, что вы ему такого сказали… Короче, ему позвонили и вызвали в Каменку… Знаете, что я вам скажу, девушка (Наташа, если я не ошибаюсь), вы разбирайтесь со СВОИМИ мужиками и не звоните больше Сергею… У вас своя жизнь — у нас своя…
— Вы говорите, он уехал в Каменку? Вы ничего не перепутали?
Но женщина уже бросила трубку. «Бедный Сапрыкин, скоро он наверняка придет и расскажет о том, какой он несчастный…»
— Сара, мне только что сказали, что Сапрыкина вызвали в Каменку… Ты понимаешь, о чем я?
— Песчаный карьер… — И Сара с болью в глазах посмотрела на ничего не понимающую пока Аду.
Логинов тяжело переживал разрыв с Наталией. Он понимал, что все два с половиной года, что он прожил с ней, были для него чрезмерно большим счастьем, и эта чрезмерность порой пугала его, поскольку он ждал того дня, когда он наконец проснется и окажется, что все это ему только снилось. Так оно и случилось: он застал Наталию, женщину, которую он любил и идеализировал как только мог, с другим мужчиной. В постели. Что может быть красноречивее этой явной измены? Как и любой другой мужчина он ждал ее естественной в таком случае реакции: извинений, оправданий и прочих атрибутов женской несостоятельности и слабости. Но наткнулся на железобетонную леди, для которой свобода, как оказалось, превыше всего. А он-то думал, что она не соглашается выходить за него замуж и оформить их отношения лишь из кокетства и желания набить себе цену.
Он до сих пор не мог забыть той сцены в Москве, на кухне квартиры, где и произошла их предпоследняя встреча, когда Наталия, едва одевшись, стояла спиной к нему и говорила, что не готова разговаривать с ним, а потом она и вовсе закрыла лицо ладонями (как это делают дети, когда не хотят видеть что-то страшное) и так стояла до тех пор, пока оба ее любовника не вышли из квартиры и не оставили ее одну.
Но была и последняя встреча, уже дома, в С., когда Логинов с Валентином (так звали второго мужчину) встретились дома у Наталии и не без помощи Сони, безропотно накрывшей им стол, напились как последние свиньи в страхе за жизнь своей единственной подруги. Об этом было стыдно вспоминать. Утром, когда они проснулись у нее в гостиной и увидели ее, живую и здоровую после опасного дела, которое она проводила в Москве и параллельно в С., и во время которого на нее было совершено покушение, которое могло закончиться трагически, Логинов понял, что не может жить без этой женщины и выразил намерение остаться с ней не смотря ни на что. Приблизительно тоже самое, но уже на кухне (Логинов случайно подслушал) Наталии сказал и Валентин. Но Наталия ответила им приблизительно одинаково, заявив, что ей понадобиться время, чтобы все обдумать, а пока попросила их не звонить и не приходить. Но время шло, за эти полгода можно было обдумать все что угодно, даже развязать войну, но Наталия, казалось, и не собиралась что-то менять в своей жизни.
Логинов пробовал следить за ней и в конечном счете изучил все ее маршруты. Ничего особенного: музыкальная школа, супермаркет, рынок, салон «Кристина», Сара, дом и кинотеатр. Все. Несколько раз он видел возле ее дома старую черную «волгу» Валентина, тогда он становился на своей машине таким образом, чтобы можно было понаблюдать за дверью подъезда. Но Валентин, похоже, не решался войти к Наталии, как и Логинов. Возможно даже, что и он видел «волгу» прокурора и тоже чего-то ждал, какого-то действия, которого не было…
Логинов жил один в своей огромной квартире и от тоски по ночам смотрел комедии с Пьером Ришаром и объедался ресторанными отбивными. Вспоминая свою жизнь у Наталии он жалел об одном: что не понимал ее, как женщину. Ведь если она была счастлива с ним, то не изменяла ему с Валентином.
Поздно вечером ему домой позвонил старший следователь Иван Безуглов и сообщил приятную новость: нашли братьев Караваевых. Эта троица терроризировала всю область. Старший, 35-летний Стас Караваев отсидел семь лет за убийство жены, вышел и словно сорвался с оси, закружился, забился словно в агонии, круша все на своей дороге: он грабил квартиры, магазины, убивая при этом хладнокровно свидетелей; кровавый след его преступлений исчертил весь пригород и двинулся в город. Стас уже вместе со своими младшими братьями (одному 25, другому 27 лет) угонял и разбивал машины, насиловал девушек и женщин, обворовывая их и убивая, поджег несколько квартир, предварительно обчистив их… Действовал он непрофессионально, но всегда успевал убегать. Его почерк было нетрудно узнать: где беспредел и полная бессмыслица — там побывали Караваевы. Бандит без будущего, смертник, который живет одним днем и не может надышаться волей, так охарактеризовали его в прокуратуре.
— Ваня, повтори, что ты только что сказал… Я не сплю?
— Нет, Игорь Валентинович, мы действительно их нашли. Но… мертвых. Они разбились, рухнули в овраг, что в Каменке, там ужас, что такое… Снегопад, сами видите… Машина взорвалась, там наши люди сейчас работают…
— Там все трое?
— Трое-то трое, но с ними девушка… Трудно определить внешность…
— Ты что, сам туда ездил?
— Ездил, насилу вернулся в город… Позвонил своему другу в ГАИ, чтобы связались с администрацией города… Ведь это же стихийное бедствие — снег… Сколько людей могут замерзнуть на дороге, надо бы технику вывести, чтобы снег расчищать…
— Может, вещи какие сохранились?
— Я же говорю, там сейчас наши ребята работают… Я сам видел чемоданчик такой… женский с металлическими шарами-застежками… Он почти не обгорел… Может, что-нибудь и найдем…
Положив трубку, Логинов выключил видеомагнитофон и позвонил Сапрыкину:
— Сергей, там в Каменке разбились браться Караваевы… Все погибли. Тебе бы надо съездить туда, я сейчас позвоню в гараж, скажу, чтобы за тобой прислали джип… Ты что, уснул? не слышу криков восторга…
— В Каменке? — глухо отозвался Сапрыкин. — Рассказать тебе — не поверишь. Но тебя все равно не исправить, как и ту женщину, которая сейчас на меня орет… Хорошо, я поеду.
И за джип спасибо, Родина тебя не забудет.
Джип им подарил один мафиози. Из тех которые «не пойман — не вор». Пришел к Логинову на прием и сказал: «Дарю вам джип. Новый. Вон он, стоит возле крыльца. Надо только оформить чин чином.» Сказал и уехал на стареньком «москвиче».
«Интересно, что имел в виду Сапрыкин, когда говорил «рассказать — не поверишь…?»
Но настроения после известия о гибели бандитов не прибавилось. Как не прибавилось бы оно и после того, если бы ему сказали, что в городе с преступностью покончено навсегда. Он бы поверил, но не обрадовался. Ему было тошно в этих голых стенах и среди этой жуткой тишины… Кроме того, ему хотелось чувствовать Наталию, сжать ее в своих объятиях до хруста в костях, наговорить ей ласковых и нежных слов, которые все чаще и чаще приходили ему на память, но которые он не помнил, пока находился рядом с ней.
Он мучился до тех пор, пока рука сама не потянулась к телефону. Набрав номер, он разволновался как студент на экзаменах, даже вспотел, пока слушал длинные гудки, затем долгожданный щелчок и тоненький, почти детский голос Сони:
— Да, вас слушают.
— Она дома? — Логинов даже забыл поздороваться.
— Дома. Но вы же знаете…
Он бросил трубку, оделся и вышел из дома. Через двадцать минут он уже названивал в ЕЕ дверь.
Когда он увидел Соню, то просто обхватил ее обеими руками, как куклу, приподнял ее над полом и передвинул на пару метров в сторону, расчищая себе путь. (Причем Соня даже не пикнула, а только прикрыла в блаженстве глаза.)
Наталия пила чай на кухне и читала какую-то книгу. Увидев ворвавшегося к ней Логинова, она уронила книгу и застыла на месте, глядя на него и не веря своим глазам.
— Соня, налей и мне чаю, — громоподобный голосом потребовал Логинов и принялся разматывать с шеи шарф. — ты как хочешь, но я отсюда не уйду. Все, я решил. Если хочешь, уходи сама…
Соня, которая с готовностью преданной собаки кинулась выполнять команду любимого хозяина, от счастья покраснела как помидор. Наталия же вдруг поняла, что ждала этого визита, вот такого шумного, неистового и даже нахального долгих полгода. И дождалась.
— Тебе с молоком или лимоном? — спросила она как ни в чем не бивало, стараясь унять дрожь в пальцах, которыми схватила лимон, как будто он мог удержать ее от безрассудства.
Соня, на редкость тактичный и понятливый человек, на весь вечер скрылась в своей комнатке позади кухни. Никто не знал, что она все эти несколько месяцев вязала для Логинова рождественский свитер. Только после того, как она напоила своего кумира чаем, пальчики ее со спицами замелькали вдвое проворнее.
Рассказав друг другу о том, как они скучали в одиночестве, как-то незаметно перешли на общую тему. Логинов рассказал о Караваевых, на что Наталия отреагировала очень странно. Она вскочила с постели, набросив на себя халат и села, серьезная и сосредоточенная.
— А теперь послушай, что Я тебе скажу… — и она рассказал ему о своих видениях. Затем вспомнила об исчезновении Ольги Савельевой, рассказала ему о том, что сообщила ей соседка Марина, Ада и Сара. — Как ты думаешь, рано поднимать шум?
— А ты видела дым и после того, как Сара попросила тебя ПОСМОТРЕТЬ, выживет ли Савельев?
— Да, и до и после… Вот я и подумала, а не связана ли эта автокатастрофа с Ольгой? И как вообще можно увязать братьев Караваевых и эту безупречную женщину?
— Я же тебе не сказал… Дело в том, что и ты видела на снегу четыре трупа, и Ваня Безуглов сказал мне, что в машине нашли четыре тела, три — это Караваевы, а четвертое принадлежит женщине… Я, конечно, не знаю, но вполне вероятно, что это и есть Савельева. Ты говоришь, что у нее муж сейчас находится в реанимации?
— Да, у него, кажется, инфаркт… Ему собираются делать операцию… Я уже поняла тебя, ты думаешь о том, кто бы мог опознать женское тело? Может, это сначала сделать мне? Я несколько часов назад видела Ольгу на фотографиях… не думаю, что в морг сразу же надо вести Аду… Вдруг это не она… Жалко будет женщину… Ну так как? Ты будешь помогать мне? А я тебе? Как раньше? — Ей было удивительно легко и просто общаться с этим большим и красивым мужчиной, которого она, не смотря ни на что, продолжала любить и испытывала восторг от того, что вновь видит его рядом и может обнять.
— Конечно… Если бы ты только знала, как я рад… Ты моя маленькая…
— Логинов, прекращай… Я не маленькая… и вообще, хочу тебя разочаровать: я, наверно, все-таки, уйду из школы… Мне снова все это надоело. И ученики эти сопливые, которые фальшивят и так и норовят сбежать с урока… Это однообразие убивает во мне личность. Ты понял?
— Понял. — Он в порыве страсти и благодушия хотел задать ей пару вопросов, чтобы в этом любовном пылу услышать слова, которые бы успокоили его (например: «Ты все еще помнишь его?»), но понял, что никогда больше не осмелиться вторгнуться в ее внутренний мир. «В конце концов, это ЕЕ мир, и она вольна заселять его кем угодно…» Покоя, конечно же, не было, но и в этом дурмане из полутонов и полу-страсти, полу-любви и полу-слиянии он чувствовал себя гармонично. Очевидно, это и было как раз то, что ему нужно.
Соня не собиралась плакать, но слезы сами закапали на спицы, все стало расплываться, красно-синие петли превратились в разноцветные потеки… Она ревновала Логинова и маялась от бессмысленности своего существования. Она, всю свою жизнь мечтавшая о семье, постепенно превратилась просто в наблюдательницу чужой жизни. В частности, жизни Наталии и Логинова. Она и любила их по-своему, но в то же время не понимала, почему ОНИ имеют права на интересную, насыщенную событиями жизнь, а она — нет.
Но мысли приходили и уходили, а Соня оставалась.
Новый день принес солнце, которое осветило их спальню и превратило зимнее утро в праздник. Однако, это длилось недолго, ровно столько, сколько понадобилось Наталии на утренний долгий поцелуй. Затем в ее голове пронесся бодрый и отрезвляющий вихрь мыслей, который напомнил ей о Каменке и Аде. С другой стороны, к ней вернулся Логинов и тот стремительный темп жизни, который она так любила. Теперь все будет по-новому. Логинов будет как ласковый и веселый котенок скрашивать ее одиночество, но, в тоже время, не вмешиваться в ее внутреннюю жизнь, которая наверняка тоже изменится. К лучшему.
Так она лежала, то хмурясь, то улыбаясь тому мироощущению, которое переполняло ее в это декабрьское утро, пока не зазвонил будильник, все смазавший и вернувший ее в мир реальности.
— Логинов, если бы ты знал, как же мне неохота тащиться на работу… Придется срочно взять больничный, а еще лучше — вовсе бросить эту чертову музыкалку…
Логинов открыл глаза и не поверил тому, что находится в кровати с Наталией. Он провел рукой по ее плечу — оно было из плоти и крови.
— Знаешь, а ведь я все это время не жил, — пробормотал он и тут же, смутившись собственной откровенности, зарылся лицом в ее рассыпанные по груди теплые и шелковистые волосы и замер, боясь, что сейчас проснется и вновь окажется один.
— Игорь, возьми меня с собой в морг, мне надо взглянуть на труп женщины, — сказало это ангелоподобное существо в кружевной сорочке, задравшейся почти до горла. — Я съезжу туда, а потом на работу… Ну же, вставай…
Уже перед уходом она все же не выдержала и позвонила Саре:
— Сара, только обещай мне, что никому ничего не скажешь… Я сейчас еду в морг… Возможно, что обнаружили тело Ольги… Понимаешь, все это только предположительно, поэтому ты ни в коем случае не должна раньше времени травмировать ее… Но я звоню все же для того, чтобы ты ее ПОДГОТОВИЛА… Я не уверена, ты же знаешь насколько то, что я ВИЖУ эфемерно и запутанно… И еще, ты же знаешь Ольгу… Если ты в форме, то можешь присоединиться к нам… Мы бы даже могли заехать за тобой.
Сара некоторое время молчала, очевидно соображая, как лучше ей поступить. Она не могла признаться в том, что панически боится увидеть в морге на столе свою соперницу, женщину, на месте которой ей так хотелось оказаться. Но быть может именно поэтому она и согласилась поехать с Наталией, чтобы удостовериться своими глазами, что ее соперницы уже нет… Нет, она не хотела смерти Оли Савельевой, но какие-то тайные силы, управляющие ее душой, настаивали на том, чтобы она сама лично увидела ее труп.
«Нет, я бы не хотела ТЕПЕРЬ оказаться на ее месте, — думала она уже в машине, которая мчала ее в морг и где, как она уже представляла, лежала Ольга. — Но если это не она, я буду только рада. Честное слово.» Она и верила себе и нет. И вот из-за этих сомнений она себя в эту минуту почти возненавидела.
Наталия же, которая и не подозревала о том смятении чувств, которое переживала сидящая рядом с ней Сара, просто молчала, вспоминая Аду и те фотографии Ольги, которые ей удалось увидеть.
Первым человеком, которого они увидели в морге, был, конечно, Романов. Патологоанатом в длинном клеенчатом фартуке, забрызганном чем-то бурым и желтым (цветовая гамма, позаимствованная у кровавых пейзажей приблизительно таких же передников мясников) был явно нем-то недоволен.
— Я весь пропитан запахом гари и копоти.
Услышав это, Сара побледнела.
— Слабонервные? — резко спросил Романов, окидывая взглядом хорошо одетую стройную и очень красивую Сару. — Нашатырь или коньяк?
— Ей джин с тоником, — сказала за нее Наталия и как могла улыбнулась капризному, но очень полезному для нее Василию. — С мятой и льдом.
— А мяса копченого не хотите? — усмехнулся Романов, приглашая их войти в большой, выложенный кафельной плиткой, прохладный зал, где на столах лежали четыре обезображенных и обгоревших до неузнаваемости трупа.
— Вася, прекращай, дома будешь людей пугать… Ну что, где здесь у тебя женщина?
Василий подвел их к столу. И тут произошло то, чего никто не ожидал: Сара упала в обморок. Она лежала на желтом кафельном полу белая и тоже напоминала мертвую. Романов поднял ее на руки и отнес куда-то к себе, поднес к носу ватку, смоченную нашатырем. Сара открыла глаза и попросила чего-нибудь выпить. Пока они там ворковали, Наталия попыталась найти в чертах обгоревшего лица женщины хотя бы одну, которая бы делала ее похожей на Ольгу.
— Да, трудно определить… Волосы все сгорели, даже невозможно определить, какого они были цвета… Вы еще не снимали одежду… — Наталия склонилась над трупом, зажав пальцами нос и попыталась приподнять кусок пропитанной черной кровью ткани на бедре женщины. — По-моему, это джинсы… А вот сверху что — непонятно…
— Это эластичная ткань… Она вся расплавилась…
«Нет, невозможно определить… Лицо сильно изуродовано… Что же делать? И Сара еще грохнулась в обморок… Неужели придется звать Аду?»
Представив, как эта нежная и какая-то неземная женщина входит в этот зал, она уже поняла, что Романову прибавится работы: Ада тоже потеряет сознание. Но проводить опознание все равно было необходимым. Поэтому она зашла в комнатку, где сидела и приходила в себя Сара и сказала:
— Ты просто обязана взять себя в руки… Постарайся абстрагироваться и присмотрись внимательно к ее лицу…
Может, что-нибудь покажется тебе знакомым… Я не знаю, овал лица или что-нибудь еще… Лично мне очень трудно понять, похожа ЭТА женщина а Ольгу или нет… Какого размера у нее была грудь, ты не помнишь?
— Третий или четвертый… У нее была красивая полная грудь, а при ее хрупкости и изяществе… Боже, что я несу… Да еще в этих стенах… Хорошо, я постараюсь…
Но она молча осмотрела труп, покачала головой и сказала, что ничего не поняла.
— Надо позвонить Аде.
Логинов, все это время молчавший, когда они вышли на свежий воздух не выдержал и сказал:
— Мне не верится, что Ольга Савельева могла быть в одной машине с этими зверюгами… Они, кстати, меньше обгорели… Стаса я, например, сразу узнал…
— Но ведь ты сам говорил, что они бандиты. — Они сели в машину, и Логинов повез их к Аде Фруман. Наталия рассуждала вслух: — Мне думается, что после ссоры с мужем (причину ее мы, к сожалению, не знаем) Ольга вышла из дома… Уже стемнело, падал снег… Возможно, что единственным человеком, к которому она могла поехать в таком состоянии, была ее сестра, Ада. Поэтому она пошла к дороге, чтобы либо остановить такси либо, что более правдоподобно, добраться до автобусной остановки… Она дошла до дороги, а в это время мимо нее проезжали братья Караваевы… Видят, стоит девушка в норковой шубке, совершенно одна, а вокруг ни души… Они остановились, посадили ее в машину и увезли. Вот такая мрачная картина вырисовывается. Я, конечно, буду только рада, если окажется, что Оля уже дома или что она вообще нашлась…
— А почему никто из вас не допускает мысль о том, что она просто ушла к другому мужчине. В таком случае она долго может не появляться ни у сестры, ни даже у мужа в больнице… — сказал Логинов. — Больше того, она может даже и не знать о том, что у него сердечный приступ и что его жизнь находится в опасности. Так что надо хорошенько потрясти Аду и выведать у нее про сердечные дела своей сестры…
— Сердечные дела, — усмехнулась Сара, — и у жены и у мужа… Игра слов…
Наталия повернулась к ней и поняла, что Сару развезло. Она была пьяна. Очевидно, у Романова не нашлось джина с тоником и он напоил ее спиртом.
— Хорошо, я вам кое-что покажу… Игорь, останови машину… — она достала письмо, найденное ею в кармане бархатного жакета Савельевой, и протянула ему. — Вот, посмотри, я нашла его у нее в спальне… Мы были там с Сарой…
Логинов прочитал письмо и как-то странно посмотрел на нее:
— И ты молчала?
— Да, молчала, потому что не хотела, чтобы все все знали… Я думала, что все обойдется… Может, я и сейчас это сделала преждевременно… Вдруг мы приедем, а Ольга у сестры…
— А я считаю, что ты все правильно сделала. Теперь мы попытаемся по-другому поговорить с Адой… Какое странное имя. Она замужем?
— Да. У нее муж, двое детей, словом, полный джентльменский набор…
Ее новую знакомую звали Вероникой. Она познакомилась с ней в магазине, где Злата так и не выбрала себе ночную сорочку. Девушка, которая примеряла в соседней кабинке для переодевания платье, сказала, что ее знакомая всего дня два как приехала из Франции и привезла очень красивое белье.
— Жалко, что нельзя посмотреть, — заметила она, но девушка засмеялась и сказала, что это бизнес и что ее подруга делает на этом белье хорошие деньги, а поэтому почему бы не взглянуть… Слово за слово, Злата и Вероника обменялись телефонами, и уже на следующий день встретились, чтобы пойти к «француженке».
— Помните, как в «Бриллиантовой руке»… Только там был халатик… — Злата уже представляла себе, как они придут сейчас к Вероникиной подруге и та вывалит целый ворох красивейшего французского белья… Дальше ее воображение уносило домой, в спальню, где она будет примерять сорочку или еще что-то, что она сейчас купит, чтобы позвать Олега и продемонстрировать ему лишний раз свое тело… Ей показалось, что в последние пару дней он смотрит на нее как-то не так, словно хочет от нее что-то услышать, а она не понимает, что его беспокоит… Возможно, причина заключается в том, что большую часть своего времени он проводит на работе, где сильно устает, после чего у него не остается сил на выполнение супружеских обязанностей. Но как сказать ему, что она и без этого счастлива… Что ей доставляет удовольствие просто смотреть, как он спит… Наступит суббота, он выспится и они все наверстают… Возможно, что он не захочет спать, когда увидит ее в новом белье?..
— Ну все, мы пришли… — они поднялись на восьмой этаж девятиэтажки и Вероника позвонила в дверь. — Только знаешь, что… Ты подожди меня здесь, хорошо? Я сейчас все объясню Софии…
— София, эта та самая девушка? — спросила Злата, прячась возле лифта и понимающе кивая головой.
— Да-да, я тебя позову…
Вероника вошла в квартиру. Мужчина, который открыл ей дверь, притянул ее к себе и поцеловал. «Дурнушка, но вроде бы чистенькая, к тому же с ней можно делать все, что хочешь…»
— Я уж думал, что ты не придешь… Рисковая ты девчонка… Ты часто этим занимаешься?
— Нет, по настроению…
— Если мне понравится, то я заплачу тебе вдвое больше… Ты как, не против? — рука его полезла под юбку. Вероника захихикала и легонько хлопнула его по руке. — Я не одна. За ту же цену ты сейчас сможешь поиметь сразу двух девушек. Согласен? К тому же она — девственница.
— Ого, вот это сюрприз…
— Тогда иди в ванну, а я приведу ее сейчас и обработаю… Она немного боится, понимаешь?
— Какой разговор, конечно… — мужчина, присвистнув, направился в сторону ванны. Не доходя до нее, он скинул с себя халат и вдруг повернувшись к Веронике, которая смотрела ему вслед и явно нервничала, захохотал: — Ты только посмотри на него… Мы с ним были уже готовы… Все-все, исчезаю… А она хорошенькая?
— Очень…
Вероника, как только за мужчиной закрылась дверь ванной, метнулась в комнату и распахнула все шторы, только после этого зажгла свет и выбежала в подъезд:
— Злата, идем… Она сейчас выйдет из ванны… Ты не представляешь себе, как много всего она привезла… Идем… не бойся…
Она почти за руку ввела Злату в квартиру.
— Проходи в комнату, раздевайся, а я пока поставлю чайник… Сейчас все не спеша померяем, затем попьем кофейку…
Злата вошла в комнату и очень удивилась, обнаружив большую разобранную как для сна кровать. На журнальном столике стояла бутылка вина, коробка конфет и занятные предметы, о предназначении которых она и не подозревала, поскольку ни разу в своей жизни не посещала секс-шоп.
— Раздевайся, я уже несу… — услышала она голос Вероники и скинув шубу, принялась стягивать через голову узкое шерстяное трикотажное платье. Затем сняла колготки и осталась в одних трусиках. Ей стало смешно… В комнате было тепло и уютно.
«И зачем я только отказалась поехать в круиз по Средиземному морю? Подумаешь: одна! Олег же сам настаивал, говорил: посмотришь мир, расширишь кругозор… Или нет, что мне там делать одной? Вот закончит он свои дела, тогда вместе и поедем…»
Если бы ее спросили, счастлива ли ты, Злата, она ответила бы не задумываясь: да, да и еще раз да. Она любила своего молодого мужа и не могла нарадоваться той спокойной и размеренной жизни, о которой всегда мечтала. Олег был красивый, умный и очень богатый. Он привез свою молодую жену в большую квартиру, которая занимала два этажа и была уже полностью меблирована… Единственно, что омрачало их семейную жизнь, было то, что Олег редко бывал дома, много работал, нервничал и страшно расстраивался по поводу своей мужской неполноценности. На слове «импотенция» в их доме было наложено табу. Но Злата держалась как могла, успокаивала его, ласкала и уверяла, что она любит его любого. Знала она также и о том, что Олег начал курс лечения, и очень верила в то, что это ему поможет. Ее поход за бельем был направлен тоже на его излечение, она как могла пыталась возбудить его, но чувствуя свое бессилие, с трудом сдерживалась, чтобы не заплакать от обиды и разочарования. Она и была счастлива и нет. Она запуталась в своих чувствах к Олегу, но в душе все же питала к нему скорее уважение и благодарность, чем любовь.
Заслышав шаги, она повернулась с улыбкой на лице, которую адресовала Веронике, но увидев вместо нее обнаженного мужчину с возбужденным членом, ахнула и метнулась к окну…
— Ты меня боишься, глупенькая? Я хороший… Иди сюда, не бойся… — он загнал ее в угол, к самому окну, схватил за руку и притянул к себе. — Он тебе нравится?
— Вы кто и где Вероника?
— Она сейчас придет… Ну же… — он повалил ее на кровать и прижался своим ртом к ее губам.
Через час она сидела на постели с отсутствующим видом и зачем-то гладила свои колени.
«Меня зовут Владимиром,» — продолжал звенеть в голове его голос. Она слышала плеск воды в ванне, но у нее не было сил подняться, чтобы одеться и бежать отсюда, из этой проклятой квартиры, где ее изнасиловали… «За что? Кто этот мужчина?» Она ничего не понимала.
Но все же поднялась и хотела было уже надеть хотя бы белье, как услышала звук открываемой входной двери. Человек, которого она увидела перед собой, смотрел на нее с ненавистью.
Это был ее муж. Олег.
— Это ты? — глаза ее стали наливаться слезами. — Это ты все подстроил? Но зачем?
— Одевайся, пошли, — он с трудом разжимал челюсти и говорил неразборчиво. — Быстро… Пока я не уложил твоего…
Он сказал такое грубое слово, от которого Злата, едва стоящая на ногах, пошатнулась.
На шее у Олега что-то висело. Она, одеваясь и дрожа всем телом, пыталась вспомнить предназначение этого предмета. Когда взгляд ее скользил по журнальному столику и в поле ее зрения попадали различные приспособления, которыми мучил ее мужчина, назвавшийся Владимиром, волна тошноты подкатывала к горлу. «Вспомнила, это бинокль. У него на шее висит бинокль. Полевой.»
И вдруг она все поняла. Он видел ее в окно, потому и пришел… Но кому понадобилось подстраивать все это? Кому? Веронике? Но ведь они практически не знакомы…
У Олега были резкие движения. Он посадил жену в машину и повез домой.
— У нее на пальце кольцо… Это я подарила его ей на шестнадцатилетие, давно… — проговорила Ада запекшимися от волнения губами. — Я не могу сказать ничего ни о лице ни о чем другом, но кольцо ее… И еще… Тот чемоданчик, который вы показывали мне и в котором были платье, кошелек, брелок с ключами… тоже ее…
Разговор происходил в кабинете Логинова. После посещения морга Ада держалась совсем неплохо. Только постоянно просила холодной воды.
— Платье, зеленое… я его узнала, она купила его только вчера… и показала мне. Она хотела одеть его для Сергея, мужа… У них вчера была годовщина встречи… Я вам уже говорила…
— Значит, это она?
— Значит. Мне тяжело говорить об этом… Я не верю… Это просто невероятно… И эти Караваевы… Это ужасно… Что-то произошло, но вот удасться ли мне спросить об этом Сергея… Выживет ли он после операции? А если выживет, то что с ним станет, когда он узнает о смерти Ольги?.. Какая трагедия… Игорь Валентинович, а не могла бы я забрать оставшиеся вещи Оли… Они вам уже ни к чему, все и так ясно…
— Хорошо, я скажу, чтобы вам их отдали. — Логинов встал и подошел к ней. Ему часто приходилось сталкиваться с страданием других людей, но каждый раз это оставляло в его какую-то пустоту и даже вину… Он чувствовал себя виноватым за то, что не сумел раньше схватить преступников. Но, с другой стороны, он тоже всего лишь человек с ограниченными возможностями. Как и всякий. А вот Наталия другая, она наделена способностями, которыми он подсознательно пренебрегает. Но почему? Почему бы не воспользоваться этим ее удивительным даром? Когда же наконец он реально оценит ее возможности? — Вот, подпишите это…
— А что это такое?
— Это документ, свидетельствующий о том, что вы опознали тело своей сестры Ольги Савельевой.
Ада расписалась и, едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться, вышла из кабинета, где в коридоре ее уже ждала Сара.
— Сара, мне необходимо встретиться с Наталией… Если все то, что ты мне о ней рассказала, правда, то я меня к ней есть дело. И очень важное.
Сара молча кивнула головой: она поняла, что Ада, как и всякий нормальный человек, хочет докопаться до истинной причины трагедии. «Она хочет понять, что произошло между Сергеем и Ольгой… Возможно, что ей это удасться… Но что дальше? Ольгу-то уже не вернешь…» Но вслух сказала:
— Конечно. Я сегодня же вечером позвоню ей и мы договоримся о встрече.
Проводив Аду домой, Сара поехала в больницу, навестить Савельева. Семен Григорьевич сказал ей, что все готово к операции, которая должна состояться завтра утром.
— Сара, вы такая бледная… Что случилось? — Семен Григорьевич, полный краснощекий доктор, оптимист по натуре и очень простой в общении человек, был на редкость проницательным. Он-то знал, как никто другой, что визиты Сары к Савельеву далеко не случайны, однако тот блеск, который он увидел в ее глазах, и нервозность, которую было так трудно скрыть, наводила на определенные размышления. «Она хочет, чтобы я сотворил чудо и вернул ей любовника.»
— Семен Григорьевич, ведь вы все понимаете и видите меня насквозь… Больше того, вы видели нас вместе месяц назад… Я же узнала вас… Мы встретились с вами в гостинице «Москва» нос к носу. Только вы были с…
— Сара, не надо… Я знаю, с кем я был… И знаю, с кем были вы. Вы хотите от меня каких-то гарантий? Их все равно нет. Могу пообещать, что оперировать вашего друга будет сам Ростов. Не вам говорить, что операция стоит денег…
— Деньги у меня есть. С этим все в порядке.
— Но тогда в чем же дело? Возьмите себя, в конце концов, в руки и наберитесь терпения. Я надеюсь, что пройдет хорошо.
Вы хотите мне что-то сказать?
— Да. Понимаете, я просто боюсь, что все это будет напрасно… Случилось несчастье… Я только что узнала, что Ольга Савельева, жена Сергея Петровича, погибла… Как он воспримет ее смерть, я не знаю… А если он умрет?
— Но что вы хотите от меня?
— Чтобы вы помогли мне изолировать его полностью от внешнего мира. После операции. Мы перевезем его ко мне домой, я найму самую лучшую медсестру… У только, когда он совершенно выздоровеет, тогда и скажу ему правду…
— Я понимаю, конечно, вас, но это невозможно. Дома у вас ничего не получится. Кроме того, всегда найдутся люди, которые скажут об этом за вас… И еще, неужели вы думаете, что когда он придет в себя, то не спросит о жене? Все это нереально. Поэтому возвращайтесь домой и постарайтесь жить как раньше. Единственно, что вы можете сделать, это обратиться к хорошему психологу, который подскажет вам, как лучше всего сообщить ему эту страшную новость. Да, кстати, а как это произошло? Что с ней случилось?
— Она разбилась в автокатастрофе. Сегодня ночью.
Пока дети в кабинете звукозаписи слушали соль-минорную симфонию Моцарта, Наталия позвонила домой и спросила у Сони, не приезжал ли на обед Логинов. Оказывается, что приезжал. Все, наконец-то, встало на свои места. Наталия была счастлива.
В учительской было тихо, только за стенкой кто-то вымучивал этюд Черни, тоскливый и муторный, выворачивающий душу наизнанку. Наталия подошла уже к двери, как зазвонил телефон. Она взяла трубку и услышала взволнованный голос Сары:
— Это ты, как хорошо, что я тебя застала… Бросай все и немедленно приезжай ко мне…
— Сара, может мне вовсе переехать к тебе на вечное поселение? Я же на работе, у меня дети… Идет урок. Это во-первых, во-вторых, я забыла тебе рассказала самое главное…
— То, что к тебе вернулся Логинов, не самое главное. Это естественно. Я знала, что это рано или поздно случится.
— А в чем дело? Ада опознала тело?
— Ну конечно!
— Сара, но ведь я-то об этом знала раньше всех вас…
Может, ты все же позволишь мне немного пожить своей жизнью…
— Наташа, когда ты успела так очерстветь? Я больше тебе не позвоню. Прощай.
Наталия, тяжело вздохнув, опустила трубку. Она поняла, что Сара обиделась не на шутку. А с Сарой ссориться нельзя. Тем более, что жизнь доказывает: мужчины приходят и уходит, а подруги остаются.
Она вернулась в кабинет звукозаписи. Вместо того, чтобы молча и сосредоточенно слушать божественную музыку австрийского гения, дети ходили на головах. В прямом смысле.
— Знаете что, я бы на вашем месте бросила музыкальную школу, честное слово… — сказала она притихшим ученикам, которые, завидев ее, вернулись на стулья и теперь смотрели на нее испуганными глазами. — Вы поговорите дома со своими родителями, только, чур, уговор: не выдавайте меня, хорошо? Не говорите им, что это я вам сказала. Зачем вам эта музыка, когда на улице столько снега, а внизу под лестницей я увидела столько санок… Короче, я отпускаю вас, выходим по одному… Тсс… Если кому-то в сторону Театральной площади, я могу подвезти…
Дети, эти благодарные и умные существа, посмотрели на нее с такой любовью, что она поняла: они союзники. Они сделали все так, как она и просила: тихонько оделись в коридоре, на цыпочках спустились вниз, расхватали свои санки, но на пороге, глотнув свежего, пахнущего арбузами, морозного воздуха, заорали, завизжали как поросята и высыпали во двор. Конспирации не получилось. Бланш в окне второго этажа показала Наталии, подбегающей к своей машине, маленький сухой кулачок.
Воздух, цветом напоминающий разбавленные фиолетовые чернила, медленно, но верно превращал вечер в ночь. Шел снег.
Наталия медленно и с удовольствием проезжала по сиреневым улицам, освещенным оранжевым блеском ночных фонарей, слушая запись «Волшебной флейты» в джазовой обработке. Это вам не пыльный и душный кабинет звукозаписи и не истертая пластинка с прыгающей головкой. Посадить бы детей сюда, в машину, они бы не визжали, а просто бы обалдели от пространственности звуков, от того многообразия гармонии, которое мог сочинить только гений, каким являлся Моцарт.
— Сара, я приехала. Не надо лишних слов. Я тебя люблю больше Логинова, — Наталия улыбнулась обезоруживающей улыбкой, настраиваясь на спокойный дружеский ужин, но потом поняла, что Сара не в себе. Лицо ее было сосредоточенно. Она даже не улыбнулась!
— Ты что, действительно обиделась на меня?
— Наташа, какая ты невнимательная… Разве ты не видела возле подъезда «скорую»?
— Видела, ну и что? Ты заболела?
— Тсс… Там врач… Он осматривает Злату.
— Кого-кого? Какую еще Злату?
— Да ты ее не знаешь. Моя приятельница. Входи, но только не пугайся…
Наталия вошла за Сарой в комнату, где на диване лежала девушка. Вместо лица у нее был сплошной синяк. Один глаз вздулся и заплыл. Из разорванной губы сочилась кровь. А врач — женщина неопределенного возраста, обутая и одетая в валенки и шубу, как лоточница, торгующая на улице стиральным порошком, — что-то писала. Наталию это всегда поражало во врачах: больной ждет конкретной помощи, а доктор что-то пишет, словно от количества исписанных неразборчивым почерком страниц, зависит время, отпущенное пациенту на жизнь.
— Ее не помешало бы госпитализировать, — наконец подняла голову врач и обвела мутным и очень усталым взглядом присутствующих женщин, — но прежде надо бы вызвать милицию… За такие вещи сажают. — Затем, обернувшись к Злате, которая с трудом разлепила глаза, которые были, оказывается, налиты кровью, сказала все тем же бесцветным голосом: — Вы напрасно скрываете имя того, кто это сделал… Если действовать по уму, то надо немедленно подавать заявление в суд, пройти освидетельствование, получить справку о нанесении тяжких телесных повреждений и прочее… Миллионов двадцать вам выплатят.
— А откуда вы знаете, что она скрывает имя?
— Да потому что мы бились здесь полчаса, пока не поняли, что это не случайное нападение… Скорее всего, ее избил муж. Потому что при этом слове она начинает плакать.
Наталия была шокирована тем, что докторша разговаривает подобный образом в присутствии самой потерпевшей. А у Златы действительно от ее слов заслезились и без того больные глаза.
— Скажите, а кроме лица есть травмы, переломы?
— Нет. Только лицо. Я же говорю, что ее надо госпитализировать. Во-первых, необходимо сделать снимки, мало ли что… А если сотрясение мозга…
Сара отрицательно покачала головой.
— Только не с вами, — сказала она сухо.
— Вот как? Это чем же вам не понравилась? — докторша вспыхнула и в волнении поправила выбившуюся из-под вязаной шапки влажную от пота прядь темных волос. — Тогда я немедленно вызываю милицию… Ну надо же, с ними по-человечески…
Она шумно двинулась по направлению к прихожей.
— Вызывайте хоть самого дьявола, — процедила вслед ей Сара, брезгливо морщась, — от вас несет псиной, а вы туда же, лечить… Человек страдает, можно же было сделать перевязку, налепить пластыри, ну, я не знаю… Прижечь царапины и уж во всяком случае обработать ее губы… Вы только посмотрите, во что их превратили… А вы что-то писали… Что? Ведь я даже имени ее не назвала… Мемуары что ли походя пишете…
Докторша остановилась на пороге, затем резко повернула голову:
— А вот пускай милиция и разбирается, как эта девушка оказалась в вашей квартире в таком состоянии и почему вы скрываете от меня ее имя…
— А вам не приходило в голову, что я его просто не знаю? Что я просто подобрала эту несчастную на улице и принесла домой… да что с вами говорить, все бесполезно… И вообще, тот ковер, по которому вы только прошли в своих мокрых и грязных сапогах, стоит по меньшей мере две тысячи долларов… Скажете, что вам не доставило удовольствия топтать его своими ножищами? Да вы от зависти лопаетесь, когда попадаете в приличную квартиру… А шубу не снимаете, потому что от вас смердит…
— Сара, прекрати, — вмешалась Наталия, чувствуя, что назревает скандал. У докторши затряслись губы, и Наталия уже представила себе, как та, рыдая, будет рассказывать срывающимся в нервном экстазе голосом о всех тяготах своей работы, о нищенском заработке и невозможности переобуваться пятьдесят раз кряду… Поэтому, чтобы как-то смягчить обстановку и успокоить обеих — Сару, разозлившуюся на докторшу, которая перепачкала ей дорогой ковер и оставила следы на паркете, и саму докторшу, близкую к истерике, — достала из сумки две стотысячные купюры и протянула их врачу. — Вот, возьмите… Мне сейчас трудно что либо объяснять… Она не злая, не знаю, что это на нее нашло… И не воспринимайте эти деньги как взятку, это плата за ваш труд. А что касается милиции, то поступайте так, как посчитаете нужным.
Женщина подняла на нее полные слез глаза и несколько секунд остолбенело смотрела на нее. Затем молча взяла деньги и ушла.
— Сара, кто это?
— Моя знакомая, Злата Малышева. Не представляю, как она вообще добралась до меня… На ней же ни одного живого места нет.
— А что с ней?
— Ее избил муж. Приличный молодой человек, я его знаю. Понятное дело, что ей не хочется никакой милиции…
— Это конечно, но ведь ей необходимо сделать снимки…
И вдруг они услышали хрипение. Злата, закатив глаза хрипела так, словно ей не хватало воздуха…
— Да это же агония… Наташа, беги скорее за ней, она же умирает…
Наталия поняла, о ком идет речь и побежала за докторшей. Но когда с ней вернулась, все было кончено. Из ушей и носа Златы сначала полилась кровь, а потом она дернулась и замерла.
— Умерла, — побелевшими губами проговорила растерявшаяся докторша и опустила руки. — У вас есть телефон?
Наталия вернулась домой и, не сказав ни слова, пошла в ванную. Там пустила горячую воду и легла в ванну. Закрыла глаза. Когда открыла, перед ней стоял Игорь.
— Привет, — сказал он, и по тому тону, как он это сказал, она поняла, что он перенервничал, ожидая ее. Глаза у него были грустные: он понял, что в их жизни почти ничего не изменилось: она живет, как улитка, в своей раковине, а он — в своей.
— Что-нибудь случилось?
— Случилось. Муж поколотил жену и она умерла. И все это, представь, знакомые Сары. Прямо напасть какая-то… Я вспомнила массаж с благовониями… Помнишь, у нее был список на этот массаж, куда входили все состоятельные женщины нашего города… Похоже, все повторяется… Оля Савельева, Злата Малышева… Молодые красивые женщины, замужние… У Ольги накануне смерти тоже была ссора с мужем… Может, она и оказалась в лапах бандитов только из-за того, что ее выгнали из дома… Все мужья словно с цепи посрывались… Ну за что ее можно было забивать насмерть? За измену? Да это личное дело каждого.
Она сразу же заметила, что сделала непростительную оплошность, но быстро перевела разговор в другое русло.
— Что Соня? Ты поужинал?
— Нет… Представь, я ждал тебя. Купил шампанского…
— Скажи, Игорь, а ты бы смог меня забить до смерти? Бить по лицу до тех пор, пока оно не превратится в розовую кашу?..
— Ну ты и скажешь тоже… Нет, конечно… Так ты сейчас откуда?
Она рассказала.
— Вы вызвали милицию?
— Да, и милицию и всех… К нему на квартиру выехала группа…
— К кому, к мужу?
— А к кому же еще?!
— Извини, мне надо позвонить… Малышев… Что-то уж больно знакомая фамилия… По-моему, это директор строительной фирмы «Дрофа». Или его однофамилец.
Он ушел, а Наталия, вылив в зеленоватую горячую воду, в которой лежала, пол-флакона ароматической эссенции, попыталась придти в себя и расслабиться. Густой и насыщенный запах персика сделал свое дело, она стала погружаться в сладостную дрему, но в ванную вернулся Логинов. Усевшись на низкий белый пуф, отчего его колени поднялись чуть ли не к ушам, он говорил возбужденно и достаточно громко, чтобы разбудить прикорнувшую Наталию:
— Я позвонил Арнольду. У него есть сообщение об этом деле. Это, конечно, ужасно, но Олега Малышева, мужа Златы, недавно нашли у себя в ванне с перерезанными венами… По предварительным сведениям («Звучит как милицейская сводка…») это самоубийство, поскольку квартира была заперта изнутри… Вода переполнила ванну и хлынула на пол… Вот соседка и подсуетилась, вызвала слесаря, а потом уж и милицию… Наталия, как так случается, что где бы ты не появилась, так…
— Не знаю, — она отмахнулась от него и резко поднялась из воды; от тела ее шел пар, оно порозовело и Логинов залюбовался им. — У меня после твоих слов отпала всякая охота лежать в ванне… Я вдруг представила, что вместо воды там горячая кровь… бррр…
На кухне, в привычной обстановке, она хотела было отвлечься от событий последних двух дней, но ничего не вышло. И как бы Соня ни пыталась рассмешить ее новыми анекдотами, которые она вычитала в журналах, мысли все время возвращались к смерти двух молодых женщин: Ольге и Злате. И еще к тем видениям, с которых все и началось.
Дождавшись, пока Игорь уснет, она глубокой ночью зашла в свой кабинет и, притворив за собой двери, села за рояль. Ария Папагено, искаженная до неузнаваемости собственной фантазией, вызвала новые видения. На этот раз она ОКАЗАЛАСЬ в маленькой, но ярко освещенной комнатке, в которой ничего, кроме красного диванчика, двух стульев, да зеркала во всю стену с туалетным столиком, заставленным банками с чем-то разноцветным, не было. «Да это же гримерная…» Туалетный столик словно придвинулся поближе, чтобы Наталия сумела разглядеть большой набор для грима, великое множество тюбиков с кремами и прочими аксессуарами, среди которых выделялись две круглые деревянные болванки на ножках, на которых были нахлобучены смешные театральные парики: один, совсем белый, в буклях, какие носили в восемнадцатом веке в Европе, а второй — вообще розовая резиновая лысина с редкими пейсами, переходящими в бакенбарды.
Наталия, которая, казалось, находилась так близко к зеркалу, что даже чувствовала запах грима и сладковатый аромат цветочных духов, стоящих на столике в пузатом хрустальном флаконе с пульверизатором, напоминающим оранжевую гнилую грушу, чуть не обмерла, когда почувствовала на своем затылке чье-то дыхание. Она повернула голову и чуть не столкнулась с сидевшим на стуле перед этим самым зеркалом мужчиной. Он был обнажен до пояса, а потому видно было, как хорошо он сложен. Крепкий, смуглый и, судя по всему, высокий, он медленно снимал с головы парик (густые черные волосы с прямым пробором, как у русского приказчика девятнадцатого века). Швырнув его в угол стола и оставшись с тонкой пленкой, блестящей клейкой лентой обвитой вокруг лба, он отлепил и ее, затем отвинтил крышку с круглой пластиковой банки, вырвал оттуда большущий клок серой (хирургической) ваты и обмакнув его во что-то жидкое и жирное, стоявшее в точно такой же банке по левую руку, принялся счищать с лица коричневый грим, придававший лицу вид пятидесятилетнего мужчины с соответствующими возрасту глубокими морщинами и складками по обеим сторонам носа.
И Наталия вскоре узнала в этом мужчине артиста Андрея Варфоломеева. Какая женщина С. не мечтала оказаться в объятиях этого легендарного Варфоломеева, игравшего в местном драмтеатре все первые роли и являвшегося (по слухам) любовником московской известной киноактрисы Федоровой. Об их романе писала вся столичная пресса.
Но какое отношение имеет Варфоломеев к сегодняшнему настроению Наталии? К ее мыслям о двух погибших женщинах?
Она кончила играть и посмотрела на свои руки. Пальцы были вымазаны какой-то жирной пастой неопределенного цвета…
Перепачканы были и клавиши. Она поднесла руку к лицу и принюхалась: грим, чуть мыльный, чуть кремовый кисловато-фруктовый душистый запах. «Только этого еще не хватало!» Она достала из кармана халата носовой платок и вытерла клавиши.
В связи с именем Варфоломеева ей в голову пришла всего одна-единственная мысль, да и то пошлая до невозможности: а что, если и Ольга Савельева и Злата Малышева изменяли своим мужьям с этим артистом?
Как это часто бывает, после видения она почувствовала себя еще более растерянной и беспомощной. Но чувство причастности к делу, которое ее так занимало, все-таки было. «Варфоломеев появился не случайно. Надо бы с ним встретиться и поговорить…»
Кроме того, на завтра она запланировала очередной поход к Романову, чтобы посмотреть на Малышева. Может, Вася расскажет ей что-нибудь интересное.
«Почему они не вернули мне ключи?»
Марина стояла в прихожей и не знала, что ей делать дальше. Иногда ей казалось, что ее мысли существуют отдельно от ее тела. Вот сейчас, к примеру, ей в голову пришла мысль забраться в квартиру Савельевых при помощи балкона, а тело, в частности, ее ноги, привели ее снова в прихожую.
Марина, как и многие больные шизофренией, знала о своей болезни. Особенно осознавала это в моменты просветления. Вот как сейчас. Но потом эти два пограничных состояния (между здоровьем и душевной болезнью) сливались, и она чувствовала себя необычайно сильной и энергичной.
Минута — и она уже стояла на своем, заваленном снегом, балконе и пыталась при помощи старой крышки от бака, которую принесла из кухни проложить себе дорогу. Она, орудуя крышкой, как лопатой, вскоре расчистила ровно столько, чтобы подойти к перегородке, разделяющей ее балкон с савельевским. Но потом вернулась домой: замерзла. Накинула старенькую беличью шубку, натянула шерстяные гамаши и как-то очень просто, нисколько не боясь сорваться виз, перелезла на соседний балкон. Хотела вернуться за крышкой, чтобы почистить и этот балкон от снега, но передумала, и, утопая по пояс в пухлой ледяной стекловате (таким ей показался снег), вдруг остановилась в нерешительности перед балконной дверью. Она забыла, что на дворе зима и что балкон заперт изнутри. Ведь последний раз она перелезала таким образом летом, ночью, когда Савельевы уехали на три дня к друзьям на дачу.
Но ей повезло: когда она подняла голову, то увидела, что существует еще и форточка, причем открытая. Правда, до нее еще надо долезть.
«Не такая уж я и больная, раз лезу, когда темно.» Мысли ее путались. Ей казалось, что стоит ей сейчас оказаться в чужой квартире (которую она, кстати, уже давно считала своей, поскольку приходила туда, когда ей только вздумается и делала там все, что только взбредет в голову), как наткнется либо на Сергея, либо на Ольгу. Но ведь их не было. Ольга не ночевала дома. Она уступила ей Сергея. Он выздоровеет и вернется домой, к ней, к Марине. И пусть он сам еще этого не знает, что уже всецело принадлежит ей, главное, что это знает она. И она будет его любить.
Думая об этом, она вскарабкалась на скользкий, обитый жестью подоконник, ухватилась цепкими и сильными пальцами за чуть выпуклые планки рамы, но поняла, что до форточки ей не добраться. Тогда она вернулась домой, продрогшая, с обломанными ногтями, которые теперь кровоточили и саднили до мурашек, разыскала среди отцовских инструментов, хранящихся в стареньком чемоданчике, стеклорез и снова перелезла на балкон соседей. Исчертив как попало стекло балконной двери, она надавила на него со все силы, раздался хруст, стекло треснуло и несколько крупных осколков упало на ноги… Но она не чувствовала боли. Вынула все острые куски стекла для того, чтобы повторить операцию со стеклорезом и на следующем, внутреннем стекле. Так, изрезавшись, она, наконец, проникла в квартиру, включила везде свет и зашла в ванную, чтобы отмыть от липкой теплой крови руки. Потом пришла боль. Болели ноги, которые теперь тоже кровоточили и оставляли на коврах красные пятна.
Марина знала, где у Ольги находилась аптечка. Отыскала бинты и перевязала раны. После чего вошла в ИХ спальню. Она очень любила это место. Находиться там, где обитали души Ольги и Сергея, даже когда их не было дома, была истинным удовольствием. В ее распоряжении был целый гардероб с красивыми вещами, которые можно было примерять без конца… Косметика, духи… Марине представлялось, что все это принадлежит ей. Как и Сергей, вещи которого лежали аккуратной стопкой на полке в шкафу.
Кроме того, можно было полежать на ИХ широкой кровати, ощутить нежное прикосновение бархатистого красного покрывала или подушек, которые еще хранили ароматы своих хозяев. Спальня — это был целый мир, в котором она жила и который не хотела покидать…
Еще ей нравилось бывать на кухне. Ей ничего не стоило достать из холодильника салат или что-нибудь еще и все это съесть, сидя за столом и даже разговаривая с невидимыми Ольгой и Сергеем. А потом, когда она обнаружила запасы початых бутылок с вином, коньяками и водкой, то стала прикладываться и к ним.
Обладательница ключей, она была счастлива теми возможностями, которые открывались ей благодаря им.
На этот раз в холодильнике, да и на столе в гостиной, было так много вкусных вещей, что Марина удивилась, как можно так надолго уходить из дома. Но потом вспомнила, что Савельев лежит в больнице и тихонько вздохнула. А что, если его навестить? Положить все эти фрукты и мясо с икрой в сумку и отнести ему в больницу? Тогда он наверняка скорее поправится. Марина знала, как отвратительно кормят в больницах и потому приняла решение. Но прежде, села за стол, открыла шампанское, выстрелив пробкой, налила себе его сразу в два фужера, наложила на тарелку всего понемногу из того, что находилось в салатницах и на большом блюде (а это были прокисшие салаты, засохшие бутерброды, подвяленный балык и свиные отбивные) и с аппетитом пообедала.
Хотела сразу же приступить к тому, чтобы сложить все это в пакет для того, чтобы отнести Сергею в больницу, но вдруг резко захотела спать. Она явно переела и теперь, чувствуя себя отяжелевшей, поднялась из-за стола, прошла в спальню и там, отодвинув в сторону ворох белья, которое кто-то накидал на кровать, легла, укрылась красным теплым покрывалом и очень скоро уснула.
Утром Наталия уже была у Сары.
— Да я сразу поняла, что они будут искать ее сумку, а потому успела вовремя спрятать ее в надежное место, — встретила ее Сара и с понимающим видом протянула Наталии сумку Златы.
— Ты смотрела, что в ней?
— А ты как думаешь? Вроде не первый день меня знаешь… Ничего особенного. Но ты-то увидишь больше, в этом я нисколько не сомневаюсь. Кофе?
— Да не отказалась бы. Я что-то в машине замерзла. На улице двадцать с лишним градусов.
Сара ушла на кухню варить кофе, а Наталия высыпала на стол все содержимое сумки Златы, девушки, которая скончалась вчера у них на глазах…
В сумке были деньги, ключи от квартиры, косметика, носовой платок и, конечно, записная книжка. Но без алфавита, что сказало Наталии о многом. Во-первых, Злата явно не относилась к типу деловых женщин, а во-вторых, те немногие телефоны и адреса, которые были записаны в книжке, носили характер случайных либо хозяйственных. Например: «ЖКО, слесарная (номер телефона)», «книги-почтой (номер телефона)», «прачечная (номер телефона и часы работы)"… Очевидно, что телефоны своих подруг или родственников она знала наизусть. Или же просто недавно завела эту записную книжку.
Еще в сумке была ручка. Обычная шариковая ручка, но взять которую в руки было почти невозможно, поскольку она сильно пачкалась. Но паста вытекала, как это ни странно, не из стержня, а словно из-под самого шарика. И еще, ручка была совсем новой, на ней было всего пара отпечатков пальцев. А это говорило о том, что Злата успела попользоваться ею не так уж и много. Значит, стоило поискать в записной книжке записи, сделанные именно этой ручкой, потому что именно эти записи и будут считаться одними из последних, которые, вполне вероятно, имеют отношение и к последним событиям в ее жизни.
Она поделилась своими соображениями с Сарой, которая пригласила ее на кухню, где уже накрыла на стол.
— В таком случае можешь даже не трудиться, — произнесла Сара с довольным видом. — Там всего одна такая запись. И я даже могу тебе воспроизвести ее по памяти: «25—56–81, Виктория, фр. белье. 16 дек. в 17 ч. у «Селены».
Наталия даже опустила чашку, настолько была поражена способностями своей подруги. Но все же полистала записную книжку, чтобы удостовериться. Нашла, прочитала и покачала головой:
— Да, ты права. И мы должны выяснить, что это за Виктория и встретились ли они (если, конечно, о встрече идет речь) 16 декабря, то есть, вчера, в 17 часов у Селены? Я так думаю, что «фр. белье» означает французское белье. Возможно, это обычная встреча двух подруг, одна из которых либо хочет купить это самое французское белье, либо продать… Обычные женские дела. Где тут у тебя телефон?
Трубку взяли не сразу.
— Добрый день… Будьте так добры, пригласите Викторию, — сказала Наталия в трубку, где ей только ответил высокий женский голос.
— Викторию? — возникла небольшая пауза, затем все тот же голос произнес: — Вы ошиблись, никакой Виктории здесь нет.
— Девушка, подождите, не вешайте трубку… Может Виктория — ваша подруга? Дело в том, что у меня записан ваш телефон…
Но трубку уже бросили.
— Терпеть этого не могу… Так и хочется стукнуть эту девицу трубкой по голове. Почему у нас такой народ? Даже выслушать не хотят. По уши влезли в свои проблемы и сидят, как в смоле, не могут даже пошевелиться… Позвоню Сергею…
— Какому? — оживилась Сара.
— Да не переживай ты так, не Савельеву. Сапрыкину, моей палочке-выручалочке. Сара, только ты умеешь готовить такой вкусный кофе… Алло, Сережа? Да, ты угадал. Как дела на личном фронте? Понятно. Это уже диагноз, можешь ей так и передать. Откуда я знала про Каменку? Догадайся. Да, все правильно… И еще раз правильно, мне всегда от тебя что-нибудь да нужно… Сначала скажи мне, от чего умерла Злата Малышева… Понятно. Я так и думала. А теперь еще такой вопрос: убийство Малыша можно исключить? Это действительно самоубийство? Понятно… Нет, не все… Запиши, пожалуйста, телефон: 25—56–81. Узнай, будь другом, кому он принадлежит и адрес. И приходи к нам сегодня ужинать, хорошо? Ладно, через двадцать минут… Спасибо. — И обращаясь к Саре: — Вот человек, золотой. Мне иногда кажется, что это его надо прокурором ставить, а не Логинова.
— Ты опять им недовольна? — улыбнулась Сара. — Я, если честно, так обрадовалась, когда ты рассказала мне о том, что вы снова вместе. Это хороший знак.
— Знак-то хороший, но ты думаешь, он изменился?
— А с какой стати он должен меняться? Он — взрослый, сформировавшийся мужчина… Ты должна воспринимать его таким, каков он есть. Поверь, это неплохая партия…
— Сара! Какая еще партия? Я не собираюсь выходить за него замуж… — она вовремя остановилась, потому что чуть не сказала ей о другом мужчине, по котором она тоже соскучилась и увидеть которого было бы для нее самым большим подарком. Но она сама все сделала для того, чтобы он не вернулся. Разве что поступить, как Логинов: приехать к нему и сказать: «Я пришла и больше никуда не уйду.» Но это Логинов не уйдет. А она-то уйдет. И будет снова вести двойную жизнь. — А почему бы и нет…
— Вот и я говорю…
— Да нет, ты меня не поняла… Это я о своем. Ладно, Сара, разрешаю тебе отрезать еще один кусочек торта. Но это — последний.
Позвонив Сапрыкину, она записала: «Хрусталева Екатерина Андреевна, ул. Садовая, д.38 кв. 90.»
— Сереж, спасибо… Ты настоящий друг… Мы ждем тебя на ужин, не забудь…
Когда она открыла глаза, то первое, что увидела, это полосатую желто-оранжевую грязную наволочку. Тошнотворный запах, который не давал возможности глубоко вздохнуть, вызывал рвотные спазмы.
Она повернула голову и увидела себя в большом треснутом зеркале, стоящем на полу возле противоположной стены, лежащей на каком-то сером тюфяке, набитом соломой или, как ей теперь казалось, гвоздями. Убогое жилище, напоминающее внутренность старого маленького автобуса. Захламленная мебель, состоящая из трех колченогих стульев, маленького столика, заставленного бутылками и вскрытыми консервными банками с заломленными крышками с острыми грубыми зазубринами…
«Где я?»
Она попыталась пошевелиться, но поняла, что тело не слушается ее. Особенно сильно болела голова, ноги и живот. Она подняла обессилевшие руки и прикоснулась к своему лицу. Наощупь она определила, что оно, к счастью, пока сохранило прежнюю форму, чего нельзя было сказать о самой голове, проведя по которой она обнаружила островки с запекшимися ранами и шишками.
Она старалась не думать о прошлом. Речь шла о выживании. Главное, это было выбраться отсюда и найти того, кто превратил ее в кусок мяса.
Превозмогая боль, она вылезла из-под теплого, но вонючего ватного одеяла и поняла, что она в какой-то мужской рубахе, доходящей ей до колен. Подойдя к зеркалу, она увидела смертельно бледную худенькую девушку с всклокоченными волосами и голыми ногами. Она задрала рубашку и увидев, что на ней каким-то чудом сохранилось белье; обхватила голову руками, силясь вспомнить лица ее насильников… Нет, не насильников. Это они думали, что станут ее насильниками, но она их перехитрила. Они только и успели, что избить ее… Но вот что с ней было потом, она не помнила. Она не знала, кто привел или принес ее сюда и уложил в эту мерзкую постель. Как ни странно, но в маленькое окно бил солнечный свет. Как летом. Но это был обман. Потому что, подойдя к окну и выглянув на улицу, она поняла, что так светло от солнца, которое купается в ослепительно-белом, сверкающем снегу… Пейзаж испугал ее: она увидела лишь большое белое поле. Значит, ее привезли за город. Но кто? Если это мужчина, то почему он не воспользовался ее беспомощным состоянием и не изнасиловал ее? И вообще, как после всего того, что она пережила, ей удалось избежать насилия?
Отыскав в углу комнаты ведро и поняв его предназначение, она помочилась, но взглянув на белье и увидев небольшое пятно крови, поняла, что сегодня 17 или 18 число. «Теперь буду по месячным определять, сколько прошло месяцев, лет, столетий…» Ей казалось, что теперь она будет бессмертна. Если она вообще жива. «А что, если я уже в аду?»
В умывальнике было немного воды. Она умылась, обломком расчески причесала волосы. На одном из стульев нашла старые мужские джинсы, очень большие… Рваный свитер грязно-розового цвета, мужские ботинки без шнурков, зеленую куртку, подбитую искусственным мехом, нахлобучила на голову вязаную красную шерстяную шапочку с прожженной дырой возле левого уха, и, едва переступая ослабевшими ногами, вышла из комнаты… прямо в снег. Упала. Оглянулась.
Да, жилище представляло собой действительно маленький автобус с высоким крыльцом, с которого она и упала. Гул, который она сначала приняла за шум в голове, оказался звуками работающих мусороуборочных машин. Итак, она была на городской свалке. Снег скрывал нечистоты, поэтому-то она и не сразу сообразила, что это за место… Но машины, делающие свое дело, сказали ей о многом. Кроме того, теперь был известен источник того самого запаха, который, возможно, и привел ее в чувства.
«Ну что ж, пойду в город…»
К Романову Наталия поехала с водкой.
— Это тебе, Василий, чтобы приводить в чувства слабонервных. Здесь еще копченая скумбрия… Это, чтобы твои руки пахли рыбой, а не копчеными женщинами.
— Вот это разговор, я всегда подозревал, что мы найдем с тобой общий язык… Проходи, тебя кто интересует?
Романов, рыжий и худой, теперь олицетворял собой саму смерть. Когда Наталия слышала что-нибудь о мертвых, то всегда представляла теперь только Василия. «Это ассоциации.»
— Ты уже вскрывал Малышева?
— Да. Он умер от потери крови. Никаких признаков насильственной смерти, — чеканил самым что ни на есть профессиональный образом Василий, — был здоров, как бык… Ты не знаешь, что у них там произошло?
— У тебя ведь и Злата?
— Да уж… Не лицо, а маска из фильмов ужасов. Она что, изменяла ему?
— Вот бы знать… — она ходила вокруг столов, на которых лежали тела мужа и жены Малышевых. — Хотя ты, я думаю, прав. Ревность — один из сильнейших рычагов преступления. Она ослепляет… (и тут она замолчала, поскольку поняла, что, руководствуясь той логикой, кружева которой она так уверенно плела перед Василием, ее саму давно бы уже убили, причем дважды: один раз в роли убийцы выступил бы Валентин, другой — Логинов)…
Она опаздывала на урок. Уйти из школы сейчас, в середине года, было просто невозможным. Надо было готовить детей к экзаменам, разучивать развлекательную программу к Новому году, который был уже не за горами. Кроме того, устраиваясь на работу, Наталия клятвенно обещала Елизавете Максимовне Бланш, завучу музыкальной школы и ее давней приятельнице, что она год проработает точно. Но с этой муторной работой ей катастрофически не хватало времени на расследования, которые она вела. Хотя на этот раз все было по-другому. Во-первых, ее, можно сказать, никто не нанимал. И никто, естественно, не собирался платить ей за услуги. Во-вторых, если разобраться, то и преступления-то никакого не было, а так — цепь трагических случайностей, которые, кстати, вились вокруг Сары. Но видения-то были! Варфоломеев, например. Ведь она УВИДЕЛА его не случайно. Значит, ожидается очередной труп.
Однако, четкого представления о том, что она ищет или, вернее, кого, она не имела. Но навестить Хрусталеву-то надо было. Ведь погибла Злата Малышева. И ее избил муж, который погиб сам. Как узнать причину этой трагедии? «Наташа, ты становишься бессмысленно любопытной, всего-то. Остановись, поищи удовольствия в сольфеджио или постели с Логиновым и вычеркни ПОКА из жизни эти страшные истории.» Эту фразу она сказала себе в учительской, куда залетела, как большая белая птица, оставляя после себя белые снежные следы — а ведь всего-то минуту была на улице, ровно столько надо, чтобы добежать от машины до крыльца музыкалки.
Бланш, что-то писавшая за столом, посмотрела на нее с удивлением:
— Наташа, мне, конечно, очень нравится твое рвение, но на сегодня уроки-то отменили. То тебя невозможно удержать на работе, ты куда-то мчишься, а то заявляешься ЕДИНСТВЕННАЯ из всего коллектива…
— О каком-таком рвении вы говорите, Елизавета Максимовна…
Я ничего не понимаю…
— Сегодня 25 градусов мороза, дети в школу не пошли, по радио же объявляли…
— Да уж… А вы что здесь делаете?
— Пытаюсь сочинить новогодние стихи… Но у меня что-то неважно получается… Может, ты что-нибудь придумаешь… — она повернула голову, потому что ей показалось, что в учительской никого нет. И точно: Наталии уже и след простыл. Бланш поправив на крохотном веснушчатом носу круглые очки в позолоченной оправе, вновь склонилась над тетрадкой, в которой была выведена всего одна строчка: «Новый год, Новый год! Школа музыкальная…»
Садовая, 38 — одиннадцатиэтажка. Но лифт почему-то не работал.
Наталия поднялась на восьмой этаж и остановилась перед дверью, на которой мелом было написано «90». Постучалась. Сразу же послышалось какое-то движение и тонкий голос спросил: «Кто там?»
— Мне нужна Хрусталева Екатерина Андреевна.
Дверь не сразу, но открыли, на пороге появилась растрепанная черноволосая девушка невысокого роста. Широкоскулое лицо ее выдавало в ней татарку. «Ей больше бы подошло имя Раиса или Роза», — подумала Наталия. На девушке был цветастый широкий и длинный до пола фланелевый халат.
— Я Хрусталева Екатерина Андреевна. Что вам нужно?
— Поговорить.
Но Раиса-Роза и не думала приглашать ее к себе. Она смотрела на нее своими черными блестящими глазами и казалась испуганной.
— Ничего страшного… Просто я хотела спросить у вас о Злате Малышевой. Вы, пожалуй, последний человек, с которым она разговаривала перед смертью…
Хрусталева распахнула дверь и впустила Наталию в прихожую:
— Проходите, — она пригласила войти ее в комнату, в которой кроме раскладушки и старого шкафа с двумя стульями ничего не было. Видно было, что девушка едва сводит концы с концами. — Садитесь, — она предложила посетительнице стул.
— А кто вам сказал, что я с ней встречалась?
— Никто. Ваш телефон был записан в ее записной книжке…
— А вы кто ей, сестра что ли?
— Нет, я из милиции… — И Наталия достала свое удостоверение общественного помощника следователя, которое ее еще ни разу не подводило. — Так что, встретились вы с ней или нет?
— Нет. Должны были встретиться, но она не пришла.
Наталия только теперь, при дневном свете смогла разглядеть, что у Хрусталевой два тонких шрама на левой щеке и один — на правой, отчего глаза ее кажутся узкими, а скулы широкими. И что никакая она не татарка, а скорее всего когда-то, может в детстве, получила травму…
— Давно вы были знакомы со Златой?
— Погодите… Вы сказали, «перед смертью»… Вы хотите сказать, что она умерла?
— Да. Но сначала вы ответьте на мой вопрос: как давно вы были знакомы со Златой?
— Я познакомилась с ней всего несколько дней тому назад…
— При каких же обстоятельствах вы познакомились и зачем собирались с ней встретиться?
— Мы разговорились с ней в автобусе…
— Номер автобуса, — Наталия специально достала свой блокнот, чтобы Хрусталева поняла, насколько важны ее сведения. — не помните?
— Почему, — медлила она, — в одиннадцатом.
— Где села она, а где вы?
— Мы обе сели с ней на конечной, у церкви, а вышли у рынка… Она сказала, что ей надо что-то купить… Кажется, мясо…
— Так, хорошо. Вы разговорились. О чем?
— Да так, о разных мелочах…
— О французском белье?
Хрусталева покраснела.
— Почему вы так решили?
— Неважно. Так что там у вас получилось с французским бельем?
— Ничего. Потому что она не пришла…
— Кто? Поконкретнее.
— Злата не пришла. Она обещала мне принести ночную сорочку на продажу…
— Вам, совершенно незнакомой девушке?
— А что в этом странного?
— Французскую?
— Да…
— Просто я вижу, как вы живете, вот и подумала, что это как-то странно… Вы бы перепродали ее, сорочку я имею в виду?
Она опустила голову.
— Да, конечно. Но Злата не пришла, поэтому сделка не состоялась. Так что с ней?
— Ее кто-то сильно избил… И это могло произойти как раз в пять часов вечера, как раз в то время, когда вы с ней должны были встретиться. Вы понимаете, о чем я говорю…
— Да… Так вот, значит, почему она не пришла… Какое несчастье…
— Вам нечего больше сказать?
— Да нет… Я же ее почти не знала… Вернее, СОВСЕМ не знала.
— А, может, она разговаривала с вами о чем-нибудь, что имело бы отношение к тому, что с ней произошло? Знаете, как это бывает: встретятся люди в поезде или автобусе, разговорятся, разоткровенничают…
— Нет, Злата, по-моему, не из таких… Это я ее разговорила, потому что поняла, что деньги она не считает и что ей можно будет при дальнейшем знакомстве что-нибудь продать…
— Вы сами-то где работаете?
— Нигде, — живо ответила она. — Я безработная.
— Понятно. Я вас попрошу, если вы что-нибудь все-таки вспомните из того, что говорила вам Злата, позвоните мне, пожалуйста, вот по этому телефону…
Когда она вышла на улицу, то понял, что Хрусталева как вампир выкачала из нее всю энергию и здоровье. Сильно болела голова, от мыслей остался лишь слабый трафарет, который она с трудом смогла собрать во что-то целое, чтобы проанализировать разговор. Все, что наговорила ей эта Екатерина Андреевна, а попросту Катя звучало неубедительно, неправдоподобно… Злата навряд ли ходит на рынок за мясом и ездит на автобусах. Это все глупости. И тем более, она не стала бы разговаривать с этой уродкой, спекулянткой и авантюристкой… У нее же на лице написано, что она нечиста на руку. Что-то здесь не так…
И она поехала на работу к Малышеву. Строительная фирма «Дрофа» располагалась на первом этаже административного здания, куда можно было пройти без пропусков, поскольку там же находилось кафе, где обедали служащие всех контор, находившихся поблизости.
Она застала заплаканную секретаршу, пытающуюся затянуть черным газом лежащее на ее столе большое овальное зеркало.
— Здравствуйте. Можно мне поговорить с вами об Олеге Николаевиче Малышеве?
— А вы откуда, с «Водоканала»?
— Нет, я из милиции. Скажите, вы видели вчера своего шефа? И в какое время?
Секретарша, похожая на школьницу, настолько худы были ее голые ноги и наивны глаза, машинально поправила кружевной воротничок темного шерстяного платья, напоминавшего школьную форму, и сощурила глаза, стараясь ответить на поставленный вопрос:
— Видела, конечно, но только утром и в обед… А потом он уехал.
— Куда и как он выглядел? Постарайтесь вспомнить все, особенно его лицо… Какое у него было настроение… Может, ему кто-то позвонил…
— Знаете, звонков всегда много и я их все записываю…
— Куда? Можно взглянуть?
— Конечно. А какой конкретно день вас интересует?
— Мне трудно ответить на ваш вопрос. Будет лучше, если я сама взгляну в ваш журнал… И все же: какое у Олега Николаевича было настроение вчера?
Секретарша передала ей журнал с закладкой, раскрыла его и сказала неуверенно:
— Знаете, мне показалось, что он был сильно расстроен чем-то… И еще — он попросил меня купить ему одну вещь… Очень дорогую, но, как мне показалось, нужную ему… Ведь он даже отдал в мое распоряжение свою машину, чтобы только я выбрала…
— И что же это за вещь?
— Полевой бинокль.
«Так я и думала…»
— А почему же он сам не поехал за ним? Был так занят?
— Мне показалось, что он ждал звонка…
Наталия принялась листать журнал. «Вот, 16 декабря…» Но звонки были преимущественно производственного характера: звонили прорабы с участков (Наталия расспрашивала секретаршу подробно о каждой фамилии), с горэнерго, с электромеханического завода… И только один звонок заинтересовал Наталию: «одноклассница».
— Она назвалась?
— Нет. Просто позвонила какая-то женщина, представилась одноклассницей Малышева и попросила ее соединить с ним. Все.
— И что Малышев?
— Охотно взял трубку.
— Он был в своем кабинете?
— Вы хотите спросить, не видела ли я выражения его лица? Нет, не видела… Но когда он вышел спустя приблизительно час после этого разговора, выглядел он подавленно. Я еще спросила его, что случилось?
— Он сказал, что ничего. Знаете, я еще подумала тогда, что вдруг это позвонила его старая любовь, к примеру… Это глупо, конечно… — девушка засмущалась и натянуто улыбнулась, показывая мелкие ровные зубы.
— А Злата, жена его часто ему звонила?
— Нет, очень редко.
— А вы ничего не можете сказать об их отношениях? Я понимаю, конечно, что сейчас, когда Олега Николаевича нет, об этом как-то неудобно говорить… Он же нравился вам, ведь так? И все же…
— Понимаете, вы можете, конечно, не поверить, но для Олега Николаевича Злата была всем. Он очень любил ее.
— Неужели это так бросалось в глаза?
— Может, кому-то и не бросалось, но когда работаешь с человеком с утра до вечера, то многое становится понятным… Взять хотя бы то, что он всегда сам составлял список всех необходимых покупок и отправлял меня со своим водителем в город… Если бы вы только видели эти списки! Там было все, вплоть до сорта шоколада… Он очень внимательно относился к своей жене и старался все сделать для того, чтобы она была счастлива… Билеты в консерваторию, театр, на концерт… Он очень беспокоился, что она весь день одна и что скучает… Тому образу жизни, что вела Злата, можно было только позавидовать… Не знаю, как она будет теперь… без Олега Николаевича…
— Так вы ничего не знаете?
— О чем?
— О том, что Злата тоже умерла. Вчера.
— Умерла?
— Да. Ее кто-то сильно ударил по голове и она скончалась… Так что… сами понимаете… Вы извините, но я продолжу… Итак, вы купили ему бинокль и что же дальше?
— Он… он поехал с ним и больше я его не видела…
— И это было вчера?
— Да, вчера. А вы не знаете, зачем он ЭТО сделал?
— В том-то и дело, что нет… Я наводила справки, мне сказали, что ваша фирма в общем-то процветает, что вы скоро открываете три дочерние предприятия и завод железо-бетонных конструкций, ведь так?
— Так… Только не знаю, как мы будем работать без Малышева…
Подъезжая к своему дому, она усмехнулась, увидев, как детвора, школьники, которым отменили все занятия из-за сильного мороза, катаются с ледяной горки на каких-то приспособлениях, напоминающих металлические блюда; все вываленные с головы до ног в снегу, они гонялись по двору с раскрасневшимися разгоряченными лицами и, казалось, совсем не замечали холода.
Соня встретила ее с улыбкой, которая могла означать только одно: Логинов дома.
— Игорь, тебе можно памятник поставить: как это так, сидеть в квартире, в которой плавают такие ароматы и не есть… неужели ты ждал меня? — Наталия чмокнула его в щеку и, взяв за руку, потянула за собой на кухню. — Идем, я как и ты зверски проголодалась. А за столом расскажу тебе кое-что занятное…
Но рассказ о Хрусталевой и бинокле не произвел на Логинова ожидаемого впечатления.
— Ты гоняешься за тенями. Самоубийства не по твоей части. зачем искать причину? Бессмысленно.
— А что, если это убийства, а не самоубийства? Где доказательства? И Малышеву могли вскрыть вены, а потом запереть спокойно двери ключами, а избиения? Что же, женщины сами себя избили?
— Почему во множественном числе? Какие женщины? Насколько мне известно, избили только Злату, жену Малышева.
— Это у меня просто сорвалось… Хотя не думаю, что попав в лапы братьев Караваевых, Оля Савельева осталась бы жива… Может, это прозвучит цинично, но может, это и к лучшему, что она разбилась вместе с ними… Все произошло быстро…
Она хотела рассказать Игорю о гримерной Варфоломеева, которую УВИДЕЛА накануне, но как-то не получилось. После обеда, которым их накормила Соня, организм потребовал сна. Глаза слипались, голова отказывалась работать.
Уже лежа в постели, она вдруг поднялась на локте и спросила, находясь в полусне:
— Скажи, Логинов, кто у нас в городе делает самые сложные операции, связанные с пластической хирургией? — И, не надеясь на ответ, снова закрыла глаза. И вдруг услышала:
— Профессор Крашенинников.
— А ты откуда знаешь?
— Оттуда. Это ведь он в восемьдесят девятом году по кусочкам собрал лицо родной сестры Арнольда Манджияна, когда ее вытащили из горящей квартиры… Мы же с ним тогда все дни и ночи дежурили у Викиной палаты, доставали лекарства, литрами облепиховое масло… Крашенинников Николай Васильевич. Мировой мужик. А тебе он зачем? Ты что, хочешь, как Мерилин Монро сделать себе пластическую операцию?
— Угадал. Я хочу стать мужчиной. Мне надоело быть женщиной. Хочется разнообразия…
— Разнообразия? Всегда пожалуйста… раздевайся…
— Что ж, мне с себя кожу снимать теперь что ли?…
И как нарочно, во время их возни под одеялом в дверь спальни постучала Соня:
— Вы будете пить чай или нет?
— Уволь ее, пожалуйста, — прошептал Логинов, вздыхая и постанывая от досады, что их так не вовремя потревожили, — уволь хотя бы на пару часов.
— Да я скорее тебя уволю, чем Соню… Соня, мы БУДЕМ пить чай. Уже идем…
Бензин был на исходе, поэтому Наталия поехала на заправочную станцию. Но на станции, которая находилась ближе всех к дому, бензина не оказалось. Не было его и на следующей… Так, проклиная свою любовь к контрастам и ругая себя за то, что она осталась, как патриотка (но скорее, как идиотка), жить в своем родном городе вместо того, чтобы укатить куда-нибудь на юг Франции или швейцарские альпы, она доехала до переезда, за которым начинались поля… Окраина города, мрачное место, где в подслеповатых домиках живет самое отребье, пьянь и рвань. А еще целые полчища одичавших и голодных собак.
— Вам не страшно работать в таком месте? — спросила она у девушки, работающей на станции и отпускающей бензин. Она была совсем молоденькая, ярко накрашенная и смотрелась как кукла за своим прозрачным и, как ни странно, чистым стеклом, как за витриной магазина, где каждый мог купить ее по сходной цене.
— Сначала страшно было, а потом привыкла. Вообще-то у нас «крыша»… Вам сколько литров?
Отъезжая со станции, она заметила стоящую возле пивного ларька нищенку. Ветер со снегом трепал ее волосы, выбившиеся из-под красной маленькой шапчонки. Женщине было лет под семьдесят; худая, с изможденным лицом, она стояла с отсутствующим видом и, казалось, чего-то ждала. Или кого-то. Может, собутыльника, обещавшего принести ей денег на выпивку. Наталия хотела было дать ей денег, но представив, что будет с этой несчастной после того, как та выпьет, передумала: «Она же уснет и замерзнет…»
Первый клинический городок был похож на картинку из андерсоновских сказок: выстроенные в готическом стиле корпуса, утопающие в снегу, светились даже днем розово-оранжевыми высокими узкими окошками. Словно это была не больница, а декорации к сказке. Вот в этой сказке и работал хирург Крашенинников Николай Васильевич.
Его пришлось ждать около сорока минут.
Высокий аккуратный старик, картавя, спросил, что ей от него угодно:
— Выслушать меня и ответить всего на один лишь вопрос. Для начала представлюсь: Орехова Наталья Валерьевна, можно просто Наташа.
— Тронут до глубины души и ниже… Но если речь идет о ВАШЕЙ внешности, Наташа, то я и пальцем не пошевелю: более красивого и одухотворенного лица мне еще не приходилось видеть… А насчет кукольного лица, который нынче в моде, поезжайте к Абрамову в Москву… Он знает толк в этих глупых мордашках…
— Я не по этому вопросу. Николай Васильевич, взгляните сюда, пожалуйста, — она достала блокнот и показала на рисунок, выполненный ей по памяти с Хрусталевой, с четко обозначенными линиями шрамов:
— Вы никогда не делали такой операции? Я понимаю, конечно, что рисунок никуда не годится, но лучше я все равно не умею, а сфотографировать мне эту девушку не удалось… Может, все-таки вспомните?
И тут Николай Васильевич совершенно неожиданно смягчился, как-то особенно внимательно посмотрел на нее и пригласил в свой кабинет, где было светло и тепло, а возле окна зеленел своими бегониями и китайскими розами миниатюрный зимний сад.
— Да мне и вспоминать нечего… Эту операцию делал я. Больше того, я знаю, как зовут эту девушку и помню, при каких обстоятельствах она ко мне попала…
— Автокатастрофа?
— Нет… хуже. Эту девушку зовут Саша. Еще будучи десятиклассницей, она влюбилась в одного парня, который должен был жениться или женился на ее родной сестре… Словом, ее сестра плеснула Саше в лицо соляной кислотой…
— Да вы что? Но ведь после такого, насколько мне известно, очень трудно как-то облагородить лицо… Я видела в учебнике по судмедэкспертизе фотографии — это что-то необратимое и страшное…
— Это уже зависит от таланта хирурга… Саша вовремя обратилась в больницу… вернее, ее вовремя привезли, потому что обращаться куда либо в таком состоянии невозможно… Она была без сознания… Удивительно, что не пострадали глаза…
— А что стало с ее сестрой?
— Ничего. Она уехала. Ее искали, но все оказалось бесполезным.
— И как давно это было?
— Сейчас подсчитаю… Так… кажется, семь с половиной сет назад.
— А фамилию ее не помните?
— Помню. Хрусталева. Красивая фамилия, потому и запомнил.
— А вы уверены, что ее зовут Сашей, а не Катей, скажем?
— Нет. Это ее сестру как раз и звали Катей.
— А вы что, ее видели?
— Видел, конечно. Ее портрет был расклеен по всему городу.
— И… Я хотела спросить, сестры были похожи?
— Да нет, нисколько…
— А родители у них были?
— Не знаю… Наверно, нет. Погодите-ка, я же могу попросить поднять картотеку… У вас есть время? Вы, как я понимаю, из милиции…
— А что, заметно?
— Нисколько. Просто я видел вас в театре вместе с Игорем Логиновым. Видите, какой я наблюдательный…
Крашенинников позвал медсестру, которая, получив задание, ушла в архив и вернулась оттуда почти через час, но с коричневой папкой в руках:
— Вот. История болезни Александры Хрусталевой, — Николай Васильевич, поблагодарив сестру, обратился к Наталии, — взгляните, вот даже ее фотография… Видите, у нее глаза закрыты, это потому что она была без сознания… Снимок был сделан прямо перед операцией корреспондентом «Молодежной газеты», который делал об этом случае репортаж… А я его оставил в архиве, подумал, что может пригодиться кому-нибудь при защите диплома или составлении учебного пособия для специалистов ожогового центра… А что касается ее родителей, то, взгляните сами, в графе «родители» прочерк, мне кажется, что они из интерната… А привезли ко мне Сашу, если мне не изменяет память, из общежития бытового комбината, там в то время жили одни детдомовцы…
«Да, это несомненно Катя Хрусталева, но почему она изменила имя? Зачем ей было становиться Катей, по сути преступницей, которую разыскивали за то, что она изуродовала лицо своей сестре? А ведь, если Сапрыкин искал ее по своим компьютерным каналам, значит, и квартира эта, в новостройке, принадлежит официально не Саше Хрусталевой, а ее сестре, Кате… Но куда же тогда делась сама Катя?
— Николай Васильевич… Мне очень нужна эта фотография… Я не знаю, как уверить вас в том, что она мне очень нужна. Понимаете, эта женщина была единственным человеком, который видел одну девушку перед смертью… Мне надо кое-что выяснить… Хотите, я оставлю вам в залог деньги?
— Нет, детка, мне ничего не надо. Я верю вам. И передайте от меня привет Игорьку… Был рад с вами познакомиться.
У Логинова в кабинете было как всегда накурено.
— Ты? Что случилось? — Игорь даже привстал, увидев Наталию в дверях. — У тебя лицо какое-то странное.
— Да нормальное лицо, а вот это лицо более, чем странное… Взгляни… — она положила ему на стол фотографию Саши Хрусталевой. — Ужас, скажи?!
И она рассказала ему про свой визит к Кате Хрусталевой.
— Я ничего не понимаю. Может, позвать Сапрыкина… Но ведь если он мне дал этот адрес, значит, та квартира, где я была и где разговаривала с девушкой, назвавшейся Катей, на самом деле-то не Катя, а Саша. Вот я и хочу узнать, что произошло семь лет тому назад и нашли ли Катю?
— За минуту я это, конечно, не выясню, но поручу Арнольду… — и он, не откладывая дела в долгий ящик, тут же позвонил Манджияну и попросил его навести справки о Екатерине Хрусталевой и о ее причастности к уголовному делу, связанному с нанесением тяжких телесных повреждений, в частности, обезображивании лица своей сестры, Александры Хрусталевой, и, заодно, о семейном положении обеих сестер на момент совершения этого преступления. — Кстати, ты так и эксплуатируешь моих друзей?
— Сапрыкина я пригласила сегодня на ужин… Так что купи по дороге вина…
— А не получится ли так, что мы все соберемся, а тебя не будет?
— Начинайте без меня… У меня дела.
— Ну-ну… Опять с Сарой проворачиваете какие-то авантюры?
— Вообще-то мы делаем вашу работу. И могу поспорить, что дело со Златой — нечисто. А что касается Малышева, то уверена, БИНОКЛЬ, на который ты не обратил внимания, окажется козырной картой в этой игре. Если это можно, конечно, назвать игрой. По-моему, участников этого сценария, разыгранного как по нотам, не четверо — я имею в виду две пары: Савельевы и Малышевы, — а гораздо больше. И подозреваю, что эта девица со шрамами причастна ко всему этому… Вот сердце мое чует…
— А что говорит твое подсознание?
— Ты знаешь, Игорь, я ведь совсем про него забыла… Ношусь по городу, ищу, как ты правильно сказал, тени, а сесть за пианино и поиграть ума не хватило… Хотя, видела я одного человека, как мне кажется, тоже связанного с этими событиями, но у меня времени нет, чтобы объять необъятное…
— Интересно, и кого же ты видела?
— Артиста Варфоломеева в его гримерной. Но об этом потом… Послушай, мы же совсем упустили из виду то письмо, помнишь, которое я нашла в спальне Савельевых… Ты еще сказал тогда, что иначе будешь разговаривать с Адой… ну и как, поговорил?
— Нет, не поговорил… Она была в таком состоянии… Но еще не поздно… Теперь-то, когда мы точно знаем, что Ольги нет в живых, можно и поподробнее расспросить ее сестру… не может быть, чтобы она ничего не знала о ее любовнике. В конце концов, должен был ее кто-то покрывать, обеспечивать алиби… Так что, как ты говоришь, флаг тебе в руки. Действуй.
— Интересно знать, чем вообще занимается прокуратура… А что, если именно ее любовник и виновен во всей этой истории… Ты знаешь, фантазии мне не занимать… Посуди сам, а вдруг он является членом банды Караваевых? Ты напрочь исключаешь такое?
— Ну, это уж ты чересчур… Чтобы Ольга, жена Савельева, и якшалась с бандитами? Это абсурд.
— Ты не знаешь жизни, Логинов. Женщины, особенно такие, я имею в виду благополучные, холеные и при мужьях, как раз и падки на что-то неординарное… Больше того, все они по большей своей части извращенки… Психологически, это объясняется просто: они ПРЕСЫЩЕНЫ ЖИЗНЬЮ.
— А ты?
— А я уже перемахнула через это…
— Через пресыщенность?
— Вот именно. Только я удовлетворялась несколько другим образом, нежели в постелях бандитов, горбунов, нищих и гениев…
Логинов понял, что затронул тему, разговор на которую может вывести его из блаженного состояния равновесия и гармонии, в котором он находился, поэтому он счел за благо замолчать. «Она ждет, чтобы я спросил ее, каким же образом она удовлетворялась… Она провоцирует меня на очередное унижение или разрыв…» Но все же он спросил:
— И каким же образом?
— Некрофилия, слыхал? Ты же заметил, наверное, что мы с Романовым перешли на «ты»… Как думаешь, почему? Да потому что он меня уважать стал, когда понял, как уважительно я отношусь к трупам.
У Логинова от сердца отлегло.
— Заниматься любовью с трупами — что может быть извращеннее и оригинальнее! — хохотала Наталия, откинувшись на спинку стула. Серьезный вид прокурора рождал в ней все новые и новые взрывы смеха. Но потом, вспомнив, где она, собственно, находится и что своим разнузданным хохотом она может навредить репутации Логинова, замолкла, хотя и продолжала сотрясаться от внутреннего хохота.
— Веселая ты женщина, — только и успел сказать Логинов, потому что в это время к нему зашел Сапрыкин. Увидев Наталию, он улыбнулся и поприветствовал ее взмахом руки:
— Салют!
— Салют! Если ты таким образом хочешь меня спросить, остается ли приглашение на ужин в силе, то отвечаю: да, да и еще раз да.
— Отлично… А теперь скажи, это по твоей милости я добывал информацию о сестрах Хрусталевых?
— По моей, — обрадовалась Наталия, только сейчас обратив внимание на несколько листков, которые держал в руках Сергей. — Но, по-моему, Игорь поручал это Арнольду.
— Как видишь, это не помешало Арнольду поручить это мне. Держите, довольно любопытная история…
На компьютерной распечатке в хронологическом порядке была представлена жизнь обеих сестер Хрусталевых. Обе — сначала детдомовские, затем интернатские. Учились в бытовом комбинате на парикмахера. Погодки, Катя с 1973 года, Саша — с 1974. Родителей своих не помнят. Катя в 1990 году вышла замуж за Демидова Валерия Алексеевича. Но брачной ночи не суждено было состояться — общежитие, где у Кати была комната и куда молодые пошли после застолья спать, «их ожидала Саша, ее сестра; у нее в руках была чашка с соляной кислотой; Саша была в состоянии алкогольного опьянения и грозилась выплеснуть содержимое чашки в лицо Кати, но Катя выбила чашку из рук сестры и кислота попала на Сашино лицо…» После чего Катя, испугавшись последствий, выбежала из общежития и больше ее никто не видел. Был объявлен розыск, поскольку на нее было заведено уголовное дело…
— Кем? — спросила Наталия.
— Сестрой.
— А что же стало с ее мужем?
— Неизвестно.
— А как бы узнать, где он сейчас живет? И встретиться с ним?
Логинов закурил. Он смотрел на Наталию и думал о том, что как хорошо было бы, если бы она сидела дома, вроде Сони, и только и делала, что ждала его. Как он ошибся в этой тихой и скромной учительнице музыки… Но, с другой стороны, если бы она была другая, не такая непредсказуемая и самодостаточная, смог бы он тогда любить ее?
— Сережа, сегодня к ужину принесешь адрес Демидова… Мы запьем его вином и закусим Сониной солянкой. Все, до вечера…
— Спасибо, — Наталия как-то особенно легкомысленно помахала ему рукой и выпорхнула из кабинета.
Она решила заехать к Саре, но ужасно расстроилась, когда обнаружила, что ее нет дома. «Не голова, а кочан капусты… Не могла позвонить из прокуратуры…»
Вернувшись в машину, она сосредоточилась и вычислила, где могла быть Сара: конечно же, в больнице! Где же еще быть влюбленной женщине, когда ее обожаемый Савельев лежит на операционном столе. Да и вообще, не мешало бы самой навестить Сергея Петровича.
Но возле приемного покоя она была шокировала настолько, что не сразу сообразила, что ей делать. На табурете, прижав к себе большущий пакет, сидела в длинном роскошном кашемировом кремовом пальто… Марина, соседка Савельевых. На ногах ее красовались белоснежные ботинки, отороченные мехом (которые стоили в «Селене», Наталия это отлично помнила, четыреста долларов!). На голове Марины, сидевшей с насупленным видом (очевидно, что ее не пускали в больницу по каким-то вполне объективным причинам, связанным, возможно, со строгим распорядком посещения) распустилась изящная роза из фетра с вуалькой из черной английской сетки — то есть шляпка, произведение искусства, которое стоило тоже не менее пятисот долларов. И это-то при грязных и спутанных волосах, выбивавшихся из-под этой шляпки? И при этом идиотском выражении лица?
Наталия, сделав вид, что не узнала Марину, встала к ней спиной, то есть таким образом, чтобы та не разглядела ее, в то время, как Наталия имела возможность увидеть ее вблизи с помощью зеркала, висевшего на стене у входа в гардероб. И тут она испытала второй шок, но более сильный, который вывел ее из себя: на левой руке (почему-то перевязанной окровавленным бинтом), на одном из пальцев Марины сверкал перстень с огромным бриллиантом, окруженный изумрудами, тот самый перстень, который они с Сарой видели на квартире Савельевых и которым любовалась помешанная на бриллиантах Сара.
— Мариночка? Здравствуй, — подсела к ней Наталия, улыбаясь и делая вид, что страшно обрадована такой встрече. — Ты кого-нибудь навещаешь?
— Конечно! — воскликнула Марина, брызгая слюной. Наталия успела заметить темную загустевшую слюну в уголках ее сильно накрашенного розовой помадой рта, и ее чуть не стошнило от вида этой ненормальной. — Мужа, кого же еще?
— И кто наш муж?
— Сережа Савельев, кто же еще? И я вам никакая не Марина. Меня зовут Оля.
— Оля? Но ведь Оля вроде бы погибла, позавчера… разве тебе об этом ничего не известно?
— Но вы же видите, что я жива…
От нее еще и пахло духами! «Она превратилась в Олю Савельеву. Влезла к ним в квартиру и напялила на себя все Олино. Какой ужас. А что, если ее увидит Сара? Ей же сделается плохо!»
— Оля, это кольцо стоит бешеных денег. Там, за дверью, стоит человек, который хочет отобрать у тебя это кольцо. У него в руках топор, он собирается отрубить тебе палец вместе с кольцом. Но я могу тебя спасти. Если хочешь, я сама отдам ему это кольцо. Ты только представь себе, как будет тебе больно, если он отрубит тебе палец…
— Ох! — Марина зажала рукой рот и подняла плечи, вобрав в них голову, — кровь брызнет и испачкает мое новое пальто… Хорошо, — зашептала она, склоняясь в доверительном порыве к Наталии и со вздохом снимая с себя кольцо, — так и быть, отдайте его этому злому человеку. Сережа не должен расстраиваться, увидев меня в перепачканном пальто… Только меня к нему не пускают. Говорят, что еще рано… А вдруг он умрет?
Наталия спрятала кольцо в кармане шубы. Надо бы изолировать эту Марину, у нее «крыша уехала» слишком далеко, не догнать.
Пройти через заслон, именуемый санитаркой с каменным лицом, было довольно просто: в такой стране, как Россия, равно и как в любой другой, деньги — страшная сила.
Главное было — не запутаться в лабиринтах самой больницы. «Почему я не прозрачная?» — думала Наталия, натыкаясь на медсестер и врачей, которые кричали на нее и прогоняли на лестницу, потому что она была обута, во-первых, а во-вторых, без халата, да еще с норковым палантином в руке, поэтому было трудно понять, что их больше раздражало, наличие у дамы норкового палантина или отсутствие белого халата. Но, как бы то ни было, ей все же удалось подняться на третий этаж, где работал терапевт Семен Григорьевич, о котором она и слышала от Сары. Встретившись с ним, она узнала, что Сара здесь, дежурит в палате Савельева, что операция прошла успешно и «теперь нужно только ждать и надеяться». Еще он спросил, кем Савельеву приходится Наталия, на что услышал: «Подруга жены.» «Бедняжка, — покачал головой терапевт, невзрачный лысоватый мужчина в массивных очках, человек, про которого можно сказать: никакой. Из таких состоит толпа. Крайне незапоминающаяся личность. — Не представляю, что с ним будет, когда он узнает о смерти жены…»
Он показал Наталии палату интенсивной терапии, а сам исчез, растворился в белом коридоре, как сам больничный дух.
Сара, увидев входящую в палату Наталию, обрадовалась. Она выглядела так, словно пришла на собственную свадьбу: белое ажурное шерстяное платье, красиво уложенные волосы, сверкающий лак на ногтях, облако пряных духов…
— Ты везде успеваешь… — начала она, но увидев на протянутой ладони подруги кольцо с бриллиантом, замолкла на полуслове. — Откуда это у тебя? Ты что, была ТАМ?
— Нет, — тихим голосом, боясь, что ее услышит находящийся без сознания Сергей Савельев (бледный мужчина с трагическим выражением лица и почти белыми губами), проговорила Наталия. — Просто там, внизу сидит эта идиотка, Марина, выряженная в пальто и шляпу Ольги Савельевой… Притащилась с огромным, набитым наверно продуктами, пакетом и сидит, ждет, когда ее впустят к СВОЕМУ МУЖУ.
— Че-е-го?! К какому еще мужу?
— К Савельеву Сергею Петровичу. Ты что, еще не поняла, что она возомнила себя Ольгой? Влезла к ним в квартиру и живет, наверно, там, изображая из себя Ольгу… Какая мерзость… Я подумала, что если бы ты увидела ее случайно там, в приемной, то у тебя бы тоже что-нибудь случилось с мозгами… Словом, я тебя предупредила… А теперь скажи, как Сергей Петрович?
— Слава Богу, ждем, пока он придет в себя… Операция прошла успешно… Ему заменяли какой-то сосуд ли. клапан, я в этом не разбираюсь и не хочу разбираться принципиально… Для меня сердце всегда будет тайной, вечным двигателем, который останавливается по чистой случайности… Какие еще новости?
Наталия рассказала ей о своем визите к Хрусталевой, Крашенинникову, словом, когда закончила говорить, что поняла, как устала.
— Знаешь, Наташа, мне кажется, что нам стоит поискать того мужика, который написал это гаденькое порнографическое письмо Ольге… Уверена, что это недоразумение…
— А Логинов посоветовал мне поподробнее и понастойчивее расспросить Аду. Не может быть, чтобы она ничего не знала о похождениях своей сестры…
— Да не было у нее никаких похождений! Все это чьи-то грязные планы… Просто их кто-то хотел поссорить… Я думаю, что Сергей прочитал это письмо и, когда Ольга пришла домой с цветами… (ой, мне даже страшно представить, что она испытала!..) он наговорил ей в лицо что-то ужасное, оскорблял, наверно, а потом, не выдержав, ударил ее… Я знаю Ольгу, она достаточно сильная женщина… Она не станет оправдываться, унижаться… Она просто развернется и уйдет… Причем, навсегда… Я тебе не сказала… Когда я убирала эти злополучные гвоздики, то под ними обнаружила не одно пятно крови… Похоже, что он довольно сильно ударил ее… по лицу, и у нее кровь пошла носом…
— Сара, я вот смотрю на него и мне его совсем не жалко… Я презираю мужчин, распускающих руки… И когда он достаточно поправится, я непременно скажу ему об этом… И меня никто не остановит, даже ты.
— Ну хватит, человек еще не пришел в себя, а ты уже готовишь ему обличительную речь… Побойся Богу…
— Сара, ты вновь ослеплена…
— Да. Но мне тоже нелегко. Он всегда любил только Ольгу, а ко мне приезжал просто так, поразвлечься… Думаешь, я не понимаю? А вот мы, женщины, устроены по-другому…
— Не уверена, — пробормотала Наталия, вспоминая свои наезды к Валентину, к которому ее так тянуло, особенно после шести месяцев разлуки. «А чем я, собственно, лучше Савельева?»
— Так что будем делать с Мариной? Она ведь может придти сюда в любую минуту?
— Не знаю.
— А что… — вдруг пришло в голову Наталии, — а что, если это МАРИНА И НАПИСАЛА ЭТО ПИСЬМО? В минуты просветления?
— Уж скорее, в минуты затемнения.
— Знаешь что, давай спустимся и попытаемся убедить ее вернуться домой. Ты на машине? Вот и отлично. Отвезем ее домой, а потом вызовем кого-нибудь из психушки. Кроме того, надо бы посмотреть, что она вытворяет в Савельевской квартире…
От холода она уже не чувствовала своего тела. Но ноги продолжали идти. Она уже добрела до города и теперь искала дом, куда мы могла зайти, чтобы погреться в подъезде. Но едва только подходила к какому-нибудь дому, как тотчас на нее набрасывались собаки, которые так и норовили схватить ее за джинсы. Хорошо, они были широкие, потому добраться до ноги им все же не удавалось.
Пятиэтажки смотрели на нее своими светящимися желтыми окнами-глазами и словно насмехались над ней, не пуская в свои теплые недра.
И тогда она увидела чуть сдвинутый канализационный люк, из-под которого валил пар. Прямо на металлическом круге лежала и грелась большая рыжая дворняга, сука, потому что, увидев приближающегося к ней человека, она вскочила, отчего заколыхались ее длинные оттянутые розовые сосцы.
— Не бойся, я тебя не трону… Но и ты не трогай меня… Я сейчас отодвину еще больше люк и посмотрю, нельзя ли спуститься под землю… Вот и хорошо… Подвинься… Если хочешь, полезли вдвоем… — женщина отодвинула люк и стала спускаться по узкой металлической лестнице вниз, чувствуя, как погружается в теплое густое белое облако. Когда ноги коснулись твердого, она постояла некоторое время, ожидая, когда же начнут промокать ноги, поскольку считала, что опустилась в теплую воду. Но потом поняла, что под ней сухая и прогретая горячими трубами земля, и от счастья чуть не заплакала.
Снова поднялась не несколько ступенек и позвала собаку:
— Идем, здесь тепло и хорошо…
Но собака посмотрела на нее словно с удивлением и, прикрыв глаза, улеглась у самого края люка. Симпатичная ее морда вызвала в душе женщины положительные эмоции. Глядя на это несчастное животное, она почему-то почувствовала прилив жизненных сил.
— Тебя как зовут? Можно я тебя поглажу? Я назову тебя Элеонора, правда, красивое имя? И ты тоже красивая. У тебя прекрасная рыжая шерсть… Ты извини, но я не могу так долго здесь стоять… Я спущусь и лягу… Ты напрасно не соглашаешься последовать за мной…
Женщина опустилась на самое дно колодца и, свернувшись калачиком возле горячей трубы, мгновенно уснула.
Проснувшись, она вылезла на поверхность. Было темно. Шел снег. Белье ее промокло, и она не знала, где ей раздобыть салфеток. Тело, которое прогрелось под землей, остывая, вызывало дрожь.
Голод, которого она давно не испытывала, показался ей жестокой мукой. Но раздобыть еду здесь, на самой окраине города, было невозможно. Малолюдная окраина, кишащая такими же, как и она бомжами, соединялась с центром города артериями автобусных маршрутов. Но за автобус надо было платить, а денег не было.
И тогда она приняла решение. Стоя в одиночестве на тихой заснеженной улочке, она выбрала себе одну из припаркованных немногочисленных машин, «шестерку», покрытую самым толстым снега (значит, хозяин оставил ее надолго и неизвестно, когда придет и придет ли вообще сегодня) и, отыскав булыжник, со всего размаху ударила им по стеклу с противоположной стороны от водительского места. Послышался хруст и стекло, а вернее, стеклянное крошево посыпалось на ноги. Проворно сунув руку в зияющий черный прямоугольник окна, она нащупала ручку, отперла дверь и села в машину. Приблизительно в такой же ситуации она была несколько лет тому назад, когда со своим приятелем они вернулись к машине и обнаружили пропажу ключей. Передвинувшись на водительское место, она отыскала нужные проводки и попыталась соединить их. Руки дрожали, равно как и все тело. Но когда мотор фыркнул и с десятого или пятнадцатого раза завелся, она почувствовала, что дрожь как будто унимается… Сначала надо было уехать с этой улицы и как следует прогреть двигатель…
Главное, что машина была недавно заправлена, а это значит, что ей не придется вскоре угонять еще одну.
Постепенно салон стал наполняться теплым воздухом, большая часть которого сразу же выходила через открытое окно. Но все равно, в машине было сносно. Женщина включила магнитофон, но услышав ресторанную музыку Шуфутинского, сразу же выключила. «Не то настроение…» Спрятавшись под огромным заснеженным деревом на малоосвещенной улице, она решила обследовать салон. Нашла длинную острую отвертку, складной нож, консервный нож, сигареты с зажигалкой, пачку презервативов, газовый пистолет и пять тысяч одной купюрой. Она выехала на трассу, ведущую в центр города, и притормозила у первого же попавшегося коммерческого ларька. Вышла, купила банку шпротов и булочку, на большее денег не хватило. В машине, с трудом открыв банку, пальцами стала доставать маленькие золотистые жирные рыбки и, не разжевывая, глотать, делая перерывы, чтобы откусить от булки. Почувствовав резкую боль в желудке, все равно все доела и, выбросив пустую банку в окно, с наслаждением закурила.
Теперь надо было решать гигиенические проблемы. Бинты, которые она нашла в аптечке, решили одну из важных проблем, но только частично. Вымыться все равно было негде. Нужны были деньги.
Осмотрев газовый пистолет, она вспомнила, как ее в свое время инструктировали по поводу того, как надо выстрелить, чтобы не задохнуться газом самой, и решила немедленно действовать. Пока ее не остановили где-нибудь на посту ГАИ. На Набережной возле дорогого супермаркета стояла белая «мазда». Хозяин, наверно, ушел за покупками.
Женщина поставила «свою» машину таким образом, чтобы хозяин «мазды», подойдя к дверце своей машины, услышав, как его окликнули, оказался на одном уровне с направленным на него пистолетом.
Все случилось так, как она рассчитала. Высокий мужчина в светлой дубленке, вышел из супермаркета и, услышав женский голос, повернулся и сразу же получил тугую холодную струю газа в лицо… Резкая боль полоснула по глазам, лицо словно обожгло, и он тотчас потерял сознание. Два пакета с продуктами рухнули к его ногам.
Женщина вышла из машины, подхватила пакеты и положила их на сидения «шестерки», затем вытащила из нагрудного кармана дубленки мужчины, лежащего на дороге между машинами, толстый кошелек, пошарила в карманах, и все, что в них было, сунула в карман своей куртки, после чего ключами открыла «мазду» и в считанные минуты перенесла оттуда все, что нашла в бардачке, на сидениях, вплоть до диванных велюровых подушек. И умчалась снова на Набережную. Там включила в салоне свет и принялась рассматривать свою добычу. Ей повезло: восемьсот долларов стодолларовыми купюрами, два миллиона рублями, первоклассная еда, сигареты, выпивка, теплые мужские перчатки, норковая шапка, «дипломат», который пришлось открывать при помощи складного ножа, и в котором оказались еще триста долларов, папка с документами и ценными бумагами. Встала еще одна проблема: как войти в магазин в таком виде, чтобы не испугать продавцов? Чем объяснить свой вид? Женщина нашла в пакете с едой маленькую баночку вишневого джема, распечатала ее и вымазала губы и щеки красным. Посмотрела на себя в зеркало и испугалась еще больше. Но другого выхода у нее не было. В гостиницу ее не пустят в таком виде.
Она поехала в «Селену», дорогой магазин, работающий до полуночи. Знакомой продавщицы, к счастью, не было. Посетителей в такое время — тоже. Пожилая женщина, принимающая у покупателей сумки, увидев вошедшую в магазин старуху в лохмотьях и дурацкой красной шапчонке, аж подскочила со стула. Но когда женщина заговорила с ней вполне нормальным человеческим голосом, насторожилась, не зная, впускать ее в магазин или нет.
— Понимаете, у нас была вечеринка, и я поспорила, что в таком виде смогу пройтись по магазинам и меня не выкинут на улицу… У меня есть деньги, вот, взгляните… — и женщина протянула изумленной служительнице несколько стотысячных купюр. — Так я пройду?
— Разумеется, проходите…
Войдя в торговый зал, она подозвала к себе одну из молоденьких продавщиц и, рассказав ей ту же байку про вечеринку, попросила принести ей в примерочную джинсы сорок четвертого размера, белье, две теплые кофты, свитер, колготки, теплую меховую куртку, ботинки на меху, драповый английский берет, чемодан, шарф, гигиенические пакеты, мыло, шампунь, расческу, полотенца…
Когда она выходила из магазина, женщина, которая первая встретила ее, не узнала в хорошо одетой молодой девушке старуху-нищенку.
В кафе-гриль она взяла порцию курицы, соус и две теплые булочки, салат и банку колы. Поужинав, она вернулась в машину, сложила все свои и чужие вещи и документы из дипломата в новый чемодан и, оставив машину, направилась к ближайшей гостинице. Объяснив, что она ушла от мужа и поэтому у нее нет паспорта, заплатив отдельно за проживание и отдельно долларами администраторше за понимание, она получила ключи от самого дешевого номера и, еле переставляя ноги, добралась до него.
Первое, что она сделала, это набрала полную ванну горячей воды. Легла в нее и, увидев, как вода приобретает грязно-коричневый оттенок, дала волю своим чувствам и разрыдалась.
Марина вошла в палату и, увидев Сару с Наталией, замерла на пороге, продолжая прижимать к груди пакет. В человеке, лежащем на кровати, она узнала Савельева.
Сара же, увидев Марину в одежде Ольги Савельевой, хоть и была предупреждена, все равно почувствовала, как волосы на ее голове зашевелились. Цинизм, рожденный воспаленным мозгом человеческого существа, вызвал раздражение. Она встала и почти вытолкала Марину из палаты:
— Ты зачем сюда пришла? И кто позволил тебе надеть это пальто? — шипела она, продолжая отталкивать от себя Марину, упираясь растопыренными пальцами ей в грудь и делая резкие движения, словно боялась испачкаться об эту слабоумную. — Я сейчас вызову санитаров, и они отвезут тебя в психушку. Как ты оказалась в их квартире, у тебя что, коллекция ключей? Да хоть понимаешь, что тебя элементарно могут посадить в тюрьму за воровство?
— Пустите меня, там лежит мой муж… Он любит меня…
Сара, вздохнув, махнула рукой и вернулась в палату:
— Пойдем, Наташа, мы должны ее отсюда увести, иначе она все испортит…
Они вышли в коридор, Марина по-прежнему стояла, прижимая к груди пакет.
— Я принесла ему поесть… Пустите меня…
Женщины взяли ее под локти и вывели на лестницу.
— Если ты сейчас не вернешься домой, мы вызовем милицию, ты поняла?
Марина опустила голову и стала медленно спускаться по лестнице вниз. В ее голове все спуталось. И если несколько часов назад она ЖИЛА как Ольга Савельева: в ее квартире, пользуясь ее вещами и разговаривая с невидимым Савельевым, то теперь, после того, как она увидела Сергея Петровича в палате, ей показалось, что на самом-то деле она просто Марина, соседка Савельевых. Она даже не могла вспомнить, что находится в пакете, который она так крепко прижимала к себе. Зыбкость ее сознания пугала и настораживала. Эти женщины, укравшие у нее ключи, грозились вызвать милицию. Значит, надо уходить. Возвращаться к себе.
Поэтому, приняв решение, она уже более уверенно вышла из больницы, пересекла больничный двор и направилась на трамвайную остановку: домой!
— Сара, мне пора домой. У нас сегодня ужинает Сапрыкин, я обещала быть дома. Кроме того, на десерт он мне должен принести кое-что интересное… Адрес одного человека…
Они шли от больничных ворот к машине, которая вместо сиреневой стала голубовато-белой от снега.
— Тебя подвезти?
— Нет, что мне делать одной дома? Я уж подожду, когда он придет в себя…
— Сара, я вот что хотел тебя спросить: ты не знаешь, зачем я занимаюсь всеми этими делами? Неужели из любопытства?
— Ты не юли, ведь тебя интересует денежный вопрос? Да, ты права, тебе никто не поручал расследование этих дел. Да и дела-то на первый взгляд неинтересные: муж поколотил жену и перерезал себе вены, да автокатастрофа, в которой погибла женщина, которая накануне поссорилась с мужем. Так?
— Да. Но мне интересно. Ты себе не представляешь, сколько бензина я сожгла, мотаясь по городу в поисках (как сказал Логинов), теней… А дальше-то что?
— Но ведь ты же видела что-то еще? Вот и работай в этом направлении.
— Я все жду, когда ты мне скажешь: Наташа, а ведь началось все с меня, с моего желания узнать, что станет с Савельевым… Почему ты так не говоришь? Тебе уже не интересно?
— Дело в том, что ты уже сама ответила на мой вопрос: ведь ты УВИДЕЛА катастрофу, дым и все такое… Вот я и поняла, что то, что произошло с Ольгой куда важнее… Поэтому…
Хотя постой, я хотела сказать, чтобы ты искала причину, по которой она оказалась в машине Караваевых, но что это даст? Ведь главными виновниками были, несомненно, они. Но их уже нет. Они погибли. Поэтому Савельеву, который узнает о гибели своей жены, и мстить-то будет некому.
— Разве что себе самому…
— Что ты этим хочешь сказать?
— Только то, что сказала. Я, наверно, поеду на полчасика к Аде и попытаюсь расспросить ее про Ольгу… Может, она узнает почерк, которым написано это письмо?
Они простились с Сарой, и Наталия поехала к Аде.
— Проходите, пожалуйста… Я сейчас купаю детей, но уже через минуту освобожусь… Миша, ко мне пришли, посмотри за Илюшей… — Ада, раскрасневшаяся, в махровом халате, выглядела утомленной и грустной. Появившийся в дверях высокий курчавый мужчина в домашних фланелевых брюках и тонком джемпере, увидев Наталию, вежливо поздоровался и скрылся за дверью ванной, откуда доносился детский визг и хохот.
— Пойдемте на кухню, там тихо и мы сможем спокойно поговорить… Ведь я знаю, зачем вы пришли. Я все обдумала, кое-что вспомнила и теперь расскажу… Но не обольщайтесь, это все крупицы… Я и сейчас повторю, что никаких любовников у Оли не было, да и не могло быть. Не такой она человек. Кроме Сергея для нее не существовало других мужчин. Но в последнее время ее поведение показалось мне несколько необычным. Но об этом могу говорить только я, человек, который очень хорошо знал Ольгу. Ни у кого другого поступки, которые и показались мне необычными, не вызвали бы подозрения. Но, я еще раз повторюсь: надо просто знать Ольгу… Приблизительно неделю тому назад она приехала ко мне в девять часов вечера. Представьте, темно, все-таки как-никак зима… Я спросила ее, что случилось, а она тот же самый вопрос задает мне. Вы понимаете, ей кто-то позвонил и сказал, что мне срочно нужно с ней увидеться и, причем, именно в девять часов. Но мы подумали тогда, что очевидно, кто-то перепутал номер телефона и произнесенную незнакомой женщиной фразу: «Ваша сестра просила вас заехать к ней в девять вечера», могла относиться совершенно к другому человеку. Мы так и подумали. Миша сам отвез ее на такси домой, мало ли что… Кроме того, мы с ней так воспитаны, что как только темнеет, стараемся быть дома… Называйте как хотите: трусихи и прочее…
— И все?
— Нет, не все. В пятницу, как раз за день до ее исчезновения (она избегала слова «смерть») я позвонила ей и спросила, не помнит ли она рецепт одного пирога… Обычный звонок, согласитесь. И она продиктовала мне его… Это было часов в семь вечера. И вдруг она мне заявляет, что ей позвонила ее знакомая и попросила подъехать к ней к десяти часам за какими-то ключами… Я так, честно говоря, и не поняла, какие ключи и какая знакомая… Но тот факт, что эта самая знакомая живет возле аэропорта, и встречу назначила так поздно, показалось мне странным… Кажется, это было связано то ли с разводом этой самой знакомой… Я еще сказала Оле, чтобы она была осторожна. Она собиралась вызвать по телефону такси, чтобы ее отвезли туда и обратно. Так вроде бы, надежнее.
— А имя она ее не назвала?
— Назвала. Вероника. Но у нее подруг с таким именем нет.
Она сказала, что объяснит мне все потом. Где-то в одиннадцать я ей перезвонила и успокоилась, когда услышала ее голос. Но я уверена, что это было не свидание. Нет, это исключено… Просто Ольга очень доверчивая и добрая, ей нравится помогать людям.
— Значит, вы считаете простым совпадением тот факт, что она дважды возвращалась домой поздно вечером, после чего у нее с Сергеем и произошла ссора, во время которой он ударил ее? неужели вы не допускаете мысли, что он ПРИРЕВНОВАЛ ее?
— Не могу поверить в это… Эти отлучки еще не причина для таких кровавых разборок… никогда не прощу ему, что он так поступил с ней… — Ада заплакала, — если бы не это, она бы не оказалась на улице в такой час и не встретилась бы с бандитами…
— А почему она так поздно пришла домой?
— Я же говорила, она была в «Селене», выбирала платье, а потом поехала за цветами. Возможно, заехала еще куда-нибудь…
— Ада, мне необходимо показать вам кое-что, что вызовет у вас непредсказуемую реакцию, но я обязана это сделать. Возможно, после этого вы будете более откровенны со мной… Кроме того, это откроет вам глаза на многие вещи… — и с этими словами Наталия протянула ей письмо, найденное ею в спальне Ольги Савельевой.
Во время чтения лицо Ады менялось. Сначала оно было настороженным, но потом брови ее нахмурились, она, дочитав до конца, швырнула его на стол.
— Нет! Этого не может быть! Это письмо ей кто-то подложил.
Я же говорю, что в последнее время ей звонила какая-то женщина… Это она… это не Оля… Боже, какой ужас! Да, вы правы, это открыло глаза мне на многое… Теперь я понимаю, чем был вызван этот скандал… Но Сергей, как он мог поверить? — она закусила губу и замотала головой, не в силах справиться с охватившим ее возмущением. — Вы заметили, что я даже не справилась о его самочувствии? Да, я не совсем была с вами откровенна, потому что не считала нужным посвящать вас в наши семейные дела, но теперь, после того, как произошло это чудовищное недоразумение (а иначе это письмо я не назову), вы должна знать все. Я никогда не любила Сергея. Не могу сказать, что была против их брака, но то, что этот человек не достоит моей сестры, в этом я всегда была уверена… Это не Оля, а он изменял ей… Правда, не знаю с кем, но я не раз видела его в обществе женщин…
— Ольга знала об этом?
— Что вы! Даже не догадывалась. Я бы ни за что не сказала ей об этом. Зачем? Все равно горбатого могила исправит. И еще… Я определенные надежды возлагала на то, что когда у них появиться ребенок, но как-то остепенится что ли…
— Вы сказали, что видели Сергея в обществе женщин… В каком смысле и не приписываете ли вы ему несуществующих любовниц? — Наталия сказала это не случайно: ей было важно знать, не подозревает ли она Сару.
— Если мужчина едет на машине с женщиной и останавливается, чтобы купить в магазине вино, конфеты или чулки (а именно этот набор он покупал почти у меня на глазах в одном из отдаленных магазинчиков, в районе ипподрома, где я оказалась случайно, просто искала адрес преподавательницы английского для старшей дочери), то, согласитесь, это наводит на определенные подозрения…
— А женщину, которая сидела в машине, вы не видели?
— К сожалению, нет.
— А вы не допускаете мысли, что он покупал вино и чулки для Ольги?
— Нет. Я специально в тот вечер приехала к ним. Мне повезло, он пришел минут на десять позже меня. Он действительно пришел не с пустыми руками, привез какие-то продукты, фрукты… Но не то, о чем я вам сказала… Кроме того, Ольга никогда не носила немецкий капрон… Уж в этом можете не сомневаться…
— Ну, хорошо, оставим эту тему… Значит, вы уверены в том, что это письмо подложное? Но кому могло понадобиться делать это?
— Боже мой, кругом столько завистников… Да хотя бы та же самая любовница Савельева… Чтобы рассорить их, а потом выйти замуж за него… Схема простая донельзя…
— Да, звучит вполне логично. Тогда нам ничего другого не остается, как ждать, когда он поправится, чтобы спросить у него, кто же его любовница. Думаю, что придется долго ждать… Вы же, наверно, знаете, что его прооперировали сегодня…
— Вот как? Не интересовалась. Ну и как? — в ее голосе можно было прочесть массу оттенков, но только не участие. Судя по всему, она прямо-таки ненавидела своего зятя.
— Скажите, быть может, мой вопрос покажется вам не тактичным, но все же: а вам лично никогда не нравился Савельев, как мужчина?..
Но Ада не растерялась:
— Зачем вы ищите второй смысл в моих словах. Я же сказала, почему не люблю его.
— Неужели только из-за Ольги?
— Да, только.
— Хорошо, тогда будем считать разговор законченным.
Извините меня, что я задавала вам столько вопросов… Хотя, признаться, я ждала и от вас, одного-единственного, но не дождалась…
— А действительно, Наташа, зачем вам все это? Разве вам кто-нибудь поручал вести это дело?
— Да. Я сама себе его поручила и, надеюсь, что справлюсь с ним с блеском. Поверьте, наша беседа поможет мне… До свидания.
Как это часто бывает, в конце такого, насыщенного событиями, дня, она чувствовала себя просто выпотрошенной. Голова гудела, мысли, цепляясь друг за друга, превратились в тугой пестрый клубок, распутывать который никто, кроме нее не станет. «А действительно, зачем мне все то? Может, уехать куда-нибудь?»
Она свернула в первый попавшийся переулок, выехала на параллельную центральному шоссе города улицу и помчалась в метель…
«Когда же кончится снег? Или он решил завалить город полностью?»
Она взглянула на часы: половина девятого. Сапрыкин, наверно, с Логиновым и Соней ужинают, не дождавшись ее. «Может, позвонить и предупредить, что она задержится?»
Она остановилась на тихой улочке, вышла из машины и подняла голову вверх: три окна светились красноватым светом.
Она вошла в подъезд, поднялась и позвонила в дверь.
— Привет, Жестянщик, — она шагнула к нему навстречу и обняла его. — Я замерзла и устала… Можно к тебе?
Вот уже целую неделю она мыла посуду в кафе-гриль. Платили мало, но она была в тепле и скрыта от глаз посетителей.
Кроме того, она научилась при разделывании готовых кур отщипывать небольшие, но самые сочные куски и, незаметно ото всех, съедать их. Уже на шестой день у нее на щеках появился румянец. Хозяин заведения, человек по имени Александр Сергеевич, сделал ей комплимент:
— Не знаю, откуда ты уж взялась, но если раньше ты напоминала мне тощего цыпленка, то теперь молодую домашнюю курицу. Ты меня слышишь, Елена?
Елена — это она. Трудно так сразу привыкнуть к новому имени. Работа в кафе ей потребовалась для того, чтобы только восстановить силы, не больше. Кроме того, работая по локоть в горячей мыльной воде и отмывая тарелки от куриного жира, она была в мойке совсем одна и у нее было время обо всем подумать.
Прежде всего, необходимо было проанализировать события последнего месяца, вспомнить всех своих знакомых, попытаться понять мотивы, заставившие человека так жестоко с ней поступить. Поздними вечерами у себя в гостиничном номере она даже расчертила круг своих знакомых и стрелками отметила все свои последние визиты. Она садилась в кресло, закрывала глаза и вспоминала каждое слово, каждую фразу, отпущенную в ее адрес… Но время шло, а ответа на свой вопрос: «КТО?» — она так и не получила. Оставалось только одно — ждать.
Иногда, когда она появлялась в зале с подносом, куда ей нужно было собирать всю грязную посуду со столов, она заметила знакомое лицо. Молодая женщина в скромном кожаном пальто с меховым воротником. Откуда она ее знает? На всякий случай надвинув на лоб парик, купленный ею еще до того, как она устроилась в кафе, и представляющий собой короткую мальчишескую стрижку из рыжеватых вьющихся волос, Елена убрала со стола посетительницы, лицо которой показалось ей знакомым, и собралась было уже уйти, как вдруг вспомнила, откуда она ее знает, хотела что-то сказать — нейтральное, вежливое, — но тут вдруг произошло нечто, что удивило ее и даже напугало. Посетительница, взглянув в ее глаза вдруг резко вздохнула, как если бы увидела нечто страшное, глаза ее расширились, она вскочила, отчего с ее колен упал пластиковый пакет, сделала резкое движение в сторону выхода, смахнув при этом сумочку на пол, засуетилась, поднимая пакет, а потом как сумасшедшая выбежала из кафе. Поскольку посетителей в этот вечерний час было очень много, никто и не заметил этой странной сцены.
«Она оставила сумочку… Ничего, еще вернется…» Елена подняла сумочку и, оглянувшись, чтобы убедиться в том, что ее никто не видит, поставила ее рядом с тарелками на подносе и, прикрыв тряпкой, которой вытирала со столов (а сумочка была совсем маленькая, похожая на крупную, бесформенную, коричневую и сморщенную блестящую изюмину), унесла ее к себе в мойку. Там быстро перепрятала в свою сумку, висевшую на гвозде рядом с халатами и курткой, по когда выдался перерыв, вышла из кафе с обеими сумками под мышкой и, пройдя пару кварталов, зашла в подъезд девятиэтажки, поднялась на второй этаж и не спеша стала изучать содержимое сумочки.
Сколько ни пыталась все последние дни Наталия что-то УВИДЕТЬ, ничего, кроме снега, вьюги, метели не увидела. Как только садилась за инструмент и начинала играть, так сразу же налетал ветер со снегом… Сложно сказать, насколько он был реален, но после таких вот ее сеансов на крышке рояля оказывалась снежная крупа, которая тая, превращалась в небольшую лужицу воды.
Будучи человеком мнительным, она приписывала эти свои «неудачи» своим грехам. Участившиеся визиты к Жестянщику, к Валентину, который принял ее спустя полгода так, как она и не ожидала, совершенно выбили ее из колеи повседневной жизни. Теперь она просто разрывалась между Логиновым и Валентином, находя особое удовольствие в поисках душевного и физического тепла, которые давали ей эти два совершенно разных мужчины, в эту жестокую зимнюю стужу. Умом она понимала, что так жить нельзя, что рано или поздно, но снова наступит кризис, после которого последует разочарование и, прежде всего, в себе самой. Но тридцатиградусные морозы, из-за которых теперь пустовали школы и которые позволили учителям немного отдохнуть и набраться новых сил, сделали свое дело: Наталия расслабилась. Более того, она почти прекратила заниматься делом, вернее, делами, которые поначалу показались ей такими интересными. Даже имея на руках адрес Демидова Валерия Алексеевича (Сапрыкин постарался), мужа Кати Хрусталевой, так до сих пор и не разысканной в связи с преступлением в отношении своей сестры, она бездействовала. Но это огорчало лишь ее, поскольку Логинов только радовался этой ее пассивности, чувствуя лишь значимость своей работы, ведущейся в этом направлении (хотя тоже очень хило и безрезультатно), Валентин же, философ по натуре, был счастлив тем, что она большую часть дневного времени проводит у него. Он лишь только из-за того, чтобы подольше удержать ее при себе, взял недельный отпуск за свой счет.
Возможно, что так бы оно все и продолжалось, если бы Наталия случайно не оказалась в субботу на блошином рынке. Мужчина с испитым лицом продавал новенький полевой бинокль. За бесценок. За пятьдесят тысяч. И Наталия, не раздумывая, купила: «Пригодиться.» Затем, заехав по пути в строительную фирму «Дрофа», она показала бинокль секретарше, которая признала в нем тот самый, который она покупала для Малышева. Наталия в тот же день заехала с ним к Логинову.
— Послушай, Игорь, я вот специально положила его в пакет, может, на нем сохранились какие-нибудь отпечатки пальцев?
— А я-то думал, что ты угомонилась…
Но просьбу ее выполнил и уже утром следующего дня ему принесли результаты дактилоскопической экспертизы: действительно на бинокле обнаружили несколько отпечатков пальцев Малышева.
— Ну и что дальше? Про то, что у него был бинокль и что он ему понадобился для того, чтобы куда-то смотреть, мы и так знали, — рассуждал Логинов, — а дальше-то что?
— Не знаю, — развела руками Наталия и решила все-таки навестить артиста Варфоломеева. Если видение было, значит, в этом должен быть какой-то смысл. Кроме того, пора уже было встретиться и с Демидовым.
Как объяснить Варфоломееву ее интерес к нему, да так, чтобы у него после общения с ней осталось приятое впечатление? Задача не из легких, тем более, что как артист он Наталию не впечатлял. Красив, но не более того.
Ее попытались притормознуть у служебного входа в театр, но она, назвавшись пресс-секретарем вице-губернатора и, махнув в воздухе фальшивым журналистским удостоверением, проскользнула на лестницу, словно всю жизнь только это и делала.
Довольно быстро отыскав гримерную «героя-любовника», она постучалась. Но в ту же секунду дверь распахнулась и оттуда выбежала растрепанная девица в красном свитере и черной юбке. Лицо она увидела мельком и оно показалось ей знакомым. Облако кисловатых дешевых духов обдало ее, вызвав приступ тошноты. Очевидно, девица вспотела, а потому так пахла. Или же, это был запах грима, в сочетании с потом?
— Можно? — Наталия приоткрыла дверь и увидела Варфоломеева в длинном черном халате, распахнутом на груди. «Да, он безусловно красив, вот только что делали они здесь с этой девицей?»
— Конечно. Только учтите, у меня через полтора часа спектакль, а потому я буду вас слушать и одновременно гримироваться, вы не против? — и он улыбнулся, показывая прекрасные зубы.
— Знаете, когда я к вам ехала, я несколько иначе представляла себе нашу встречу. Мне казалось, что такой актер как вы, я имею в виду избалованный, капризный, будете вредничать и все такое… Хотите я честно скажу вам, зачем я здесь?
— Ну разумеется… Надеюсь, вы не забеременеть от меня хотите?
— А почему бы и нет? Та девушка, которая только вылетела отсюда пулей, приходила к вам именно для этого или я ошибаюсь? Предупреждаю сразу, что это шутка, а потому улыбнитесь… Мне так нравится, когда вы улыбаетесь…
— Неплохо для начала. Но признайтесь, это увертюра. Сейчас вы скажете, что собираетесь написать обо мне статью, и это будет ужасно. Тем самым вы все испортите…
— Нет, вы не угадали. Я не собираюсь писать о вас статью. Я пришла к вам, чтобы предупредить… Я не могу раскрываться полностью…
— И напрасно… — хохотнул он. «Какой симпатичный мужчина… Я понимаю и эту девицу и всех остальных, которые слетаются к нему как пчелы на мед…»
— Да нет, я не о том… Я не могу назвать вам источника моих сведений, но, похоже, вас хотят втянуть в неприятную историю, связанную либо с убийством, либо со скандалом, причем с трагическим концом.
— Да вы что? — он был крайне несерьезным малым. Он наслаждался тем, какой производит эффект, и даже демонстративно погладил себя по шерстяной, могучей груди… «Никогда не видела, чтобы драматические актеры выглядели так мужественно и были так сложены… Нет, он положительно породист и сексуален.»
— К сожалению, я не шучу. Совсем недавно в нашем городе произошло два, скажем так, несчастных случая… Их объединяет одно: ревность, которую испытывают мужья к своим женам. Возможно, что вас хотят подставить.
— Ах, вот вы о чем… Тогда понятно. Но дело в том, что я стараюсь не общаться с замужними дамами… Себе дороже. И все же: нельзя ли поконкретнее?
— К сожалению, нет.
— Какая вы странная… Приходите ко мне, даже не представившись, и начинаете меня пугать. А почему я должен вам верить?
— Нет-нет, что вы, я вовсе не собиралась вас пугать. В мою задачу входило лишь предупредить вас, чтобы вы были осторожны. Вы можете мне не поверить («Кстати, как часто мне приходится произносить эту фразу!»), но очень часто люди, к которым я прихожу с этой же целью, так же, как и вы, не придают значения моим словам… А потом… — она подняла голову и внимательно посмотрела в его глаза, — … а потом дорого расплачиваются. Или же… погибают.
И тут с Варфоломеева слетела ирония. Он даже побледнел.
— Послушайте, мне кажется, что я знаю, кто вы… Мне рассказывали о вас. Вы, случайно, не Наташа Орехова?
Она была приятно и неприятно удивлена.
— Да, это я. Я не знаю, что вам обо мне рассказывали, но мне бы очень хотелось, чтобы вы не пренебрегли моим советом. Поймите, что называется, не корысти ради… Я потратила бензин, чтобы доехать до вас… И мне никто это не скомпенсирует. Больше того, я рисковала быть непонятой вами, а это тоже не очень приятно… Так что, решать вам.
— Но вы же ничего толком не сказали? Кого именно мне опасаться? Связей с какими женщинами, ведь вы именно это имеете в виду?
— Наверно. Если бы я еще умела и конкретизировать… Просто я УВИДЕЛА вас именно в связи с трагедией одной знакомой… Она погибла… А он, ее муж, лежит в больнице. Все это крайне серьезно. Я и хотела узнать именно О НЕМ, но увидела почему-то вас. Вот потому-то я здесь. Вот, возьмите мою визитку, может, она вам пригодиться. Если почувствуете, что в вашей жизни происходят какие-то странные и непонятные вещи, сразу же звоните… Возможно, я успею вам помочь… И еще, берегите свое здоровье, потому что в последнее время я ВИЖУ только снег…
И она вышла, осторожно прикрыв за собой дверь. «Он позвонит, и не раз…»
Она все-таки нашла эту рыжую дворнягу. Шел снег, а собака, не сообразив спрятаться в канализационном колодце, лежала возле открытого люка и покрывалась белыми крупными хлопьями.
— Элеонора, ты не узнала меня? Я принесла тебе куриных костей… Там попадается даже мясо… На, ешь… И хлеба с молоком, — женщина достала из пакета эмалированную миску, накрошила туда свежей булки, плеснула из банки теплого молока, от которого еще шел пар, и высыпала возле миски целую гору куриных костей. — Иди же ко мне, не бойся…
И она подошла, отряхнувшись от снега, ткнула морду в теплую молочную тюрю и вдруг, распробовав, принялась есть, громко, жадно…
— Когда-нибудь я приду за тобой… А сейчас мне пора возвращаться. Если бы ты только знала, сколько у меня дел…
И женщина быстрым шагом направилась к автобусной остановке.
Теперь у нее была цель. Она наконец-то знала, что ей надо делать. И это придавало ей силы.
— Вы Демидов? — Наталия стояла на пороге комнаты номер 301 общежития станкостроительного завода. Дверь ей открыл угрюмого вида парень в потертых джинсах и черной рубашке. Соломенного цвета волосы спадали на лоб, прикрывая большие темные глаза. Он был по-своему красив.
— Я. Входите, — он, не меняя выражения лица, открыл дверь пошире и впустил в комнату незнакомую ему, хорошо одетую женщину. — Только у меня здесь не убрано…
— Ничего. Мне надо с вами поговорить.
Валерий Демидов убрал со стула вещи и жестом пригласил ее сесть.
— Я тут чай пью, хотите?
— Нет, спасибо. Только перед тем, как я скажу вам, зачем пришла, пообещайте не выгонять меня, не кричать и не злиться.
— Хорошенькое начало. С чего вы взяли, что я буду на вас кричать? Кто это вам сказал про меня такое?
— Никто. Я не знакома ни с кем из ваших знакомых…
— Так в чем дело-то? — он поднял на нее глаза и пристально посмотрел на нее. — Что-нибудь насчет акций? Вы хотите купить у меня акции? У меня их все равно нет. Я их уже продал.
— Нет, Валерий, речь будет идти о вашей жене…
— О Кате? Вы что-нибудь знаете о ней?
— Да, только то, что ее так и не нашли. Расскажите мне, пожалуйста, вашу историю…
— А вы кто? Из милиции?
— Предположим.
— Тогда покажите удостоверение.
Наталия протянула ему удостоверение, на что он только усмехнулся.
— У меня у самого такое есть. Вы лучше сразу скажите, что случилось…
— Я не понимаю, почему ее сестра, Александра Хрусталева живет в квартире, которая официально числится за Катей? И почему она называет себя ее именем? Вы знали об этом?
— Знал, ну и что… Нравится ей, вот и все.
— Но по паспорту-то, надеюсь, она Александра?
— Конечно. Просто она ее сестра, да к тому же еще и прописана в той квартире… Это я купил ее Кате, а она прописала там Сашку…
— И вы не возражали?
— Нет. У меня тогда были деньги и я собирался вообще оставить эту квартиру Сашке… А тут такое приключилось…
— Я читала это дело, но хотела бы услышать всю эту историю от вас…
— Она вроде бы была влюблена в меня… Но я ничего не знал, да и повода никакого не давал… Она напилась, Сашка-то, и встретила нас в коридоре общежития…
— Кстати, а почему именно в общежитии, если у вас, как вы говорите, к этому времени уже была квартира?
— Там тогда невозможно было жить, мы вселились туда раньше времени, когда в квартире не было даже сантехники… Поэтому и решили первый месяц, пока будем делать ремонт, пожить в общежитии… Так вот, Сашка встретила нас в том самом общежитии, где мы должны были провести ночь, с чашкой, в которой была кислота… Я поначалу думал, что это водка… Но она сказала, что соляная кислота… Она не хотела, чтобы Катя выходила за меня замуж… Это было ужасно…
— И Катя, ваша жена, выбила у нее из рук чашку?
— Да. И как это она только не растерялась… Ну и… кислота попала на лицо Сашки… Она заорала… Знаете, я до сих пор слышу этот крик.
— А Катя?
— Она кинулась бежать по коридору… И больше ее никто не видел.
— Как вы думаете, неужели она так испугалась, что ее посадят… Ведь, если бы вы нашли хороших адвокатов, то ее бы оправдали…
— Я ничего не могу вам сказать… Я же с ней не разговаривал на эту тему… А она исчезла.
— Прямо в свадебном платье?
— Да. Я бросился помогать Сашке — никогда себе этого не прощу! — но кто мог тогда подумать, что Катя убежит… насовсем?
— А вы сейчас не встречаетесь с Сашей?
— Да с ней же невозможно разговаривать.
— В каком смысле?
— Она ненавидит всех. Абсолютно всех. Мне как-то говорили, что ее видели с разными мужчинами… Наверно, она продает себя за деньги… У нее проблемы с устройством на работу. Из-за внешности ее никто не берет. А жить-то на что-то надо… Но вот совсем недавно мне сказали, что она воде бы устроилась в один магазин. Я сначала не поверил, уж больно магазин-то престижный, дорогой… И я, знаете, пошел туда. Когда я ее увидел, то не поверил своим глазам: она была так напудрена что ли, словом, шрамов почти не было заметно… Фигурка-то у нее ничего…
— Как называется этот магазин?
— Да вы, наверно, знаете: «Селена».
— Конечно, знаю.
— Вы сказали, что ее видели с разными мужчинами. А почему вы решили, что она занимается проституцией?
— Да потому что один мой друг по пьяни переспал с ней… За деньги. И сказал, что, если бы у него были деньги, то он бы встречался с ней по два раза на день… Вы понимаете, что я имею в виду? Она — профессионалка. Знает СВОЕ дело.
— Как же ей удается находить клиентов с такой внешностью?
— Да вот так, друг по дружке передают, рекомендуют, одним словом…
— А вы не предполагаете, что стало с Катей? Вы извините, Бога ради, что я постоянно возвращаюсь к ней, но уж больно все это выглядит странно…
— Я так думаю, что с ней что-нибудь случилось. Может, утонула или что еще…
— А вы не могли бы вспомнить какую-нибудь особенность ее внешности? Родинку или что-нибудь еще…
— Только шрам на бедре. За год до нашего знакомства она упала и сломала себе шейку бедра. Ей вставили протез, какую-то металлическую пластину… Но она даже не хромала. А что касается родинок, то их у нее было так много, что я могу вам целый час о них рассказывать… Понимаете, она была очень красивой. Но характер — огонь.
— Скажите, Валерий, а не случалось ли такого, что вы ВИДЕЛИ ее, скажем, в городе, знаете, как это иногда бывает… Увидели, подумали, что это она, а на самом деле обознались?
— Сколько угодно… Но это была не она. Хотя несколько девушек были удивительно на нее похожи. Я даже (усмехнулся) натравил что ли на одну из них милицию… Но оказалось, что это совсем другой человек. И тогда я понял, что просто начинаю сходить с ума.
— А когда последний раз вы видели похожую на Катю девушку?
— Да с месяц тому назад. Зашли с парнями в кафе, знаете, кафе-гриль, что на углу Ленинской и Первомайской? А там вроде сидит ОНА… Я даже испугался… Красивая, яркая… А с ней здоровенные парни… Они пили водку, а она смотрела на них и улыбалась, как шлюха… Нет, это была, конечно, не она…
— А как выглядели эти парни?
— Да не помню я… Только на нее и смотрел. А они здоровые такие, симпатичные ребята, отдыхали, пили, ели…
— Понятно. А вы не пробовали расспросить Сашу о Кате?
Может, она знает, где она?
— Ничего она не знает. А если бы знала, то убила бы, мне кажется… Говорю же, злая она девка, очень злая… Она и без шрамов-то была не очень-то, в отличии от Кати. завидовала ей страшно… Пыталась нас рассорить, то какую-нибудь ерунду мне в карман подсунет…
— Какую еще ерунду?
— Письмо или записку и все устроит таким образом, чтобы Катька нашла… Например, знает, что она рубашку сейчас мою стирать будет, понятное дело, карманы начнет выворачивать, вот она туда записку-то и сунет…
— А что за записку-то?
— Да чтоб ревновала Катька… Но мы-то Сашкины загибоны выучили наизусть и не обращали внимания… Хотя, как это не обращали внимания… Конечно, все это было неприятно…
— Валера, ты себе представить не можешь, какие важные вещи ты только что мне рассказал… А ты не знаешь ее почерк?
— Нет… Хотя у меня сохранились ее письма Кате, когда мы с ней были на море, а Сашка писала нам… У меня вообще много чего Катиного осталось… Кстати, могу показать вам ее фотографии… с моря…
И Наталия увидела Катю. Да, она совершенно не походила на свою сестру: привлекательная, очень женственная шатенка с превосходной фигурой и открытым взглядом.
— Красивая.
Она услышала какой-то странный звук, повернулась и увидела, что Валерий плачет.
— Извините, я сейчас уйду… Вы говорили о письмах?
— Да, сейчас… — он достал из ящика письменного стола книгу, раскрыл ее и взял лежавшее между страницами письмо в конверте.
И не надо было быть экспертом, чтобы понять, что почерк этого письма совпадал с почерком, каким была написана записка, найденная в бархатном жакете Оли Савельевой.
— Вы позволите мне взять это письмо на несколько дней? Это очень важно.
— Только верните. Вы, кстати, так и не сказали, зачем вообще ко мне пришли… неужели это как-то связано с Катей?
— Вообще-то нет. Просто ваша свояченица, по-моему, совсем озверела… И ее надо остановить, пока она не натворила что-нибудь еще…
— А в чем дело?
— Я пока не могу сказать. Но обещайте мне, Валерий, что и вы, когда увидите ее, ничего не расскажете о моем визите. Понимаете, по ее вине погибло уже трое человек. Она подкидывает записки ни в чем не повинным женщинам, которые, как ей кажется, живут слишком благополучно… Просто так… чтобы просто разрушить семью и заставить людей страдать… Это не женщина, а чудовище.
— Это серьезно? Погибли? И как же?
И Наталия рассказала ему о том, какой видится теперь ей сцена ссоры Сергея Савельева со своей женой и как она себе представляет провокацию, совершенную над супругами Малышевыми.
— Думаю, что Саша заманила Злату в какое-нибудь злачное место и под каким-нибудь благовидным предлогом предложила раздеться и впустила туда мужчину… А стоящий неподалеку муж Златы все это увидел… с помощью бинокля… Человеческая фантазия неистощима… Можно придумать все, что угодно… То же самое французское белье, которое Злата согласилась примерить, а оказалось, что и белья-то никакого не было… Боже мой, каких только людей не бывает… Даже страшно становится, когда подумаешь об этом…
Перед уходом она попросила его дать ей и несколько фотографий самой Саши.
Пора было возвращаться домой, но одна идея не давала покоя. Остановившись возле драмтеатра, она хотя и с трудом, но все же добралась до гримерной Варфоломеева. Конечно же, Катя, а точнее, Саша Хрусталева, подстроив какую-нибудь подлость своей очередной жертве в образе удачливой и красивой женщины, являющейся женой какого-нибудь крупного предпринимателя или чиновника, столкнув ее с таким преуспевающим артистом, каким являлся Андрей Варфоломеев, чтобы удовлетворить свое «я», поймает сразу двух зайцев: в скандальную ситуацию попадут оба. Вот только как вычислить потенциальную жертву, то есть, женщину?
Спектакль еще не кончился, Андрей был на сцене (Наталии удалось увидеть его из-за кулис), а потому гримерная была заперта. Пришлось ждать окончания спектакля, чтобы вновь увидеться с ним.
Но он пришел не один. За ним шла… Саша Хрусталева. Увидев ее еще в конце коридора, Наталия спряталась за угол, чтобы потом, когда за ними закроется дверь гримерной, подслушать, о чем они будут разговаривать.
Но Саша в гримерную не вошла. Варфоломеев остановился у двери и достал из кармана какой-то черной хламиды (он играл порочного священника) пачку сигарет и зажигалку:
— Значит договорились? — спросила Саша, прикуривая от его зажигалки и выпуская дым из ноздрей. — Завтра в семь. Я открою дверь своим ключом и буду тебя ждать.
— Ладно… А теперь мне надо отдохнуть… Я чертовски устал… — он довольно нежно поцеловал ее в щеку, и Саша ушла. Со спины она действительно выглядела недурно: длинные стройные ноги, тонкая талия, покачивающиеся крутые бедра…
Когда она скрылась на лестнице, Наталия некоторое время постояла перед дверью, не решаясь постучать. А потом передумала. «Что я ему скажу? Спрошу, зачем они встретятся завтра в семь часов? И так понятно. Другое дело, расспросить, что находят мужчины в таких женщинах, как Саша… Но это мы отложим до следующего раза. До завтра, к примеру…»
И она вернулась в машину.
Вот теперь действительно пора было возвращаться домой.
После ужина она показала Логинову письмо Саши, написанное ей семь лет тому назад, и, соответственно, письмо, найденное в квартире Савельевых.
— Ты хочешь сказать, что эта дамочка развлекается подобным образом? Но зачем?
— Для полноты жизни, Игорек. Кто как самоутверждается. А вот ей просто необходимо видеть, как страдают люди. Своего рода моральный садизм. Она питается этим, как вампир кровью. Ты же знаешь, что есть люди-созидатели, а есть — РАЗРУШИТЕЛИ. Так вот эта самая Саша как раз самый настоящий разрушитель. И нам необходимо ей помешать. Завтра на семь у нее запланирована новая провокация. И я тебя очень прошу дать мне в подмогу Сапрыкина. Пусть он приедет с фотоаппаратом. Уверена, что мы схватим ее с поличным… Наверняка, в гримерную она приведет какую-нибудь легковерную женщину (ключ-то от гримерной у нее уже есть), наплетет ей что-нибудь про платье из Эмиратов или трусы из Парижа…
Та разденется или что-нибудь в этом роде и будет ждать Сашу, а в это время в гримерную войдет ничего не подозревающий Варфоломеев, который будет уверен, что в гримерной его ждет, скажем, голая Саша… Демидов знаешь, как высказался о своей свояченице? Профессионалка. Так-то вот. Думаю, что только благодаря ИМЕННО ЭТИМ своим способностям она и получила место в «Селене»… Только непонятно почему она сказала мне, что безработная?
— Чтобы ты не пришла в «Селену» и не навела о ней там справки…
— Между прочим, это идея… Причем, блестящая… завтра же утром отправлюсь туда. Мне бы только поработать над собой…
— В каком смысле?
— Ну, чтобы я выглядела на все сто или нет, на все триста шестьдесят… Блеф — великая вещь. Давай сделаем так… Ты подвезешь меня утром в магазин, причем сделаешь так, чтобы она увидела и тебя и меня вместе… Затем ты уедешь, а я уж как-нибудь разыграю ее… Если, конечно, она еще не уволилась…
Ночью она встала, чтобы уединиться в кабинете и поиграть на рояле. «Дождь» Вивальди было более всего созвучен ее настроению. Но никаких видений, кроме летящего снега, он не вызвал.
«А ведь у меня пропал мой дар… — со страхом и какой-то необычайной жалостью к себе, подумала она, — значит, что-то во мне изменилось… Какая досада…»
Тем не менее, после игры на крышке рояля вновь лежал снег. Совсем немного, но он был натуральный и таял, превращаясь в воду.
Она вернулась в постель. Никаких мыслей, никаких чувств. Ничего.
Утром она потратила целых два часа на то, чтобы привести в порядок парик, который очень сильно менял ее внешность, наложить макияж и придать своему лицу выражение пресыщенной и капризной женщины, которая пришла в магазин, чтобы потратить деньги.
Когда она появилась перед Логиновым, он даже присвистнул от восхищения.
— Ничего себе… Я и не знал, что тебе так идет короткая стрижка… Никогда бы не подумал, что прическа практически до неузнаваемости может изменить внешность…
— Будем надеяться, что эта Хрусталева не знает тебя в лицо… Ну, что, поедем?
День выдался на редкость солнечным. Снег, казалось, еще спал где-то высоко в небе и не спешил спускаться на землю.
Сиреневый опель припарковался прямо возле мраморного крыльца «Селены», Наталия вышла из машины, кутаясь в длинный норковый палантин. Следом за ней шел одетый с иголочки Логинов.
— Значит так, — давала она последние инструкции, — если выяснится, что ЕЕ нет, сразу же поворачиваем обратно… Разве что я куплю себе какую-нибудь безделицу… С Богом…
Они вошли в ярко освещенный и почти пустой зал магазина, где на кронштейнах висели ровными рядами платья и костюмы, галстуки, шарфы и блузки… Наталия, не спеша прохаживаясь и рассматривая все подряд, подумала о том, что нелегко, наверно, работать среди таких первоклассных и дорогих вещей, а самой при этом не иметь возможности попользоваться всем этим. А если прибавить к этому еще и изуродованное лицо, те моральные страдания, которые доставляло оно молодой девушке на протяжении всей жизни, да помножить все это на презрение к мужчинам, которым приходится продавать свое тело, пожалуй, единственное, что у нее вообще есть, то это желание навредить выглядело вполне объяснимым.
И вдруг она увидела ее. Хрусталева шла к ней спокойным шагом. Одетая в синее форменное платье, которое очень ей шло и подчеркивало фигуру, она действительно мало напоминала ту уродину, которая встретила ее на пороге своей квартиры. Профессионально выполненный макияж, скрывающий практически все шрамы и даже придающий лицу, и особенно этим широким скулам некоторую привлекательность… Умело затененные веки и тщательно наложенные румяна подчеркивали своеобразный разрез глаз, они становились словно длиннее… Полные розовые губы и аккуратно уложенные волосы завершали ее образ, создавая довольно приятное впечатление от ее внешности.
Судя по тому, как Хрусталева посмотрела на нее, Наталия сделала вывод, что ее не узнали.
— Вам что-нибудь показать? — спросила Саша. Она была сама любезность.
«Если и я буду разговаривать с ней в подобном тоне, то она навряд ли решиться на какую-нибудь гадость… Надо спровоцировать ее на это, а для этого неплохо бы нагрубить или выразить ей свое недовольство, словом, разозлить…»
— Девушка, ну что вы ходите за мной, как хвостик. Если вы боитесь, что я что-нибудь украду, то совершенно напрасно… Я могу купить весь ваш магазин вместе с люстрами и продавщицами… Мне действует на нервы, что вы ходите за мной по пятам… Андрюш, ну чего ты там застрял? Иди сюда, по-моему, это то, что надо… — и она показала подошедшему Логинову на костюм, стоимостью в полторы тысячи долларов, темно-вишневого цвета с вышивкой ручной работы. Наталия видела боковым зрением Хрусталеву, которая отошла немного, но продолжала, тем не менее, наблюдать за ставшей ей несимпатичной парой.
— Девушка? Ну куда же вы делись? То ходили за мной, а как только понадобились, так сразу и испарились… Помогите мне примерить его… Вот, держите… — и она, сунув в руки удивленной Саши свою сумочку, распахнула бархатную занавеску примерочной и скрылась за нею. Затем снова приоткрыла ее, — ну что же вы? У вас же здесь ни крючка приличного нет, ничего… Сейчас подержите мои вещи, а я пока оденусь…
Хрусталева тоже вошла в примерочную и приняла из рук Наталии ее вещи. Покрутившись перед зеркалом, Наталия капризно сморщила нос:
— Нет, он висит на мне, как на вешалке… А другого размера нет?
— К сожалению, нет.
— Это ужасно… Но тогда, чтобы мне по сто раз не переодеваться, принесите мне, пожалуйста, все костюмы, какие только у вас есть на меня… Непременное условие, чтобы юбка была короткой.
Она примеряла и примеряла один костюм за другим, пока вконец не измотала Сашу.
— Вы вообще-то намерены что-нибудь купить или нет? — наконец не выдержала Хрусталева и посмотрела на нее со злостью. — Я переносила вам уже около пятнадцати костюмов…
— Ну и что? Это же ваша работа… Если вы устали, то я сейчас выйду сама и поищу что-нибудь… Потому что мне кроме костюма нужна еще и блузку, и туфли… Кстати, вы не видели моего мужа? Куда о делся? Андрей, ау! Иди сюда, помоги мне одеться…
В примерочной, куда вошел смущенный Логинов, Наталия разыграла целую сцену нежности, когда попросила его застегнуть ей молнию на спине, а он, на глазах стоящей рядом Хрусталевой, поцеловал Наталию в шею… И еще масса мелочей, которые выдавали в них нежных любовников… Логинов специально оставил занавеску чуть приоткрытой, чтобы Саша могла увидеть все своими глазами.
— Так, из костюмов мне здесь ничего не понравилось… У вас тут очень бедный выбор. Версаче нет, Кристиана Диора тоже… Что это за супермаркет… навезли секонд-хэнда, отгладили и теперь продаете за тысячи баксов…
Она вышла из примерочной, нарочно оставив там свою сумочку и двинулась вдоль рядов с блузками. Затем завернула за угол, где находился обувной отдел и принялась примерять туфли.
Она так долго отсутствовала, что у Хрусталевой была прекрасная возможность нафаршировать ее сумочку всем, чем угодно, вплоть до взрывчатки.
— Вы еще здесь? — Наталия появилась неожиданно и, как ей показалось, испугала продавщицу. — Знаете, я решила купить еще кое-что из белья… Но обошла все вокруг и ничего приличного не нашла… У вас что, прямые поставки из Китая? Разве это белье?
Но уловка с бельем не прошла. Хрусталева никак не отреагировала на это. И тогда Наталия вновь принялась примерять, но только теперь костюмы… Здесь даже Логинов, который уже вошел в роль, возмутился:
— Послушай, ты сегодня что-нибудь выберешь или нет?
— О! Еще один! Да что вы ко мне пристали?!
Они вышли из магазина с крохотным свертком, в котором лежала блузка стоимостью пятьсот долларов и коробочка с духами.
Отъехав от «Селены» на приличное расстояние, они остановились, Наталия открыла свою сумочку и, вытряхнув ее содержимое на сидение, издала победный крик:
— Получилось! Смотри, презерватив… — она достала с самого дна сумки презерватив, но тут же поморщилась, словно взяла в руки змею: — Игорь, смотри, он же использованный… Вот гадина… А это что? — Она раскрыла портмоне — в нем было письмо. Вернее, записка, написанная тем же почерком, каким и письмо, найденное у Савельевых и то, которое ей дал Валерий Демидов. — Прочитай и расскажешь мне о своих ощущениях…
И Логинов начал читать вслух. Но при первых же строчках он прекратил чтение, поскольку письмо оказалось еще более эротичным и откровенным, чем то, которое было у Савельевой. «Профессионалка», — вспомнила Наталия слова Демидова.
— Послушай, да она извращенка… Секс с элементами капрофагии… Какая мерзость…
— Вот видишь, и ты разозлился… Скажи, ведь ты же представил себе МЕНЯ в роли любовницы этого несуществующего мужчины? Ну же отвечай?!
— Да, — сдался он, — представил…
— А теперь скажи, как бы ты отреагировал, если бы нашел эту записку у меня в сумке?
— Мне только что пришла в голову одна мысль… Как ты думаешь, только ли этим она ограничилась? Что проку, если это письмо и презерватив найдешь ты? Просто возмутишься и выбросишь… — Логинов привстал со своего сидения и повернулся назад, где за сидением висело его кожаное пальто, в котором он был в «Селене», и которое снял, когда садился в машину. Когда он достал из кармана плаща еще одну записку, в которой говорилось о том, что его жена изменяет ему с его сослуживцем, они с Наталией просто онемели.
— Вот это размах. А как все просто-то? Выбрала удачный момент и сунула в карман… Любой нормальный мужчина после такой записки непременно заберется в сумку своей жены… Вот сука… ой, извини…
— Теперь ты понимаешь, что вечером мы непременно должны побывать в театре и предотвратить очередную ее выходку…
Дома ее поджидала Сара. Соня уже напоила ее чаем, и теперь обе женщины сидели в гостиной на диване и смотрели телевизор.
Сара, увидев Наталию, улыбнулась, из чего можно было заключить, что у нее прекрасное настроение.
— Ну что, как там Сергей Петрович?
— Он пришел в себя… Ему, конечно, плоховато, но в целом-то все хорошо! Но я так сияю не только поэтому. У меня к тебе дело. Этот человек, о котором я тебе сейчас расскажу, богат как Крез… Зорин. Тебе эта фамилия о чем-нибудь говорит?
— Да. Был такой политический обозреватель, который оказался настолько умен, что вовремя слинял в Америку. Это он попросил тебя обратиться ко мне?
— Не шути. Дело серьезное. Речь идет о заместителе мэра, Зорине Борисе Яковлевиче. Он прикатил ко мне сегодня чуть свет и начал расспрашивать о тебе… Короче, вам надо с ним встретиться…
— А что ему нужно?
— Он не сказал. Ты сможешь приехать к нему в три? Вот его телефон.
— Хорошо, — Наталия подвинула к себе телефон и набрала номер Зорина. — Это Борис Яковлевич? Добрый день, это Наташа Орехова. Я скоро уезжаю… Если я вам нужна, то жду вас в течении часа вот по этому адресу…
Когда она положила трубку, Сара покрутила пальцем у своего виска.
— Это же все-таки мэрия…
— Ну и что? У него неприятности, а я здесь причем? Или, может, наша администрация предоставила мне квартиру или высокооплачиваемую работу? В нашей музыкальной школе зарплату не выплачивают с сентября… А квартиру я купила себе на свои деньги… так что давай не будем…
Зорин приехал еще скорее, чем ожидалось. Это был довольно приятный мужчина лет сорока пяти в хорошо сшитом костюме. Грустные его глаза свидетельствовали о том, что даже посади его в кресло мэра, это не поднимет ему настроения.
Наталия пригласила его в свой кабинет.
— Я слушаю вас.
— Мне много рассказывали о вас… Но я не знал, что и мне когда-нибудь придется обращаться к вам за помощью… Если бы вы знали, как все это неприятно и… стыдно…
— Что случилось, Борис Яковлевич? У вас такое печальное лицо… Я помогу вам, чем только смогу…
— Речь идет о моей жене, Насте. Мне позвонили и сказали, что у нее есть любовник. Но я не поверил.
— Мне все ясно. Можете не продолжать. Вернее, давайте сделаем так… Я сейчас же напишу вам на листочке его фамилию, а потом сверим, идет?
Он посмотрел на нее с недоверием.
— Вы ТАК работаете? Сразу? Но почему?.. Хорошо. Пишите.
Она взяла листок и написала на нем всего одну фамилию.
— Это он?
— Но откуда?… Да, это Варфоломеев. Но я почему так насторожился? Дело в том, что Настя когда-то училась вместе с Андреем в театральной студии… Это было давно и, как уверяла меня Настя, между ними никогда ничего не было… Но вы же сами знаете: нет дыма без огня.
— Согласно, но не совсем. Что вы хотите от меня?
— Быть может, это покажется вам абсурдным… но мне хотелось бы узнать, как сложатся наши отношения с Настей в дальнейшем? Она намного моложе меня… Но мне бы не хотелось ее терять… Если она только пожелает, она всегда сможет от меня уйти… Но мне не верится, что она встречается с этим дон-жуаном… У нас с Настей прекрасные отношения… Больше того, она ждет ребенка, и хотя срок очень маленький, мы надеемся на благополучный исход…
— Если вы подождете меня немного в гостиной, то я, пожалуй, смогу вам все сказать уже через четверть часа… Если, конечно, получится…
Зорин достал из кармана костюма деньги и протянул ей.
— Здесь ровно столько, сколько вы берете за работу. Если все сойдется, то я заплачу еще столько же.
— Хорошо.
Он вышел, а она села за рояль. Она вновь заиграла «Дождь» Вивальди. И снова, когда закончила играть, на крышке рояля набралась горстка снега…
«Похоже, это мой последний гонорар… Хорошо, что я приблизительно знаю, как обстоит дело с его Настей, ведь это она должна придти сегодня в гримерную, как пить дать… Но что будет дальше? неужели мне так и придется всю оставшуюся жизнь жить в этом городе и работать в музыкальной школе, да к тому же еще и бесплатно?» Ругая себя мысленно за то, что она, вместо того, чтобы отложить деньги, потратила большую их часть на поездку по Европе, Наталия вышла из кабинета и увидела Зорина, сидящего перед чашкой кофе с совершенно убитым видом. Увидев Наталию, он очнулся и тряхнул головой:
— Ну что вы мне скажете?
— То, что вашу жену подставили. Сегодня в семь часов она должна будет оказаться в гримерной Варфоломеева… Но к самому Андрею она отношения не имеет, никакого… Ее пригласила туда одна женщина, фотография которой у меня есть… Вы сами можете сейчас приехать домой и спросить Настю, о чем они договаривались с этой женщиной. Уверена, речь будет идти либо о белье, либо об одежде или чем-то нейтральном… — и она рассказала ему о Хрусталевой.
— Теперь, когда вы все знаете и у вас, я думаю, отлегло от сердца, помогите и мне… Приходите вместе с вашей женой к парку что возле театра. Вы подождете нас, а мы с Настей сходим в гримерную… Там уже будет поблизости один мой знакомый с фотоаппаратом…
— Он что, будет снимать Настю?
— Нет, Хрусталеву… Я обещаю вам, что ни вы, ни ваша жена не пострадаете… И еще… До семи часов есть еще время… Запишите на магнитофон все ваши сегодняшние телефонные разговоры. Эта женщина непременно позвонит вам, чтобы заманить в театр для того, чтобы вы смогли увидеть вашу жену в раздетом виде и в присутствии Варфоломеева. Приблизительно пять минут восьмого или лучше десять — приходите туда… Надеюсь, что у вас не будет проблем со служебным входом…
— Разумеется… Боже мой, Наташа, какие страшные вещи вы мне только что рассказали… Но мы придем… Уверен, что Настя все мне расскажет, как только я покажу ей фотографию… А потом, значит, мне надо будет возвращаться на работу…
После обеда Наталия уснула. А проснулась от звонка. Звонил Зорин. Голос его был взволнованным:
— Наташа? Вы оказались правы… Она мне только что позвонила… И сказала, чтобы я в четверть восьмого пришел в гримерную Варфоломеева, что там, якобы я увижу свою жену в объятиях этого негодяя…
— Так, понятно… А каким образом она вам преподнесла эту весть?
— Она представилась невестой Варфоломеева, и что ей, якобы, надоели его измены… Она просила меня, чтобы я присмотрел за своей женой… Вот в каком духе все это было сказано…
— Вы записали разговор?
— Да, конечно.
— Значит, встречаемся в парке возле театра без четверти семь.
— Да… Чуть не забыл… Я же говорил с Настей. Как только она увидела фотографию этой женщины, так сразу же мне и сказала, что та обещала ей продать какие-то шикарные вещи, которые, якобы, ее знакомая артистка привезла из Голландии. Если бы вы только знали, как я вам благодарен. Ведь вы, можно сказать, вернули мне Настю… Ну все, до встречи…
Она проснулась от собственного крика. Она кричала как в ту ночь, когда ее привезли на квартиру и раздели. Извиваясь всем телом, она кричала, что у нее сифилис. «Если не верите, посмотрите справку, она в сумке… Заберите все деньги, все, только не трогайте меня… Меня муж заразил…» Она не помнила всех тех слов, которыми защищала свое тело, принадлежавшее только одному мужчине.
Эту справку она купила за пятьдесят тысяч. Словно чувствовала… Прислушалась к совету одной приятельницы, которую тоже чуть не изнасиловали, но увидев справку, отпустили, предварительно избив и выбросив из машины как сломанную куклу…
Это должен был быть ее последний день в гостинице. Завтра все будет иначе. Завтра она начнет новую жизнь. И у нее есть силы.
Она подошла к окну: на улице шел снег. «Когда же он кончится? Он же засыплет Элеонору…»
Чету Зориных она узнала сразу. Настя оказалась почти девочкой. Хрупкая, голубоглазая в голубой норке, она казалась просто ангелом. Нет, такая не способна на предательство. Это написано у нее на лице.
— Ну что ж, пойдемте… А вы, чтобы не замерзнуть, можете зайти в кафе… У вас еще почти полчаса… Только не опаздывайте, — обратилась Наталия к Борису Яковлевичу.
Они вошли с Настей в театр. Поднялись на второй этаж.
— Я останусь здесь, а вы поднимайтесь. Она должна явиться с минуты на минуту… Ничего не бойтесь… Чтобы не вызвать ее подозрения, даже разденьтесь… Ничего страшного… А когда войдет Варфоломеев, сразу же войдем и мы…
И она ушла. А буквально через пару минут на лестнице показалась Хрусталева. С бледным лицом, напудренным до безобразия, в черном платье она поднялась, и Наталия услышала ее голос: она что-то говорила Насте. Затем послушался звук отпираемой двери, а потом все стихло. Еще через мгновение дверь открылась, зацокали каблуки — Хрусталева прошла мимо, на этот раз вниз, куда-то в подвал. Оттуда сначала донеся какой-то шорох, а после все стихло.
«Наверно, там находятся какие-нибудь мастерские…» Мысль о том, что там есть запасной выход, в голову почему-то не пришла.
И вот наконец появился Варфоломеев. Снова в черной хламиде. Наталия стояла к нему спиной и делала вид, что рассматривает большие фотопортреты актеров на стенах. Когда он поднялся, откуда ни возьмись возник Сапрыкин:
— Ну что, пора? Он уже поднялся…
— Думаю, что пора…
Они поднялись в гримерную и принялись стучать в дверь. Она тотчас открылась. Они увидели изумленного Варфоломеева и полураздетую Настю. Следом появился заснеженный и похожий на Деда Мороза Зорин.
— Где она? — спросил он.
— Внизу, в подвале… наверно, там мастерские… — сказала Наталия, делая знак Зориной, чтобы она одевалась.
— Послушайте, произошло какое-то недоразумение… — Варфоломеев был смертельно напуган. Он узнал Зорина и теперь чувствовал, что его карьере приходит конец. — Уверяю вас, в этой гримерной должна была находиться совершенно другая женщина… У нее был ключ…
— Да не переживайте вы, молодой человек, — успокоил его Зорин, — я все знаю.
— Но что вы можете знать, когда ничего не было?
Между тем Настя оделась и они вместе с мужем покинули гримерную.
— Я вам еще позвоню, — сказал на прощанье Зорин Наталии.
Когда они ушли, Варфоломеев замотал головой:
— Да объясните же мне, черт возьми, что здесь происходит…
— Как-нибудь потом, — сказала Наталия. — Вы не узнаете меня?
— Вы? Вот черт… не узнал…
— Богатая буду. Вы позвоните мне и я вам все объясню, а теперь скажите, где ваша приятельница, Саша Хрусталева, с которой у вас здесь была назначена встреча?
— Понятия не имею.
— Она спустилась вниз… У вас там что, мастерские или что?
— Если вы имеете в виду лестницу, ведущую вниз, то там у нас запасной выход. И никаких мастерских…
Наталия с Сапрыкиным, который так и не понял, зачем вообще притащился с фотоаппаратом, спустились вниз, и действительно обнаружили прямо возле двери черные туфли, те самые, в которых была Хрусталева, которая спускалась по лестнице.
— Надо же, какая предусмотрительная, у нее здесь, должно быть, одежды была и сапоги… Удивительная женщина… Но мы ее теперь не догоним… В любом случае, она никуда не денется…
— Ты мне, может, объяснишь, зачем я брал с собой фотоаппарат?
— Наверно, чтобы сфотографировать кого-нибудь… Если честно, то я сейчас и сама не знаю… невозможно же все предугадать. Так ты что, не сделал ни одного снимка?
— Почему же, сделал… Снял полуголую Зорину, она ведь хорошенькая…
— А вот этого ты как раз и не должен был делать… Ну все, Сережа, можно возвращаться домой. Ты себе даже представить не можешь, какое доброе дело мы с тобой сделали… А теперь, ответь мне на один вопрос: у Стаса Караваева была жена?
— Даже и не знаю… Но для тебя узнаю все, что хочешь… Кстати, а почему ты так спокойно отнеслась к тому, что мы не схватили эту гадину?
— Да куда она может деться? Она же и представления не имеет о том, какой сценарий мы только разыграли. Убежала себе и все…
— А ты знаешь, где она живет?
— Конечно. На Садовой.
— Так, может, прокатимся?
— Ты серьезно? И что мы будем с ней делать?
— Посадим в машину и привезем в прокуратуру. Возбудим против нее уголовное дело… Или же просто задержим и подождем, когда оклемается Савельев… Уж он-то найдет, что с ней сделать.
— Не знаю, может, ты и прав… Тогда давай заедем за Игорем. Сейчас только восемь. Он наверняка еще в прокуратуре.
— Садовая, 38, говоришь? Наталия, когда ты угомонишься?
Ведь все приличные люди уже дома… — Логинов смотрел, как она ведет машину и каждый раз сдерживался, чтобы не схватить ее за руки, когда она на полной скорости сворачивала, того и гляди рискуя перевернуться. — Ну куда ты летишь?
— Если честно, то мне просто не терпится надавать ей пощечин…
— Не имеешь права…
— Разве ты сегодня не испытал шок от записки, которую она сунула тебе в карман? Все, приехали. Вот ее дом. И свет в окнах горит. Она дома.
Они поднялись пешком на восьмой этаж.
— Может, эта стерва нас чайков напоит? — усмехнулся Сапрыкин, еще, наверно, не осознавая всей опасности этой женщины.
— С цианистым калием. Либо приготовит коктейль из мышьяка с ртутью… У нее не застрянет…
Они позвонили.
— Что-то не открывает.
— Откроет, куда ей деваться, не прыгать же с восьмого этажа…
Наталия толкнула дверь. «Открыта.»
— Ну что, войдем?
Они побольше открыли дверь и увидели стоящего с отсутствующим видом мужчину с соломенного цвета волосами.
— Валера? Что ты здесь делаешь?
— Она там… — сказал он.
Они ворвались в комнату и увидели лежащую в луже крови Хрусталеву. Рядом с ней валялся окровавленный нож.
— Зачем ты это сделал? Зачем?
Но он не успел ответить, потому что Сапрыкин с Логиновым тут же скрутили ему руки и вывели из квартиры.
— Наташа, позвони нашим… Пусть приезжают…
Но когда они ушли с Демидовым, она даже не пошевелилась. Стояла посреди комнаты и смотрела на лежащее перед ней тело. Она даже не успела раздеться. На ней было все то же черное платье, в каком она была в театре. Даже в сапожках… Значит, она только пришла и в дверь сразу же позвонили. Она открыла, потому что не могла не открыть, ведь она любила этого человека. И из-за него стала уродом. Возможно, что они о чем-нибудь даже поговорили… И он стал ее обвинять… А потом достал нож и зарезал ее.
Нет, не такого конца она ожидала.
Еще одна смерть.
Наталия увидела Логинова и, извинившись, сказала, что никуда не звонила.
— Послушай, ну почему везде, где б только не появилась ты, сразу находят трупы?
— Может, я и есть убийца? Знаешь, Игорь, а мне жаль этого парня… Я имею в виду Демидова. Это же муж Кати, сестры этой Саши Хрусталевой… Ты позволишь мне с ним встретиться и задать несколько вопросов?
— Посмотрим на твое поведение.
Она поднялась и позвонила в дверь. Никого. Тогда позвонила Марине.
Соседка, увидев ее, замахала руками.
— Ключи, — резко сказала женщина. — Быстро.
— Но у меня их нет… Их забрали…
— Кто?
— Приходили две женщины, они сказали, что там находится лекарство для Сергея Петровича, и я отдала им ключи…
— Тогда я воспользуюсь твоим балконом… Ты не возражаешь?
Марина не то, что не возражала, она уже совсем ничего не соображала. Сейчас эта женщина повторит ее утренний маршрут и займет ее место в этой жизни.
— Это не вы, вас не может быть.
— Считай, что ты меня и не видела.
Оказавшись в своей квартире, которая теперь напоминала бойню: всюду битое стекло, снег, еда, разбросанная где попало, вещи, она позвонила своей сестре:
— Ада, это я. Не падай в обморок, лучше бери своего Михаила с инструментами, мне здесь надо привести в порядок балконную дверь… Моя соседка сошла с ума, она выбила мне здесь все стекла и устроила погром…
А глубокой ночью, когда Ада, почти в бесчувственном состоянии после потрясения, вызванного воскрешением из мертвых своей сестры, и уставшая после уборки, лежала рядом с ней постели, Ольга рассказала, что произошло с ней в тот вечер.
— Когда я увидела его глаза, то подумала, что кто-нибудь умер… И вдруг, Ада, он начал говорить мне такие чудовищные вещи… Он оскорблял меня, кричал, а потом ударил меня по лицу, затем еще раз… Я-то понимала, что ему кто-то что-то сказал, поскольку совесть моя чиста… Но что я могла сделать, когда он был похож на сумасшедшего?! А потом я, наверно, упала с лестницы и потеряла сознание. Я поднялась и поняла, что у меня что-то с ногой… Ты же видела мое тело, когда мыла меня… Это просто синяк, но какой… И вообще, на кого я стала похожа?
— Не плачь, успокойся… Мне до сих пор не вериться, что ты вернулась…
— И поехала к тебе… Хотела остановить такси или добраться до автобуса… Но возле меня остановилась машина… В ней было трое мужчин, двое, на заднем сидении, усадили меня к себе на колени… А рядом с водителем сидела женщина. Она даже не смотрела в мою сторону. Меня привезли на какую-то квартиру… Хотели изнасиловать, но я показала им справку о том, что у меня сифилис…
— Сифилис? Ты уверена?
— Конечно…
— Это ту, которую тебе сделала Надя Никитина?
— Да.
— А ты читала ее?
— Если честно, то просто не успела…
— Она же сделала тебе справку о том, что ты — вич-инфицированная. Что у тебя СПИД!
Ольга пыталась осознать услышанное.
— Так вот почему они меня избили и выбросили из машины… А вот что было со мной потом, не помню… Скорее всего, меня подобрали бомжи, потому что я очнулась в каком-то сарае, это оказалось автобусным кузовом… А дальше я тебе рассказывать не буду… Разве что позже… А сейчас я устала… Давай спать.
— Оля, ты побывала на том свете, честное слово… А мы тебя здесь искали, у меня была Сара со своей знакомой… Ты никогда не слышала о Наталье Ореховой?
— Слышала. И она мне вскоре очень понадобиться.
— А что с Савельевым?
— Он никогда не переступит порога этого дома. Я не смогу ему простить все этого… Как он мог поверить?
И Ада рассказала ей про письмо.
— Я знаю, — сухо сказала Ольга. — Я все знаю… А теперь давай спать.
Утром Логинову позвонили и сказали, что Демидов повесился. Когда об этом узнала Наталия, то испытала сильнейший шок.
— Из-за Хрусталевой погибло столько человек… Демидов… такой несчастный человек… — И вдруг, что-то вспомнив, она позвонила Сапрыкину. — Сережа? Ты еще не узнавал, о чем я тебя просила?
— Узнавал. Да, он был женат. Но его жена исчезла.
— А как ее звали?
— Нина Петровна Акчурина.
— У вас, случайно, нет ее фотографии?
— Нет. Хорошо, спасибо.
Она позвонила Романову:
— Вася, это Наташа Орехова. Ответь мне, пожалуйста, на один вопрос… Ольга Савельева еще у тебя? За ней еще не приходили?
— Нет. Сестра обещала забрать ее сегодня утром. А что?
— Подожди, я сейчас приеду…
— Ты куда? — Логинов ничего не понимал. — Зачем тебе Савельева?
— Если хочешь, поедем со мной… Я все объясню тебе только после того, как Романов кое-что для меня сделает…
Василий встретил ее улыбкой, но видев ее бледное лицо, смял улыбку и развел руками:
— Не приехали еще.
— Покажи мне, пожалуйста, еще раз ее…
Василий привел ее в комнатку, где на стеллажах в холоде хранились трупы. Здесь было нечем дышать.
— Вот, смотри… Только непонятно, что ты можешь увидеть… Она же почти вся сгорела…
— Ты не мог бы взять какой-нибудь инструмент и проверить шейку бедра? Там должен быть металлический протез…
Василий ушел, вернулся со скальпелем, сделал надрез сначала на одном бедре, поднял черную твердую сгоревшую плоть и вдруг, почувствовав что-то металлическое, еще больше открыл бедро.
— Да, ты права… Вот он, металлический протез… Его ставят, когда ломается шейка бедра… Но откуда ты узнала и какое это имеет значение?
— Вы искали Катю Хрусталеву семь лет, а теперь могли похоронить ее, как Ольгу Савельеву. Может это даже и хорошо, что ее муж, Демидов так никогда и не узнает, кем была его жена все эти семь лет и как погибла…
— Я ничего не понял, — сказал Логинов.
— Катя Хрусталева — жена Стаса Караваева. Сбежав в ту ночь, она, должно быть, попала в руки к нему или к его брату… Она была красивой девушкой и, возможно, Караваев взял ее к себе… Она поменяла фамилию и зажила совершенно другой жизнью…
— Но как ты об этом узнала?
— Мне Демидов рассказал, что у нее была сломана шейка бедра и что ей вставили протез… Просто я подумала хорошенько… Спасибо, Василий…
Она повернулась, чтобы выйти, как вдруг увидела Аду.
— Ада, это не Ольга… Это совсем другая женщина… Так что ты напрасно приехала…
— Кто бы это ни была, я похороню ее.
У нее было очень странное лицо. Казалось, что она даже не удивилась.
— Ты в порядке, Ада?
— Да.
И только тут Наталия заметила, что Ада пришла не одна. В коридоре стояла еще одна женщина.
Наталия вышла из комнаты и почувствовала, как закружилась ее голова. Эти зеленые глаза и алый рот…
— Вы Наташа Орехова?
— Но вы… Ольга, как же это?
— Мне надо с вами поговорить… Понимаете, моя история еще не закончена… И я бы хотела попросить вас помочь мне узнать, что ждет меня в будущем… Вы себе даже представить не можете, что мне пришлось пережить… Но я выполнила свой долг и нисколько не жалею об этом.
Они вышли на свежий воздух. Снег слепил глаза. Ярко светило солнце.
— Вы на машине?
— Да. А что, нужно куда-то ехать?
— Да, на Садовую…
— Но зачем? — удивилась Наталия.
— Потому что я убила Хрусталеву… Она оставила в кафе свою сумочку, а в ней около десятка мерзких писем, которые ждали своего часа… Там был и паспорт, поэтому мне и не составило труда разыскать ее… Она не должна была жить… И я убила ее… Зарезала. Потому что у меня не было денег на пистолет… Она там, в своей квартире…
Наталия взяла ее за руку.
— Ее уже там нет. — И рассказала про Демидова. И вообще все, что знала. Даже про Катю, которую приняли за Ольгу.
— Тогда отвезите меня в другое место…
— Аду не будем ждать?
— Нет, она твердо решила заняться похоронами этой несчастной.
Наталия показала ей фотографию Кати на море.
— Да, это она была в машине. Только выражение лица у нее, конечно, уже не такое. Она стало жестче… Она на многое смотрела сквозь пальцы.
Между тем они выехали на центральную улицу.
— И куда же мы едем?
— Для начала надо заехать в магазин и купить побольше еды и теплых вещей, а потом раздобыть где-нибудь ошейник и поводок.
На городской свалке им с трудом удалось отыскать старенький автобусный кузов. Когда они вошли внутрь, то увидели там худую изможденную женщину лет шестидесяти.
— Вы не узнаете меня? — спросила Ольга, снимая шапку, чтобы женщина могла получше ее разглядеть.
— Ты? — только и спросила женщина. — Куда же ты убежала? Такая больная?
— За продуктами. — Она поставила на грязный пол пакеты с едой и вещами. — Это вам. Спасибо.
И, чтобы не расплакаться, она вышла.
— А поводок-то для кого?
— Для Элеоноры…