Jonathan Kellerman

Blood Test

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Я сидел в зале суда и наблюдал за тем, как Ричард Моуди слушает неблагоприятное для себя решение судьи.

По этому случаю Моуди вырядился в костюм из синтетической ткани шоколадного цвета, канареечно-желтую рубашку, галстук-«шнурок» и сапоги из змеиной кожи. Он корчил гримасы, кусал губу и старался встретиться взглядом с судьей, но та «пересмотрела» его, и он в конечном счете уставился на свои руки. Судебный пристав в углу не отрывал взгляда от Моуди. После моего предостережения он старательно следил за тем, чтобы на протяжении всего заседания супруги Моуди держались подальше друг от друга, и даже дошел до того, что обыскал Ричарда.

Судьей была Диана Севир, деловитая, моложавая для своих пятидесяти лет, пепельная блондинка с сильным, но добрым лицом и мягким голосом. Я еще никогда не видел ее в суде, но много о ней слышал. До поступления на юридический факультет Севир работала в системе социального обеспечения и после десяти лет в суде по делам несовершеннолетних и шести лет гражданских и семейных дел была одной из немногих судей, по-настоящему понимавших детей.

– Мистер Моуди, – сказала Севир, – я хочу, чтобы вы очень внимательно выслушали то, что я вам сейчас скажу.

Моуди принял было воинственную позу, расправив плечи и прищурившись, словно готовясь к драке в баре, однако защитник толкнул его в бок, и он расслабился и натянуто улыбнулся.

– Я заслушала показания доктора Дашхоффа и доктора Делавэра, оба они опытные специалисты и нередко дают заключения для нашего суда. Я переговорила у себя в кабинете с вашими детьми. Сегодня весь день я наблюдала за вашим поведением и слышала ваши беспочвенные обвинения в адрес миссис Моуди. Я выяснила, что вы дали наставление своим детям сбежать от матери, чтобы вы смогли их спасти. – Помолчав, судья подалась вперед. – Сэр, у вас серьезные проблемы с психикой.

Ухмылка исчезла с лица Моуди так же быстро, как и появилась, однако Севир успела ее заметить.

– Очень жаль, что вы находите это смешным, мистер Моуди, потому что на самом деле все очень печально.

– Ваша честь! – вмешался адвокат Моуди.

Судья остановила его, махнув ручкой с золотым пером и корпусом.

– Не сейчас, мистер Деркин. Сегодня я уже наслушалась достаточно словесной шелухи. Я подвожу итог и хочу, чтобы ваш клиент меня выслушал. – Она повернулась к Моуди. – Возможно, ваши проблемы можно исцелить. Я искренне на это надеюсь. У меня нет никаких сомнений в том, что тут не обойтись без психотерапии – в больших объемах. Возможно, потребуется также лечение. Надеюсь, вы получите всю необходимую медицинскую помощь – это нужно вам и вашим детям. Я постановляю: впредь вам запрещается общаться со своими детьми до тех пор, пока я не получу заключение психиатра о том, что вы больше не представляете угрозы для окружающих и себя самого – когда прекратятся угрозы кого-то убить и покончить с собой и вы поймете, что развод – реальность, и сможете помогать миссис Моуди воспитывать детей.

Когда вы достигнете этой точки – а одного только вашего слова, мистер Моуди, будет недостаточно, чтобы меня убедить, – суд обратится к доктору Делавэру с просьбой составить график ограниченных свиданий с детьми, обязательно в присутствии представителей опеки.

Выслушав ее, Моуди резко подался вперед. Судебный пристав мгновенно вскочил с места и бросился к нему. Увидев его, Моуди слабо усмехнулся и опустил плечи. У него по щекам потекли слезы. Достав носовой платок, Деркин протянул его Моуди, после чего заявил протест в связи с посягательством судьи на личную жизнь его клиента.

– Вы вправе подать апелляцию, мистер Деркин, – спокойно промолвила Севир.

– Судья…

Это заговорил Моуди, его бас прозвучал сухо и натянуто.

– В чем дело, мистер Моуди?

– Вы не понимаете… – Он заломил руки. – Мои дети – я же без них жить не могу!

Какое-то мгновение мне казалось, что Севир устроит ему разнос. Однако она посмотрела на него с сочувствием:

– Я вас прекрасно понимаю, сэр. Я понимаю, что вы любите своих детей. Что ваша жизнь разбита вдребезги. Но и вы должны понять – в этом вся суть психиатрического обследования, – что дети не могут быть ответственны ни за чью жизнь. Для ребенка это непосильная ноша. Ваши дети не могут воспитывать вас, мистер Моуди. Это вам нужно научиться воспитывать их. А в настоящий момент вы на это не способны. Вам требуется помощь.

Моуди начал было что-то говорить, но осекся. Он покачал головой, признавая свое поражение, вернул платок своему адвокату и попытался сохранить хоть какие-то крохи собственного достоинства.

Следующие полчаса ушли на решение имущественных вопросов. Мне было незачем слушать споры о дележе скудного скарба Дарлины и Ричарда Моуди, и я уже собрался уходить, однако Мэл Уорти сказал, что хочет переговорить со мной после окончания заседания.

Когда юридическая абракадабра наконец завершилась, судья Севир сняла очки и объявила об окончании слушаний. Повернувшись ко мне, она улыбнулась:

– Если у вас есть время, доктор Делавэр, я хотела бы побеседовать с вами у меня в кабинете.

Улыбнувшись в ответ, я кивнул. Севир попросила присутствующих очистить зал заседаний.

Деркин вывел Моуди под бдительным взглядом судебного пристава.

Мэл болтал ни о чем с Дарлиной, похлопывая ее по пухлому плечу. Собрав документы, он уложил их в один из двух принесенных в суд чемоданов. Мэл Уорти привык все делать досконально, и если другие адвокаты обходились одним тоненьким портфелем, он же привез целые коробки документов на стальной тележке для багажа.

Бывшая миссис Ричард Моуди с лихорадочно раскрасневшимися щеками подняла на него изумленный взгляд и согласно закивала. Свое пышное тело молочницы она втиснула в легкое голубое платье, пенящееся морским прибоем. Такое платье больше подошло бы девушке лет на десять моложе ее, и у меня мелькнула мысль, не путает ли она новообретенную свободу с невинностью молодости.

Мэл был облачен в классический наряд адвоката из Беверли-Хиллз: итальянский костюм, шелковая сорочка, галстук и кожаные штиблеты с кисточками. Длинные волнистые волосы были уложены по последней моде, бородка подстрижена чуть ли не до самого подбородка. Ногти его сияли, зубы блестели, а кожу покрывал загар, приобретенный на пляжах Малибу. Увидев меня, Мэл подмигнул, помахал рукой и напоследок еще раз хлопнул Дарлину по плечу. После чего схватил ее руку обеими руками и проводил до двери.

– Спасибо за помощь, Алекс, – сказал Мэл, вернувшись. На столе еще оставался ворох бумаг, и он принялся их разбирать.

– Пришлось повозиться, – заметил я.

– Согласен. Все некрасивые дела такие. – Мэл произнес это искренне, однако в его голосе прозвучала смешинка.

– Но ты одержал победу.

Мэл оторвался от бумаг.

– Точно. Ну, знаешь, это ведь мое ремесло. Поединок. – Засучив манжету, он бросил взгляд на тоненький золотой диск. – Не стану утверждать, будто я огорчен тем, что отделал этого индюка Моуди.

– Ты полагаешь, он смирится с поражением? Безропотно сдастся?

– Как знать? – пожал плечами Мэл. – Если не смирится, мы пустим в дело тяжелую артиллерию.

За двести долларов в час.

Мэл уложил чемоданы на тележку.

– Послушай, Алекс, тут все было чисто – иначе я бы тебя не пригласил. Для тех дел, что с душком, у меня полно крутых ребят. Все справедливо, разве не так?

– Да, мы поддерживали правую сторону.

– В самую что ни на есть точку. И я еще раз говорю тебе спасибо. Передай от меня наилучшие пожелания леди в судейской мантии.

– Ты думаешь, они ей нужны? – спросил я.

Усмехнувшись, Мэл хлопнул меня по спине:

– Возможно, ей пришелся по душе твой подход. А девчонка не дурна, а? Кстати, у нее никого нет, ты знаешь?

– Старая дева?

– Нет, черт возьми. Разведена. Я вел ее дело.

Кабинет судьи Севир был отделан красным деревом и наполнен ароматом свежих цветов. Она сидела за резным деревянным письменным столом, накрытым стеклом, на котором стояла хрустальная ваза с гладиолусами. На стене у нее за спиной висели фотографии двух нескладных мальчишек-подростков – в футболках, гидрокостюмах, пиджаках и галстуках.

– Моя ужасная пара, – сказала Севир, проследив за моим взглядом. – Один в Стэндфордском университете, другой торгует дровами в Эрроухэде. Вы никому не расскажете, а, доктор Делавэр?

– Никому.

– Пожалуйста, садитесь. – Севир указала на обтянутый бархатом диван. Когда я сел, она сказала: – Извините, если была с вами чересчур резка.

– Ничего страшного.

– Я хотела выяснить, что говорит о психическом состоянии мистера Моуди тот факт, что он носит женское нижнее белье, а вы не дали прижать себя к стенке.

– На мой взгляд, его выбор нижнего белья не имел никакого отношения к праву на опеку.

Севир рассмеялась:

– Мне приходится иметь дело с экспертами-психологами двух типов. Напыщенные самопровозглашенные знаменитости, которые настолько уверены в себе, что считают свое мнение по любому вопросу священным и неприкосновенным, и осторожные вроде вас, которые высказывают суждение только тогда, когда оно тщательно проверено и подтверждено.

– По крайней мере защиту «Твинки»[1] от меня вы не получите, – пожал плечами я.

– Не в бровь, а в глаз. Как насчет красного вина?

Открыв дверцу шкафчика в тон столу, Севир достала бутылку и два бокала на длинных ножках.

– С удовольствием, ваша честь.

– Здесь я Диана. А вас звать Александр?

– Можно просто Алекс.

Она наполнила бокалы.

– Это замечательное каберне я держу для того, чтобы отмечать окончание особенно противных дел. Если хотите, заряд позитивной энергии.

Я взял предложенный бокал.

– За правосудие! – сказала Севир, и мы пригубили вино.

Вино оказалось замечательным, и я высказал это вслух. Похоже, Севир это порадовало.

Какое-то время мы пили молча. Севир закончила первой и поставила бокал на стол.

– Я хочу поговорить с вами о семействе Моуди. Дело закончено, но у меня из головы не выходят дети. Я ознакомилась с вашим отчетом. Вы хорошо поработали.

– Не сразу, но эти люди открылись передо мной.

– Алекс, как вы думаете, детям будет хорошо?

– Я задавал себе этот же самый вопрос. Мне очень хотелось бы ответить вам «да». Все зависит от того, как поведут себя родители.

Севир постучала ногтями по краю бокала.

– Вы думаете, он ее убьет?

Этот вопрос застал меня врасплох.

– Только не говорите, что эта мысль не приходила вам в голову – вы же предупредили судебного пристава и все такое.

– На самом деле я хотел избежать неприятной сцены, – сказал я. – Но соглашусь: да, я думаю, Моуди способен на такое. Он в глубокой депрессии, выведен из равновесия. Когда ему плохо, ведет он себя отвратительно, а так плохо ему еще никогда не было.

– И он носит женские трусики.

– И это тоже, – рассмеялся я.

– Еще вина?

– Конечно.

Поставив бутылку, Севир обвила пальцами ножку бокала – угловатая, привлекательная женщина в годах, не боящаяся показать свои немногочисленные морщины.

– Полный неудачник этот наш мистер Ричард Моуди. И, возможно, убийца.

– Если его охватит жажда кого-нибудь убить, самой очевидной жертвой станет его бывшая жена. И ее приятель – Конли.

– Ну, – сказала Севир, проводя кончиком языка по губам, – к таким вещам нужно относиться философски. Если он ее убьет, то потому, что она трахалась с другим. Тут главное, чтобы Моуди не убил невиновного человека вроде нас с вами.

Трудно было понять, говорит ли она это серьезно.

– Я часто думаю об этом, – продолжала Севир. – Какой-нибудь свихнувшийся неудачник возвращается и вымещает все свои беды на мне. Неудачники упорно не желают взять на себя ответственность за свою жалкую, никчемную жизнь. Вас это никогда не беспокоило?

– Если честно, нет. Когда я работал в клинике, большинство моих пациентов были милые дети из милых семей – никаких намеков на кровавую бойню. А последние два года я отошел от дел.

– Знаю. Я обратила внимание на пробел в вашем резюме. Работа в серьезном заведении, затем пустота. Это случилось до событий в Каса де Лос Ниньос или после?

Меня нисколько не удивило, что ей это известно. Хотя с тех пор прошло уже больше года, заголовки были кричащими, и люди не забыли. У меня осталось свое личное напоминание – восстановленная из обломков челюсть, ноющая к перемене погоды.

– За полгода до того. А потом у меня уже больше не было особого желания снова окунаться во все это.

– Не понравилось быть героем?

– Я даже не знаю, что означает это слово.

– Охотно верю. – Смерив меня оценивающим взглядом, Севир поправила полу мантии. – И вот теперь вы занимаетесь криминалистическими расследованиями.

– В ограниченном объеме. Я соглашаюсь давать консультации только тем прокурорам, которых лично знаю, что существенно сужает поле деятельности. Иногда ко мне напрямую обращаются судьи.

– Кто именно?

– Джордж Ландр, Ральф Сигел.

– Оба отличные ребята. С Джорджем я училась на юрфаке. Заказы вам нужны?

– Вообще-то я за работой не гонюсь. Если ко мне обратятся – замечательно. Если нет – я всегда найду, чем заняться.

– Богатенький мальчик, да?

– Вовсе нет, но я сделал кое-какие неплохие инвестиции, которые по-прежнему приносят доход. Если только меня не засасывает Родео-драйв[2], все в порядке.

Севир улыбнулась:

– Если вам нужна будет подработка, я поговорю с народом. У хороших экспертов-психологов все расписано на четыре месяца вперед, а нам всегда нужны те, кто способен здраво мыслить и изъясняться достаточно простым языком, понятным судьям. Ваше заключение действительно было очень хорошим.

– Спасибо. Если вы ко мне обратитесь, я вам не откажу.

Севир допила второй бокал.

– Очень мягкое вино, не так ли? Оно из крохотной винодельни в долине Напа-Вели. Ей три года, и она до сих пор работает в убыток, но там разливается ограниченное количество очень хороших красных вин.

Встав, она прошлась по кабинету и достала из кармана мантии пачку тонких дамских сигарет и зажигалку. В течение следующих нескольких минут Севир стояла, разглядывая висящие на стене дипломы и сертификаты, глубоко затягиваясь сигаретой.

– Умеют же люди испоганить себе жизнь, вы не находите? – наконец нарушила молчание она. – Вроде нашей мисс Синеглазки Моуди. Милая сельская девушка приезжает за впечатлениями в Лос-Анджелес, устраивается на работу кассиршей в супермаркете, влюбляется в красавца мужчину, носящего кружевные трусики… Я забыла, кто он у нас, строитель?

– Плотник. Работает в киностудии «Аврора».

– Точно. Вспомнила. Мастерит декорации. Этот парень – откровенный неудачник, но нашей Синеглазке требуется целых двенадцать лет, чтобы это понять. И вот наконец она освобождается от этого неудачника, и как вы думаете, с кем связывается? С его клоном!

– У Конли более здоровая психика.

– Пусть так. Но вы только поставьте их рядом. Братья-близнецы! Синеглазку просто тянет к такому типу мужчин. Как знать, быть может, Моуди вначале тоже умел очаровывать. Дайте этому Конли несколько лет, и он станет таким же. Сплошные неудачники!

Обернувшись, Севир посмотрела мне в лицо. Ноздри у нее раздулись, рука, держащая сигарету, едва заметно дрожала: алкоголь, эмоции или то и другое вместе.

– Я сама связалась с козлом, Алекс, и мне потребовалось какое-то время, чтобы выпутаться, но я не развернулась и не повторила снова ту же самую хрень при первой возможности. Как тут не задуматься, поумнеют ли женщины когда-нибудь.

– Я так полагаю, Мэл Уорти может не опасаться, что ему придется отказаться от своего роскошного «Бентли», – заметил я.

– Согласна. Мэл умный мальчик и нашел себе весьма прибыльное ремесло. Кстати, вам известно, что он вел и мой развод?

Я притворился, что впервые об этом слышу.

– Возможно, то, что я вела это разбирательство, является конфликтом интересов, но, по-моему, всем было наплевать, дело выеденного яйца не стоит. Моуди сумасшедший, он дурно влиял на своих детей, и мое решение – первый шаг к тому, чтобы он вернулся на правильный путь. Есть какая-нибудь надежда на то, что он будет лечиться?

– Сомневаюсь. Моуди уверен в том, что с ним все в порядке.

– Разумеется. Ни один по-настоящему спятивший не считает себя таковым. Колбаса боится ножа. Предположим, Моуди не убьет свою жену, вы ведь знаете, что тогда будет?

– Новые судебные заседания.

– Совершенно верно. Этот идиот Деркин будет заявляться сюда через неделю с каким-нибудь новым планом добиться отмены решения. Тем временем Моуди будет и дальше терзать Синеглазку, и если это продлится достаточно долго, дети будут неисправимо испорчены.

Изящной походкой подойдя к столу, Севир достала из сумочки пудреницу и напудрила нос.

– И так до бесконечности. Деркин потащит Синеглазку через все инстанции, та будет блеять и заливаться слезами, но ничего не сможет поделать. – Выражение ее лица стало жестким. – Но мне глубоко наплевать. Через две недели я выхожу из игры. Пора на пенсию. У меня тоже есть кое-какие инвестиции. И одна бездонная яма, куда бесследно исчезают деньги. Маленький виноградник в долине Напа-Вели. – Она усмехнулась. – Ровно через год в это же самое время я буду у себя в погребе дегустировать образцы до тех пор, пока не свалюсь с ног. Если случайно окажетесь в тех краях, обязательно загляните.

– Непременно.

Отвернувшись от меня, Севир заговорила, обращаясь к своим дипломам:

– Алекс, у вас есть подруга?

– Да. Она сейчас в Японии.

– Скучаете по ней?

– Очень.

– Так я и думала, – добродушно улыбнулась Севир. – Всех хороших быстро разбирают. – Она встала, показывая, что аудиенция закончена. – Была рада познакомиться с вами, Алекс.

– Взаимно, Диана. Удачи вам с вином. То, что я попробовал, было замечательным.

– Оно будет становиться только лучше и лучше. Я это чувствую.

Ее рукопожатие было крепким и сухим.

Мой «Севиль» зажарился на открытой стоянке, и я отдернул руку от накалившейся на солнце ручки. В этот самый момент я почувствовал его присутствие и обернулся.

– Прошу прощения, док.

Солнце светило ему в лицо, вынуждая щуриться. Лоб у него блестел от пота, канареечно-желтая рубашка под мышками потемнела до цвета горчицы.

– Мистер Моуди, я сейчас не могу с вами говорить.

– Всего одну секунду, док. Просто позвольте мне поговорить с вами. Выяснить кое-какие важные вопросы. Пообщаться, понимаете?

Слова хлынули из него стремительным потоком. Говоря со мной, Моуди раскачивался на каблуках, стреляя полуприкрытыми глазами из стороны в сторону. За какие-то считаные секунды он улыбнулся, поморщился, покачал головой, почесал кадык и шмыгнул носом. Диссонирующая симфония нервного тика и ужимок. Таким я его еще не видел, но я читал заключение Ларри Дашхоффа и имел представление о том, что происходит.

– Извините. Не сейчас.

Я оглянулся, но на стоянке мы были одни. Здание суда задней стеной выходит на тихий переулок в запущенном районе. Единственным признаком жизни была тощая дворняжка, тычущаяся мордой в некошеную траву на противоположной стороне улицы.

– О, ну же, док! Просто дайте мне высказать пару слов, выяснить кое-какие важные вопросы, как говорят крючкотворы. – Его речь набирала обороты.

Я отвернулся от него, но его сильная загорелая рука сомкнулась у меня на запястье.

– Мистер Моуди, пожалуйста, отпустите меня, – заставляя себя сохранять спокойствие, произнес я.

Моуди ухмыльнулся:

– Послушайте, док, я просто хочу поговорить. Изложить свое дело.

– Никакого дела нет. Я ничем не могу вам помочь. Отпустите мою руку.

Он крепче стиснул мне запястье, однако напряжение никак не отразилось у него на лице. Это было вытянутое лицо, высушенное солнцем, со сломанным приплюснутым носом посередине, тонкими губами и чрезмерно большим подбородком – так накачать челюсти можно, постоянно жуя табак или скрежеща зубами.

Убрав ключи от машины в карман, я попытался разжать пальцы Моуди, сжимающие мне руку, однако его сила была феноменальной. Это также вписывалось в общую картину, если мое предположение соответствовало действительности. Казалось, его рука приварилась к моему запястью, и мне уже становилось больно.

Я оценил свои шансы в драке: мы с Моуди были одного роста и примерно одного веса. Долгие годы обращения с тяжелыми пиломатериалами обеспечили ему некоторое преимущество по части физической силы, однако я в свое время довольно прилежно занимался и помнил несколько приемов. Можно будет с силой наступить ему на ногу, оттолкнуть и уехать прочь, пока он будет корчиться на асфальте… Я со стыдом прервал эти мысли, указав себе на то, что для меня абсурдно драться с Моуди. Этот человек сейчас на взводе, и если кто-то и способен помочь ему снять напряжение, то только я.

Я опустил свободную руку.

– Хорошо. Я вас выслушаю. Но сначала отпустите меня, чтобы я мог сосредоточиться на том, что вы говорите.

Моуди обдумал мои слова, и его лицо растянулось в усмешке. Зубы у него были гнилые, и у меня мелькнула мысль, почему я не обратил на это внимания во время экспертизы, но тогда он был другим – угрюмым и подавленным, все время молчавшим.

Моуди отпустил мою руку. В том месте, где он ее держал, рукав стал грязным и теплым.

– Я вас слушаю.

– Ладно, ладно, ладно. – Голова у него по-прежнему тряслась. – Просто должен поговорить с вами, док, показать, что у меня есть кое-какие планы, объяснить, что эта стерва обвела вас вокруг пальца, как в свое время обвела меня. В доме сейчас плохо, мои мальчишки рассказывают, что этот тип заставляет их вести себя так, как он скажет, а она не вмешивается, говорит, так и надо, так и надо. Ей все по барабану, дети убирают за этим подонком, кто знает, какую грязь он оставляет после себя, он ведь ненормальный, вы это знаете? Он хочет стать хозяином в доме и все такое, а я на это скажу только «ха-ха», понимаете?

А знаете, отчего я смеюсь, док, а? Чтоб удержаться от слез, вот отчего, чтоб удержаться от слез. По своим малышам. Мальчику и девочке. Мой мальчик рассказал мне, что они спят вместе, он хочет стать папой, стать большой шишкой в этом доме, который я построил вот этими самыми руками!

Он растопырил десять узловатых, покрытых ссадинами пальцев. На безымянных пальцах у него было по серебряному перстню с бирюзой, один в виде скорпиона, другой – свернувшейся кольцами змеи.

– Вы понимаете, док, вы чуете, что я вам хочу сказать? Эти малыши – вся моя жизнь, я несу ношу, я, а не кто-то другой, вот что я сказал судье, этой сучке в черной мантии. Я ее несу. От меня, вот отсюда. – Моуди схватил себя за промежность. – Мое тело было в ее теле, когда она еще была порядочной – она еще может снова стать порядочной, понимаете, я ее беру, учу уму-разуму, наставляю на путь истинный, правильно? Но только когда рядом нет этого Конли, ни за что, ни за что, твою мать. Мои малыши, моя жизнь…

Он остановился, чтобы передохнуть, и я поспешил этим воспользоваться.

– Вы всегда останетесь их отцом, – сказал я, стараясь его успокоить, но без снисходительности. – Никто не сможет у вас это отнять.

– Точно. На все сто точно. Возвращайтесь туда и скажите этой сучке в черном, втолкуйте ей, что к чему. Скажите, что дети должны жить со мной.

– Я не могу.

Моуди обиженно надулся, словно ребенок, которого лишили сладкого:

– Идите к ней. Прямо сейчас.

– Не могу. У вас сейчас стресс. Вы не готовы заботиться о своих детях. Вы страдаете маниакальной депрессией, мистер Моуди, и вам необходимо лечиться. У вас недавно был нервный срыв…

– Я справлюсь, у меня есть план. Раздобыть жилой фургон, раздобыть лодку, забрать детей из этого грязного города, из облаков смога, отвезти их в деревню – ловить форель, охотиться, учить их выживать. Как поет Хэнк-младший[3], сельские ребята выживут. Учить их ворошить вилами навоз и есть на завтрак здоровую пищу, подальше от таких сволочей, как он и она, до тех пор пока она не возьмется за ум, как знать, сколько еще она будет с ним вошкаться, трахаться с ним перед детьми – какой позор!

– Постарайтесь успокоиться.

– Вот, смотрите, я успокоился. – Моуди сделал глубокий вдох и шумно выпустил воздух. Я почувствовал его зловонное дыхание. Он хрустнул пальцами, и серебряные перстни сверкнули на солнце. – Я спокоен, я чист, я готов действовать, я отец, идите и скажите ей!

– Так не получится.

– Это еще почему? – прорычал Моуди, хватая меня за грудки.

– Отпустите меня, мистер Моуди. Мы не сможем говорить, если вы будете так себя вести.

Его пальцы медленно разжались. Я постарался отойти от него подальше, но наткнулся спиной на машину. Мы стояли так близко друг к другу, что впору было танцевать медленный танец.

– Скажи ей! Это ты меня обосрал, мозговед, ты и исправляй!

В его голосе прозвучали угрожающие интонации. В заведенном состоянии психопаты способны наломать дров. В этом они еще хуже шизофреников, одержимых манией преследования. Я понял, что увещеваниями тут ничего не добиться.

– Мистер Моуди, Ричард, вам нужна помощь. Я ничего для вас не сделаю до тех пор, пока вы ее не получите.

Моуди пробормотал что-то бессвязное, брызжа мне в лицо слюной, и нанес сильный удар коленом вверх – классический прием уличной шпаны. Однако я ожидал от него именно этого, поэтому отклонился в сторону, и его колено задело лишь габардин моих брюк.

Промах вывел Моуди из равновесия, и он пошатнулся. Стыдясь того, что мне приходится это делать, я схватил его за локоть и бросил через бедро. Упав навзничь, Моуди пролежал на земле с четверть секунды, затем снова набросился на меня, размахивая руками, словно обезумевшая молотилка. Дождавшись, когда он приблизился вплотную, я присел и ударил его в солнечное сплетение, не слишком сильно, так, чтобы у него только перехватило дыхание. После чего отступил в сторону, чтобы не мешать ему стоять, согнувшись пополам.

– Пожалуйста, Ричард, успокойся и возьми себя в руки.

Вместо ответа Моуди зарычал, шмыгнул носом и попытался схватить меня за ноги. Ему удалось вцепиться в одну штанину, и я почувствовал, что падаю. Самое время вскочить в машину и поскорее дать деру, однако от левой передней двери меня отделял Моуди.

Я подумал было о том, чтобы броситься к правой передней двери, но для этого нужно было повернуться к нему спиной, а безумие придало ему силы и скорость.

Пока я размышлял, Моуди выпрямился и бросился на меня, извергая проклятия. Чувство жалости к нему лишило меня осторожности, и ему удалось хорошенько ткнуть мне кулаком в плечо, отчего я потерял равновесие. Все еще оглушенный, я все-таки успел прояснить взор и увидел продолжение: хук левой, нацеленный точно мне в подбородок. Чувство самосохранения одержало верх над жалостью, я скользнул вбок, перехватил руку Моуди и со всей силы швырнул его на машину. Прежде чем он успел опомниться, я рывком поднял его на ноги и заломил руку за спину, выкручивая сустав. Боль должна была быть адской, однако Моуди не выказал никаких признаков страдания. У психопатов такое случается – в безумной гонке они не обращают внимания на такие мелочи, как боль.

Я что есть силы дал Моуди пинок под зад, и он отлетел прочь. Схватив ключи, я вскочил в машину и рванул с места.

Прямо перед тем как свернуть на улицу, я успел мельком увидеть Моуди в зеркало заднего обозрения. Он сидел на асфальте, обхватив голову руками, раскачиваясь взад и вперед, и, я был уверен, плакал.

Первым поднялся к поверхности большой черный с желтым японский карп, но вскоре за ним последовали и все остальные, и через считаные секунды все четырнадцать рыбин высовывали из воды свои усатые морды, быстро хватая корм, который я им кидал. Опустившись на корточки рядом с большим валуном, обрамленным ползучим можжевельником и бледно-лиловыми азалиями, я зажал пальцами три гранулы корма у самой поверхности воды. Большой карп, почувствовав запах пищи, колебался мгновение, затем прожорливость взяла верх, и сверкающее мускулистое тело, извиваясь, устремилось к поверхности. Остановившись в считаных дюймах от моей руки, он посмотрел на меня. Я постарался изобразить, что мне можно верить.

Солнце уже клонилось к горизонту, но из-за гряды холмов проникало еще достаточно света, сверкнувшего металлическим блеском в золотистой чешуе, что еще больше усилило контраст с бархатными черными пятнами на спине. Воистину великолепная рыбина.

Внезапно большой карп метнулся вверх, выхватывая гранулы у меня из руки. Я заменил их новыми. К карпу присоединилась красная с белым кохаку, затем серебристый, как лунный свет, огон[4]. Вскоре вся рыба тыкалась мне в пальцы своими ртами, нежными, словно поцелуй ребенка.

Пруд и окружающий его укромный сад были подарком от Робин, преподнесенным в те проникнутые болью месяцы, когда я приходил в себя после сломанной челюсти и всего этого непрошеного общественного внимания. Робин, памятуя о моей любви ко всему восточному, сама предложила это, правильно рассудив, что пруд и сад помогут мне успокоиться во время вынужденного бездействия.

Сначала я полагал, что у нее ничего не получится. Мой дом, относящийся к типу сооружений, свойственных южной части Калифорнии, прилепился к горному склону под немыслимым углом. Из этой архитектурной жемчужины открывается живописный вид на три стороны света, однако ровной земли, пригодной для чего бы то ни было, очень мало, и я просто не мог себе представить пространство для пруда.

Но Робин провела кое-какие исследования, обсудила эту идею со своими рукастыми друзьями и связалась с одним невразумительным парнем из Окснарда – внешне настолько заторможенным, что его прозвали Смутным Клифтоном. Парень приехал с бетономешалками, деревянными щитами для опалубки и парой-тройкой тонн долбленого камня и сотворил изящный изгибающийся натуралистичный пруд, с водопадом и каменной стенкой, повторяющей контуры склона.

Сразу же после отъезда Смутного Клифтона материализовался пожилой гном-азиат, украсивший творение невразумительного парня бонсаями, травой, высаженной по всем правилам дзен-буддизма, можжевельником, японским кленом, даурскими лилиям, азалиями и бамбуком. Расставленные в стратегических точках валуны образовали места для созерцательных раздумий, а пятна белоснежного песка намекали на безмятежное спокойствие. Меньше чем через неделю у сада был уже такой вид, будто ему по меньшей мере сто лет.

Можно было встать на террасу, разделявшую два уровня дома, и смотреть на пруд, провожая взглядом рисунок, начерченный на песке ветром, наблюдать за похожими на самоцветы карпами, лениво плавающими в воде. А можно было спуститься в сад и, усевшись у края пруда, кормить рыб, мягко пронзающих водную гладь концентрическими кругами ряби.

Это превратилось в своеобразный ритуал: каждый день перед заходом солнца я бросал корм карпам, размышляя о том, какой хорошей могла бы быть жизнь. С действенностью метода Павлова я учился прогонять из сознания нежелательные образы – смерти, лжи и предательства.

И вот сейчас я слушал журчание водопада, отодвигая в сторону воспоминания о деградации Ричарда Моуди.

Небо потемнело, пестрые рыбки стали серыми, а затем вовсе растворились в черной воде. Я сидел в темноте, удовлетворенный, снимая с себя напряжение от победы над врагом.

Когда телефон зазвонил в первый раз, я как раз ужинал и не обратил на него внимания. Через двадцать минут телефон зазвонил опять, и теперь я снял трубку:

– Доктор Делавэр? Это Кэти из телефонной службы. Несколько минут назад вам звонили по срочному делу, я пыталась с вами связаться, но никто не ответил.

– Кто звонил?

– Некий мистер Моуди. Он сказал, что это вопрос жизни и смерти.

– Проклятие!

– Доктор Делавэр!

– Все в порядке, Кэти. Будьте добры, дайте мне его номер.

Кэти продиктовала номер телефона, и я спросил у нее, не показался ли ей странным голос Моуди.

– Он действительно был возбужден. Говорил очень быстро – мне пришлось попросить его говорить помедленнее, иначе я не разбирала слов.

– Ладно. Спасибо за то, что позвонили.

– Был еще один звонок, после обеда. Хотите узнать, в чем дело?

– Всего один? Конечно.

– Вам звонил доктор – так, дайте-ка я правильно прочитаю его фамилию – Мелендрес… нет, Мелен-дес-Линч, через дефис.

А вот это был отголосок из прошлого…

– Он дал мне вот этот номер. – Кэти продиктовала телефон коммутатора, в котором я узнал номер его кабинета в Западной педиатрической клинике. – Сказал, что будет там сегодня до одиннадцати вечера.

Ничего удивительного. Рауль был признанный трудоголик в профессии, где такие встречаются сплошь и рядом. Мне вспомнилось, как я заставал его «Вольво» на стоянке перед клиникой, как бы рано ни приезжал и как бы поздно ни уезжал.

– Это все?

– Это все, доктор Делавэр. Приятного вам вечера и спасибо за печенье. Мы с девочками прикончили его меньше чем за час.

– Рад, что оно вам понравилось. – Кэти имела в виду коробку весом пять фунтов. – Голод внезапно проснулся?

– Ну что я могу сказать? – хихикнула она.

В телефонной службе работают одни круглые дуры, однако они никогда ничего не путают. Кому-нибудь следует заняться изучением этого феномена.

Перед тем как рассмотреть вопрос, перезванивать ли Моуди, я выпил банку пива. Меньше всего мне хотелось выслушать тираду психопата. С другой стороны, возможно, Моуди успокоился и более благожелательно отнесется к предложению лечения. Поразительно, однако во мне еще осталось достаточно от практикующего врача, и мой оптимизм выходит за грани реальности. Вспоминая о потасовке сегодня днем на стоянке, я чувствовал себя подонком, но будь я проклят, если ее можно было избежать. Обдумав все это, я набрал номер, поскольку был в долгу перед детьми Моуди сделать все от меня зависящее.

Номер, который он оставил, относился к телефонной станции, обслуживающей Сан-Велли – неблагополучный район; а ответивший мне голос принадлежал ночному портье мотеля «Переночевал и прощай». Если Моуди стремился подпитать свою депрессию, он выбрал самый подходящий для этого район.

– Мистера Моуди, пожалуйста.

– Секунду.

После долгих щелчков и треска Моуди сказал:

– Да.

– Мистер Моуди, это доктор Делавэр.

– Привет, док. Не знаю, что на меня нашло, просто хотел извиниться, надеюсь, я не слишком вас тряхнул.

– Со мной все в порядке. Как вы?

– О, чудесно, просто чудесно. У меня есть мысли, я должен взять себя в руки. Я это понимаю. Раз все так говорят, пожалуй, в этом должен быть смысл.

– Очень хорошо. Я рад, что вы это поняли.

– О да, о да. Я всё наверстаю, просто нужно какое-то время. Это когда я впервые взял в руки циркулярную пилу, и мастер мне говорит: «Ричард!» – я тогда был еще мальчишкой, только учился ремеслу, – «Ричард, не спеши, никуда не торопись, сосредоточься, иначе эта штуковина тебя сожрет». И он показал мне свою левую руку с обрубком вместо большого пальца и сказал: «Ричард, учись на чужих ошибках». – Хрипло рассмеявшись, Моуди откашлялся. – Похоже, порой я учусь на собственных ошибках, а? Как с Дарлиной. Надо было бы прислушаться к ней до того, как она связалась с этим козлом.

Как только речь зашла о Конли, Моуди повысил голос, и я попытался сменить тему.

– Самое главное – что вы это поняли. Вы еще молодой, Ричард. У вас впереди вся жизнь.

– Ага. Ну… человеку столько лет, на сколько он себя чувствует, знаете, а я чувствую себя на все девяносто.

– Сейчас самый тяжелый период – до вынесения окончательного решения. Дальше станет лучше.

– Все так говорят – мой адвокат тоже так говорил, но я в это не верю. Я чувствую себя дерьмово, понимаете, дерьмово по первому разряду.

Он умолк, но я не спешил заполнить паузу.

– Ладно, спасибо за то, что выслушали, теперь вы можете поговорить с судьей и сказать, что я могу забирать детей, взять их с собой на неделю на рыбалку.

Увы! Мой оптимизм оказался не к месту.

– Ричард, я рад, что вы стараетесь разобраться в случившемся, но вы еще не готовы взять на себя ответственность за своих детей.

– Это еще почему, твою мать?

– Вам нужна помощь, чтобы поправить свою психику. Существуют очень эффективные методы лечения. И еще вам нужно выговориться, как вы сейчас выговариваетесь передо мной.

– Вот как? – презрительно фыркнул Моуди. – Если это такие же козлы, как ты, долбаные кретины, гоняющиеся за деньгами, говорить с ними бесполезно! Я заявляю, что разберусь сам со своими проблемами, и не вешай мне лапшу на уши, кто ты такой, твою мать, чтобы говорить мне, когда я смогу увидеться со своими малышами?

– Этот разговор ни к чему не приведет…

– Прав на все сто, мозговед! Слушай меня, и слушай хорошенько: они дорого заплатят, черт возьми, если я не займу место, которое полагается мне как законному отцу…

Он выплеснул целое ведро словесных помоев, и я, послушав его несколько минут, положил трубку, чтобы не испачкаться.

В наступившей на кухне тишине я услышал гулкий стук своего сердца и почувствовал тошнотворный холодок в глубине желудка. Возможно, я потерял чутье – способность врача сохранять дистанцию между собой и теми, кто страдает, чтобы не попасть под психологический град.

Я перевел взгляд на листок с записями. Рауль Мелендес-Линч. Вероятно, он хочет, чтобы я провел для ординаторов семинар о психологических аспектах хронических заболеваний или поведенческом подходе к контролю боли. Что-нибудь аккуратное и академическое, что даст мне возможность спрятаться за слайдами и видеопроектором и снова строить из себя профессора.

В настоящий момент эта перспектива показалась мне в высшей степени привлекательной, и я набрал номер.

Мне ответила запыхавшаяся молодая женщина.

– Лаборатория канцерогенеза.

– Доктора Мелендес-Линча, пожалуйста.

– Он вышел.

– Это доктор Делавэр, меня просили перезвонить.

– Кажется, доктор Мелендес-Линч вернулся в клинику, – сказала женщина, всем своим тоном показывая, что очень занята.

– Будьте добры, вы могли бы соединить меня с оператором пейджинговой связи?

– Если честно, я не знаю, как это делается – я не его секретарша. У нас сейчас в самом разгаре эксперимент, и я должна бежать. Хорошо?

– Хорошо.

Я нажал и вновь поднял рычажок, чтобы позвонить в справочную Западной педиатрической клиники и попросить отправить Раулю сообщение на пейджер. Через пять минут оператор перезвонила и сказала, что он не ответил. Оставив свое имя и номер телефона, я положил трубку, размышляя над тем, что с годами ничего не изменилось. Работа с Раулем дает вдохновение, побуждает к действию, но в то же время приносит глубочайшее разочарование. Пытаться поймать его – все равно что лепить скульптуру из крема для бритья.

Пройдя в библиотеку, я устроился в мягком кожаном кресле с дешевым детективом в руках. Как раз когда я подумал, что сюжет натянутый, а диалоги неестественные, зазвонил телефон.

– Алло.

– Привет, Алекс! – Акцент Рауля растянул это в «А-али-икс». – Рад, что ты мне перезвонил. – Как обычно, он тараторил с умопомрачительной скоростью.

– Я пытался дозвониться тебе в лабораторию, но девушка, которая ответила, разговаривала со мной очень строго.

– Девушка? Ах да, должно быть, это Хелен. Моя новая врач-стажер. Светлая голова, окончила Йельский университет. Мы с ней по заказу Национального института здравоохранения проводим исследования процесса образования метастаз. До этого она работала в Нью-Хейвене вместе с Брюэром над созданием синтетических стенок клеток, и еще мы изучали относительную инвазивность различных видов злокачественных опухолей в определенных условиях.

– Очень интересно.

– Это точно. – Рауль помолчал. – Ну да ладно, ты-то как, друг мой?

– Замечательно. А ты?

– Так, сейчас у нас… двадцать один сорок три, а я еще не закончил составлять графики. Это красноречиво говорит о том, как я.

– О, Рауль, ну же, ты это обожаешь!

– Ха! Да, обожаю. Как ты меня обозвал несколько лет назад? Характерная личность типа А.

– А плюс.

– Пусть я умру от инфаркта, но с бумагами у меня все будет в порядке.

И это была не шутка. Отец Рауля, декан медицинского факультета университета Гаваны в докастровскую эпоху, внезапно рухнул как подкошенный на теннисном корте и умер в сорок восемь лет. Самому Раулю оставалось пять лет до этого возраста, и от родителя он унаследовал образ жизни и плохие гены. Когда-то я думал, что его можно изменить, но уже давно оставил все попытки замедлить ту скорость, с какой он себя сжигал. Если не помогли четыре женитьбы, тут уже ничего не поможет.

– Ты получишь Нобелевскую премию, – сказал я.

– И вся она уйдет на алименты! – Рауль нашел свою шутку ужасно смешной. Когда его смех наконец закончился, он сказал: – Алекс, мне нужна одна услуга. Есть тут одно семейство, которое доставляет нам много хлопот – проблемы с нежеланием выполнять наши рекомендации, – и я подумал, может быть, ты с ними поговоришь.

– Конечно, я польщен, но что насчет обычных подходов?

– Обычные подходы только все усугубили, – раздраженно пробормотал Рауль. – Алекс, ты знаешь, какого я высокого о тебе мнения – я никогда не узнаю, почему ты оставил такую блестящую карьеру, но это уже другой вопрос. Те, кого мне присылает служба социального обеспечения, сплошь дилетанты, друг мой. Никчемные дилетанты. Витающие в облаках тупицы, которые должны изучать условия жизни неблагополучных семей, нуждающихся в психологической помощи, а они мнят себя заступниками пациентов. А настоящие специалисты не желают иметь с нами никаких дел, потому что у Бурстина фобия к смерти и он жутко боится слова «рак».

– Никакого прогресса, да?

– Алекс, за последние пять лет ровным счетом ничего не изменилось. Только стало еще хуже. Я даже начал прислушиваться к другим предложениям. На прошлой неделе мне предоставили шанс возглавить в Майами целую больницу. Занять должность главного врача. Денег больше, и профессура.

– Обдумываешь?

– Нет. Исследовательские возможности там нулевые, и, подозреваю, меня хотят получить в первую очередь за знание испанского языка, а не блестящий медицинский опыт. Ладно, что ты скажешь насчет просьбы помочь нашему отделению – не забывай, ты по-прежнему формально числишься нашим консультантом.

– Если честно, Рауль, у меня нет желания заниматься психотерапией.

– Да-да, знаю, – нетерпеливо произнес Рауль, – но это не психотерапия. Речь идет всего о нескольких консультациях. Не хочу быть напыщенным, но на карту поставлена жизнь очень больного мальчика.

– Какие именно проблемы ты имел в виду?

– Объяснять это по телефону слишком долго, Алекс. Не хочу показаться грубым, но мне нужно срочно вернуться в лабораторию и посмотреть, как идут дела у Хелен. Мы выращиваем в пробирке злокачественную опухоль из эмбриональных печеночных клеток. Работа очень нудная и требует постоянного внимания. Давай поговорим обо всем завтра – скажем, в девять утра у меня в кабинете? Я закажу, чтобы принесли завтрак, и бланк договора. Мы готовы оплатить твое время.

– Ну хорошо, Рауль, буду у тебя.

– Вот и отлично. – Он положил трубку.

Окончание разговора с Мелендес-Линчем – это очень сильная встряска, резкое переключение на пониженную передачу. Положив трубку, я пришел в себя и задумался над запутанными проблемами маниакального психоза.

Западная педиатрическая клиника занимает целый квартал района в центре Голливуда, который когда-то считался престижным, но уже давным-давно превратился в пристанище пьяниц, наркоманов, проституток, трансвеститов всех мастей. Этим утром проститутки вышли на работу рано, в расшитых блестками блузках и обтягивающих лосинах, и когда я проезжал на восток по бульвару Сансет, они выходили из переулков, покачивая бедрами, и провожали меня криками. Шлюхи являются такой же неотъемлемой частью Голливуда, как и бронзовые звезды, вмонтированные в тротуары, и я готов был поклясться, что среди накрашенных лиц узнал несколько, которые видел еще три года назад. Всех проституток можно разделить на две группы: рыхлые, полные белые девицы из Бейкерсфилда, Фресно и окрестных ферм, и поджарые, длинноногие черные красотки из центрального Лос-Анджелеса. И все до одной без пятнадцати девять утра уже полны желания приступить к работе. Если когда-нибудь вся наша страна проникнется таким же трудолюбием, у японцев не останется никаких шансов.

Клиника раскинулась на большой территории – приземистые здания из потемневшего от времени кирпича и одна новая башня из железобетона и стекла. Поставив машину на стоянку для персонала, я направился в павильон «Принцли», современное сооружение.

Отделение онкологии находится на пятом этаже. Кабинки врачей, разделенные перегородками, расположены подковой вокруг поста медсестер. Как заведующий отделением Рауль получил по сравнению с прочими онкологами вчетверо больше пространства, а также некоторую возможность уединиться. Его кабинет находился в конце коридора и был отгорожен двустворчатыми застекленными дверями. Войдя в приемную, я не увидел секретарши и, двинувшись дальше, открыл дверь с табличкой «НЕ ВХОДИТЬ» и очутился в кабинете.

Рауль мог бы позволить себе просторный кабинет руководителя, но предпочел использовать почти все пространство под лабораторию, и в результате у него остался маленький закуток десять на двенадцать футов. Все здесь оставалось в точности таким, каким я помнил: письменный стол, заваленный кипами писем, медицинских журналов и прочих бумаг, все аккуратно разложено, всё на своих местах. Книги не помещались в шкафу от пола до потолка, и излишки стояли стопками на полу. Одна из полок была заполнена флаконами «Маалокса». Выцветшая бежевая занавеска скрывала единственное окно кабинета, расположенное перпендикулярно столу, и открывающийся из него вид на горы.

Этот вид был мне хорошо знаком, поскольку значительную часть времени, проведенного в Западной педиатрической клинике, я просидел, уставившись на облупившиеся буквы надписи «ГОЛЛИВУД», в ожидании Рауля, который должен был прийти на назначенное им же самим совещание, но начисто о нем забыл, или томился в безделье, пока он был занят бесконечными разговорами по межгороду.

Поискав признаки жизни, я нашел пластиковый стаканчик, наполовину наполненный холодным кофе, и кремовый шелковый пиджак, аккуратно повешенный на спинку кресла. Стук в дверь, ведущую в лабораторию, не дал результатов, и дверь оказалась заперта. Раздвинув занавески, я подождал немного, отправил Раулю сообщение на пейджер и не получил ответа. Мои часы показывали десять минут десятого. Снова начинало накатываться старое чувство нетерпеливого раздражения.

«Подожду еще пятнадцать минут, – сказал я себе, – после чего уйду». Всему есть свой предел.

Рауль ворвался в кабинет за полторы минуты до последнего срока.

– Алекс, Алекс! – воскликнул он, возбужденно тряся мою руку. – Спасибо за то, что пришел!

Он постарел. Заметно округлившийся животик напирал на пуговицы сорочки. С макушки исчезли последние редкие пряди волос, и темные волны по бокам обрамляли высокую блестящую лысину. Густые усы, в прошлом цвета черного дерева, теперь состояли вперемежку из серых, черных и полностью седых полосок. Одни лишь похожие на кофейные зерна глаза, постоянно в движении, постоянно полные жизни, оставались наполненными неподвластным времени зарядом, напоминающим о горящем внутри пламени. Рауль был невысокого роста, коренастый, и, хотя одежда на нем была дорогая, чувствовалось, что он не придает особого значения своему гардеробу. Сегодня он был в бледно-розовой сорочке, черном галстуке с розовыми часами и кремовых брюках в тон пиджаку на спинке кресла. Его остроносые коричневые кожаные штиблеты были начищены до зеркального блеска. Длинный белый халат, хоть и накрахмаленный и безупречно чистый, был ему велик по крайней мере на один размер. На шее висел стетоскоп, карманы халата раздувались от ручек и бумаг.

– Доброе утро, Рауль.

– Ты уже позавтракал? – Повернувшись ко мне спиной, Рауль быстро провел своими пухлыми пальцами по стопкам бумаг на письменном столе, словно слепой, читающий шрифт Брайля.

– Нет, ты же сказал, что…

– Как насчет того, чтобы сходить в столовую для персонала? Завтрак за счет нашего отделения.

– С удовольствием, – вздохнул я.

– Чудесно, чудесно. – Рауль похлопал себя по карманам, порылся в них и вполголоса выругался по-испански. – Дай я только сделаю пару звонков, и мы…

– Рауль, меня поджимает время. Я буду признателен, если мы сразу займемся делом.

Он посмотрел на меня с большим удивлением:

– Что? Ах да, конечно. Сию минуту. Разумеется.

Бросив последний взгляд на письменный стол, Рауль схватил свежий номер журнала «Кровь», и мы вышли.

Мы направились по застекленному переходу, соединяющему «Принцли» с главным зданием. Хотя ноги Рауля были короче моих на добрых четыре дюйма, мне пришлось чуть ли не бежать за ним. А поскольку он говорил на ходу, очень важно было не отставать от него.

– Фамилия этого семейства Своуп. – Рауль повторил ее по буквам. – Мальчишку зовут Хейвуд – или просто Вуди. Ему пять лет. Лимфома, но не болезнь Ходжкина[5], четко локализованная. Очаг в желудочно-кишечном тракте с одним местным ответвлением. Скан на метастазы был просто замечательным – очень чистым. Гистология не лимфобластомная[6], что чудесно, поскольку процесс лечения не лимфобластомных случаев хорошо отлажен.

Мы дошли до лифта. Запыхавшись, Рауль потянул за воротник сорочки и ослабил узел галстука. Двери кабины открылись, и мы молча спустились на первый этаж. В тишине – но не спокойствии, потому что Рауль не мог стоять неподвижно: он барабанил пальцами по стенке кабины, теребил кончик усов, постоянно щелкал кнопкой шариковой ручки.

Коридор первого этажа представлял собой тоннель сплошного шума, кишащий врачами, медсестрами, санитарами и больными. Рауль продолжал говорить, пока я не похлопал его по плечу и не крикнул, что ничего не слышу. Едва заметно кивнув, он ускорил шаг. Стремительно пронесшись через кафетерий, мы оказались в изысканном полумраке столовой для персонала.

За круглым столом сидела группа хирургов и ординаторов; они завтракали и курили, все в зеленом, с висящими на шее словно слюнявчики шапочками. Кроме них в зале больше никого не было.

Рауль провел меня к столику в углу, жестом подозвал официантку и расстелил на коленях льняную салфетку. Взяв пакетик подсластителя, он перевернул его, отчего содержимое с сухим шорохом пересыпалось вниз, словно песок в песочных часах. Повторив это действие с полдюжины раз, Рауль снова заговорил, остановившись только тогда, когда подошедшая официантка приняла заказ.

– Алекс, ты помнишь метод ЦОМП?

– Смутно. Циклофосфамид, э… метотрексат и преднизон, правильно? Что стоит за «О», я забыл.

– Очень хорошо. Онковин. Мы подправили этот метод для больных с неходжкинскими лимфомами[7]. Метод творит чудеса, особенно в сочетании с введением метотрексата в позвоночный канал и облучением. У восьмидесяти одного процента пациентов рецидив не происходит в течение трех лет и дольше. И это средняя статистика по всей стране – у нас в отделении показатели еще лучше, больше девяноста процентов. Я слежу за увеличивающейся группой детей, которые прожили уже пять, семь лет, и у них все замечательно. Ты только подумай, Алекс! Болезнь, которая всего десять лет назад убивала, по сути дела, каждого ребенка, кто попадал ей в когти, является потенциально излечимой.

Свет у него в глазах вспыхнул еще ярче.

– Фантастика, – сказал я.

– То самое слово – фантастика. Ключом является мультимодульная химиотерапия. Более эффективные препараты в правильном сочетании.

Принесли еду. Рауль положил на тарелку два ролла, нарезал их крошечными кусочками и принялся стремительно отправлять один за другим в рот. Со всем этим он расправился быстрее, чем я успел съесть половину рогалика. Официантка налила кофе, который был внимательно изучен, приправлен сливками, размешан и проглочен залпом. Промокнув губы салфеткой, Рауль стряхнул с усов воображаемые крошки.

– Обрати внимание на то, что я использовал слово «излечимая». Никаких робких слов о длительной ремиссии. Мы победили опухоль Вильмса[8], мы победили болезнь Ходжкина. Следующие в очереди неходжкинские лимфомы. Помяни мое слово – они будут побеждены в самом ближайшем будущем.

Третий ролл также был рассечен на части и поглощен. Рауль подозвал официантку и попросил еще кофе.

– На самом деле никакой это не кофе, друг мой, – сказал он, когда та ушла. – Это горячее пойло. Моя мать умела варить кофе. На Кубе мы выбирали лучший. Один слуга, старый негр по имени Хосе, тщательно молол зерна вручную – помол имеет решающее значение, – и мы пили настоящий кофе! – Отпив глоток, Рауль отодвинул чашку, взял вместо нее стакан воды и выпил его залпом. – Приходи ко мне в гости, и я угощу тебя настоящим кофе.

Я вдруг подумал, что, хотя я проработал три года вместе с Раулем и был знаком с ним вдвое дольше, мне никогда не доводилось бывать у него дома.

– Возможно, я как-нибудь соглашусь. Где ты живешь?

– Недалеко отсюда. В кондоминиуме на Лос-Фелис. Одна спальня – квартира маленькая, но для моих потребностей достаточная. Когда живешь один, лишние сложности ни к чему, ты согласен?

– Думаю, ты прав.

– Ты ведь тоже живешь один, так?

– Жил. Но теперь я живу вместе с очаровательной женщиной.

– Хорошо, хорошо. – Черные глаза словно затянуло тучами. – Женщины. Они обогатили мою жизнь. И разорвали ее в клочья. Моя последняя жена Пола живет в огромном особняке в Флинтридже. Другая обосновалась в Майами, а остальные две бог знает где. Хорхе, мой второй сын, говорит, что Нина, его мать, живет в Париже, но она никогда долго не задерживалась на одном месте. – Помрачнев, Рауль постучал ложкой по столу. Затем вспомнил кое-что еще и внезапно просиял. – В следующем году Хорхе поступает на медицинский факультет университета Джонса Хопкинса.

– Поздравляю.

– Спасибо. Блестящая голова, всегда был таким. Летом приезжал ко мне и работал в лаборатории. Я горжусь тем, что вдохновил его. Остальные не такие толковые, кто знает, что из них получится, но матери у них были не такие, как Нина – та играла в оркестре на виолончели.

– Я этого не знал.

Взяв еще один ролл, Рауль разрубил его на части.

– Воду пить будешь? – спросил он.

– Можешь всю выпить, я не буду.

Он выпил еще стакан.

– Расскажи мне о Своупах. Какие у тебя с ними проблемы?

– Худшие, какие только могут быть, Алекс. Они отказываются от лечения. Собираются забрать мальчика домой и подвергнуть бог знает чему.

– Ты считаешь, они последователи холистической теории[9]?

– Возможно, – пожал плечами Рауль. – Они из сельской глубинки, из Ла-Висты, маленького городка у мексиканской границы.

– Знаю те края. Сельское хозяйство.

– Да, точно. Но, что гораздо важнее, сторонники лаэтрила[10]. Глава семьи фермер, выращивает что-то там. Тупой, но всегда стремится произвести впечатление на окружающих. Насколько я понимаю, когда-то чему-то учился – любит вставлять всякие биологические термины. Грузный, лет пятидесяти с небольшим.

– Староват для пятилетнего сына.

– Точно. Матери под пятьдесят – как тут не задуматься, что ребенок получился случайно. Возможно, их сводит с ума чувство вины. Понимаешь – винят себя в том, что у мальчишки рак.

– В этом нет ничего необычного, – согласился я.

Никакие кошмарные сны не стоят рядом с известием о том, что у твоего ребенка рак. И усугубляется все тем, что убитые горем родители корят себя, пытаясь найти ответ на извечный вопрос: «Почему это случилось со мной?» Этот процесс выходит за рамки рационального мышления. Такое случается с врачами, биохимиками и другими специалистами, уж которые-то должны были знать – мысленное самобичевание, всевозможные «я мог бы» и «я должен был». Через такое проходит большинство родителей. А остальные калечат себе душу…

– Разумеется, в данном случае, – начал рассуждать вслух Рауль, – должно быть какое-то более существенное основание, не так ли? Немолодые яичники – это всегда непредсказуемо. Впрочем, хватит строить догадки, продолжаем. На чем я остановился – ах да, миссис Своуп, Эмма. Серая мышка. Послушная, можно даже сказать, раболепная. Глава семьи – отец. Есть еще один ребенок, дочь, ей девятнадцать лет или около того.

– Давно мальчику поставили диагноз?

– Формально всего пару дней назад. Местный терапевт занялся вздутием живота. Боли на протяжении двух недель, последние пять дней лихорадка. Ухитрившись избежать подозрений – неплохо для сельского врача – терапевт, не доверяя местным специалистам, направил мальчика сюда. Мы провели интенсивные исследования – постоянные медицинские осмотры, анализ крови, остаточное содержание азота в мочевине, мочевая кислота, пункция костного мозга в двух местах, иммунодиагностические маркеры – это обязательно в случае неходжкинской лимфомы. И только два дня назад был поставлен диагноз. Локализованное заболевание без распространения метастазов.

Я пригласил родителей, объяснил им, что прогноз благоприятный, поскольку опухоль не распространилась, они подписали согласие, и мы были готовы приступить к работе. Мальчик недавно перенес инфекционное заболевание, и у него в крови оставался пневмоцистис[11], поэтому мы поместили его в модуль ламинарных[12] воздушных потоков, намереваясь продержать там на протяжении первого курса химиотерапии, после чего проверить, как работает иммунная система. Дело казалось решенным, и тут мне звонит Оджи Валькруа, наш практикант – к нему я перейду через минуту, – и говорит, что родители струхнули.

– Когда ты говорил с ними в первый раз, они колебались, ты не заметил?

– Ничего, Алекс. В этой семье говорит только один отец. Мать молча всхлипывала, я как мог старался ее успокоить. Отец задал много придирчивых вопросов – как я уже говорил, он стремился произвести впечатление, – но в целом оставался очень дружелюбным. Они показались мне интеллигентными людьми, никакими не психами. – Рауль недовольно покачал головой. – После звонка Валькруа я сразу же отправился к ним, решив, что это сиюминутная тревога – знаешь, порой родители, услышав о методах лечения, думают, что мы собираемся истязать их ребенка. И начинают искать что-нибудь попроще, вроде абрикосовых косточек. Если врач не ленится разъяснить им пользу химиотерапии, они, как правило, возвращаются на путь истинный. Но только не Своупы. Они приняли окончательное решение.

Я нарисовал на доске диаграмму вероятностей благоприятного исхода. Как я тебе уже говорил, восемьдесят один процент для локализованной опухоли. Как только опухоль распространится, эта цифра упадет до сорока шести процентов. На родителей это не произвело никакого впечатления. Я задействовал все свое обаяние, упрашивал, умолял, кричал. Они не спорили. Просто отказались. Твердо заявили, что хотят забрать ребенка домой.

Растерзав ролл на кусочки, Рауль разложил их на тарелке полукругом.

– Я закажу яичницу, – объявил он, снова подзывая официантку.

Та приняла заказ и у него за спиной красноречиво показала мне взглядом: «Я к такому привыкла».

– Есть какие-нибудь мысли насчет того, почему они так поступили? – спросил я.

– У меня две версии. Во-первых, все обосрал Оджи Валькруа. Во-вторых, родителям отравили мозги «прикоснувшиеся».

– Кто?

– «Прикоснувшиеся». Это я их так называю. Члены какой-то долбаной секты, обосновавшейся недалеко от тех мест, где живут Своупы. Они боготворят своего гуру по имени Благородный Матфей – так мне сказал работник службы социального обеспечения – и именуют себя «Прикосновением». – Голос Рауля наполнился презрением. – Madrе de Dios[13], Алекс, Калифорния становится прибежищем психопатов всего мира!

– А они придерживаются холистических взглядов?

– Если верить работнику службы социального обеспечения – да. Кто бы мог подумать? Я бы скорее назвал их долбаными невежами. Лечат все болезни морковкой, бобами и вонючими травами, которые нужно в полночь бросать через плечо. Кульминация нескольких столетий научного прогресса – добровольный культурный регресс!

– Чем именно занимаются эти «прикоснувшиеся»?

– Доказать я ничего не могу. Но я точно знаю, что все шло гладко, согласие было подписано, затем двое – мужчина и женщина – навестили родителей, и бац, полная катастрофа!

На столе появились тарелка с яичницей и блюдечко с желтым соусом. Я вспомнил страсть Рауля к голландскому соусу. Полив яичницу соусом, он разделил ее на три равные части. Первой была поглощена средняя, следом за ней та, что справа, и, наконец, исчезла третья. Опять губы салфеткой, опять избавление от воображаемых крошек.

– Какое отношение имеет к этому ваш практикант?

– Валькруа? Возможно, самое непосредственное. Позволь рассказать немного о его характере. На бумаге все выглядит замечательно – доктор медицины, окончил университет Макджилл, он франко-канадец, – ординатура в Майо, год в исследовательской лаборатории университета штата Мичиган. Ему под сорок, он был старше большинства соискателей, поэтому я посчитал его зрелым специалистом. Ха! Во время собеседования передо мной был опрятный, интеллигентный мужчина. Последующие полгода показали, что он на самом деле стареющий лоботряс.

Парень он толковый, но ведет себя как дилетант. Одевается и говорит как подросток, стараясь опуститься до уровня своих пациентов. Родители не могут с ним общаться, и со временем и дети начинают видеть его истинную сущность. Есть и другие проблемы. Валькруа переспал с матерью по крайней мере одного нашего пациента, о чем мне достоверно известно, и я подозреваю, что были и другие. Я устроил ему взбучку, а он смотрел на меня так, будто я сумасшедший, раз беспокоюсь по таким пустякам.

– Чересчур раскрепощенный в этическом плане?

– Валькруа понятия не имеет об этике. Временами мне кажется, что он пьян или наширялся, но мне ни разу не удалось поймать его на обходах. Он всегда подготовлен, у него всегда есть правильный ответ. Но он все равно не врач, а просто хиппи, получивший хорошее образование.

– Как он ладил со Своупами?

– Пожалуй, слишком хорошо. С матерью он подружился, и с отцом, похоже, тоже нашел общий язык, насколько это только возможно. – Рауль заглянул в пустую чашку из-под кофе. – Я не удивлюсь, если он собирался переспать с сестрой Вуди – весьма привлекательная девица. Однако сейчас меня беспокоит другое. – Он прищурился. – Мне кажется, что доктор Огюст Валькруа питает слабость к шарлатанам. На совещаниях он не раз говорил, что нам нужно быть более терпимым к так называемым «альтернативным подходам к здравоохранению». Какое-то время он провел в индейской резервации, и на него произвели впечатление тамошние знахари. Мы все обсуждаем статьи в «Медицинском журнале», а он распространяется о шаманах и порошке из сушеных змеиных шкур. Невероятно. – Рауль поморщился с отвращением. – И когда Валькруа сказал мне, что Своупы отказываются от лечения и забирают сына домой, я не мог избавиться от впечатления, что он злорадствует.

– Ты полагаешь, он поставил тебе подножку?

– Внутренний враг? – Он задумался. – Нет, не в открытую. Я просто думаю, что Валькруа не поддержал программу лечения в той степени, в какой должен был бы. Черт возьми, Алекс, это же не какой-то отвлеченный философский семинар! Речь идет о мальчике с отвратительной болезнью, которую можно лечить и вылечить, но эти люди хотят отказаться от лечения. Это же – убийство!

– Ты мог бы обратиться с этим в суд, – предложил я.

– Я уже обсуждал это с нашим юристом, и он думает, что мы победим, – печально кивнул Рауль. – Но только победа эта будет пирровой. Помнишь дело Чада Грина – у ребенка была лейкемия, родители забрали его из детской клиники Бостона и сбежали в Мексику, чтобы лечить его там лаэтрилом. Средства массовой информации устроили из всей этой истории настоящий цирк. Родителей сделали героями, врачей и клинику выставили злыми волками. В конечном счете, пока шли судебные разбирательства и выносились решения, ребенок так и не получил лечения и умер.

Рауль надавил указательными пальцами на виски. Под кончиками пальцев задергались жилки. Он поморщился.

– Голова болит?

– Только начинает. Я справлюсь. – Рауль шумно втянул воздух. Брюшко затряслось. – Может быть, придется обращаться в суд. Но мне бы хотелось этого избежать. Вот почему я и обратился к тебе, друг мой. – Подавшись вперед, он накрыл мою руку своей. Кожа у него оказалась на удивление теплой и лишь чуточку влажной. – Поговори с ними, Алекс. Воспользуйся всеми ухищрениями, какие у тебя есть. Сострадание, сочувствие – все что угодно. Постарайся заставить их увидеть последствия своих действий.

– Трудная задача.

Убрав руку, Рауль улыбнулся:

– У нас здесь других не бывает.

Стены в отделении были оклеены солнечными желтыми обоями с танцующими плюшевыми медвежатами и улыбающимися тряпичными куклами. Но больничные запахи, к которым я привык, когда работал здесь, – дезинфицирующие средства, запах человеческих тел, увядающих цветов, – ударил мне в ноздри, напоминая о том, что я здесь посторонний. Хотя в прошлом я уже тысячу раз ходил по этому самому коридору, меня стиснула ледяная тревога, неизбежно порождаемая больницами.

Модули ламинарных воздушных потоков находились в восточном конце отделения за серой дверью без окон. При нашем приближении дверь распахнулась, и в коридор вышла молодая девушка. Закурив, она двинулась было прочь, но Рауль окликнул ее, и она остановилась, обернулась, отставила одну ногу и застыла в такой позе, в одной руке держа сигарету, а другую положив на бедро.

– Сестра, – шепотом объяснил мне Рауль.

Он назвал ее привлекательной, но это было явное преуменьшение.

Девушка была сногсшибательная.

Высокого роста, пять футов и восемь или девять дюймов, тело ухитрялось одновременно быть и женственным, и мальчишеским. Ноги длинные, поджарые, упругие, грудь высокая и маленькая. Девушка обладала лебединой шеей и изящными тонкими пальцами, заканчивающимися выкрашенными алым лаком ногтями. На ней было белое платье из тонкого трикотажного материала, перехваченное серебряным шнурком, подчеркивающим тонкую талию и плоский живот. Мягкая ткань, обтягивающая все выпуклости и изгибы, заканчивалась, не доходя до колен.

Лицо овальное, с волевым подбородком, рассеченным глубокой ямочкой. Широкие скулы и ровная линия нижней челюсти, уши с маленькими мочками. В каждом висело по два тоненьких колечка из кованого золота. Прямые и полные губы выделялись на лице щедрым алым пятном.

Однако самой поразительной была окраска волос.

Длинные, пышные, зачесанные назад с высокого ровного лба, медно-красные. Однако в отличие от большинства рыжих нет веснушек, и лицо не цвета сметаны. Гладкая кожа без изъянов была покрыта темным калифорнийским загаром. Глубоко посаженные глаза горели сквозь густые ресницы черными бриллиантами. Косметики было, пожалуй, многовато, однако брови остались нетронутыми. Пышные и темные, они естественно выгибались, придавая лицу скептическое выражение. На такую девушку, обладающую странным сочетанием простоты и показного блеска, страшно сексуальную без каких-либо усилий с ее стороны, невозможно было не обратить внимания.

– Здравствуйте, – сказал Рауль.

Переступив с ноги на ногу, девушка смерила нас взглядом.

– Здрасьте, – угрюмо буркнула она, с нескрываемой скукой глядя на нас. Словно чтобы подчеркнуть свою незаинтересованность, она уставилась куда-то вдаль и глубоко затянулась.

– Нона, это доктор Делавэр.

Девушка равнодушно кивнула.

– Он психолог, специалист по работе с детьми, больными раком. В прошлом он работал здесь, у нас в отделении.

– Здравствуйте, – послушно произнесла Нона. Голос у нее был тихий, практически шепот, ровный, без модуляций. – Если вы хотите, чтобы он переговорил с моими родителями, их здесь нет.

– Мм… да, именно это я и хотел. Когда они вернутся?

Пожав плечами, девушка стряхнула пепел на пол.

– Они мне не сказали. Спали они здесь, так что скорее всего сейчас они вернулись в мотель, чтобы привести себя в порядок. Может быть, сегодня вечером, может быть, завтра.

– Понятно. А у вас как дела?

– Замечательно. – Уставившись в потолок, она постучала носком ноги.

Рауль поднял было руку, чтобы похлопать Нону по плечу, классический жест всех врачей, однако ее взгляд остановил его, и он поспешно опустил руку.

«Суровая девочка», – подумал я. Впрочем, она сейчас не на пляже загорала.

– Как Вуди? – спросил Рауль.

Этот вопрос привел девушку в бешенство. Все ее стройное тело напряглось, она бросила окурок и раздавила его каблуком. Во внутренних уголках ее черных, словно полночь, глаз навернулись слезы.

– Чертов врач! Почему вы не сказали мне!

Смахнув слезы, Нона развернулась и убежала прочь.

Стараясь не смотреть мне в глаза, Рауль подобрал с пола смятый окурок и выбросил его в пепельницу. Прижав ладонь ко лбу, он глубоко вздохнул и снова поморщился. Должно быть, головная боль была невыносимой.

– Пошли, – сказал он. – Зайдем к нему.

На двери комнаты медсестер висела написанная от руки бумажка, гласящая: «Добро пожаловать в медицину космической эры».

Доска на стене была сплошь покрыта приколотыми бумажками: графики дежурств, вырезанные из журналов карикатуры, таблицы приема лекарств, а также подписанная фотография знаменитого бейсболиста с лысым мальчиком в инвалидной коляске. Схватив обеими руками биту, ребенок с восторгом смотрел на бейсболиста, а тот чувствовал себя неуютно среди стоек с капельницами.

Достав из корзины историю болезни, Рауль пролистал ее и, пробурчав что-то себе под нос, нажал на кнопку над столом. Через считаные секунды в комнату просунула голову грузная женщина в белом халате.

– Да… о, здравствуйте, доктор Мелендес. – Увидев меня, она кивнула, завершив этот жест красноречивым вопросительным знаком.

Рауль представил нас. Медсестру звали Эллен Бекуит.

– Хорошо, – сказала она. – Вы нам здесь пригодитесь.

– В прошлом доктор Делавэр возглавлял службу психологической помощи в нашем отделении. Он специалист с мировым именем в области психологических последствий вынужденного карантина.

– О! Замечательно. Рада с вами познакомиться.

Я пожал протянутую мясистую руку.

– Эллен, – сказал Рауль, – когда должны вернуться мистер и миссис Своупы?

– Господи, доктор Мелендес, да откуда ж мне знать? Они провели здесь всю ночь, после чего ушли. Обыкновенно они приходят каждый день, так что и сегодня, думаю, появятся.

Рауль стиснул зубы.

– Спасибо, Эллен, – резко произнес он, – ты нам очень помогла.

Медсестра вспыхнула, и на ее мясистом лице появилось выражение животного, приведенного в незнакомый загон.

– Извините, доктор Мелендес, но родители не обязаны сообщать нам…

– Не бери в голову. Насчет мальчишки никаких новостей?

– Нет, сэр, мы просто ждем… – Увидев выражение лица Рауля, она осеклась. – Мм, я должна поменять белье в третьей палате, доктор Мелендес, так что если у вас больше нет ко мне никаких вопросов…

– Ступай. Но сначала пригласи сюда Беверли Лукас.

Медсестра оглянулась на приколотый к доске график дежурств.

– Она оставила номер своего пейджера, сэр.

– Так отправь ей сообщение, ради всего святого!

Медсестра поспешно вышла.

– И они мнят себя профессионалами! – презрительно пробормотал Рауль. – Хотят работать рука об руку с врачом как равные партнеры! Бред какой-то.

– Ты принимаешь что-нибудь от головной боли? – спросил я.

Мой вопрос застал его врасплох.

– Что… о, все не так плохо, – солгал Рауль, фальшиво улыбаясь. – Изредка принимаю что-нибудь.

– Никогда не пробовал биоэлектронную обратную связь или гипноз?

Он молча покачал головой.

– А надо бы. Помогает. Можно научиться по собственному желанию выполнять вазодилатацию, расширять и сужать кровеносные сосуды.

– Нет времени учиться.

– Научиться этому можно быстро, если пациент мотивирован.

– Да, но…

Его прервал телефонный звонок. Сняв трубку, Рауль рявкнул в нее несколько фраз и положил на место.

– Это была Беверли Лукас, работник службы социального обеспечения. Она сейчас прибудет сюда, чтобы ввести тебя в курс дела.

– Я знаком с Бев. Она проходила здесь практику, когда я работал ординатором.

Протянув руку ладонью вниз, Рауль поводил ею из стороны в сторону.

– Так себе, а?

– А я всегда считал ее весьма толковой.

– Как скажешь, – с сомнением произнес он. – В данном случае от нее не было никакого толку.

– Рауль, возможно, и от меня также не будет никакого толку.

– Ты другой, Алекс. Ты мыслишь как ученый, но можешь общаться с пациентами как гуманист. Очень редкое сочетание. Вот почему я тебя выбрал, друг мой.

Рауль никогда меня не выбирал, но я не стал спорить. Быть может, он просто забыл, как все началось на самом деле.

Несколько лет назад правительство выделило ему грант на изучение медицинской целесообразности изолирования детей с онкологическими заболеваниями в свободной от бактерий среде. «Среда» поступила от НАСА – пластиковые модули, которые использовались для того, чтобы не позволить возвратившимся на Землю астронавтам заразить остальных людей патогенами из космоса. Модули непрерывно заполнялись воздухом, проходящим через фильтры и поступающим быстрыми ламинарными потоками. Последнее обстоятельство имело очень большое значение, поскольку тем самым исключались «карманы» турбулентности, где могли бы накапливаться и размножаться бактерии.

Ценность эффективного способа защиты онкологических больных от микробов становится очевидной, если хотя бы немного разбираться в химиотерапии. Многие препараты, убивающие раковые клетки, также ослабляют иммунную систему человека. Нередко пациенты умирают не от самого заболевания, а от инфекций, обусловленных лечением.

Репутация Рауля как исследователя была безупречной, и правительство выделило ему четыре модуля и крупную сумму денег, которой он мог распоряжаться по собственному усмотрению. Рауль собрал обширные статистические данные, разделив детей на две группы, экспериментальную и контрольную; дети из контрольной группы содержались в обыкновенных больничных палатах и пользовались такими обычными защитными принадлежностями, как маски и халаты. Он пригласил микробиологов отслеживать количество микробов. Он получил доступ к мощному компьютеру в Калифорнийском технологическом институте, чтобы проанализировать полученные данные. Он был готов действовать.

И тут кто-то поднял вопрос о психологическом ущербе изоляции для детей.

Рауль пренебрежительно отмахнулся от возможных рисков, однако другие засомневались. В конце концов, рассуждали они, предполагалось подвергать малышей в возрасте от двух лет тому, что можно охарактеризовать только как «лишение всех чувственных восприятий» – долгие месяцы в пластиковой капсуле, без тактильного контакта с другими человеческими существами, полное отстранение от всех повседневных занятий. Да, конечно, защитная среда, которая, однако, может оказаться губительной. Тут нужно было разобраться.

Я в то время был начинающим психологом, и эту работу предложили мне, поскольку остальные три специалиста не хотели иметь никаких дел с раком. И ни у кого из них не было желания работать с Раулем Мелендес-Линчем.

Я увидел в этом возможность провести интересные исследования и предотвратить эмоциональную катастрофу. Когда я впервые встретился с Раулем и попытался изложить ему свои мысли, он лишь мельком взглянул на меня, рассеянно кивнул и снова погрузился в чтение «Медицинского журнала».

После того как я закончил свою речь, Рауль поднял на меня взгляд и сказал:

– Наверное, вам будет нужен кабинет.

Начало вышло не слишком многообещающим, но постепенно Рауль прозрел и увидел всю ценность психологических консультаций. Я уговорил его встроить в каждый модуль окошко и часы. Я теребил его до тех пор, пока он не выбил средства на детского психолога и сотрудника службы социального обеспечения, которые на постоянной основе работали бы с родителями больных детей. Я отхватил солидный кусок компьютерного времени на анализ данных психологических наблюдений. В конечном счете мои усилия принесли плоды. В других клиниках приходилось выпускать пациентов из изоляции из-за психологических проблем, однако у нас дети хорошо адаптировались к лечению. Я собрал горы данных и опубликовал несколько статей и монографию, в соавторстве с Раулем. Открытия в области психологии привлекли в научных кругах больше внимания, чем собственно медицинские проблемы, и к концу трехлетнего периода Рауль, заметно смягчившийся, уже был ярым сторонником психологической помощи.

Мы сдружились, хотя и на относительно поверхностном уровне. Иногда Рауль рассказывал о своем детстве. Его родители, выходцы из Аргентины, бежали из Гаваны на рыбацкой шхуне после того, как Кастро национализировал принадлежавшую им плантацию и почти все их состояние. Рауль гордился семейными традициями врачей-бизнесменов. Все его дядья и почти все двоюродные братья, как он объяснил, были врачами, в том числе среди них были и профессора медицины. (Все благородные джентльмены, за исключением кузена Эрнесто, «грязного свиньи-коммуниста». Эрнесто также когда-то был врачом, но «предал своих родных, бросил профессию ради того, чтобы стать радикалом-убийцей». И не важно, что «многие тысячи безмозглых дураков почитают его как Че Гевару». Для Рауля он всегда оставался презренным кузеном Эрнестом, паршивой овцой в семействе.)

Но какими бы ни были достижения Рауля в медицине, личная его жизнь была полной катастрофой. Он легко очаровывал женщин, но в конечном счете неизменно отталкивал их от себя своим одержимым характером. Четыре из них вытерпели брак с ним, родив ему одиннадцать детей, с большинством из которых он не встречался.

Сложный, тяжелый человек.

И вот сейчас он сидел в пластиковом кресле в убогом маленьком кабинете, пытаясь шутить насчет циркулярной пилы, раздирающей ему черепную коробку.

– Я бы хотел встретиться с мальчиком, – сказал я.

– Разумеется. Если хочешь, могу представить ему тебя прямо сейчас.

Рауль уже приготовился подняться на ноги, но тут в кабинет вошла Беверли Лукас.

– Доброе утро, джентльмены, – сказала она. – Алекс – как я рада тебя видеть!

– Привет, Бев!

Я встал, и мы обнялись.

Беверли выглядела хорошо, хотя и здорово похудела по сравнению с тем, какой я ее помнил. Несколько лет назад она была жизнерадостной, довольно бесхитростной стажеркой, полной энтузиазма. Из тех, кто только в старших классах школы начинает пользоваться косметикой. Сейчас ей должно было быть под тридцать, и обаяние маленькой феи частично превратилось в женскую целеустремленность. Крошечная и светленькая, розовощекая, с длинными волосами соломенного цвета, завитыми плавными волнами. На круглом открытом лице, не тронутом косметикой, доминировали огромные карие глаза. Никаких украшений, одежда самая простая – темно-синяя юбка до колен, красная с голубым блузка с коротким рукавом, дешевые туфли. В руках чрезмерно большая сумочка, которую Бев швырнула на стол.

– Ты в прекрасной форме, – заметил я.

– Бегаю. Теперь перешла на длинные дистанции. – Она напрягла бицепс и рассмеялась.

– Впечатляет.

– Это помогает сосредоточиться. – Она присела на край стола. – Что привело тебя сюда после столь долгого перерыва?

– Рауль хочет, чтобы я помог ему со Своупами.

Выражение лица Беверли резко изменилось, став твердым и прибавив ей на вид несколько лет.

– Удачи тебе, – с деланой любезностью сказала она.

Встав, Рауль принялся читать нравоучение:

– Алекс Делавэр является признанным экспертом в области психологической помощи детям с серьезными…

– Рауль, – перебил его я, – пусть Беверли введет меня в курс дела. А тебе больше нет смысла тратить на меня свое время.

Он посмотрел на часы.

– Да. Конечно. – Затем обращаясь к Беверли: – Расскажите ему вкратце, что к чему, хорошо?

– Разумеется, доктор Мелендес-Линч, – промолвила она.

– Хочешь, чтобы я представил тебя Вуди?

– Не беспокойся, этим займется Бев.

Рауль быстро перевел взгляд с меня на нее, затем снова на свои часы:

– Ну хорошо. Я ухожу. Если буду нужен, позовете.

Сняв с шеи стетоскоп, он вышел, помахивая им в руке.

– Извини, – сказал я, когда мы с Бев остались одни.

– Забудь, ты тут не виноват. Он полный козел.

– За сегодняшнее утро ты уже вторая, кто вывел его из себя.

– До конца дня таких наберется еще немало. Кто был первым?

– Нона Своуп.

– А, она. Злится на весь мир.

– Наверное, ей приходится тяжело, – сказал я.

– Не сомневаюсь, – согласилась Бев, – однако я полагаю, что она была озлоблена на весь мир еще задолго до того, как ее брат заболел раком. Я пыталась установить контакт с ней – со всеми Своупами, но они меня отшили. Разумеется, – с горечью добавила она, – возможно, у тебя получится.

– Бев, я не собираюсь творить чудеса. Рауль позвонил мне в панике, ничего толком не объяснил, а я просто попытался оказать другу услугу, понятно?

– Тебе нужно более разборчиво подходить к выбору друзей.

Я промолчал, чтобы дать ей услышать отголоски собственных слов.

Сработало.

– Ладно, Алекс, извини за то, что вела себя как стерва. Просто с Мелендесом невозможно работать, он слова доброго не скажет, когда ты хорошо поработаешь, а если что-нибудь пойдет наперекосяк, устроит невероятный скандал. Я уже подала заявление о переводе на другую работу, но до тех пор пока мне на замену не найдут какую-нибудь дуру, я буду вынуждена торчать здесь.

– Такую работу долго никто не выдерживает, – заметил я.

– А то я не знаю! Жизнь слишком коротка. Вот почему я занялась бегом – домой я возвращаюсь выгоревшей, а после пары часов напряжения до предела уже чувствую себя заново родившейся.

– Выглядишь ты великолепно.

– Правда? А я начала беспокоиться, не слишком ли похудела. В последнее время я теряю аппетит – проклятие, наверное, я законченная эгоистка, ною по пустякам, в то время как вокруг люди действительно в беде.

– Право поныть даровано нам Всевышним.

– Постараюсь смотреть на все в таком ключе. – Улыбнувшись, Бев достала записную книжку. – Я так понимаю, ты хочешь получить психосоциальный портрет семейства Своупов.

– Не помешало бы.

– Главное слово тут «странный» – все эти люди с причудами, Алекс. Мать постоянно молчит, отец рта не закрывает, сестра терпеть не может обоих родителей.

– Почему ты так думаешь?

– Нужно видеть, как она на них смотрит. И еще то, что она избегает с ними встречаться. Словно чувствует себя лишней. Когда она здесь, брату особого внимания она не уделяет, приходит когда ей вздумается, то поздно вечером, то ни свет ни заря. По словам ночных дежурных, она просто сидит и смотрит на Вуди – впрочем, тот все равно, как правило, спит. Изредка она заходит в модуль и читает ему книгу, но и только. Отец также мало чем поддерживает ребенка. Ему нравится заигрывать с медсестрами, и, судя по всему, он тот еще ходок.

– Рауль говорил мне то же самое.

– Рауль не полностью лишен проницательности, – язвительно рассмеялась Бев. – А если серьезно, мистер Своуп совсем другой. Крупный, седой, с пивным брюшком и козлиной бородкой. Чем-то похож на Баффало Билла[14], но только с короткими волосами. Он скрывает свои чувства – понимаю, это своеобразная защита, подобное бывает. У его сына обнаружили рак, а он смеется и шутит с медсестрами, старается казаться своим парнем, рассказывает о своем саде и драгоценных растениях, растущих в нем, щедро приправляя свою речь сельскохозяйственным жаргоном. Сам знаешь, что порой случается с такими.

– Внезапный нервный срыв.

– Правильно. Совершенно неожиданно раз – и наповал! Патологическая реакция на горе.

– Получается, психологической поддержки у мальчишки никакой.

– Ты забываешь про мать. Пожалуй, она самый бесправный человек из всех, кого я только видела, – Гарланд Своуп в своих владениях абсолютный монарх, – но мать она хорошая, любящая, заботливая, постоянно обнимает и целует сына, много бывает у него в модуле, без колебаний. Ты же сам знаешь, как часто защитный скафандр пугает родителей. А она прямо-таки сама забралась в него! Медсестры рассказывают, она частенько уходит в угол и плачет, думая, что никто ее не видит, но как только приходит Гарланд, она натягивает на лицо широкую улыбку, и слышно только: «Да, дорогой! Нет, дорогой!» Все это очень печально.

– Как ты думаешь, почему они хотят забрать ребенка из клиники?

– Я знаю, что Рауль винит во всем людей из «Прикосновения» – он просто маниакально боится любой холистики, – но твердой уверенности ведь нет. Быть может, во всем виноват он сам. Быть может, он испортил отношения с родителями – описывая процедуру лечения, он бывает очень агрессивным и тем самым отталкивает многих.

– Кажется, Рауль считает, что виноват практикант.

– Оджи Валькруа? Оджи прислушивается только к собственному мнению, но человек он хороший. Один из немногих врачей, кто находит время поговорить по душам с родителями, проявить человеческие качества. Они с Раулем друг друга на дух не переносят, что, в общем-то, объяснимо, если их знать. Оджи считает Рауля фашистом, а тот видит в нем врага, ведущего подрывную деятельность. Скажу тебе прямо, Алекс: работать в этом отделении очень весело.

– А что насчет этих «прикоснувшихся»? – спросил я.

Бев пожала плечами.

– Ну что я могу сказать? Еще одна кучка заблудших душ. Я о них мало что знаю – таких маргинальных групп сейчас столько, что разобраться в них может только специалист. Пару дней назад двое заглядывали сюда. Мужчина похож на учителя: очки, редкая бородка, нудные манеры, коричневые ботинки. Дама постарше, лет пятидесяти, из тех, кто, вероятно, в молодости был «горячей штучкой», но с годами все растерял. Взгляд у обоих закостенелый «мне известна сокровенная тайна вселенной, но тебе я ничего не скажу». Муниты[15], кришнаиты, эсты[16], «прикоснувшиеся» – все они на одно лицо.

– Но ты не думаешь, что это они переубедили Своупов?

– Возможно, «прикоснувшиеся» стали последней каплей, – допустила Бев, – но я никак не могу себе представить, что виноваты во всем они одни. Рауль ищет простые ответы, ищет козла отпущения. Таков его стиль. Большинство врачей такие. Немедленное решение сложных вопросов. – Отвернувшись, она скрестила руки на груди. – Если честно, я устала от всего этого, – тихо добавила она.

Я вернул ее к Своупам:

– Рауль гадает, имеет ли к этому какое-либо отношение возраст родителей. Ты не уловила никаких намеков на то, что рождение мальчика явилось нежелательной случайностью?

– Я не настолько сблизилась с ними, чтобы затрагивать подобные темы. Мне повезло уже в том, что я смогла получить хоть какие-то крохи. Отец улыбался, называл меня «милочкой» и тщательно следил за тем, чтобы я не оставалась подолгу наедине с его женой и, не дай бог, между нами не завязались отношения. Это семейство заключено в броню. Возможно, у них масса секретов, которые они не хотят разглашать.

Возможно. А может быть, они в ужасе от того, что находятся в незнакомой обстановке вдали от дома с тяжело больным ребенком и не хотят обнажаться перед посторонними людьми. Может быть, им не нравятся социальные работники. Может быть, они просто люди замкнутые. Множество самых разных «может быть»…

– Что насчет Вуди?

– Очаровашка. Ему плохо с тех самых пор, как он сюда попал, поэтому трудно определить, какой он на самом деле. С виду замечательный ребенок – ну почему страдать приходится именно таким? – Достав платок, Бев высморкалась. – Не могу выносить здешний воздух. Вуди хороший мальчик, послушный и в чем-то пассивный. Всеобщий любимец. Во время процедур он плачет – пункция спинного мозга очень болезненная, – но не вырывается и в целом не доставляет серьезных проблем. – Она умолкла, борясь со слезами. – Это просто преступление – то, что родители забирают его из клиники. Мелендес-Линч мне не нравится, но, черт возьми, в данном случае он прав! Эти люди убьют мальчика из-за того, что мы где-то наломали дров, и это меня просто бесит.

Стукнув своим маленьким кулачком по столу, Бев рывком поднялась на ноги и принялась расхаживать по тесному кабинету. У нее задрожала нижняя губа.

Встав, я обнял ее за плечи, и она уткнулась лицом в тепло моего пиджака.

– Я чувствую себя полной дурой!

– Ты тут ни при чем. – Я крепко прижал ее к груди. – Твоей вины тут нет.

Оторвавшись от меня, Бев вытерла глаза. Когда она совладала с собой, я сказал:

– Я бы хотел повидаться с Вуди.

Кивнув, Бев повела меня в отделение ламинарных воздушных потоков.

Там было четыре модуля, поставленных в ряд, словно купе в пассажирском вагоне, отгороженных друг от друга занавесками, которые можно было задвигать и раздвигать, нажимая на кнопки в модулях. Стенки модулей были из прозрачного пластика, и они внешне напоминали огромные кубики льда размером восемь на восемь футов.

Три куба были заняты. В четвертом хранилась всякая всячина: игрушки, койки, пакеты с одеждой. Внутренняя сторона занавешенной стенки каждого модуля представляла собой перфорированную серую панель – фильтр, сквозь который с шумом проходил воздух. Двери модулей состояли из двух половин, нижние, металлические, были закрыты, верхние, из пластика, распахнуты настежь. Микробы не могли проникнуть внутрь через открытую половину благодаря тому, что воздух выпускался из модуля с большой скоростью. Параллельно всем четырем модулям с обеих сторон проходили коридоры, сзади для посетителей, спереди для медицинского персонала. Доступ в пространство шириной в два фута перед дверью модуля, обозначенное красной полосой на полу, был закрыт. Остановившись у самой полосы перед входом в модуль номер два, я посмотрел на Вуди Своупа.

Мальчик лежал на койке, накрытый одеялом, отвернувшись от нас. В передней стенке модуля были закреплены пластиковые перчатки для обеспечения мануального доступа в стерильную среду. Засунув в них руки, Беверли ласково потрепала мальчика по голове.

– Доброе утро, малыш!

Медленно, с заметным усилием Вуди перевернулся и посмотрел на нас.

– Привет.

За неделю до отъезда Робин в Японию мы с ней сходили на выставку фотографий Романа Вишняка. На снимках была представлена хроника еврейских гетто в Восточной Европе накануне Холокоста. Объектив фотографа запечатлел много детских лиц, испуганных, растерянных. Эти лица не отпускали нас и после того, как мы покинули выставку. Вернувшись домой, мы плакали.

И вот теперь, глядя в большие черные глаза мальчика, заключенного в пластиковую капсулу, я ощутил те же самые чувства, нахлынувшие неудержимой волной.

Лицо Вуди было маленькое и худое, кожа, бледно-прозрачная в искусственном свете, туго обтягивала детские кости. Глаза у мальчика, как и у его сестры, были черные, остекленевшие от лихорадки. Голову венчала густая копна кудрей огненно-рыжего цвета. Химиотерапия, если до нее дойдет дело, безжалостно расправится с этими волосами, оставив жестокое, хоть и временное воспоминание о болезни.

Перестав гладить мальчику голову, Беверли протянула ему руку в перчатке. Крепко сжав ее, Вуди вымученно улыбнулся.

– Как у нас дела сегодня утром, милый?

– Нормально. – Его тихий голос был едва слышен сквозь пластик.

– Вуди, это доктор Делавэр.

При упоминании о моей принадлежности к медицине мальчик вздрогнул и отодвинулся подальше.

– Он не из тех врачей, что делают уколы. Он просто говорит с детьми, как и я.

Это несколько успокоило Вуди, и все же он по-прежнему смотрел на меня с опаской.

– Привет, Вуди, – сказал я. – Можно мне пожать тебе руку?

– Ладно.

Я засунул руку в перчатку, освободившуюся после Беверли. Она оказалась горячей и сухой – я вспомнил, что внутри перчатка обработана тальком. Засунув руку в модуль, я поискал руку Вуди и нашел ее, маленькое сокровище. Подержав, я ее отпустил.

– Вижу, у тебя там есть игры. Какая твоя любимая?

– Шашки.

– Я тоже люблю шашки. Ты много играешь?

– Ну, типа того.

– Должно быть, ты очень смышленый, раз умеешь играть в шашки.

– Ну, типа того. – Намек на улыбку.

– Не сомневаюсь, ты часто выигрываешь.

Улыбка стала шире. Зубы у мальчика были ровные и белые, но десны распухли и воспалились.

– И тебе нравится выигрывать.

– Ага. У мамы я всегда выигрываю.

– Ну а у папы?

Вуди озадаченно нахмурился:

– Папа не играет в шашки.

– Понятно. Но если бы играл, ты, вероятно, у него выигрывал бы.

Мальчик с минуту обдумывал мои слова:

– Да, пожалуй. Папа мало что смыслит в играх.

– С кем ты еще играешь, кроме мамы?

– С Джаредом – но он переехал.

– А кроме Джареда?

– С Майклом и Кевином.

– Это ребята из школы?

– Да. В садик я уже не хожу. В следующем году пойду в школу.

Вуди внимательно слушал меня и отвечал на мои вопросы, но чувствовалось, что он очень слаб. Разговор со мной утомил его, грудь у него вздымалась от усилий.

– Как насчет того, чтобы сыграть партию в шашки?

– Ладно.

– Я могу играть отсюда, в перчатках, а могу надеть скафандр и войти к тебе. Ты как предпочитаешь?

– Не знаю.

– Ну, а я предпочитаю войти к тебе. – Я обернулся к Бев. – Мне помогут надеть скафандр? Я уже давненько этого не делал.

– Конечно.

– Сейчас я вернусь, Вуди.

Улыбнувшись, я отступил от прозрачной стенки. Из соседнего модуля вырвалась громкая рок-музыка. Оглянувшись, я увидел пару длинных коричневых ног, перекинутых через спинку кровати. Чернокожий парень лет семнадцати лежал на застеленной кровати, уставившись в потолок, и дергался в такт звукам, вырывающимся из портативного стереоцентра на ночном столике, не обращая внимания на иглы капельниц, вколотые в обе руки.

– Вот видишь, – повысила голос Бев, перекрывая музыку, – я же говорила тебе. Очаровашка.

– Хороший мальчишка, – согласился я. – Похоже, толковый.

– По словам родителей, он был очень сообразительным. Лихорадка вышибла его из колеи, но ему по-прежнему удается общаться с окружающими. Медсестры его обожают – и вся эта шумиха с отказом от лечения всех огорчила.

– Я сделаю все, что смогу. Давай начнем с того, что отправим меня туда.

Бев вызвала подмогу, и появилась крошечная медсестра-филиппинка с завернутым в коричневую бумагу пакетом с надписью «СТЕРИЛЬНО».

– Разуйтесь и встаньте вот сюда, – распорядилась медсестра, ростом с фигу, но очень деловитая.

Она указала на точку у самой красной ленты, обозначающей запретную зону. Тщательно протерев руки дезинфицирующим раствором, медсестра вскрыла упаковку и натянула на руки стерильные перчатки. Изучив перчатки и убедившись в отсутствии изъянов, она извлекла из пакета сложенный скафандр и положила его за красную границу. Ей пришлось немного повозиться с ним – в сложенном состоянии скафандр напоминал большой хлопчатобумажный аккордеон – но в конце концов она отыскала отверстия для ног и предложила мне шагнуть в них. Затем медсестра осторожно взяла скафандр за края и натянула его на меня, закрепив верхнюю тесемку у меня на шее. Из-за своего крошечного роста ей пришлось для этого приподняться на цыпочки, и я чуть присел, чтобы облегчить ей задачу.

– Спасибо! – хихикнула она. – А теперь перчатки – ни к чему не прикасайтесь, пока их не наденете.

Медсестра работала быстро, и вскоре мои руки оказались облачены в медицинский пластик, а рот скрылся за марлевой маской. Головной убор – капюшон, скроенный из той же самой плотной хлопчатобумажной ткани, что и сам костюм, с закрепленным спереди забралом из прозрачного пластика, – был водружен мне на голову и пристегнут к костюму «липучками».

– Ну, как вам?

– Очень стильно.

В костюме мне было удушливо жарко, и я понимал, что через считаные минуты, несмотря на быстрые потоки прохладного воздуха в модуле, я промокну насквозь от пота.

– Это наша континентальная модель, – улыбнулась медсестра. – Теперь можете зайти внутрь. Максимум полчаса. Часы вон там. Возможно, все будут заняты и никто вам не напомнит, так что поглядывайте на них и покиньте модуль, когда время подойдет.

– Понятно. – Я повернулся к Бев. – Спасибо за помощь. Есть какие-либо мысли насчет того, когда появятся его родители?

– Ванджи, Своупы говорили, когда придут?

Филиппинка покачала головой.

– Обыкновенно они приходят сюда утром – примерно в это время. Если в ближайшее время они не появятся, тогда не знаю. Я могу оставить им записку, чтобы они с вами связались, доктор…

– Делавэр. Будьте добры, передайте им, что я буду здесь завтра утром в половине девятого, а если они придут раньше, то, пожалуйста, пусть подождут.

– В восемь тридцать вы должны будете их застать.

– Я тебе вот что скажу, – вмешалась Бев. – У меня есть телефон того места, где они остановились, – это какой-то мотель на западной стороне. Я позвоню туда и оставлю сообщение. Если они объявятся сегодня, ты сюда вернешься?

Я задумался. В повестке дня ничего неотложного.

– Конечно. Позвони мне на коммутатор. Там знают, как со мной связаться.

Я продиктовал телефон.

– Хорошо, Алекс. А теперь тебе лучше зайти внутрь, пока ты не подхватил несколько миллионов патогенов за границей. До встречи.

Закинув сумку на плечо, она направилась к двери.

Я шагнул в модуль ламинарных воздушных потоков.

Вуди уселся в кровати, следя за мной.

– Я похож на космонавта, а?

– Я вижу, кто вы такой, – серьезным тоном произнес мальчик, – хотя все выглядят по-другому.

– Это хорошо. А у меня всегда были проблемы с тем, чтобы узнавать людей в этих костюмах.

– Нужно просто присмотреться внимательнее.

– Понятно. Спасибо за совет.

Достав коробку с шашками, я развернул картонную доску на столике, узкой полосой вытянувшемся поперек койки.

– Какими хочешь играть?

– Не знаю.

– Кажется, черные ходят первыми. Хочешь пойти первым?

– Ага.

В шашки Вуди играл не по годам хорошо: думал наперед, просчитывал ходы, мыслил последовательно. Сообразительный мальчуган.

Пару раз я пытался втянуть его в разговор, но он не обращал на меня внимания. И дело было не в робости или невоспитанности. Просто внимание Вуди было полностью сосредоточено на доске, и он не слышал звуки моего голоса. Сделав ход, он откидывался назад на подушки с удовлетворенным выражением серьезного детского лица и произносил голосом, тихим от усталости:

– Так! Ваш ход.

Мы уже были на середине игры, и Вуди припирал меня к стенке, как вдруг он схватился за живот и вскрикнул от боли.

Уложив его на койку, я пощупал ему лоб. Легкий жар.

– Живот болит, да?

Кивнув, мальчик вытер глаза тыльной стороной руки.

Я нажал кнопку. За прозрачным пластиком появилась Ванджи, медсестра-филиппинка.

– Боль в области живота, – сказал я. – Лихорадочное состояние.

Нахмурившись, медсестра исчезла. Вернулась она, держа в руке в перчатке стакан с жидким ацетоминофеном.

– Пожалуйста, поверните поднос сюда. – Она поставила лекарство на полоску нержавейки. – Теперь можете взять его и дать Вуди. Ординатор придет через час, чтобы проверить, как у него дела.

Вернувшись к койке, я одной рукой приподнял мальчику голову, другой поднося ему к губам стакан.

– Открой рот, Вуди. Это снимет боль.

– Хорошо, доктор Делавэр.

– Думаю, тебе сейчас нужно отдохнуть. Ты хорошо играл в шашки.

Вуди кивнул, тряхнув кудрями.

– Ничья?

– Можно так сказать. Хотя в конце ты здорово меня прижал. Можно я приду снова и сыграю с тобой еще одну партию?

– Ага. – Он закрыл глаза.

– А теперь отдыхай.

К тому времени как я вышел из модуля и снял с себя хлопчатобумажный костюм, мальчик уже спал, приоткрыв рот и нежно посасывая мягкую подушку.

Утром на следующий день я ехал на восток по бульвару Сансет под небом, расчерченным тонкими полосками перистых облаков, и размышлял о снах, снившихся ночью – все тех же пугающих размытых образах, которые терзали меня с тех самых пор, как я впервые начал работать в онкологической клинике. Потребовался целый год, чтобы прогнать этих демонов, однако теперь я гадал, они уходили прочь или же просто таились в моем подсознании, готовые в любой момент появиться снова.

Рауль обитал в безумном мире, и я, помимо воли, посетовал на него за то, что он снова втянул меня в него.

Дети не должны болеть раком.

Никто не должен болеть раком.

Заболевания, относящиеся к владениям членистоногого-убийцы, представляли собой высшую степень гистологического предательства: тело терзало, уродовало, насиловало, убивало себя в неистовом пиршестве коварных обезумевших клеток.

Я вставил в магнитолу кассету в надежде на то, что мелодичные переливы гитары отвлекут мои мысли от пластиковых комнат, лысых детей и одного маленького мальчика с рыжими волосами и красноречивым взглядом «почему это случилось со мной?» в глазах. Однако у меня перед глазами стояло его лицо и лица всех тех больных детей, с кем мне пришлось иметь дело, вплетающиеся в арпеджио музыки, неуловимые, настойчивые, умоляющие о спасении…

Учитывая то, в каком настроении я пребывал, даже безвкусные рекламные плакаты, возвестившие о въезде в Голливуд, показались благословением.

Последнюю милю бульвара я проехал в подавленном настроении и, поставив «Севиль» на стоянке для персонала клиники, вошел в здание, опустив голову, чтобы отгородиться от любого вежливого общения.

Поднявшись пешком на четвертый этаж, на котором находилось онкологическое отделение, я направился по коридору и на полдороге услышал шум ссоры. Открытая дверь в палату модулей ламинарных воздушных потоков усиливала звук.

Рауль стоял спиной к модулям, вытаращив глаза и попеременно исторгая быстрые испанские ругательства и крича по-английски на группу из трех человек.

Беверли Лукас прижимала к груди сумочку, словно щит, который не оставался на одном месте, поскольку стиснувшие его руки тряслись. Она смотрела куда-то вдаль поверх облаченного в белый халат плеча Мелендес-Линча, всеми силами стараясь не задохнуться от гнева и унижения.

На широком лице Эллен Бекуит застыло изумленное, проникнутое ужасом выражение человека, застигнутого врасплох во время какого-то тайного запретного ритуала. Казалось, она была готова к покаянию, но не знала точно, в чем ее преступление.

Третьим слушателем был высокий растрепанный мужчина с вытянутым, как у гончей, лицом и раскосыми глубоко запавшими глазами. Под небрежно наброшенным расстегнутым белым халатом виднелись линялые джинсы и дешевая рубашка, когда-то считавшаяся «психоделической», но сейчас выглядевшая просто безвкусной. Ремень со здоровенной пряжкой в виде индейского вождя впивался в дряблый живот. Большие ступни заканчивались длинными цепкими пальцами. Я их увидел, потому что они, без носков, были засунуты в открытые шлепанцы. Бледное лицо было гладко выбрито. Тронутые сединой темно-русые волосы спадали до плеч. Ожерелье из ракушек обрамляло толстую шею, покрытую складками кожи.

Мужчина стоял бесстрастно, словно в трансе, спокойно взирая на происходящее полуприкрытыми глазами.

Увидев меня, Рауль прервал свою страстную речь.

– Его забрали, Алекс!

Он указал на пластиковую комнату, в которой я меньше двадцати четырех часов назад играл в шашки. Койка была пуста.

– Прямо под носом у этих так называемых «профессионалов». – Рауль указал на троицу презрительным взмахом руки.

– Давай поговорим где-нибудь в другом месте, – предложил я.

Чернокожий подросток в соседнем модуле недоуменно таращился на нас сквозь прозрачную стенку.

Рауль пропустил мои слова мимо ушей.

– Они это сделали. Эти шарлатаны. Пришли под видом специалистов по радиотерапии и похитили мальчишку. Разумеется, если бы у кого-нибудь хватило ума заглянуть в медицинскую карту и узнать, назначалась ли пациенту радиотерапия, можно было бы предотвратить это… преступление!

Теперь он обращался только к полной медсестре, и та была на грани слез. Высокий мужчина вышел из транса и поспешил ей на помощь:

– Нельзя требовать от простой медсестры, чтобы она мыслила как полицейский. – В его речи чувствовался едва уловимый налет галльской певучести.

Рауль круто развернулся к нему:

– Вы! Держите при себе свои проклятые замечания! Если бы вы хоть на йоту понимали суть медицины, мы бы скорее всего не попали в эту переделку. Как полицейский! Если это означает проявлять бдительность и заботиться о безопасности пациента, то она, черт возьми, просто обязана мыслить как полицейский! Это вам не индейская резервация, Валькруа! Это болезнь, угрожающая жизни, и курс интенсивного лечения, и нужно использовать голову, дарованную нам Господом Богом, чтобы вмешиваться, делать выводы и принимать решения, ради всего святого! С изолированным модулем нельзя вести себя словно с автовокзалом, куда может прийти любой, назваться кем угодно и выкрасть пациента прямо из-под вашего ленивого, беспечного сопливого носа!

В ответ второй врач с космической улыбкой отбыл обратно в бесконечно далекую галактику.

Рауль сверкнул взглядом, готовый обрушиться на него с кулаками. Тощий чернокожий парень сквозь прозрачный пластик испуганно наблюдал за происходящим широко раскрытыми глазами. Мать, навещающая своего ребенка, лежащего в третьем модуле, долго смотрела, затем задернула занавеску, отгораживаясь от нас.

Взяв Рауля под локоть, я вывел его в комнату медсестер. Там находилась крошечная филиппинка, заполнявшая истории болезни. Бросив на нас всего один взгляд, она схватила бумаги и выскочила из комнаты.

Взяв со стола карандаш, Рауль сломал его между пальцами. Швырнув обломки на пол, он ногой отбросил их в угол.

– Ублюдок! Какая наглость – спорить со мной в присутствии вспомогательного персонала! Я расторгну контракт и избавлюсь от него раз и навсегда! – Он провел ладонью по лбу, пожевал кончик усов и подергал за двойной подбородок так, что кожа порозовела. – Они его забрали. Просто взяли и забрали.

– Что ты намереваешься делать по этому поводу?

– Я намереваюсь разыскать этих знахарей и придушить их голыми руками…

Я снял трубку.

– Хочешь, я позвоню в службу безопасности?

– Ха! Сборище выживших из ума алкоголиков, неспособных без посторонней помощи отыскать свои фонарики…

– Что насчет полиции? Теперь это уже самое настоящее похищение.

– Нет, – быстро ответил Рауль. – Полиция ни черта не сделает, и получится бесплатный цирк для газетчиков. – Найдя карточку Вуди, он полистал ее, шипя от гнева: – Радиотерапия – ну с какой стати я стал бы прописывать рентген ребенку, курс лечения которого еще не определен! Это же чушь какая-то. Никто больше не желает думать. Сплошные автоматы, все до одного!

– Так что ты намереваешься делать по этому поводу? – повторил я.

– Понятия не имею, черт возьми! – признался Рауль, хлопнув картой по столу.

Какое-то время мы угрюмо молчали.

– Они, наверное, уже на полпути к Тихуане, – наконец сказал Рауль, – спешат совершить паломничество в одну из этих проклятых клиник, где лечат лаэтрилом, – ты видел когда-нибудь эти бараки? Грязные кирпичные стены, разрисованные раками. Вот в чем они видят спасение! Глупцы!

– Быть может, они никуда не уехали. Почему бы не проверить?

– Как?

– У Беверли есть телефон мотеля, где они остановились. Можно позвонить и узнать, выписались ли они.

– Сыграть в сыщиков – да, а почему бы и нет?

Зови ее.

– Рауль, будь с ней повежливее.

– Хорошо-хорошо.

Бев о чем-то совещалась вполголоса с Валькруа и Эллен Бекуит. Я подозвал ее, и медсестра бросила на меня взгляд, который обыкновенно припасают для разносчиков чумы.

Я объяснил Бев, что хочу, и та неуверенно кивнула.

Пройдя в комнату медсестер, она набрала номер, старательно не глядя на Рауля. После краткого обмена фразами с дежурным администратором мотеля Бев положила трубку.

– Очень необщительный тип. Сегодня он Своупов не видел, но из мотеля они не выписывались. Машина стоит на месте.

– Если хочешь, – предложил я, – я отправлюсь туда и попробую переговорить с ними.

Рауль сверился со своим ежедневником.

– До трех часов сплошные совещания. Я всё отменю. Поехали!

– Рауль, не думаю, что тебе нужно туда ездить.

– Это же абсурд, Алекс! Я лечащий врач! Это медицинский вопрос…

– Только номинально. Предоставь все мне.

Его густые брови выгнулись, в глазах, похожих на кофейные зерна, зажглась ярость. Рауль начал было что-то говорить, но я его перебил.

– Нельзя исключать вероятность того, – тихо произнес я, – что все это из-за твоего конфликта с родителями.

Рауль уставился на меня, убеждаясь в том, что не ослышался. Побагровев, он сдержал свою ярость и в отчаянии всплеснул руками.

– Ну как ты мог только…

– Я не утверждаю, что это так. Но просто нужно учесть и такую вероятность. Нам нужно, чтобы мальчик вернулся в клинику. Давай повысим вероятность успеха, предусмотрев все возможности.

Рауль был зол как черт, но я дал ему пищу для размышлений.

– Чудесно. А у меня и так дел хватает. Отправляйся один.

– Я хочу захватить с собой Беверли. Она лучше всех знает родителей.

– Чудесно, чудесно. Забирай Беверли. Забирай кого хочешь.

Поправив галстук, Рауль разгладил на халате несуществующие складки.

– А теперь, друг мой, прошу меня простить, – сказал он, изо всех сил стараясь быть вежливым. – Мне нужно спешить в лабораторию.

Мотель «Морской бриз» находился в западном Пико, в окружении дешевых многоквартирных жилых домов, пыльных витрин магазинов и гаражей, рассеченных убогой полоской бульвара там, где Лос-Анджелес признаёт свое поражение перед Санта-Моникой. Двухэтажное здание, покрытое щербатой бледно-зеленой штукатуркой, с покосившимися розовыми чугунными решетками. Тридцать с лишним номеров выходили на заасфальтированный двор и бассейн, наполовину полный зеленой от тины водой. Единственным движением была пелена клубящихся выхлопных газов, поднимавшихся над покрытым подтеками машинного масла асфальтом. Мы остановились рядом с фургоном с номерами штата Юта.

– Не совсем пять звезд, – заметил я, выходя из «Севиля». – И далеко от клиники.

Беверли нахмурилась.

– Увидев адрес, я попыталась объяснить это Своупам, но переубедить отца оказалось невозможно. Он заявил, что хочет жить поближе к океану, где воздух чище. Даже пустился в пространные рассуждения о том, что вся клиника должна перебраться на берег, поскольку смог пагубно действует на больных.

Дежурный администратор находился в стеклянной кабинке за покосившейся фанерной дверью. Худой иранец в очках с отсутствующим взглядом человека, регулярно курящего опиум, сидел за обшарпанным столом, листая правила дорожного движения. Один угол занимал вращающийся стеллаж с расческами и дешевыми солнцезащитными очками, в другом приютился столик, заваленный древними каталогами туристических агентств.

Иранец притворился, будто не заметил нас. Я кашлянул с туберкулезным надрывом, и он медленно поднял взгляд.

– Да?

– В каком номере остановилось семейство Своупов?

Окинув нас оценивающим взглядом, иранец решил, что нам можно доверять, и, бросив: «В пятнадцатом», – вернулся в волшебный мир дорожных знаков.

Перед пятнадцатым номером стоял запыленный коричневый «Шевроле»-универсал. Если не считать свитера на переднем сиденье и пустой картонной коробки в багажном отделении, машина была пустая.

– Это их машина, – сказала Беверли. – Они постоянно в нарушение правил оставляли ее прямо перед входом клиники. Один раз охранник прилепил на лобовое стекло предупреждение, так Эмма выбежала, истошно вопя, что у нее больной ребенок, и он тотчас же его сорвал.

Я постучал в дверь. Никто не ответил. Постучал сильнее. Ответа по-прежнему не было. В номере имелось одно грязное окно, однако заглянуть внутрь не давали плотные занавески. Я постучал еще раз, и, убедившись в том, что тишина внутри ничем не нарушается, мы вернулись в вестибюль.

– Прошу прощения, – сказал я, – вы не знаете, Своупы у себя?

Летаргическое покачивание головой.

– У вас есть коммутатор? – спросила Беверли.

Оторвавшись от справочника, иранец заморгал.

– Кто вы такие? Что вам нужно? – По-английски он говорил с сильным акцентом, вел он себя крайне неприветливо.

– Мы из Западной педиатрической клиники. Там лечился ребенок Своупов. Нам очень нужно поговорить с ними.

– Я ничего не знаю. – Взгляд иранца снова вернулся к дорожным знакам.

– У вас есть коммутатор? – повторила Бев.

Едва заметный кивок.

– В таком случае, будьте добры, позвоните в номер.

Театрально вздохнув, иранец медленно встал и вышел в дверь в противоположном конце. Минуту спустя он появился опять.

– Там никого.

– Но их машина здесь.

– Послушайте, леди, машины я не знаю. Вам нужен номер – хорошо. Нет – оставьте меня в покое.

– Бев, звони в полицию, – сказал я.

Казалось, иранец успел принять дозу амфетамина, потому что его лицо внезапно оживилось и он принялся яростно размахивать руками:

– Зачем полиция? Что я вам сделал?

– Все в порядке, – заверил его я. – Просто нам нужно поговорить со Своупами.

Иранец вскинул руки.

– Они уходили гулять – я их видел. Уходили туда. – Он указал на восток.

– Маловероятно. С ними больной ребенок. – Я повернулся к Бев. – Я видел телефон на заправке на перекрестке. Звони в полицию и сообщи о подозрительном исчезновении.

Она направилась к двери.

Вскочив из-за стола, иранец поспешил к нам.

– Что вы хотите? Зачем делать мне плохо?

– Послушай, – сказал я, – мне нет никакого дела до того, какие мерзкие игры ведутся в других номерах. Нам нужно поговорить с семьей из пятнадцатого.

Он достал из кармана связку ключей.

– Идем, я вам показываю, их там нет. Тогда вы оставляете меня в покое, хорошо?

– Договорились.

Шелестя мешковатыми штанами, иранец направился через площадку, позвякивая ключами и бормоча себе под нос.

Быстрое движение запястьем – и замок открылся. Дверь застонала, открываясь. Мы шагнули внутрь. Дежурный администратор побледнел, Беверли прошептала: «О, господи…», – а я постарался унять нарастающее предчувствие беды.

В маленькой темной комнате царил разгром.

Скудные пожитки семейства Своупов были извлечены из трех картонных коробок, которые теперь валялись на одной из двуспальных кроватей смятые. Одежда и личные вещи были разбросаны по всей комнате: лосьон, шампунь и жидкость для снятия лака протекли из разбитых флаконов на протертый ковер вязкими подтеками. Женское нижнее белье безжизненно висело на дешевом торшере. Книги в бумажных переплетах и газеты, разорванные в мелкие клочья, валялись по всему полу словно конфетти. Повсюду были вскрытые банки и пакеты с едой, вывалившееся из них содержимое застыло маленькими кучками. В комнате стоял затхлый запах гнили.

Клочок ковра у кровати был свободен от мусора, однако назвать его чистым было нельзя. На нем расплывалось темно-бурое амебоподобное пятно с полфута в поперечнике.

– О нет! – выдохнула Беверли.

Она покачнулась, теряя равновесие, и мне пришлось ее подхватить.

Достаточно проработать в больнице совсем недолго, чтобы знать вид спекшейся крови.

Лицо иранца стало восково-бледным. Челюсти беззвучно шевелились.

– Пошли. – Взяв за костлявые плечи, я вывел его на улицу. – Теперь точно нужно звонить в полицию.

Хорошо иметь знакомого в правоохранительных органах. Особенно когда этот знакомый твой лучший друг и не станет тебя подозревать, если ты заявишь о преступлении. Решив не связываться с «911», я позвонил прямо Майло в управление. Он находился на совещании, но я проявил настойчивость, и его вызвали к телефону.

– Детектив Стёрджис.

– Майло, это Алекс.

– Привет, дружище. Ты вытащил меня с замечательной лекции. Судя по всему, западная сторона в последнее время превратилась в фабрику по производству «ангельской пыли»[17] – для лабораторий снимают роскошные особняки, перед которыми стоят «Мерседесы». Зачем мне нужно все это знать, выходит за рамки моего понимания, но попробуй объяснить это начальству. Ладно, что там у тебя?

Я рассказал вкратце, и голос Майло сразу же стал деловитым.

– Хорошо. Оставайся там. Пусть никто ничего не трогает. Я звоню кому следует. Народу приедет много, так что пусть твоя девушка не пугается. Я посылаю совещание к черту и выезжаю немедленно, но, возможно, меня опередят, поэтому если кто-то начнет напирать на тебя слишком сильно, назови мою фамилию, и от тебя отстанут.

Положив трубку, я вернулся к Беверли. У нее был опустошенный, потерянный взгляд путника, застрявшего без денег в незнакомом месте. Обняв за плечо, я усадил ее рядом с дежурным администратором, который теперь бормотал что-то себе под нос на фарси, несомненно, вспоминая добрые старые дни при аятолле Хомейни.

В конторе имелась кофеварка, и я приготовил три чашки. Иранец взял свою с признательностью, подержал ее в обеих руках и шумно выпил залпом. Беверли поставила свою на стол, а я в ожидании не спеша потягивал кофе.

Через пять минут появились первые мигалки.

Оба полицейских в форме оказались мускулистыми гигантами: один белый и светловолосый, другой черный как уголь, негативное отображение своего напарника. Быстро опросив нас с Беверли, они занялись вплотную администратором-иранцем. Интуитивно он им сразу же не понравился, и они показали это так, как это обыкновенно делает полиция Лос-Анджелеса – обращаясь с ним подчеркнуто вежливо.

Вопросы по большей части крутились вокруг того, когда иранец видел Своупов в последний раз, какие машины приезжали и отъезжали, как вела себя семья, кто к ним приходил. Если верить иранцу, мотель представлял собой оазис спокойствия, а сам он никогда не видел и не слышал ничего плохого.

Патрульные оцепили территорию вокруг пятнадцатого номера. Вид их машины на стоянке взъерошил кое-кому перышки – я обратил внимание, как в нескольких номерах чуть отодвигались занавески на окнах. Полицейские также это заметили и пошутили насчет того, что нужно вызывать полицию нравов.

На стоянку вкатились еще две белые с черным машины, остановившиеся как бог на душу положит. Из них вышли еще четыре человека в форме, присоединившиеся к первым двум, чтобы вместе курить и о чем-то совещаться. Следом подъехал микроавтобус с экспертами-криминалистами и бронзовый «Матадор» без специальных знаков.

Мужчине, вышедшему из «Матадора», было за тридцать; крупный, крепкого телосложения, нескладный, неуклюжий. Его широкое лицо, на удивление лишенное морщин, было осквернено обилием угрей. Густые брови скрывали усталые глаза поразительного ярко-зеленого цвета. Черные волосы, коротко подстриженные по бокам и сзади, сверху поднимались пышной копной, бросая вызов всем известным стилям. Длинная челка падала на лоб непокорно. Неухоженные бакенбарды поднимались до мягких мочек ушей, а одежда состояла из помятого клетчатого хлопчатобумажного пиджака спортивного покроя с чрезмерным обилием бирюзы, темно-синей рубашки, серо-голубого галстука в полоску и светлых панталон, гармошкой накрывающих замшевые туфли.

– Похоже, это легавый, – заметила Беверли.

– Это Майло.

– Ах да, твой друг, – смутилась она.

– Все в порядке, вот такой он есть.

Переговорив с патрульными, Майло достал записную книжку и карандаш, перешагнул через ленту, натянутую перед дверью пятнадцатого номера, и зашел внутрь. Побыв там какое-то время, он вышел, делая заметки.

Затем он направился к конторе дежурного администратора. Поднявшись на ноги, я встретил его у входа.

– Привет, Алекс. – Его здоровенная мягкая лапища стиснула мою руку. – Там полный бардак. Пока не знаю, как все это назвать.

Увидев Беверли, Майло подошел к ней и представился.

– Будете и дальше водиться с этим типом, – он указал на меня, – непременно вляпаетесь в какие-нибудь неприятности.

– Уже вижу.

– Вы никуда не торопитесь? – спросил Майло.

– В клинику я не вернусь, – сказала Бев. – Но в половине четвертого у меня бег.

– Бег? В том смысле, что сердечно-сосудистые упражнения? Точно, я попробовал, но у меня заболело в груди, а перед глазами заплясали образы смерти.

Беверли смущенно улыбнулась, не зная, как к нему относиться. Майло замечательный человек во многих отношениях – нужно только избавиться от первоначального предвзятого мнения.

– Не беспокойтесь, вы освободитесь гораздо раньше. Просто хотел узнать, подождете ли вы, пока я побеседую с мистером… – он сверился с записной книжкой, – Фахирзаде. Много времени это не займет.

– Все в порядке.

Майло вывел администратора на улицу и направился вместе с ним к пятнадцатому номеру. Мы с Беверли остались сидеть молча.

– Это ужасно, – наконец сказала она. – Эта комната. Кровь.

Усевшись прямо, она свела колени вместе.

– С Вуди все будет хорошо, – не слишком убедительно возразил я.

– Надеюсь, Алекс. Очень надеюсь.

Вернулись Майло с иранцем; тот, даже не взглянув на нас, прошел в контору и скрылся в дальнем помещении.

– Крайне ненаблюдательный тип, – сказал Майло. – Но, как мне кажется, он тут ни при чем. Похоже, мотель принадлежит его брату. Сам он по ночам изучает методы администрирования, а днем, вместо того чтобы спать, работает здесь. – Он повернулся к Беверли. – Что вы можете рассказать об этих Своупах?

Та повторила ему то же самое, что я уже слышал в отделении модулей ламинарных потоков.

– Любопытно, – задумчиво промолвил Майло, грызя кончик карандаша. – Значит, это может быть все что угодно. Родители спешно увезли ребенка из города, что, возможно, вовсе не является преступлением, если только клиника не захочет поднимать шум. Вот только если бы действительно все было так, они бы не оставили машину у мотеля. Гипотеза «Б»: работу выполнил последователь религиозного культа, с согласия родителей, что также не является преступлением. Или без согласия, что уже будет добрым старым похищением.

– Что насчет крови? – спросил я.

– Да, кровь. Эксперты говорят, первая группа, резус положительный. Это вам что-нибудь дает?

– Кажется, я видела в истории болезни, – сказала Беверли, – что у Вуди и обоих его родителей первая группа. Насчет резуса не уверена.

– В любом случае это мало что дает. К тому же крови не так уж и много – было бы значительно больше, если бы кого-нибудь застрелили или пырнули ножом…

Увидев выражение лица Беверли, Майло осекся.

– Майло, – сказал я, – у мальчишки рак. Он не смертельно болен – по крайней мере не был по состоянию на вчерашний день. Однако в его случае заболевание непредсказуемое. Оно может распространиться и затронуть крупный кровеносный сосуд, или же перейти в лейкемию. И в первом, и во втором случае возможно внезапное кровотечение.

– Господи… – пробормотал верзила-следователь. – Бедный мальчик!

– Неужели вы ничего не можете сделать? – спросила Беверли.

– Мы сделаем все возможное, чтобы разыскать Своупов, однако, скажу честно, это будет непросто. К настоящему времени они уже могут быть где угодно.

– Но вы разошлете на них ориентировки, да? – настаивала она.

– Этим уже занимаются. Как только Алекс позвонил мне, я связался с полицией Ла-Висты – на самом деле это театр одного актера в лице шерифа по фамилии Хоутен. Сам он еще не видел Своупов, но обещал присматривать. Также он хорошо описал внешне всю семью, и я выложил описание в ориентировку. Предупреждены дорожная полиция, а также управления полиции Лос-Анджелеса, Сан-Диего и всех сколько-нибудь крупных городов между ними. Но у нас нет марки машины, которую нужно искать, нет номерных знаков. Вы ничего не можете предложить в дополнение к сказанному?

Эта искренняя просьба поделиться свежими идеями, начисто лишенная сарказма, застала Беверли врасплох.

– Я… нет, – призналась она. – Мне ничего в голову не приходит. Я просто надеюсь, что вы его найдете.

– Я тоже на это надеюсь – я могу называть вас просто Беверли?

– О, конечно.

– У меня нет никаких блестящих идей на этот счет, Беверли, но я обещаю хорошенько подумать. Ну а если вам что-нибудь придет в голову, свяжитесь со мной. – Майло протянул свою визитную карточку. – Все что угодно, хорошо? А теперь я попрошу кого-нибудь из своих людей подбросить вас домой.

– Алекс мог бы…

Майло сверкнул широкой улыбкой:

– Мне нужно обстоятельно поговорить с Алексом, так что я попрошу кого-нибудь отвезти вас домой.

Подойдя к шестерым полицейским, он выбрал из них самого привлекательного, подтянутого красавца шести футов роста с волнистыми черными волосами и сверкающими зубами, и подвел его к нам.

– Мисс Лукас, это полицейский Фьерро.

– Куда вас, мэм? – спросил тот, прикладывая руку к фуражке.

Беверли назвала адрес в Уэствуде, и полицейский повел ее к патрульной машине.

Когда она уже собиралась садиться в машину, Майло, порывшись в нагрудном кармане, окликнул:

– Эй, Брайан, подожди!

Фьерро остановился, и Майло поспешил к машине. Я последовал за ним.

– Беверли, вам это что-нибудь говорит? – спросил Майло, протягивая ей спичечный коробок.

Она его осмотрела.

– Курьерская служба «Адам и Ева»? Да. Кто-то из медсестер говорил, что Нона Своуп устроилась в службу доставки. Помню, это показалось мне странным – зачем ей устраиваться на работу, если они в городе лишь временно? – Беверли присмотрелась к коробку внимательнее. – Что это такое, служба девушек по вызову, да?

– Вроде того.

– Я знала, что с этой Ноной нужно держать ухо востро, – сердито произнесла Беверли, возвращая коробок. – Это все?

– Угу.

– В таком случае я бы хотела вернуться домой.

Майло подал знак, Фьерро сел за руль и завел двигатель.

– Настороженная дамочка, – заметил Майло.

– Прежде она была милым, очаровательным созданием, – сказал я. – Работа в онкологической клинике меняет людей до неузнаваемости.

Майло нахмурился.

– В номере полный разгром, – сказал я. – Выглядит очень плохо, да?

– Хочешь услышать мои рассуждения? И да, и нет. Там прошелся человек, который был в ярости. Но что, если это был кто-либо из родителей, взбешенный болезнью ребенка, испуганный, сбитый с толку, забравший мальчика из клиники? Ты работал с теми, кто находился в подобной ситуации. Никогда не приходилось видеть, чтобы кто-нибудь вот так психанул?

Я отмотал назад несколько лет.

– Гнев есть всегда, – сказал я. – По большей части его стараются выговорить словами. Но иногда он выливается в нечто физическое. У меня на глазах один отец здорово врезал ординатору. А угроз с лихвой. Один тип, потерявший ногу во время несчастного случая на охоте за три недели до того, как у его дочери обнаружили злокачественную опухоль в почках, на следующий день после ее смерти заявился в клинику с парой пистолетов. Обычно взрываются те, кто всё отрицал и сдерживался.

Что полностью соответствовало описанию Гарланда Своупа, данному Беверли. О чем я и сказал Майло.

– Возможно, так оно и произошло, – задумчиво произнес тот.

– Но ты так не думаешь.

Пожатие массивными плечами:

– В настоящий момент я ничего не думаю. Потому что этот город сумасшедший, дружище. С каждым годом убийств все больше, и людей отправляют на тот свет по самым нелепым причинам. На прошлой неделе какой-то старый хрыч вонзил кухонный нож в грудь соседу, поскольку был уверен, что тот губит его томатные кусты смертоносными лучами, выпущенными из пупка. Душевнобольные придурки заходят в дешевые забегаловки и косят подростков, едящих гамбургеры, во имя всего святого! Когда я только начинал работать в убойном отделе, все казалось относительно логичным, даже простым, если честно. Наш улов давали любовь и ревность, деньги, кровная вражда – основные человеческие пороки. Но только не сейчас, compadre[18]. В швейцарском сыре слишком много дырок? Нужно замочить официанта. Сплошной дурдом!

– И это похоже на дело рук сумасшедшего?

– Черт возьми, Алекс, как знать? Мы имеем дело не с точной наукой. Скорее всего выяснится, что это что-нибудь из того, о чем я уже говорил. Один из родителей – вероятно, отец, – хорошенько взглянул на дерьмовые карты, которые ему сдали, и перевернул номер вверх дном. Машину они оставили тут, так что, наверное, она здесь временно.

С другой стороны, я не могу гарантировать, что они не оказались не в том месте не в то время, не столкнулись с каким-нибудь психопатом, который принял их за вампиров с Плутона, пришедших забрать у него печень.

Зажав спичечный коробок большим и указательным пальцами, Майло помахал им, словно крошечным флажком.

– В настоящий момент, – продолжал он, – у нас есть только вот это. Не моя епархия, но я наведаюсь туда и разузнаю, что к чему.

– Спасибо, Майло. Правда об этом деле заставит многих успокоиться. Хочешь, я составлю тебе компанию?

– А почему бы и нет? Я с тобой уже давно не виделся. Если разлука с очаровательной мисс Кастаньей не превратила тебя в несносного пессимиста, возможно, твое общество даже окажется приятным.

Номер телефона на спичечном коробке был, но адрес отсутствовал, поэтому Майло позвонил в полицию нравов и выяснил его вместе с кое-какой информацией о курьерской службе «Адам и Ева».

– Эта контора им известна, – сказал он, сворачивая на Пико и направляясь на восток. – Владелица – некая красотка по имени Джен Рэмбо, занимается понемногу всем, чем попало. Папочка – криминальный авторитет в Сан-Франциско. А Малышка Джен – его гордость и радость.

– Что это, ширма для девочек по вызову?

– Для этого, а также для других дел. В полиции нравов считают, что время от времени курьеры переправляют наркоту, но это лишь побочный приработок – когда нужно сделать кому-нибудь любезность. Есть и вполне законная ерунда – корпоративные вечеринки, вроде дня рождения босса, и тут появляется сочная красотка, раздевается и начинает его обхаживать со всех сторон. По большей части это секс на продажу, в том или ином виде.

– Что проливает новый свет на Нону Своуп, – заметил я.

– Возможно. Ты говорил, она привлекательная?

– Сногсшибательная, Майло. Необычайно.

– То есть она знает, чем ее наградил Создатель, и решает получить с этого какую-либо прибыль, – возможно, это имеет какое-то отношение к делу, но, черт возьми, если хорошенько разобраться, этот город был основан на покупке и продаже человеческих тел, правильно? Девчонка из провинциального городка попадает в сверкающий мегаполис, и у нее голова идет кругом. Такое случается сплошь и рядом.

– Пожалуй, это самый избитый твой монолог, какой я только слышал.

Расхохотавшись, Майло хлопнул ладонью по приборной панели, затем поймал себя на том, что щурится на солнце, и надел зеркальные очки.

– Отлично, настала пора поиграть в легавого. Что скажешь?

– Очень устрашающе.

Контора Джен Рэмбо находилась на десятом этаже небоскреба телесного цвета, стоящего на бульваре Уилшир к западу от Баррингтона. В справочнике в фойе значилось около сотни различных предприятий, названия которых по большей части ровным счетом ничего не говорили о роде их деятельности: свободно использовались такие слова, как «фирма», «система», «связь» и «сеть». Добрая треть их заканчивалась напоминанием о том, что эти предприятия обладают «ограниченной ответственностью». Джен Рэмбо переплюнула всех, окрестив свою торговлю человеческой плотью АО «Современные сети связи». А уж если само по себе название и не убеждало кого-то в том, что все это очень респектабельный бизнес, дело завершали бронзовые буквы на тиковой двери и логотип с изображением молнии.

Дверь была заперта, однако Майло заколотил по ней с такой силой, что затряслись стены, и она открылась. Высунувший голову высокий ладно скроенный уроженец Ямайки лет тридцати с небольшим начал было говорить что-то враждебное, но Майло ткнул ему в лицо цвета красного дерева свой значок, и тот прикусил язык.

– Привет, – ухмыльнулся Майло.

– Чем могу вам помочь, офицер? – спросил чернокожий, в знак вызова отчетливо произнося каждый слог.

– Во-первых, ты можешь нас впустить.

Не дожидаясь сотрудничества, Майло навалился на дверь. Застигнутый врасплох, ямаец отступил назад, и мы вошли внутрь.

Прихожая была совсем крошечная, размером со шкаф, но посетители в «Современные сети связи», судя по всему, приходили не часто. Стены были цвета слоновой кости, а вся обстановка состояла из хромового с винилом письменного стола, на котором стояли электрическая пишущая машинка и телефон, и крохотного табурета за ним.

Стену позади стола украшал плакат, изображающий парочку серферов на Калифорнийском пляже, стоящих в костюмах Адама и Евы. Подпись под ними гласила: «Отправьте это особенное послание своему особенному человеку». Ева засунула язык Адаму в ухо, и хотя у того на лице было выражение тупой скуки, фиговый листок заметно топорщился.

Слева от стола была закрытая дверь. Уроженец Ямайки встал перед ней, скрестив руки на груди и расставив ноги, угрюмый часовой.

– Мы хотим поговорить с Джен Рэмбо.

– Ордер у вас есть?

– Господи, – с отвращением пробормотал Майло, – в этом гребаном городе каждый мнит себя в кино. «Ордер у вас есть?» – с издевкой повторил он. – Как актер третьего плана прямо. А теперь постучи в дверь и скажи ей, что мы здесь.

Ямаец не шелохнулся.

– Ордера нет – вы не войдете.

– Ишь ты, какой он самоуверенный! – присвистнул Майло.

Сунув руки в карманы, он ссутулился и шагнул вперед так, что его нос оказался в каком-то миллиметре от «эскимосского поцелуя»[19] с ямайцем.

– Грубить незачем, – сказал Майло. – Я знаю, что мисс Рэмбо очень занятая леди, и чистая, будто свежевыпавший снег. В противном случае мы пожаловали бы сюда, чтобы устроить обыск. И вот тогда нам потребовался бы ордер. Мы же хотим просто поговорить с ней. Поскольку ты, похоже, еще не настолько продвинут в юридической грамоте, чтобы понимать разницу, позволь просветить тебя, что никакой ордер не требуется, если один человек просто хочет поговорить с другим.

Ямаец раздул ноздри.

– Итак, – продолжал Майло, – выбор за тобой: ты можешь поспособствовать этому разговору, а можешь и дальше чинить препятствия отправлению правосудия, и в этом случае я нанесу тебе серьезные телесные травмы, не говоря про значительную боль, и арестую за нападение на сотрудника полиции, находящегося при исполнении служебных обязанностей. Надевая на тебя наручники, я затяну их так туго, чтобы вызвать гангрену, после чего позабочусь о том, чтобы тебя обыскал садист, а затем прослежу, чтобы тебя бросили в камеру предварительного заключения к полудюжине членов Арийского братства.

Ямаец задумался. Он отступил было от Майло, но тот шагнул следом за ним, дыша ему в лицо.

– Я посмотрю, свободна ли мисс Рэмбо, – пробормотал ямаец и, приоткрыв дверь, просунулся внутрь.

Он тотчас же появился снова, с горящими от бессилия глазами, и дернул головой, указывая на раскрытую дверь.

Мы прошли следом за ним в пустую приемную. Задержавшись перед двустворчатой дверью, ямаец набрал комбинацию на кодовом замке. Послышалось тихое жужжание, и он открыл одну створку.

В кабинете размером с танцевальный зал за металлическим столом с мраморной крышкой сидела темноволосая женщина. Пол был покрыт упругим ковролином цвета сырого цемента. За спиной окно во всю стену, забранное дымчатым стеклом, предлагало расплывчатый вид гор Санта-Моника и долины перед ними. Одна сторона кабинета была отдана фантазиям какого-то декоратора из Западного Голливуда – беспощадные современные кресла, обтянутые розово-лиловой кожей, кофейный столик с плексигласовой столешницей, такой острой, что ею можно было резать хлеб, сервант в стиле ар-деко[20] из красного дерева и шагрени, похожий на тот, который я недавно видел в каталоге аукциона «Сотбис»: тот ушел за цену, превышавшую то, что Майло приносит домой за целый год. Напротив этого пестрого сборища находилась деловая зона: стол для совещаний из красного дерева, черные стеллажи, два компьютера и угол, заполненный фотографическим оборудованием.

Встав спиной к двери, ямаец снова принял позу часового. Он усиленно постарался натянуть на лицо воинственное выражение, однако сквозь сумеречную поверхность кожи просвечивала прихлынувшая кровь.

– Ты можешь идти, Леон, – сказала женщина. Голос у нее был веселый.

Ямаец колебался. Выражение лица женщины стало жестче, и он поспешно вышел.

Оставаясь за столом, женщина не предложила нам сесть. Тем не менее Майло сел, вытянул свои длинные ноги и зевнул. Я сел рядом с ним.

– Леон сказал, что вы вели себя очень грубо, – сказала женщина.

Ей было около сорока, коренастая, с маленькими мутными глазками и короткими пухлыми руками, барабанящими по мрамору. Волосы подстрижены коротко и просто. На ней был сшитый на заказ черный деловой костюм. Гофрированный лиф белой крепдешиновой блузки казался совсем не к месту.

– Вот как, – сказал Майло. – Честное слово, мисс Рэмбо, прошу прощения. Надеюсь, мы не оскорбили его чувства.

Женщина рассмеялась аденоидным рычанием:

– Леон у нас примадонна. Я держу его в качестве декорации.

Достав длинную тонкую черную сигарету, она закурила и, выпустив облачко дыма, проследила, как оно поднялось к потолку. Когда облачко полностью рассеялось, она заговорила:

– Ответы на первые ваши три вопроса следующие: во-первых, это курьеры, а не проститутки. Во-вторых, то, чем они занимаются в свободное время, это их личное дело. В-третьих, да, он мой отец, и мы где-то раз в месяц разговариваем по телефону.

– Я не из полиции нравов, – сказал Майло, – и мне глубоко наплевать на то, если ваши курьерши в конечном счете трахаются с сексуально озабоченными стариками, нюхающими кокаин и постоянно теребящими свои яйца.

– Какая великодушная терпимость с вашей стороны, – холодно произнесла женщина.

– Я этим славлюсь. Живи сам и дай жить другим.

– В таком случае что вам нужно?

Он протянул свою визитную карточку.

– Убойный отдел? – Ее брови слегка взметнулись вверх, однако в целом лицо осталось бесстрастным. – И кого пристукнули?

– Возможно, никого, возможно, сразу нескольких человек. Пока что это подозрительное исчезновение. Семья, живущая на юге, у самой границы. Дочь работала на вас. Нона Своуп.

Женщина сделала глубокую затяжку, и кончик сигареты стал ярко-красным.

– А, Нона. Рыжая красавица. Она подозреваемая или жертва?

– Расскажите, что вам о ней известно, – сказал Майло, доставая записную книжку.

Достав из ящика стола ключ, женщина встала, разгладила юбку и подошла к шкафам. Она оказалась на удивление невысокой – пять футов и один-два дюйма.

– Наверное, мне следовало сыграть круто, правильно? – Вставив ключ в замок, она повернула его. Выдвинулся ящик. – Отказаться выдать вам информацию, завизжать, что мне нужен адвокат.

– Этот сценарий оставьте Леону.

Эта фраза ее развеселила.

– Леон – верный сторожевой пес. Нет, – сказала она, доставая папку. – Мне нет никакого дела до того, что вы будете читать про Нону. Мне нечего скрывать. Она для меня ничто.

Вернувшись за стол, женщина протянула папку Майло. Тот ее раскрыл, и я заглянул ему через плечо. Первой страницей была анкета о приеме на работу, заполненная спотыкающимся почерком.

Полное имя девушки было Аннона Блоссом Своуп. Она указала дату рождения, по которой следовало, что ей только-только исполнилось двадцать лет, и физические данные, соответствующие моим воспоминаниям о ней. В качестве места жительства она назвала адрес на бульваре Сансет – по этому адресу находилась Западная педиатрическая клиника, – не сопроводив его номером телефона.

Глянцевые фотографии восемь на десять дюймов были сделаны в кабинете – я узнал кожаную мебель – и представляли Нону в разнообразных позах, исключительно сексуальных. Черно-белые снимки не могли воздать ей должное, поскольку не передавали ее неповторимую окраску. Тем не менее Нона обладала тем, что профессионалы называют «породой», и по фотографиям это чувствовалось.

Мы с Майло перебрали снимки: Нона в крохотном бикини, не скрывающем промежность, в бразильском стиле; Нона без лифчика в прозрачной майке и джинсах, сквозь тонкую ткань проступают соски; Нона-кошка в кружевной комбинации с завораживающим взглядом черных глаз.

Майло тихо присвистнул. Я ощутил, как у меня что-то непроизвольно шевельнулось ниже пояса.

– Хороша девчонка, а? – спросила Джен Рэмбо. – Через эти двери проходит много плоти, джентльмены. Нона выделялась из остальных. Я повадилась называть ее Маргариткой, потому что в ней было что-то наивное. Скудный жизненный опыт. Несмотря на это маленькая девочка знала, что к чему, вы меня понимаете?

– Когда были сделаны эти снимки? – спросил Майло.

– В первый же день, когда Нона сюда пришла, то есть неделю назад. Бросив на нее всего один взгляд, я сразу же позвала фотографа. Мы ее отсняли и в тот же день напечатали снимки. Увидев в ней хорошее вложение капитала, я отправила ее в курьерскую службу.

– Заниматься чем конкретно? – уточнил Майло.

– Конкретно – быть курьером. У нас есть несколько основных сюжетов – врач и медсестра, профессор и студентка, Адам и Ева, повелитель и рабыня или наоборот. Старые как мир клише, но средний американский мужчина не может вырваться за рамки клише, даже когда приходит пора буйных фантазий. Клиент выбирает сюжет, мы отправляем нашу парочку, и они доставляют все в виде сообщения – понимаете, что-нибудь вроде «С днем рождения, Джо Смит, это подарок от ребят, с которыми вы по вторникам вечером играете в покер», и представление начинается. Все строго по закону – веселые шутки, но ничего такого, что нарушает уголовный кодекс.

– И во что это обходится ребятам, с которыми именинник играет в покер?

– Две сотни. Шестьдесят получают курьеры, поровну. Плюс чаевые.

Я быстро произвел в уме нехитрые арифметические подсчеты. Работая неполный день, Нона запросто могла зарабатывать сто долларов, а то и больше. Большие деньги для девушки из провинции, едва достигшей совершеннолетия.

– А что, если клиент готов заплатить больше, чтобы больше увидеть? – спросил я.

Джен Рэмбо пристально посмотрела на меня:

– А я уже гадала, не лишились ли вы дара речи. Как я уже говорила, в свое личное время курьеры вольны заниматься тем, чем пожелают. Как только представление заканчивается, они свободны. Вам нравится джаз?

– Хороший джаз, – уточнил я.

– И мне тоже. Майлз Дэвис, Джон Колтрейн, Чарли Паркер. Знаете, что делает всех их великими? Они умеют импровизировать. И уж не мне отбивать у своих ребят желание импровизации.

Вытряхнув из пачки новую сигарету, она прикурила от той, которая дымилась у нее во рту.

– Это все, чем занималась Нона, так? – спросил Майло. – Участвовала в представлениях.

– Она могла пойти дальше – у меня были большие планы относительно нее. Кино, глянцевые журналы. – Мясистое лицо скривилось в улыбке. – И Нона была послушной – раздевалась не моргнув глазом. Похоже, в глуши они вырастают дикими. – Джен Рэмбо покатала сигарету короткими толстыми пальцами. – Да, у меня были большие планы, но Нона смылась. Отработала неделю и… – Она щелкнула пальцами. – Пшик!

– Она не намекнула, куда отправилась?

– Ни словом. А я не спрашивала. Это не приемная семья. Это бизнес. Я не строю из себя мамашу и не стремлюсь к тому, чтобы ко мне так относились. Плоть приходит и уходит – в нашем городе полно идеальных тел, полагающих, что их задница сделает их богатыми. Одни учатся быстрее других. Большой объем, большая текучка. И все же, – призналась она, – в этой рыжей было что-то.

– Больше о ней никто ничего не знает?

– Мне в голову ничего не приходит. Нона особо не рассказывала о себе.

– А что насчет парней, с которыми она работала?

– С парнем. С одним. Она проработала у меня всего одну неделю. Имени его я так навскидку не вспомню, и у меня нет желания рыться в архивах. Ребята, вам и так задарма достался большой кусок. – Она указала на папку. – Можете оставить это себе, договорились?

– Напрягите свою память, – настаивал Майло. – Это же не так сложно – сколько у вас на конюшне жеребцов?

– Вы удивитесь, – сказала Джен Рэмбо, поглаживая мраморную столешницу. – Встреча закончена.

– Послушайте, – не сдавался Майло, – вы оказали минимальное содействие, и это еще не делает вас добропорядочной гражданкой. На улице жарко, а у вас здесь замечательный кондиционер, отсюда открывается фантастический вид. Зачем потеть в участке, дожидаясь неизвестно сколько своего адвоката? – Он развел руками и по-мальчишески улыбнулся. – Не желаете попробовать еще раз?

Мутные глаза прищурились, лицо стало неприятным, свиноподобным. Джен Рэмбо нажала кнопку, и тотчас же появился Леон.

– С кем в паре работала та рыжая, Своуп?

– С Дугом, – без колебаний ответил тот.

– Фамилия! – отрезала она.

– Кармайкл. Дуглас Кармайкл.

Повернувшись к нам:

– Довольны?

– Досье. – Майло протянул руку.

– Найди, – приказала она, и ямаец достал из шкафа папку. – Пусть они взглянут.

Майло забрал у ямайца папку, и мы направились к двери.

– Эй, подождите! – хрипло окликнула нас Джен Рэмбо. – Он активно работает! Вы не можете забрать его досье!

– Я сниму ксерокопию и вышлю вам оригинал по почте.

Она начала было возражать, но осеклась на полуслове. Когда мы уходили, я слышал, как она орет на Леона.

Если верить досье, Дуглас Кармайкл проживал в богатой части Венеции[21], рядом с причалом. Майло попросил меня позвонить ему домой из телефона-автомата, пока сам справлялся по рации, есть ли что-нибудь новое о Своупах.

В квартире Кармайкла ответил автоответчик. На заднем плане играла классическая гитара, а сочный баритон произнес: «Привет, это Дуг», – после чего постарался убедить меня в том, что мое сообщение крайне важно для его эмоционального благополучия. Дождавшись сигнала, я сказал, что крайне важно позвонить детективу Стёрджису в управление полиции Западного Лос-Анджелеса, и продиктовал номер телефона.

Вернувшись в машину, я застал Майло с закрытыми глазами, откинувшим голову на подголовник.

– Есть что-нибудь?

– Я попал на автоответчик.

– Я так и думал. И на этом конце также полный ноль. Своупы не были замечены нигде отсюда до Сан-Исидро. – Зевнув, Майло буркнул что-то себе под нос и завел «Матадор». – Едем, – сказал он, выруливая в бурлящий бульон потока машин, направляющийся на запад. – Я не ел с шести утра. Ранний ужин или поздний обед – выбирай.

Мы находились в паре миль от океана, однако мягкий восточный ветерок доносил запах морской соли.

– Как насчет рыбы?

– Не возражаю.

Майло подъехал к крохотному заведению на Оушен у горловины причала, напоминающему столовую тридцатых. Нередко по вечерам, когда наступает пора ужинать, здесь бывает трудно найти место на стоянке, заставленной «Роллс-Ройсами», «Мерседесами» и «Ягуарами». Столик забронировать заранее нельзя, кредитки не принимаются, но те, кто понимает толк в морской кухне, готовы ждать и не имеют ничего против того, чтобы расплачиваться настоящими деньгами. В обеденный час здесь гораздо свободнее, и нас сразу же усадили за столик в углу.

Майло выпил два стакана лимонада, свежевыжатого, без сахара, а я нянчил бокал пива.

– Стараюсь ограничивать себя, – объяснил Майло, поднимая стакан. – Мною занимался Рик. Читал проповеди и показывал цветные фотографии того, что происходит с печенью.

– Очень хорошо. Какое-то время ты слишком усердствовал. А так, возможно, мы насладимся твоим обществом чуть дольше.

Он буркнул что-то себе под нос.

Официантка, жизнерадостная латиноамериканка, известила нас о том, что у берега был замечен огромный косяк тунца, и сегодня утром первая партия свежего улова была доставлена из Сан-Диего. Мы оба заказали филе на гриле и вскоре уже наслаждались им, вместе с жареной картошкой, парны́ми кабачками и ломтями хлеба с отрубями.

Жадно поглотив половину своей порции, Майло отпил большой глоток лимонада и уставился в окно. За крышами убогих лачуг, стоящих перед просевшей пристанью, проглядывала зеленая полоска океана.

– Ну, как у тебя дела, приятель? – спросил Майло.

– Неплохо.

– Что слышно от Робин?

– Несколько недель назад получил открытку. С видом ночного Токио. Ее кормят и обхаживают. Похоже, этим людям впервые приходится принимать женщину.

– Что именно им от нее нужно? – спросил он.

– Она разработала модель гитары для Билли Орлинза. Он выступил с ней на сцене «Мэдисон-Сквер-Гарден». После концерта у него взяли интервью, и он долго распространялся о своем новом инструменте и фантастической женщине, сотворившей его. Американский представитель одного японского концерна прослышал об этом и доложил своему руководству. Там решили запустить гитару в серию под маркой «Билли Орлинз» и пригласили Робин в Японию, чтобы обсудить детали.

– Возможно, все идет к тому, что она будет тебя содержать, а?

– Возможно, – угрюмо произнес я и знаком попросил официантку принести еще пива.

– Вижу, ты просто счастлив.

– Я рад за Робин, – поспешно произнес я. – Это тот большой прорыв, которого она долго ждала. Просто я безумно скучаю по ней, Майло. Нам еще не приходилось так надолго разлучаться, а я уже успел потерять вкус к одиночеству.

– И это все? – спросил Майло, беря вилку.

Я пристально посмотрел на него:

– Что еще?

– Ну, – сказал он между двумя кусками филе, – возможно, тут я рассуждаю как полный дилетант, доктор, но мне кажется, что эта история с Японией придает новую перспективу вашим – прошу прощения за это слово – отношениям.

– Это еще как?

– А так, что последние пару лет это ведь ты зарабатывал на хлеб, правильно? Робин что-то получает, но вся ваша жизнь – Гавайи, билеты в театр, этот невероятный сад – кто за все платит?

– Я не совсем понимаю, к чему ты клонишь, – начиная терять терпение, сказал я.

– А клоню я к тому, что хоть ты и утверждаешь обратное, у вас, ребята, был традиционный расклад. И вот теперь Робин получила шанс стать большой фигурой, и это может все изменить.

– Я это переживу.

– Не сомневаюсь. Забудь о том, что я завел этот разговор.

– Считай, уже забыл.

Я посмотрел на свою тарелку. Внезапно аппетит полностью пропал. Отодвинув тарелку, я уставился на стаю чаек, кружащих над пристанью в поисках выброшенной рыбы.

– Проницательный ублюдок, – пробормотал я. – Порой мне становится страшно.

Протянув руку, Майло потрепал меня по плечу:

– Послушай, ты не умеешь скрывать свои чувства. По этому худому голодному лицу можно читать, как по книге.

Я положил подбородок на сплетенные руки.

– Все шло так просто и хорошо. Переехав ко мне, Робин сохранила свою студию, мы гордились тем, что оставляем друг другу жизненное пространство. В последнее время мы стали говорить о том, чтобы пожениться, завести детей. Это было замечательно – мы движемся с одинаковой скоростью, решения принимаются вместе. А теперь, – я пожал плечами, – кто знает? – Я отпил большой глоток пива. – Я тебе вот что скажу, Майло: в учебниках психологии этого не пишут, но есть такая вещь, как желание отцовства, и в тридцать пять лет я его почувствовал.

– Знаю, – сказал Майло. – Я тоже его чувствовал.

Я непроизвольно поднял на него взгляд.

– Не удивляйся. Только из того, что этого никогда не произойдет, еще не следует, что я об этом не думаю.

– Как знать. Нравы становятся все более либеральными.

Чуть расслабив ремень, Майло намазал маслом кусок хлеба.

– Не настолько либеральными. – Он рассмеялся. – К тому же мы с Риком не готовы к материнству или как там это назвать. Ты можешь себе представить – я покупаю детское питание, а мой утонченный друг меняет пеленки?

Мы дружно рассмеялись.

– Ладно, – продолжал Майло, – я вовсе не хотел затрагивать больное место, однако этот вопрос вам придется решать. Я его решил. Почти всю свою жизнь я сделал сам. Родители меня даже не подтолкнули. Я работал там и сям, начиная с одиннадцати лет, Алекс. Разносил почту, давал частные уроки, собирал груши, работал на стройке, немного в Управлении торгового флота, затем Сайгон и полиция. Работая в убойном отделе, особо не разбогатеешь, но одинокому мужику вполне хватает. Я был чертовски одинок, но в конце концов мои потребности были удовлетворены. После того как я познакомился с Риком и мы стали жить вместе, все изменилось. Помнишь мой старенький «Фиат» – настоящее дерьмо. Я ездил исключительно на ржавом хламе. Теперь мы разъезжаем на «Порше», словно два наркодилера. И дом – на свое жалованье я бы такой ни за что не смог себе позволить. Рик ходит по модным бутикам, выбирает мне то сорочку, то галстук. Мой образ жизни сильно изменился. К лучшему, однако принять это было непросто. Хирурги зарабатывают больше полицейских, так было всегда и так будет, и я наконец с этим смирился. Как тут не призадуматься, через что приходится пройти женщинам, а?

– Точно.

Мне захотелось узнать, столкнулась ли Робин с такой необходимостью перестраиваться, какую только что описал Майло. Была ли внутренняя борьба, которую я, бесчувственный, не заметил?

– По большому счету, – сказал Майло, – лучше, если обе стороны чувствуют себя взрослыми, ты не находишь?

– Я нахожу, Майло, что ты потрясающий друг!

Он скрыл свое смущение, уткнувшись в меню.

– Если я правильно помню, мороженое здесь хорошее, правильно?

– Правильно.

За десертом Майло заставил меня рассказать подробно о Вуди Своупе и онкологических заболеваниях у детей. Он был потрясен, как и большинство людей, узнав, что рак стоит на втором месте среди причин детской смертности, после несчастных случаев.

Особенно его заинтересовал принцип модулей ламинарных потоков, и он задавал мне дотошные, пытливые вопросы до тех пор, пока не иссяк мой запас ответов.

– Долгие месяцы в этой пластиковой коробке, – в тревоге сказал он. – И у детей не едет крыша?

– Нет, если все делать правильно. Необходимо сориентировать ребенка в пространстве и времени, объяснить родным, чтобы они проводили с ним как можно больше времени. Любимые игрушки и одежда стерилизуются и проносятся в модуль, ребенка постоянно чем-нибудь занимают. Ключ к успеху – свести до минимума разницу между домом и больницей – какие-то различия все равно останутся, но будет уже значительно легче.

– Очень интересно. Ты понимаешь, почему я все это выпытываю, да?

– Почему?

– СПИД. Тот же принцип, верно? Пониженная сопротивляемость инфекциям.

– Похоже, но все-таки это разные вещи, – возразил я. – Ламинарные воздушные потоки борются с бактериями и грибами, чтобы защитить ребенка во время лечения. Но утрата иммунитета является временной – после завершения курса химиотерапии иммунная система восстанавливается. А СПИД не проходит, и у больных СПИДом другие проблемы – саркома Капоши[22], вирусные инфекции. На какое-то время модули смогут их защитить, но продолжать так бесконечно нельзя.

– Да, но ты должен признать, картина это потрясающая: вдоль бульвара Санта-Моника тысячи пластиковых кубов, и в каждом тоскует в одиночестве какой-нибудь бедолага. Можно будет брать деньги за вход, собирать средства на поиски лечения. – Майло издал горький смешок. – Плата за грех. – Он покачал головой. – Одного этого достаточно, чтобы стать пуританином. Я слышал жуткие истории, и слава богу, что я однолюб. А Рику достается много дерьма с обеих сторон. На прошлой неделе в приемную привезли типа с изувеченной рукой – подрался в баре. Так вот, он начал выступать на тот счет, что Рик голубой. Возможно, чистая догадка, потому что Рик, в общем-то, не выставляет напоказ свою ориентацию, но он не стал отпираться, когда тот тип спросил, не гомик ли врач, который собирается его лечить. Он не позволил Рику даже притронуться к нему, стал вопить насчет СПИДа – и не важно, что из него кровища рекой текла. И Рик ушел. Но у остальных врачей руки были по локоть в дерьме – субботний вечер, пациентов привозили одного за другим. Вся система дала сбой. В конечном счете все разозлились на Рика. До конца смены он был как прокаженный.

– Бедняга.

– Совершенно верно, бедняга. Лучший на курсе, ординатура в клинике при Стэнфордском университете, и вот сейчас ему достаются все эти помои. Домой Рик вернулся чернее тучи. А самое страшное, черт возьми, накануне он рассказывал мне, что ему не по себе, когда он занимается пациентами-гомосексуалистами – особенно теми, которые поступают с кровотечением. В ту ночь мне пришлось провести ему курс интенсивной терапии, Алекс.

Майло отправил в рот последнюю ложку мороженого.

– Курс интенсивной терапии, – повторил он, смахивая волосы с глаз. – Но, черт возьми, в этом ведь и есть вся суть любви, правильно?

По дороге обратно в мотель «Морской бриз» Майло попросил освободить его от этого дела.

– Я больше ничего не могу сделать, – виновато заявил он. – В настоящий момент у нас есть только заявление о якобы пропавших людях, а этого слишком мало.

– Понимаю. Спасибо за то, что приехал.

– Да ладно уж. По крайней мере какое-то разнообразие. Так получилось, что у меня сейчас сплошная рутина. Бандитские разборки – прихлопнули двух мексиканцев, – продавца винного магазина порезали «розочкой» из битой бутылки, и в довершение просто прелесть – насильник, который гадит своим жертвам на живот, после того как закончит с ними. Нам известно о нападениях по меньшей мере на семерых женщин. И последнюю он не только обгадил.

– Господи…

– Господь не простит этого извращенца. – Нахмурившись, Майло свернул на Соутел в сторону Пико. – Год из года я твержу себе, что я уже повидал самые черные глубины порока, но каждый год подонки доказывают мне, что я ошибался. Пожалуй, мне все же следовало сдать этот экзамен.

Полтора года назад мы с Майло разоблачили известный сиротский приют, под прикрытием которого действовал бордель, снабжавший педофилов, попутно раскрыв несколько убийств. Майло стал героем, и ему предложили сдать экзамен на звание лейтенанта. Не было никаких сомнений в том, что экзамен он сдаст, поскольку у него блестящая голова, а начальство дало ему понять, что город уже готов принять полицейского лейтенанта – гея, если тот только не будет рассказывать о своей ориентации. Майло долго размышлял, но в конце концов отказался.

– Даже не думай, Майло. Для тебя это стало бы настоящим концом. Вспомни, что ты мне как-то сказал.

– Ты это о чем?

– «Я отказался от Уолта Уитмена[23] не для того, чтобы перебирать бумаги».

Перед командировкой во Вьетнам Майло поступил в университет штата Индиана на факультет американской литературы, собираясь посвятить свою жизнь педагогике, в надежде на то, что научный мир станет той средой, где будут терпеть его сексуальные предпочтения. Он окончил магистратуру, после чего война сделала его полицейским.

– Только представь себе, – напомнил ему я, – бесконечные совещания с кабинетными крысами, оценка политических последствий того, чтобы справить малую нужду, никакого контакта с улицей.

Вскинув руки, Майло изобразил страдающее лицо:

– Достаточно, меня сейчас вырвет.

– Просто немного терапии отвращения.

Майло свернул на стоянку перед мотелем. Небо потемнело в преддверии сумерек, и в эстетическом плане «Морской бриз» от этого сильно выиграл. Прочь яркий солнечный свет – и заведение стало выглядеть пригодным для жизни.

Контора была ярко освещена, в окно был виден администратор-иранец, читающий за столом. Мой «Севиль» одиноко стоял на пустынной стоянке. Полупустой бассейн зиял воронкой.

Остановив «Матадор», Майло не стал глушить двигатель.

– Ты не держишь на меня зла за то, что я выхожу из игры?

– Ни капельки. Если нет трупа, зачем нужен следователь из убойного отдела?

– Наверное, Своупы вернутся за своей машиной. Я забрал ее на штрафстоянку, так что им придется обратиться к нам, чтобы получить ее обратно. Как только это случится, я дам тебе знать, и у тебя будет возможность с ними поговорить. Но даже если они не объявятся, мы скорее всего выясним, что они вернулись домой, и все будет в порядке. – Осознав, что он сказал, Майло поморщился. – Блин. Где моя голова? Мальчишка.

– Возможно, с ним все будет в порядке. Быть может, родители отвезли его в другую больницу. – Мне хотелось сказать что-нибудь обнадеживающее, однако воспоминания – боль у Вуди, которую я заметил по изменившемуся лицу, пятно крови на ковре в мотеле – подрывали мою веру в счастливый конец.

– Если его не лечить, все будет кончено, правильно?

Я молча кивнул.

Майло уставился в лобовое стекло.

– С таким убийством мне еще не приходилось иметь дело.

Рауль выразил то же самое другими словами. Я сказал Майло об этом.

– И этот Мелендес-Линч не хочет идти юридическим путем?

– Он старался этого избежать. Не исключено, что все закончится судом.

Тряхнув своей большой головой, Майло положил руку мне на плечо:

– Я буду держать уши открытыми. Если что-либо появится, я дам тебе знать.

– Буду тебе очень признателен. И спасибо за все, Майло.

– Я ничего не сделал. В буквальном смысле.

Мы пожали друг другу руки.

– Передай привет нашей предпринимательнице, когда она вернется.

– Передам. Всего наилучшего Рику.

Я вышел из машины. Майло развернулся, чертя лучами фар полосы на щебенке. Отрывистый голос диспетчера по рации создал творение панк-музыки, оставшееся висеть в воздухе и после того, как «Матадор» уехал.

Я направился на север по Сансет, намереваясь свернуть с него на Беверли-глен и поехать домой. Затем я вспомнил, что дома никого нет. Разговор с Майло о Робин разбередил новые раны, и мне не хотелось оставаться наедине с собственными мыслями. Внезапно до меня дошло, что Рауль еще ничего не знает о том, что мы обнаружили в «Морском бризе», и рассудил, что сейчас самое время ввести его в курс дела.

На следующее утро я вышел на террасу за газетой и увидел ее, лежащую на земле, похожую на слизняка, распухшую.

Это была дохлая крыса. Шею ее стягивала грубая пеньковая петля. Раскрытые безжизненные глаза смотрели затуманенным взором, шерсть была грязная и спутанная. Две пугающе человекоподобные лапы застыли в молитвенной просьбе. Полуоткрытый рот обнажал передние резцы цвета консервированной кукурузы.

Под трупом лежал листок бумаги. Воспользовавшись «Таймс», я оттолкнул мертвого грызуна в сторону – тот сперва упорно сопротивлялся, затем, подобно хоккейной шайбе, скользнул в конец террасы.

Письмо было прямиком из старого гангстерского фильма: вырезанные из журнала буквы, наклеенные на бумагу.

Наверное, я бы и сам дошел до правды, но записка сразу поставила все на свои места.

Пожертвовав разделом рекламных объявлений, я завернул крысу и отнес ее в мусорный бак. Затем вернулся в дом и взял телефон.

У секретарши Мэла Уорти оказалась своя секретарша, и мне пришлось проявить настойчивость с обеими, чтобы наконец попасть на него.

Прежде чем я успел что-либо сказать, Мэл спросил:

– Знаю, я тоже получил. У тебя какой раскраски?

– Бурая с серым, с петлей на тощей шее.

– Считай, что тебе повезло. Моя пришла обезглавленная, в коробке. Я из-за нее едва не лишился чертовски привлекательной почтальонши. Она до сих пор отмывает руки. А Дашхофф получил гамбургер с крысой внутри.

Мэл старался обернуть все в шутку, однако по голосу чувствовалось, что он потрясен.

– Я знал, что этот тип псих, – сказал он.

– Как он узнал, где я живу?

– В твоем резюме указан домашний адрес?

– Проклятие! А что получила жена?

– Ничего. В этом есть какой-либо смысл?

– Забудь о смысле. Как нам быть с этим?

– Я уже начал набрасывать предписание Моуди не приближаться к нам ближе, чем на тысячу ярдов. Но, если честно, добиться соблюдения этого будет невозможно. Вот если Моуди схватят с поличным, это уже другое дело, но мы ведь не хотим, чтобы все зашло так далеко, правда?

– Не очень-то ты меня утешил, Малкольм.

– Это демократия, друг мой. – Он помолчал. – Разговор записывается?

– Нет, разумеется.

– Просто проверил на всякий случай. Есть еще один вариант, но он слишком рискованный до тех пор, пока не будет улажен вопрос с разделом имущества.

– Это еще какой?

– За пятьсот долларов Моуди отделают так, что он до конца жизни больше не сможет помочиться без слез.

– Это тоже демократия, а?

– Свободное предпринимательство, – рассмеялся Мэл. – Услуга за вознаграждение. В любом случае это вариант.

– Не делай этого, Мэл.

– Успокойся, Алекс. Я просто рассуждал гипотетически.

– Как насчет полиции?

– И не надейся. У нас нет никаких доказательств того, что это сделал Моуди. Я хочу сказать, нам обоим известно, что это был он, но улик ведь нет, правильно? И никто не станет снимать отпечатки пальцев с крысы, потому как посылать любимым дохлых грызунов не является преступлением. Быть может, – рассмеялся Мэл, – нам следует привлечь Общество охраны животных. Строгое внушение и ночь в кутузке?

– Неужели полиция не может хотя бы поговорить с Моуди?

– Она и без того по горло загружена работой. Если бы все было более конкретно, прослеживалась бы явная угроза, тогда еще может быть. А просто «Вот тебе, долбаный крючкотвор», боюсь, не подойдет – полицейские сами питают к адвокатам такие же чувства. Конечно, я на всякий случай составлю заявление, но не рассчитывай на помощь ребят в синем.

– У меня есть знакомый в органах.

– Контролеры с платных стоянок не котируются, приятель.

– Как насчет следователя из убойного отдела?

– Это другое дело. Звякни ему. Если хочешь, чтобы я тоже с ним поговорил – без проблем.

– Я и сам справлюсь.

– Замечательно. Дашь мне знать, как все прошло. И еще, Алекс, – прости за нервотрепку.

Похоже, ему не терпелось поскорее закончить разговор. Тот, кто получает три с половиной доллара в минуту, старается не тратить время впустую.

– И еще одно, Мэл.

– Что еще?

– Позвони судье. Если она еще не получила поздравительную посылку, предупреди ее, что она может ее получить.

– Я уже позвонил судебному приставу. Заработал нам с тобой несколько очков.

Ни исчезновение Своупов, ни крыса, подброшенная Ричардом Моуди, не попадали под юрисдикцию Майло. В обоих случаях он помог мне чисто по дружбе, и мне совсем не хотелось беспокоить его снова по поводу информации на Валькруа.

Однако то, что рассказала мне накануне Беверли, было крайне тревожно. По утверждению Рауля, врач-канадец вел себя неэтично и был пьяницей, а его близкое знакомство с посетителями из «Прикосновения» порождало подозрения о существовании сговора по лишению Вуди Своупа лечения. Я чувствовал себя обязанным сообщить Раулю о происходящем, но в то же время не спешил с этим, поскольку он, вне всякого сомнения, пришел бы в бешенство. Прежде чем начнется пиротехника, мне хотелось посоветоваться с профессионалом.

Майло, благослови его господи, похоже, обрадовался моему звонку.

– Все в порядке. Я сам как раз собирался тебе позвонить. Фордебранд отправился в «Переночевал и прощай», чтобы дыхнуть на Моуди, но, когда он туда приехал, этого козла уже и след простыл. Номер его провонял насквозь – это был бы поединок двух вонючек. Не оставил ничего, кроме оберток от конфет. Полиция Футхилла будет начеку, и то же самое я скажу нашим ребятам, но ты будь осторожен. А еще мне перезвонил этот Кармайкл – тот тип, который работал в курьерской службе вместе с девчонкой Своуп. Я бы, конечно, просто поговорил с ним по телефону, но парень, судя по голосу, был на взводе. Как будто у него что-то есть, но он не спешит это выкладывать. В прошлом у него уже бывали нелады с законом – пару лет назад его задерживали за проституцию. Так что я собираюсь наведаться к нему и поговорить тет-а-тет. Ну а у тебя что стряслось?

– Я поеду вместе с тобой к Кармайклу и расскажу по дороге.

Майло впитал информацию о Валькруа, мчась по шоссе Санта-Моника.

– Кто он такой, студент?

– Далеко не студент. Великовозрастный фальш-хиппи. Осунувшееся лицо, дряблое тело – настоящий тюлень.

– О вкусах не спорят. К тому же, может, у него член как у жеребца.

– Сомневаюсь, что влечение сугубо физическое. Этот Валькруа – настоящий стервятник, Майло. Подходит к женщинам, когда те в стрессе, разыгрывает мужчину чувственного и заботливого, дает им то, что может сойти за любовь и понимание.

Приложив палец к носу, Майло шумно втянул воздух.

– И «нюхач», да?

– Возможно.

– Я тебе вот что скажу: закончив с Кармайклом, мы отправимся в клинику и побеседуем с Валькруа. Я свободен, поскольку это дело с бандой разрешилось наилучшим образом – все во всем сознались. Стрелкам оказалось по четырнадцать лет. Их передадут в управление по делам несовершеннолетних. Поножовщина в винном магазине будет раскрыта со дня на день – Дел Харди разрабатывает одного многообещающего осведомителя. И сейчас главное, что над нами висит, это тот ублюдок, который дрищет на живот своим жертвам. Тут мы надеемся на компьютер.

Майло свернул на Четвертую авеню, поехал на юг до Пико, добрался по ней до Пасифик и продолжил ехать на юг в сторону Венеции. Мы проехали мимо студии Робин – здание без вывески, витрины закрашены белой краской, – но оба не сказали ни слова по этому поводу. По мере приближения к побережью обстановка менялась от нищеты к достатку.

Дом Дуга Кармайкла стоял на пешеходной улице к западу от Пасифик, в квартале от пляжа. Внешне он напоминал выброшенный на берег катер, сплошные надстройки и иллюминаторы, узкий и высокий, вклинившийся в пространство шириной не больше тридцати футов. Снаружи он был отделан зеленовато-голубым сайдингом. Козырек над крыльцом украшала черепица в виде рыбьей чешуи. Под окном висел горшок с розовыми, словно лак для ногтей, геранями. Крохотную лужайку огораживал забор из штакетника. Во входной двери было матовое стекло. Все выглядело чистым и ухоженным.

В такой близости от пляжа этот дом должен был стоить кругленькую сумму.

– Похоже, воплощение в жизнь фантазий неплохо оплачивается, – заметил я.

– По-моему, так было всегда.

Майло позвонил в дверь. Ее тотчас же открыл высокий мускулистый мужчина в рубашке в черную с красным клетку, выцветших джинсах и туфлях с парусиновым верхом, в каких ходят на борту яхты. Сверкнув улыбкой, насыщенной страхом, он представился («Привет, я Дуг») и пригласил нас в дом.

Он был примерно одних лет со мной. Я ожидал увидеть парня помоложе и был удивлен. Его светлые волосы были специально уложены слоями и высушены феном так, чтобы выглядеть сногсшибательно взъерошенными, рыжевато-светлая окладистая борода была аккуратно подстрижена, глаза были небесно-голубыми, черты лица соответствовали фотомодели, а золотистая кожа была лишена расширенных пор. Стареющий пляжный ловелас, неплохо сохранившийся.

Внутренние перегородки в доме были снесены, чтобы образовать освещенное проникающим сверху солнечным светом единое жилое пространство площадью тысяча квадратных футов. Мебель была из светлого дерева, стены устричного цвета. В воздухе чувствовался аромат лимонного масла. На стенах висели литографии на морскую тему, в одном углу стоял аквариум с соленой водой, другой занимала небольшая, но прекрасно оснащенная кухня, у дальней стены стояла разложенная кровать с хлопчатобумажным матрасом без пружин. Все было аккуратное, с иголочки, на своих местах.

Посреди комнаты пол понижался, и в углублении стоял модульный диван, обитый бутылочно-зеленым бархатом. Мы спустились вниз и сели. Хозяин предложил нам кофе из кофейника, уже стоявшего на столике.

Налив три чашки, он сел напротив нас, продолжая улыбаться, по-прежнему напуганный.

– Детектив Стёрджис… – Кармайкл перевел взгляд с меня на Майло, и тот обозначил себя кивком, – по телефону вы сказали, что это связано с Ноной Своуп.

– Совершенно верно, мистер Кармайкл.

– Должен предупредить вас с самого начала: боюсь, я мало чем смогу вам помочь. Я был почти незнаком с ней…

– Вы вместе с ней несколько раз выполняли курьерские услуги. – Майло достал карандаш и записную книжку.

– Три, от силы четыре раза, – нервно рассмеялся Кармайкл. – Она долго у нас не задержалась.

– Угу.

Отпив глоток кофе, Кармайкл поставил чашку и хрустнул пальцами. У него были руки качка: каждая мышца четко прорисована и исчерчена венами.

– Я не знаю, где она, – сказал он.

– Никто не говорит, что Нона пропала, мистер Кармайкл.

– Мне позвонила Джен Рэмбо и рассказала, в чем дело. Она сказала, вы забрали мое досье.

– Вас это беспокоит, мистер Кармайкл?

– Да, беспокоит. В нем содержатся сведения личного характера, и я не вижу, какое это может иметь отношение к чему бы то ни было.

Он пытался самоутвердиться, однако, несмотря на накачанную мускулатуру, было в нем что-то противоестественно слабое и детское.

– Мистер Кармайкл, по телефону вы разговаривали возбужденно и сейчас также нервничаете. Не хотите сказать нам, в чем дело?

Откинувшись назад, Майло закинул ногу на ногу.

Всегда очень трогательно наблюдать, как физически внушительный человек начинает рассыпаться на части – это все равно что быть свидетелем крушения памятника. Я увидел выражение лица светловолосого мужчины, и мне захотелось очутиться где-нибудь в другом месте.

– Расскажите нам всё, – предложил Майло.

– Это я сам во всем виноват, черт возьми. И вот теперь настало время расплаты.

Встав, Кармайкл сходил на кухню и вернулся с баночкой с таблетками.

– Б-двенадцать. Витамин нужен мне, когда у меня стресс. – Открутив крышку, он вытряхнул три капсулы, проглотил их и запил кофе. – Не надо бы мне употреблять так много кофеина, но он меня успокаивает. Парадоксальная реакция.

– Дуг, что вас тревожит?

– Моя работа в «Адаме и Еве» была… была тайной. До настоящего времени. Я с самого начала понимал, что риск очень большой, что я могу наткнуться на того, кто меня знает. Как знать, быть может, это добавляло удовольствия.

– Нас не интересует ваша личная жизнь. Только то, что вам известно о Ноне Своуп.

– Но если это куда-нибудь приведет и закончится судом, меня ведь привлекут к ответственности, верно?

– Может и так статься, – подтвердил Майло, – однако до этого еще очень далеко. В настоящий момент мы только хотим разыскать Нону и ее родителей, чтобы спасти жизнь маленькому мальчику.

Далее детектив во всех подробностях поведал о лимфоме Вуди. Он запомнил все, что рассказал ему я, и выложил это прямо в смазливое лицо Кармайклу. Блондин всеми силами старался не слушать, но не преуспел в этом. Он впитал все, и, очевидно, крайне болезненно. Похоже, он был очень чувствительный, и я поймал себя на том, что он мне нравится.

– Господи! Нона говорила, что у нее брат болен, но не уточняла, насколько серьезно.

– Что еще она вам рассказывала?

– Да почти ничего. Честное слово. Она ни о чем ничего не рассказывала. Говорила, что хочет стать актрисой – обычные несбыточные мечты, которые можно услышать от большинства девчонок. Но она не была подавлена, как можно было бы ожидать при больном брате.

Майло сменил тему:

– Какие сценки вы с ней разыгрывали?

Как только разговор вернулся к его работе, Кармайкл снова заметно занервничал. Он сплел пальцы и выкрутил руки. На мускулистых руках вздулись узлы.

– Пожалуй, мне следует связаться с адвокатом, прежде чем мы продолжим.

– Как угодно, – сказал Майло, указывая на телефон.

Вздохнув, Кармайкл покачал головой.

– Нет. Это только еще больше все усложнит. Послушайте, я могу высказать кое-какие мысли насчет того, что представляет собой Нона, если вы за этим пришли.

– Нам это поможет.

– Но это все, что у меня есть. Мысли, не факты. Давайте договоримся, что вы забудете, откуда их получили, хорошо?

– Дуг, – сказал Майло, – нам известно, кто твой отец, и нам известно все про арест, так что кончай юлить, понятно?

Кармайкл стал похож на жеребца в горящей конюшне, готового понестись, невзирая на последствия.

– Да не паникуй ты, – успокоил его Майло. – Нам нет никакого дела до всего этого.

– Никакой я не извращенец, – настаивал Кармайкл. – Раз вы заглянули в мое прошлое, вы должны понимать, как все произошло.

– А то как же. Ты был танцором в «Ланселоте». После выступления тебя подцепила одна дамочка из числа зрителей. Разговор зашел о сексе за деньги, а затем она тебя сдала полиции.

– Она меня подставила! Стерва!

«Ланселот» – это заведение с мужским стриптизом в западной части Лос-Анджелеса, обслуживающее женщин, считающих, что эмансипация означает бездумное копирование самых низменных сторон мужского поведения. На клуб уже долгое время жаловались соседи, и пару лет назад на него обратили пристальное внимание полиция и инспекторы противопожарной безопасности. Конец этому положил иск о необоснованных преследованиях со стороны полиции, поданный владельцем.

Майло пожал плечами.

– Так или иначе, папаша тебя вытащил, дело было закрыто, и ты дал слово вести себя хорошо.

– Ага, – с горечью произнес Кармайкл. – Конец истории, так? Вот только все оказалось не так просто. – Голубые глаза вспыхнули огнем. – Отец отобрал у меня мой доверительный фонд – деньги, которые оставила мне мама. Уверен, это было незаконно, однако юрист, занимающийся делами фонда, приятель отца по Калифорнийскому клубу, и не успел я опомниться, как старик прибрал все к своим рукам. И взял меня за яйца. Я словно снова стал подростком, вынужден был на все просить разрешение. Отец заставил меня вернуться в колледж, заявив, что я должен чего-то добиться в жизни. Господи, мне тридцать шесть лет, и я снова сижу за партой! Если я получу хорошие отметки, мне дадут место в нефтяной компании «Кармайкл ойл». Какой бред! Ничто не сможет превратить меня в то, чем я не являюсь. Черт возьми, что ему от меня нужно?

Он с мольбой посмотрел на нас, ища поддержки. Интуиция подсказывала мне поддержать его, однако это был не сеанс психотерапии. Майло дал ему остыть, прежде чем продолжил:

– И если отец прознает про то, чем ты сейчас занимаешься, капут, да?

– Проклятие! – Кармайкл почесал бороду. – Я ничего не могу с собой поделать. Мне нравится этим заниматься. Господь наделил меня замечательным телом и красивым лицом, и я настроен на то, чтобы делиться этим с другими. Это все равно что играть на сцене, но только для узкого круга, так что это более интимно. Когда я танцевал в клубе, я чувствовал на себе взгляды женщин. Я им подыгрывал, делал так, как им нравилось. Я хотел довести их до оргазма прямо там. Это было… просто здорово.

– Я уже говорил это твоей хозяйке и повторяю тебе, – сказал Майло. – Нам наплевать на то, кто кого трахает в этом городе. Секс становится проблемой только тогда, когда в процессе него кого-нибудь зарежут, пристрелят или задушат.

Похоже, Кармайкл его не услышал.

– Я хочу сказать, я вовсе не торгую собой, – настаивал он. – Деньги мне не нужны – в хорошую неделю я заколачиваю шестьсот, а то и семьсот долларов.

Он отмахнулся от этих денег небрежным жестом, повинуясь искаженной системе ценностей человека, с рождения привыкшего к роскоши.

– Дуг, – властно заявил Майло, – прекрати защищать себя и выслушай меня: нам нет никакого дела до того, куда ты суешь свой конец. Никто не собирается заново открывать твое дело. Просто расскажи нам про Нону.

Наконец смысл услышанного дошел до Кармайкла. У него на лице появилось такое выражение, какое бывает у ребенка, неожиданно получившего подарок. Я вдруг осознал, что все это время думал о нем как о большом ребенке, поскольку, если не брать в расчет наружную оболочку взрослого мужчины, все остальное в нем было детским, незрелым. Классический случай задержки развития.

– Это самая настоящая барракуда, – начал Кармайкл. – Ее нужно постоянно сдерживать, иначе она становится чересчур агрессивной. В последний раз мы с ней разыгрывали представление на мальчишнике у одного пожилого типа, который женился во второй раз. Сборище мужчин в возрасте, состоятельных, на квартире в Канога-Парке. До нашего приезда они усиленно пили и смотрели порнуху. В тот вечер мы разыгрывали сценку с футболистом и болельщицей. Я был в спортивной форме, а Нона была в обтягивающей майке, коротенькой юбке и кроссовках. Помпончики, на голове два хвостика, все как полагается.

Эти типы были безобидными старыми пердунами. Перед нашим приходом они, вероятно, врали друг другу о своих похождениях, смачно комментировали порнуху, как ведут себя те, кто сильно нервничает. Тут вошли мы, они увидели Нону, и, как мне показалось, кое у кого едва не разорвалось сердце. Нона виляла бедрами, хлопала ресницами, показывала язычок. Мы отрепетировали нашу сценку, но Нона решила удариться в импровизацию. В сценарии говорится, мы немного ласкаем друг друга, обмениваясь двусмысленными фразами – знаете, я, например, спрашиваю у Ноны, как ей нравится моя подача, а она восклицает: «Я от нее просто балдею, подавай, подавай же скорей!» Кстати, актриса она отвратительная, плоская, без чувств. Но зрители были от нее без ума – наверное, все с лихвой компенсировала ее внешность. В общем, старики пожирали Нону, а она этим упивалась. И это скорее всего навело ее на мысль совсем сорваться с катушек.

Внезапно Нона засунула руку мне в трусы, схватила меня за член, вильнула задом и принялась меня массировать, не переставая извиваться всем телом. Я хотел ее остановить – нам не разрешается отходить от сценария, если только нас не попросят. – Кармайкл неуютно умолк. – И не заплатят. Но я ничего не мог поделать, потому что это испортило бы все наше выступление, и старики были бы в ярости.

Они таращатся на Нону, та что есть силы дергает мой член, а я вынужден улыбаться. Наконец Нона отпустила меня и танцующей походкой приблизилась к тому типу, которого подцепили – пухлому низенькому старичку с длинными ресницами, – и засунула руку ему в трусы. Тут все умолкли. Старикашка побагровел, как свекла, но ничего не сказал, поскольку это выставило бы его тряпкой в глазах его друзей. У него исказилось лицо, но он принужденно улыбнулся. Нона начала ласкать языком ему ухо, поглаживать подбородок. Остальные стали хихикать. Чтобы снять напряжение. Вскоре они уже выкрикивали скабрезные комментарии. Нона была на взводе, как будто ей действительно доставляло удовольствие заводить бедного старика.

Наконец мне удалось увести Нону так, чтобы это не выглядело ссорой. Мы вышли на улицу, и я принялся на нее орать. Нона посмотрела на меня как на придурка, спросила: в чем дело, мы ведь получили щедрые чаевые, разве не так? Я понял, что говорить с ней бесполезно, и не стал настаивать. Мы выехали на шоссе. Я гнал быстро, поскольку мне хотелось побыстрее избавиться от Ноны. И тут вдруг я почувствовал, как она расстегивает мне ширинку. Не успел я опомниться, как мой член уже был снаружи и Нона взяла его в рот. Мы мчимся под семьдесят, а она сосет мой член и требует, чтобы я признался, как мне хорошо. Я ничего не мог поделать, только молился, как бы нас не остановил дорожный патруль – для меня это был бы полный конец. Я просил Нону остановиться, но она не отпускала меня до тех пор, пока я не кончил.

На следующий день я пожаловался Рэмбо, заявил, что впредь никогда не буду работать с Ноной. Та только рассмеялась, сказала, что Нона будет классно смотреться в кино. Затем я узнал, что Нона уволилась, просто ушла, не сказав ни слова.

Рассказ заставил Кармайкла вспотеть. Извинившись, он сходил в ванную, вернулся причесанным и пахнущим лосьоном после бритья. Не успел он сесть, как Майло уже снова начал задавать вопросы:

– У тебя есть какие-либо мысли относительно того, куда Нона уехала?

Кармайкл молча покачал головой.

– Она рассказывала о себе что-либо личное?

– Нет. В ней не было ничего личного. Всё на поверхности.

– Никаких намеков на то, куда она могла направиться?

– Нона даже не говорила, откуда приехала. Как я уже сказал, мы участвовали в трех или четырех сценках, после чего расстались.

– Как Нона вышла на «Адама и Еву»?

– Без понятия. Все попадают сюда по-разному. Рэмбо сама позвонила мне, увидев мое выступление в «Ланселоте». Кто-то узнаёт о фирме от своих знакомых. Рэмбо размещает рекламу в подпольных газетах. Соискателей больше, чем ей требуется.

– Ну хорошо, Дуг, – сказал наконец Майло, вставая, – надеюсь, ты был с нами искренен.

– Честное слово, детектив. Пожалуйста, не втягивайте меня в это дело.

– Я сделаю все возможное.

Мы вышли. Сев в машину, Майло связался с диспетчерской. Никаких важных сообщений не было.

– Итак, какой диагноз в отношении Пляжного мальчика? – спросил он.

– Экспромтом? Проблемы личности, возможно, самолюбование.

– Что это значит?

– У него низкая самооценка, что выражается в одержимом увлечении собственной персоной: мышцы, витамины, постоянное внимание к своему телу.

– По-моему, то же самое можно сказать про половину Лос-Анджелеса, – проворчал Майло, включая зажигание.

Когда мы отъезжали, из дома вышел Кармайкл, в плавках, с доской для серфинга, полотенцем и лосьоном для загара. Увидев нас, он улыбнулся, помахал рукой и направился на пляж.

Майло остановился у входа в Западную педиатрическую клинику под запрещающим знаком.

– Ненавижу больницы, – сказал он, когда мы вошли в лифт и поднялись на пятый этаж.

Потребовалось какое-то время, чтобы найти Валькруа. Как выяснилось, он осматривал пациента, и нам пришлось подождать его в маленьком зале для совещаний рядом с ординаторской.

Он появился через пятнадцать минут, бросил на меня взгляд, полный отвращения, и попросил Майло поторопиться, поскольку он занят. Когда детектив начал говорить, Валькруа разыграл целый спектакль, достав историю болезни и начав делать в ней пометки.

Майло опытный следователь и умеет вести допрос, однако с канадцем он застрял на месте. Валькруа как ни в чем не бывало продолжал листать историю болезни, не обращая внимания на вопросы детектива о знакомстве с посетителями из «Прикосновения» и отношениях с Ноной Своуп.

– Вы закончили?

– Пока что да.

– И что я должен делать, оправдываться?

– Можете начать с объяснения своей роли в исчезновении.

– Это проще простого. Никакой моей роли нет.

– Что связывает вас с той парой из «Прикосновения»?

– Абсолютно ничего. Я один раз посетил их. И это всё.

– Какова была цель вашего визита?

– Познавательная. Меня интересуют религиозные общины.

– И много вы узнали, доктор Валькруа?

Валькруа усмехнулся:

– Это очень спокойное место. Полицейские им не нужны.

– Как звали тех двоих, кто навестил Своупов?

– Мужчину зовут Барон, женщину – Далила.

– Фамилии?

– Они ими не пользуются.

– И вы навещали «Прикосновение» всего один-два раза.

– Один раз.

– Хорошо. Мы это проверим.

– Как вам угодно.

Майло смерил практиканта жестким взглядом. Тот презрительно усмехнулся.

– Нона Своуп не говорила вам ничего такого, что могло бы вывести нас на местонахождение ее родителей?

– Мы мало о чем говорили. Мы просто трахались.

– Доктор Валькруа, я настоятельно советую вам сменить свою позицию.

– О, неужели? – Прищуренные глаза превратились в два дефиса. – Вы отрываете меня от работы, чтобы задать дурацкие вопросы о моей личной жизни, и ждете, что моя позиция по отношению к вам будет хорошей?

– В вашем случае профессиональное и личное тесно переплелись.

– Как это проницательно с вашей стороны!

– Это все, доктор Валькруа, что вы хотите нам сказать?

– А что еще вы хотите услышать? Что мне нравится трахать женщин? Хорошо. Нравится, очень. Я это обожаю. Я собираюсь оттрахать в этой жизни столько женщин, сколько смогу, а если есть и загробная жизнь, я надеюсь, что она обеспечит меня бесконечной вереницей теплых, покладистых женщин, чтобы я и там продолжал трахаться. Насколько мне известно, в том, чтобы трахаться, нет никакого преступления, или в Америке успели принять на этот счет новый закон?

– Возвращайтесь к своей работе.

Собрав свои бумаги, Валькруа удалился с мечтательным взглядом.

– Ну и козел, – пробормотал Майло по дороге к машине. – Я бы его и к своей вешалке близко не подпустил.

На лобовом стекле висело предупреждение о неправильной парковке от охраны клиники. Майло его сорвал, скомкал и засунул в карман.

– Надеюсь, он не типичный представитель того, что в наши дни считается врачами.

– Валькруа единственный в своем роде. Здесь он долго не задержится.

Мы направились на запад по Сансет.

– Ты проверишь его слова? – спросил я.

– Я мог бы спросить у «прикоснувшихся», насколько хорошо они его знают, но если между ними существует какой-то сговор, они солгут. Лучше всего связаться с тамошним шерифом и выяснить, как часто там видели этого шута. В таких маленьких городах от служителей закона ничего не укроется.

– Я знаю одного человека, который может быть знаком с «Прикосновением». Хочешь, я с ним поговорю?

– А почему бы и нет? Хуже от этого не будет.

Майло отвез меня домой и задержался на минуту, чтобы посмотреть на карпов. Он зачарованно смотрел на пестрых рыбок, с улыбкой наблюдая за тем, как они устремляются за брошенным кормом. Когда Майло наконец оторвался от этого зрелища, его большое тело показалось мне грузным и медлительным.

– Еще немного – и я останусь здесь до тех пор, пока у меня не поседеет борода.

Мы пожали друг другу руки, Майло помахал мне, развернулся и тяжелой походкой отправился в очередной вечер наблюдения за представителями рода человеческого в худших своих проявлениях.

Я позвонил профессору Сету Файэкру из Университета штата Калифорния. Мы с ним вместе учились в университете, сейчас он занимался социальной психологией и уже несколько лет изучал различные религиозные культы.

– Привет, Алекс! – как всегда, радостно поздоровался он. – А я как раз вернулся из Сакраменто. Слушания в сенате штата. Какое-то посмешище!

Мы предались воспоминаниям, поделились последними новостями, затем я сказал, почему звоню.

– «Прикосновение»? Удивлен, что ты вообще слышал о ней. Секта малоизвестная и не занимается вербовкой новых членов. У них есть место под названием «Пристанище», в прошлом это был монастырь, недалеко от мексиканской границы.

– Что насчет предводителя – Матфея?

– Благородного Матфея. Когда-то давно он был юристом. И называл себя Норман Мэттьюс.

– Чем именно он занимался?

– Не знаю. Но чем-то крутым. Беверли-Хиллз.

Из преуспевающих адвокатов в гуру малоизвестной секты – довольно странная метаморфоза.

– С чего такая крутая перемена образа жизни? – спросил я.

– Не знаю, Алекс. Большинство харизматичных вождей утверждают, что им явилось вселенское видение, обыкновенно после травмы. Что-то вроде гласа в пустыне. Быть может, где-нибудь посреди Мохаве у этого Мэттьюса кончился бензин, и ему явился Господь.

Я рассмеялся.

– Алекс, мне очень хотелось бы что-нибудь добавить. Секта не привлекала к себе особого внимания, потому что она такая небольшая, всего около шестидесяти членов. И, как я уже сказал, они не ищут новообращенных, поэтому скорее всего такой она и останется. Неясно, изменится ли такое положение дел, если увеличится отток. Секта существует всего три или четыре года. Еще один необычный момент заключается в том, что все члены среднего возраста. Секты, вербующие новых членов, в первую очередь охотятся за молодежью. В практическом плане это означает, что можно не опасаться родителей, жалующихся в полицию.

– Секта выступает за холистическую медицину?

– Вероятно. Холистику проповедует большинство подобных общин. Это неотъемлемая часть отказа от общественных ценностей. Но я не слышал, чтобы «Прикосновение» было одержимо холистикой, если ты это имел в виду. По-моему, члены секты в первую очередь сосредоточены на том, чтобы полностью обеспечивать себя всем необходимым. Сами выращивают еду, изготавливают одежду. Подобно первым утопическим общинам такого рода – «Онайде», «Эфрате», «Новой гармонии». Можно поинтересоваться, зачем тебе все это понадобилось?

Я рассказал о решении Своупов отказаться от лечения Вуди и последующем исчезновении семьи.

– Сет, как ты думаешь, секта может иметь к этому какое-либо отношение?

– Маловероятно, потому что члены держатся очень замкнуто. Если секта вступит в конфликт с медицинским учреждением, это привлечет к ней ненужное внимание.

– Но двое «прикоснувшихся» встречались с родителями, – напомнил я.

– Если секта решила заняться подрывной деятельностью, зачем делать это так открыто? Ты говорил, семья живет недалеко от «Пристанища»?

– Насколько я понял.

– В таком случае, возможно, «прикоснувшиеся» просто решили установить добрые соседские отношения. В таком маленьком городке, как Ла-Виста, местные жители относятся ко всем странным чужакам с большой подозрительностью. И мудрые чужаки не жалеют сил, чтобы подружиться с ними. Это очень хорошая стратегия выживания.

– Кстати о выживании, – спросил я, – на какие средства существует секта?

– Я так понимаю, на пожертвования членов. С другой стороны, Мэттьюс человек богатый. Не исключено, что он оплачивает все это предприятие ради власти и престижа. Если секта действительно стремится сама обеспечивать себя всем необходимым, расходы будут не такие уж и большие.

– И еще одно, Сет. Почему они называют себя «Прикосновением»?

– Будь я проклят, если это знаю, – рассмеялся он. – Надо будет поручить эту задачу какому-нибудь дипломнику.

Мэл Уорти позвонил ближе к вечеру:

– Похоже, миссис Моуди не получила дохлую крысу, поскольку ей предназначалось кое-что побольше и получше. Сегодня утром она обнаружила выпотрошенную собаку, подвешенную к ручке входной двери за свои внутренности. И еще ублюдок кастрировал бедное животное и засунул яйца ему в пасть.

Я молчал, морщась от отвращения.

– Каков тип, а? В довершение ко всему он позвонил домой, в нарушение постановления суда, поговорил с мальчишкой и убедил его сбежать из дома. Мальчишка послушался, и потребовалось несколько часов, чтобы его найти. Его обнаружили лишь поздно вечером, бродящим по стоянке у торгового центра, в пяти милях от дома. По-видимому, он решил, что отец его заберет и увезет прочь. Никто не появился, и бедный малыш перепугался до смерти. Можно не говорить, что Дарлина сходит с ума от беспокойства. Я звоню, чтобы попросить тебя встретиться с детьми. В первую очередь ради их психического здоровья.

– Они видели собаку?

– Слава богу, нет. Дарлина убрала все до того, как они успели что-либо увидеть. Когда ты сможешь с ними встретиться?

– До субботы я не смогу попасть к себе в кабинет.

Для проведения судебных экспертиз я снимал помещение в Брентонском колледже, однако пользоваться им мог только по выходным.

– Ты можешь встретиться с детьми у меня. Только назови время.

– Ты сможешь привезти их туда через пару часов?

– Будет сделано.

Контора «Трентон, Уорти и Ла-Роза» располагалась на мансардном этаже суперпрестижного здания на пересечении Роксбери и Уилшир. Мэл в дорогущем костюме из камвольной шерсти от Биджана лично встретил меня в комнате ожидания. Он сообщил, что я приму детей у него в кабинете. У меня в памяти сохранился вид просторного помещения, погруженного в полумрак, похожего на пещеру, с огромным бесформенным письменным столом, напоминающим авангардистскую скульптуру, абстрактными картинами на стенах и шкафами, заставленными дорогими – и хрупкими сувенирами. Не лучшее место для сеанса детской психотерапии, но придется довольствоваться тем, что есть.

Я переставил стулья и пододвинул столик, устроив посреди кабинета игровую зону. Достав из сумки альбомы для рисования, цветные карандаши, мелки, перчаточных кукол и складной детский домик, я расставил все это на столе. После чего отправился за детьми Моуди.

Они ждали в библиотеке: Дарлина, Карлтон Конли и дети, одетые как в церковь.

Трехлетняя Эйприл была в платьице из белой тафты и белых кожаных лакированных сандалиях, надетых на гольфы с кружевным верхом. Ее светлые волосы были заплетены в косички, перевязанные лентами. Девочка сонно устроилась на коленях у матери и сосала большой палец, расчесывая струп на коленке.

Ее брат был облачен в белую ковбойскую рубашку, коричневые вельветовые брюки с подвернутыми штанинами, галстук-регат и черные штиблеты. Ему тщательно отмыли лицо и прилизали волосы в неудачной попытке представить его пай-мальчиком. У него был такой жалкий вид, какой только может быть у девятилетнего мальчишки. Увидев меня, он отвернулся.

– Ну же, Рики, будь вежлив с доктором, – с укором промолвила мать. – Поздоровайся, веди себя хорошо. Здравствуйте, доктор Делавэр.

– Здравствуйте, миссис Моуди.

Засунув руки в карманы, мальчишка скорчил гримасу.

Конли, сидевший рядом с Дарлиной, встал и пожал мне руку, смущенно улыбаясь. Судья была права. Если не считать то, что он был значительно выше ростом, он поразительно напоминал мужчину, которого сменил.

– Здравствуйте, доктор, – слабым голосом произнес он.

– Здравствуйте, мистер Конли.

Повернувшись, Эйприл открыла глаза и улыбнулась мне. Во время судебной экспертизы с ней не возникло никаких проблем: девочка была радостной, экспрессивной. Поскольку она была девочка, отец предпочел не обращать на нее внимания, и она оказалась избавлена от его разрушительной любви. Рики был отцовским любимчиком и пострадал за это.

– Привет, Эйприл.

Похлопав ресницами, девочка опустила голову и хихикнула, кокетка от природы.

– Помнишь игрушки, в которые мы играли в прошлый раз?

Кивнув, она снова хихикнула.

– Я их принес. Хочешь снова в них поиграть?

Девочка посмотрела на мать, испрашивая у нее разрешения.

– Не бойся, играй.

Девочка спустилась с материнских коленей и взяла меня за руку.

– А с тобой, Рики, я займусь позже, – обратился я к угрюмому мальчишке.

Я провел с Эйприл двадцать минут, в основном наблюдая за тем, как она передвигает крошечных обитателей игрушечного домика. Ее игра была организованной и структурированной, относительно спокойной. Хотя она и разыграла несколько эпизодов родительских ссор, ей удалось разрешить их, удалив отца, после чего семья продолжала счастливо жить дальше. По большей части построенные ею сценарии излучали надежду и определенность.

Я выяснил, как девочка воспринимает ситуацию в доме, и пришел к выводу, что она понимает происходящее так, как подобает ребенку ее возраста. Папа сердится на маму, мама сердится на папу, поэтому они больше не хотят жить вместе. Эйприл понимает, что она тут ни при чем, и Рики тоже ни в чем не виноват, а Карлтон ей нравится.

Все соответствовало тому, что я узнал в ходе предварительной оценки. Тогда девочка практически не выказала беспокойства по поводу отсутствия отца, а к Конли она уже успела привязаться. Когда я спросил ее о нем, у нее засияло лицо.

– Калтон такой холоший, доктол Алекс. Он водил меня в зоопалк. Мы там видели жилафа. И клокодила. – От живости воспоминаний у нее округлились глаза.

Эйприл продолжала распевать Карлтону дифирамбы, а я молил Бога о том, чтобы циничное пророчество судьи Севир оказалось ошибочным. Мне уже довелось работать с бесчисленным количеством маленьких девочек, пострадавших от испорченных отношений со своими отцами или вообще от отсутствия каких-либо отношений, и я видел, какой вред это нанесло детской психике. Эта очаровательная малышка заслужила лучшей участи.

Понаблюдав за Эйприл достаточно долго и убедив себя в том, что у нее все относительно неплохо, я отвел ее к матери. Девочка приподнялась на цыпочках и протянула мне тоненькие словно зубочистки ручонки. Я наклонился, и она чмокнула меня в щеку.

– До свидания, доктол Алекс.

– До свидания, моя прелесть. Если захочешь еще поговорить со мной, скажи своей маме. Она поможет тебе позвонить мне.

Пообещав мне обязательно сделать это, Эйприл снова укрылась за надежной защитой мягких материнских коленей.

Рики забился в дальний угол и стоял там в полном одиночестве, уставившись в окно. Подойдя к нему, я положил руку ему на плечо и произнес тихим голосом, чтобы услышал только он один:

– Я понимаю, ты очень злишься, что приходится это делать.

Выпятив вперед нижнюю губу, мальчишка напряг шею и скрестил руки на груди. Дарлина вскочила, держа на руках Эйприл, и начала было что-то говорить, но я жестом попросил ее сесть.

– Понимаю, как это тяжело – не видеться с папой, – сказал я.

Рики смотрел прямо перед собой, как морской пехотинец на параде, стараясь изо всех сил выглядеть суровым и угрюмым.

– Я слышал, ты убегал из дома.

Молчание.

– Наверное, это было настоящее приключение.

У него на лице мелькнула тень улыбки и тотчас же исчезла.

– Я знаю, что у тебя сильные ноги, Рики, но пройти пешком пять миль – это ого-го!

Улыбка вернулась и на этот раз задержалась чуть дольше.

– Видел что-нибудь интересное?

– Ага.

– Можешь мне рассказать?

Мальчишка оглянулся на остальных.

– Не здесь, – заверил его я. – Давай пройдем в другую комнату. Там мы сможем рисовать и играть, как в прошлый раз. Договорились?

Рики нахмурился, но последовал за мной.

Кабинет Мэла его поразил, и он несколько раз обошел его, прежде чем остановиться.

– Никогда не видел ничего подобного?

– Видел. В кино.

– Вот как? В каком?

– В том, где плохие люди хотели захватить весь мир. У них тоже был кабинет, с лазерами и тому подобным.

– Это была их штаб-квартира, да?

– Точно.

– Ты считаешь, мистер Уорти плохой человек?

– Так говорит мой папа.

– Он еще про кого-нибудь тебе говорил, что это плохой человек?

Мальчишка смутился.

– Про меня? И мистера Дашхоффа?

– Угу.

– Ты понимаешь, почему твой отец так сказал?

– Он злится.

– Совершенно верно. Он очень злится. Не на вас с Эйприл, а потому что не хочет, чтобы ваша мама с ним развелась.

– Да! – воскликнул мальчишка, и в его голосе прозвучала злость. – Это она во всем виновата!

– Ты имеешь в виду развод?

– Да! Она выставила его вон, а он даже заплатил за дом свои деньги!

Усадив Рики, я пододвинул стул, сел напротив и положил руки на его худенькие плечи.

– Рики, мне очень жаль, что все так плохо. Я понимаю, ты хочешь, чтобы мама и папа помирились. Но этого не случится. Ты помнишь, как они постоянно ссорились?

– Да, но потом они заканчивали ссориться и были счастливы с нами.

– И это было здорово.

– Да.

– Но ссоры становились все хуже и хуже, а счастья совсем не осталось.

Мальчишка молча покачал головой.

– Развод – это ужасно, – сказал я. – Все рушится.

Он отвернулся.

– Рики, нет ничего плохого в том, что ты злишься. Я бы тоже злился, если бы мои родители разводились. Однако убегать из дома нехорошо, потому что с тобой может случиться что-нибудь плохое.

– Папа обо мне позаботится.

– Рики, я знаю, что ты очень любишь своего папу. Так и должно быть. Папа особенный человек. И папа должен иметь возможность встречаться со своими детьми, даже после развода. Надеюсь, придет время, и папа сможет часто встречаться с тобой, водить тебя в разные места, чтобы вам было хорошо вместе. Но сейчас – и это очень печально – папе лучше не видеться с тобой и с Эйприл. Ты понимаешь почему?

– Потому что он болен?

– Правильно. Ты знаешь, что это за болезнь?

Мальчишка задумался над моим вопросом:

– Папа сильно злится?

– Это только одна сторона. Он сильно злится, затем сильно огорчается, затем сильно радуется, и все совершенно внезапно. Иногда без какой-либо причины. Когда папа сильно злится, он может сделать что-нибудь плохое, например с кем-нибудь подраться. И это может быть опасно.

– Ага! Папа всех поколотит!

– Правильно, но это будет опасно для того человека, которого он поколотит. И ненароком может достаться и вам с Эйприл. Понимаешь?

Рики неохотно кивнул.

– Я вовсе не хочу сказать, что твой папа никогда не вылечится. Есть очень хорошие лекарства, они ему помогут. Помогут также и встречи с врачами, такими как я. В настоящий момент твой папа не хочет признать, что ему нужна помощь. Поэтому судья и сказала, что он не может встречаться с вами до тех пор, пока ему не станет лучше. Это его окончательно разозлило, и теперь он считает, что вокруг него одни плохие люди, которые хотят ему навредить. Но на самом деле мы хотим помочь ему. И защитить вас с Эйприл.

Мальчишка долго молча смотрел на меня, затем встал, взял бумагу для рисования и смастерил целую флотилию бумажных самолетиков. В течение следующей четверти часа он в одиночку вел эпическую битву, разрушая целые города, убивая людей тысячами, топая ногами, крича во весь голос, разбрасывая во все стороны разорванную в клочья бумагу, и в конце концов антикварный ковер Мэла был сплошь усеян конфетти.

Затем Рики какое-то время рисовал, однако остался недоволен своими творениями и выбросил их скомканные в мусорную корзину. Я пытался поговорить с ним о побеге из дома, но он упорно отказывался. Я снова завел разговор об опасности, и он слушал меня, не скрывая своей скуки. Когда я спросил, поступит ли он так опять, Рики пожал плечами.

Проводив его обратно, я отвел в кабинет Дарлину. Она была в розовом спортивном костюме и серебристых сандалиях. Ее темные волосы, уложенные в высокую прическу, были щедро спрыснуты лаком. Она потратила много времени на макияж, однако все равно выглядела уставшей, измученной и напуганной. Усевшись, Дарлина достала из сумочки носовой платок и принялась теребить его, перекладывая из руки в руку.

– Понимаю, как вам приходится нелегко, – сказал я.

Из глаз потекли слезы. Носовой платок взметнулся вверх.

– Он сумасшедший, доктор. И дальше становится только хуже. Он не отпустит меня, не совершив какого-нибудь настоящего безумства.

– Как себя чувствуют дети?

– Эйприл прилипчивая – вы сами все видели. За ночь она встает два-три раза и хочет лечь к нам в постель. Но особых проблем с ней нет. Вот Рики – это сплошная головная боль. Постоянно злится, не желает ничего слушать. Вчера он послал Карлтона куда подальше.

– И что ответил Карлтон?

– Пообещал выпороть, если он еще раз так скажет.

Замечательно.

– В настоящий момент Карлтону лучше не связываться с дисциплиной. Начнем с того, что для детей и так большой шок его присутствие в доме. Если вы позволите Карлтону взять все в свои руки, они почувствуют себя брошенными.

– Но, доктор, мальчишка не имеет права говорить такие слова!

– В таком случае, миссис Моуди, вы сами должны с этим разобраться. Для детей очень важно сознавать, что вы с ними. И вы главная.

– Ну хорошо, – без особого воодушевления сказала Дарлина, – я постараюсь.

По ее тону я понял, что она меня не послушает. Решающим стало слово «постараюсь». А через пару месяцев Дарлина будет недоумевать, почему оба ее ребенка стали своенравными, капризными и неуправляемыми.

Тем не менее я выполнил свою работу, сказав ей, что обоим детям поможет профессиональная помощь. Я объяснил, что в настоящий момент у Эйприл не наблюдается никаких серьезных проблем, однако ее состояние нестабильное. В ее случае поможет краткий курс психотерапии, призванный в будущем снизить риск возникновения более значительных проблем.

Напротив, Рики лишился душевного равновесия, полон злости и готов снова сбежать из дома. Тут Дарлина перебила меня, заявив, что во всем виноват отец мальчишки, который, если хорошенько подумать, напоминает ей своего собственного отца.

– Миссис Моуди, – сказал я, – мальчику нужно предоставить возможность регулярно выпускать пар.

– Знаете, – ответила она, – они с Карлтоном уже начинают ладить друг с другом. Вчера играли в саду в салки и очень веселились. Уверена, Карлтон окажет на Рики хорошее влияние.

– Замечательно. Однако это не заменит профессиональную помощь.

– Доктор, – сказала Дарлина, – я на мели. Знаете, во что мне обошлись адвокаты? Один сегодняшний визит сюда отнимает у меня последние деньги.

– Есть клиники с плавающими расценками, зависящими от платежеспособности пациентов. Я дам мистеру Уорти несколько телефонов.

– Они далеко расположены? Я по автострадам не езжу.

– Я постараюсь подобрать что-нибудь поближе, миссис Моуди.

– Спасибо, доктор.

Вздохнув, она встала и подождала, когда я открою перед ней дверь.

Проводив взглядом, как она тяжело бредет по коридору, словно старуха, я на какое-то мгновение забыл, что ей всего двадцать девять лет.

Я продиктовал свои выводы секретарше Мэла, и та молча напечатала их на стенографической машинке, какими пользуются в суде. После того как секретарша ушла, Мэл достал бутылку выдержанного виски и налил нам по щедрой дозе.

– Спасибо что зашел, Алекс.

– Никаких проблем, но я не уверен, что от этого будет какой-то толк. Дарлина не собирается следовать моим советам.

– Я позабочусь о том, чтобы она им последовала. Скажу, что это очень важно для успеха дела.

Мы пригубили виски.

– Кстати, – сказал Мэл, – судья пока что не получила никаких мерзких сюрпризов – похоже, Моуди сумасшедший, но не дурак. И тем не менее все это дело ее мегаразозлило. Она позвонила окружному прокурору и распорядилась, чтобы тот поручил кому-нибудь со всем разобраться. Прокурор свалил это отделению Футхилла.

– А там ответили, что уже разыскивают Моуди.

– Точно, – удивленно подтвердил Мэл.

Я рассказал ему о звонке Майло Фордебранду.

– Очень впечатляет, Алекс. Еще? – Он вопросительно поднял бутылку.

Я отказался. Отказаться от хорошего виски нелегко, но разговор о Моуди напомнил мне, как важно сохранять ясную голову.

– Так или иначе, полиция Футхилла утверждает, что усиленно разыскивает Моуди, однако есть все основания полагать, что он подался в Анджелес-Крест.

– Замечательно.

Национальный парк Анджелес-Крест представляет собой шестьсот тысяч акров диких лесов, примыкающих к городу с севера. Семейство Моуди проживало в расположенном неподалеку Санлэнде, и для Ричарда эти места должны быть хорошо знакомы – вполне естественно, что он решил спрятаться именно там. Национальный парк – сущий рай для туристов, путешественников, натуралистов и альпинистов, а также для свор нелегальных байкеров, которые гуляют ночи напролет, а днем отсыпаются в пещерах. А еще овраги и ущелья являются излюбленным местом для того, чтобы избавляться от трупов.

Непосредственно перед нашей стычкой на стоянке перед зданием суда Моуди рассуждал о жизни в глухом лесу, несомненно, включая в свои фантазии и детей. Я указал Мэлу на это.

Тот угрюмо кивнул.

– Я настоятельно порекомендовал Дарлине забрать детей и на время уехать из города. У ее родителей ферма недалеко от Дэвиса. Они выезжают сегодня.

– Разве Моуди не догадается, куда они уехали?

– Если выйдет к людям. Надеюсь, какое-то время он собирается поиграть в лесного человека. – Мэл развел руками. – Это лучшее, что я могу сделать, Алекс.

Разговор начинал принимать неприятный оборот. Я встал, и мы пожали руки. В дверях я остановился и спросил, слышал ли Мэл что-либо об адвокате Нормане Мэттьюсе.

– Ты имеешь в виду Неистового Нормана? Старая гвардия. Я раз десять сталкивался с ним в суде. Лучший в Беверли-Хиллз специалист по сложнейшим делам.

– Он занимался разводами?

– Лучший из лучших. Сверхагрессивный, добивался для своих клиентов того, чего те хотели, и не важно, кто при этом оказывался задет. Вел множество голливудских разводов, где на кону стояли большие деньги, и со временем возомнил себя звездой. Очень заботится о своем образе неотразимого меча правосудия: броская одежда, с обеих сторон под руку блондинки, курит пенковую трубку за тысячу долларов, набивая ее отборным табаком.

– В последнее время он больше занимается духовным.

– Да, слышал. Собрал группу каких-то недоумков у границы. Величает себя Великим Блистательным Мессией или что-то в таком духе.

– Благородным Матфеем. Почему он оставил юриспруденцию?

Мэл смущенно усмехнулся.

– Можно сказать, это она его оставила. Это произошло лет пять-шесть назад. Все было в газетах. Удивлен, что ты не помнишь. Мэттьюс представлял жену одного драматурга. Тот тип только что сорвал большой куш – фурор на Бродвее – после десяти лет хлеба без масла. И как раз в этот момент жена нашла себе другого неудачника и смылась. Мэттьюс выбил для нее всё: солидную долю гонорара за пьесу и неплохие проценты за все то, что этот тип должен был выдать за ближайшие десять лет. Процесс широко освещался в прессе, после вынесения вердикта у входа в здание суда должна была состояться пресс-конференция. Мэттьюс и жена направлялись туда, как вдруг из ниоткуда появился муженек с пистолетом двадцать второго калибра. Выстрелил обоим в голову. Жена скончалась на месте, а Мэттьюс выкарабкался после полугода пребывания на грани. Затем он пропал из виду и всплыл только пару лет спустя, уже как духовный наставник. Классическая калифорнийская история.

Поблагодарив его за информацию, я собрался уходить.

– Послушай, – окликнул меня Мэл, – с чего весь этот интерес?

– Ничего существенного. Его имя всплыло в разговоре.

– Неистовый Норман, – усмехнулся Мэл. – Святость через травму головного мозга.

На следующее утро Майло разбудил меня, постучав в дверь без пятнадцати семь. Небо было серым, словно бродячая кошка. Всю ночь шел дождь, и в воздухе стоял запах мокрой фланели. Ущелье порождало неумолимую промозглую сырость, которая проникла в мои кости, как только я открыл дверь.

Майло был в тонком блестящем черном дождевике, наброшенном поверх мятой белой рубашки, коричневого с синим галстука и коричневых брюк. Подбородок у него синел щетиной, веки устало набухли. На ботинки налипла грязь, которую он счистил о край террасы, перед тем как войти в дом.

– Мы нашли двух Своупов, мать и отца, в каньоне Бенедикт. Убиты выстрелами в голову и в спину.

Майло говорил быстро, смотря мне в лицо. Он прошел мимо меня на кухню, я последовал за ним и поставил на плиту кофе. Пока кофе варился, я сполоснул лицо в раковине на кухне, а Майло отломил здоровенный кусок от батона и принялся его жевать. Мы не обмолвились ни словом до тех пор, пока не уселись за старый дубовый стол и не наказали свои пищеводы большими глотками обжигающего напитка.

– Какой-то старый хрыч с металлоискателем обнаружил трупы около часа ночи. Это состоятельный тип – удалившийся на покой стоматолог. У него большой особняк на въезде в Бенедикт, но ему нравится бродить в темноте, занимаясь изысканиями. Его чуткая хреновина уловила монеты в кармане отца – трупы были закопаны неглубоко. Дождь размыл землю, и наш кладоискатель разглядел в лунном свете часть головы. Беднягу трясло. – Майло удрученно опустил взгляд. – Сигнал поступил другому следователю, но когда установили личности убитых, он вспомнил о моем интересе и позвонил мне. В любом случае он собирался в отпуск и с радостью передал дело мне. Я был там с трех часов ночи.

– Никаких следов Вуди и Ноны?

Майло покачал головой.

– Nada[26]. Мы прочесали ближайшие окрестности. Трупы были обнаружены там, где начинается дорога, поднимающаяся в долину. Бенедикт практически весь застроен, однако на западе каньона осталась небольшая лощина, до которой строители еще не добрались. Это впадина, похожая на блюдце, заросшая кустарником, земля покрыта слоем опавшей листвы толщиной в фут. Ее легко не заметить, если проезжать мимо быстро, поскольку со стороны дороги ее загораживают большие эвкалипты. Мы разбили местность на квадраты и исследовали ее фут за футом. Нам удалось обнаружить еще один труп, но от этого остались одни кости. Патологоанатом говорит, что, судя по форме тазовых костей, это женщина. Пролежала там не меньше двух лет.

Майло сосредоточился на деталях, чтобы избежать эмоционального воздействия убийств. Отпив большой глоток кофе, он потер глаза и поежился:

– Я промок насквозь. Дай я сниму эту кожуру.

Стащив с себя дождевик, он повесил его на спинку стула.

– Вот тебе и солнечная Калифорния, черт возьми, – проворчал Майло. – У меня такое ощущение, будто меня мариновали в банке.

– Хочешь переодеться в сухую рубашку?

– Нет. – Майло потер руки, допил кофе и встал, чтобы налить еще.

– Никаких следов детей, – произнес он, возвращаясь за стол. – И тут возможно несколько вариантов: во-первых, детей не было вместе с родителями, и они не разделили их судьбу. Вернувшись в мотель, они увидели кровь и, перепугавшись, убежали.

– Почему семья не держалась вместе, если они возвращались домой? – спросил я.

– Может быть, Нона повела брата за мороженым. Пока родители собирали вещи.

– Невозможно. Вуди болен.

– Да, я постоянно об этом забываю. Должно быть, подсознательно подавляю эту мысль, а?

– Должно быть.

– Ладно, тогда гипотеза номер два. Семья разделилась, потому что сестра похитила мальчишку. Ты говорил, что, по словам Бев, она недолюбливала своих родителей. И вот во что это вылилось.

– Все, что говорит про Нону Бев, нужно делить на десять, Майло. Нона увела у нее мужчину, которого она любила. Бев ее ненавидит.

– Ты сам говорил мне, что девчонка была в ярости, когда ты с ней встретился, что она набросилась на Мелендес-Линча. А после разговора с Рэмбо и Кармайклом у меня сложилась картина, что Нона очень своеобразная девица.

– Совершенно верно. Похоже, у нее куча проблем. Но зачем ей похищать собственного брата? Все указывает на то, что Нона зациклена на себе и лишена родственных чувств. С братом она не близка. Навещала она его редко, и в основном ночью, когда он спал. То, что ее не было вместе с родителями, объяснить легко. Но вот все остальное не поддается объяснению.

– Да, весело с тобой, – пробормотал Майло. – Когда мне понадобится человек, который со всем соглашается, я обязательно приглашу тебя. – Его лицо раскрылось в огромном зевке. Глотнув достаточно воздуха, он продолжал: – Все, что ты говоришь, приятель, логично, но я должен рассмотреть все варианты. Перед тем как приехать к тебе, я связался с Хоутеном в Ла-Висте. Разбудил беднягу и сказал, чтобы он прочесал весь город в поисках девчонки и ее брата. Шериф расстроился, услышав про родителей, сказал, что уже провел тщательные поиски после моего первого звонка, но согласился повторить.

– В том числе заглянуть и к «прикоснувшимся»?

– Это в первую очередь. Возможно, Мелендес-Линч был прав с самого начала. Даже если Хоутен вернется с пустыми руками, они очевидные подозреваемые. Я сегодня же направляюсь туда, чтобы лично все проверить. И обязательно поговорить с теми двумя, что навещали Своупов. Пара моих ребят отправятся в клинику, чтобы побеседовать со всеми, кто занимался Своупами. Сделав особый упор на то, чтобы прижать этого козла Валькруа.

Я передал Майло слова Сета Файэкра, оценившего «прикоснувшихся» как закрытую группу, чурающуюся внимания, добавив рассказ Мэла про расправу над Норманом Мэттьюсом.

– Секта не ищет новообращенных, – подчеркнул я. – Это замкнутый кружок единомышленников. Какие у «прикоснувшихся» могут быть причины связываться с чужаками?

Пропустив мой вопрос мимо ушей, Майло выразил удивление по поводу личности Благородного Матфея.

– Мэттьюс – гуру? Я всегда гадал, что с ним сталось. Дело я хорошо помню. Все произошло в Беверли-Хиллз, поэтому нас не привлекали. Покинутого мужа заперли в психушке в Атаскадеро, и полгода спустя он выпил стакан стирального порошка. – Он невесело усмехнулся. – Мы называли Мэттьюса «звездным крючкотвором». Что тебе известно?

Снова зевнув, Майло отпил кофе.

– Причины? – повторил он. – Быть может, они считали, что им удалось убедить родителей лечить мальчишку так, как они научили, но те передумали и ситуация вышла из-под контроля.

– Уж слишком далеко она вышла, – заметил я.

– Не забывай, о чем я говорил тебе в номере в мотеле. Мир становится все более безумным. К тому же, возможно, когда твой друг-профессор изучал этих сектантов, те стеснялись телекамер, однако это осталось в прошлом. Чудики меняются, как и все остальные люди. Джим Джонс был для всех героем до тех пор, пока не превратился в Иди Амина[27].

– Справедливое замечание.

– А то как же. Я ведь про-фес-си-о-нал.

Майло рассмеялся, однако этот теплый приятный звук быстро сменился тишиной, леденяще-холодной от не высказанных вслух слов.

– Существует и другая возможность, – наконец сказал я.

– Раз уж ты завел об этом речь – да. – Зеленые глаза Майло потемнели. – Дети захоронены где-то в другом месте. Тот, кто это сделал, перепугался и удрал, не успев избавиться от них в Бенедикте. Там полно койотов и разных ползающих тварей. Увидишь в темноте горящие глаза – станет жутко по самое не балуйся.

С тех пор как я узнал об убийствах, у меня болело сердце. Мое внимание колебалось между словами Майло и порожденными ими образами. Но теперь смысл сказанного наконец дошел до меня, и я постарался отгородиться от этого стеной отрицания.

– Майло, ты ведь не прекратишь поиски, правда?

Услышав в моем голосе настойчивость, детектив поднял взгляд:

– Мы прочесываем Бенедикт от бульвара Сансет до долины, Алекс, ходим от дома к дому в надежде на то, что кто-то что-нибудь видел. Но было темно, поэтому на свидетелей надежды мало. Также мы собираемся пройтись по другим каньонам – Малибу, Топанге, Колдуотеру и Лорелу. Около тысячи человеко-часов, которые вряд ли дадут результат.

Я вернулся к теме убийства родителей, поскольку, какой бы страшной она ни была, это было предпочтительнее, чем фантазировать о судьбе Вуди.

– Они были убиты прямо там, в Бенедикте? – спросил я.

– Маловероятно. Крови на земле не было, и мы не смогли найти стреляные гильзы. Конечно, дождь привносит некоторую неопределенность, но в каждом теле по полудюжине пулевых отверстий. Такая пальба должна была произвести много шума, и обязательно осталось бы хоть сколько-нибудь гильз. Их убили где-то в другом месте, Алекс, а затем выбросили в каньоне. Ни отпечатков ног, ни следов колес, но это определенно можно списать на дождь.

Он яростно оторвал от батона кусок своими маленькими острыми зубами и принялся шумно чавкать.

– Еще кофе? – предложил я.

– Нет, благодарю. У меня нервы и так натянуты до предела. – Подавшись вперед, он забарабанил толстыми узловатыми пальцами по столу. – Алекс, извини. Я знаю, что ты очень беспокоишься о мальчишке.

– Это какая-то кошмарная ситуация, – признался я. – Я стараюсь о нем не думать.

И тотчас же словно из духа противоречия в сознании снова всплыло бледное детское лицо. Игра в шашки в изолированном модуле…

– Увидев номер в мотеле, я, если честно, подумал, что Своупы отправились домой, что это внутреннее дело семьи, – угрюмо произнес Майло. – Судмедэксперт по виду трупов предположил, что они были убиты два дня назад. Вероятно, вскоре после того как мальчишку забрали из клиники.

– Задним умом все мы хороши, Майло, – постарался подбодрить его я. – Никто не мог предположить, что все так обернется.

– Правильно. Разреши воспользоваться твоим сортиром.

После ухода Майло я постарался взять себя в руки – без особого успеха. У меня дрожали руки, голова гудела. Меньше всего мне сейчас хотелось оставаться наедине со своими страданиями и беспомощностью. Я постарался найти спасение в деятельности. Будь моя воля, я бы поехал в клинику и рассказал про убийства Раулю, однако Майло попросил меня не делать этого. Какое-то время я расхаживал по комнате, затем налил себе кофе, выплеснул его в раковину, после чего схватил газету и раскрыл ее на странице киноафиши. В культурном центре в Санта-Монике утренним сеансом шел документальный фильм об Уильяме Берроузе[28], показавшийся мне достаточно заумным, чтобы вытеснить реальность. Я уже собрался выйти из дома, когда позвонила из Японии Робин.

– Привет, любимый! – сказала она.

– Привет, малыш! Я по тебе соскучился.

– Я тоже по тебе скучаю, дорогой!

Взяв телефон, я сел на кровать, глядя на фотографию в рамке, на которой были запечатлены мы с Робин. Я прекрасно помнил тот день, когда она была сделана. В апреле мы в воскресенье отправились в дендрарий и попросили встретившегося там старичка оказать нам любезность. Несмотря на его трясущиеся руки и заверения в том, что он ничего не смыслит в современных фотоаппаратах, снимок получился великолепным.

Мы обнимали друг друга на фоне царски-пурпурных рододендронов и белоснежных камелий. Робин стояла впереди, спиной к моей груди, мои руки лежали у нее на талии. Она была в обтягивающих джинсах и белой водолазке, подчеркивающей изгибы ее фигуры. Солнце озарило золотисто-каштановым светом ее волосы, длинные и вьющиеся, похожие на бронзовые виноградные кисти. Улыбка ее была широкой и открытой, демонстрирующей белый полумесяц ровных зубов. Лицо влюбленное, живые глаза озорно искрились.

Робин очень красивая женщина, внешне и внутри. Звуки ее голоса причинили мне сладостную боль.

– Я купила тебе шелковое кимоно, Алекс. Серо-голубое, в тон твоим глазам.

– Жду не дождусь его увидеть. Когда возвращаешься домой?

– Где-нибудь через неделю, милый. На фабрике собираются выпустить первую партию инструментов, и руководство хочет, чтобы я их осмотрела.

– Похоже, дела у тебя идут отлично.

– Просто замечательно. А у тебя голос какой-то подавленный. Что-нибудь случилось?

– Нет. Наверное, связь плохая.

– Это точно, малыш?

– Да. Все прекрасно. Я по тебе скучаю, только и всего.

– Ты на меня злишься, да? За то, что я торчу тут так долго?

– Нет. Честное слово. Это очень важно. И ты должна довести дело до конца.

– Ты же понимаешь, я здесь не отдыхаю. Первые два дня меня развлекали, но затем удовольствия закончились и началась работа. С утра до вечера конструкторское бюро и фабрика. И никаких мужчин-гейш, чтобы помочь мне расслабиться вечером!

– Бедняжка!

– Да уж точно. – Робин рассмеялась. – Однако должна признаться, Япония – просто волшебная страна. Очень четкая, очень размеренная. В следующий раз я непременно возьму тебя с собой.

– В следующий раз?

– Алекс, мои работы произвели здесь настоящий фурор. Если «Билли Орлинз» пойдет хорошо, японцы обязательно захотят еще. Можно будет приехать весной, когда цветет сакура. Ты будешь в восторге. Здесь просто очаровательные сады – такие же, как у нас, но только гораздо больше. И я видела карпов длиной почти пять футов. Квадратные арбузы, суши-бары такие, ты даже не поверишь. Это просто невероятно, дорогой.

– Я уж чувствую.

– Алекс, что стряслось? Не молчи!

– Я говорю.

– Ну же, мне было так одиноко – я сидела в стерильно чистом номере в гостинице, пила чай и смотрела американский телевизионный сериал с японскими субтитрами. И я подумала, что разговор с тобой поможет мне снова почувствовать себя живой. Но мне стало только еще более грустно.

– Извини, малыш. Я тебя люблю и очень тобой горжусь. Я стараюсь изо всех сил быть великодушным и задвинуть в сторону свои эгоистичные мысли. Но, как выясняется, я самый обыкновенный себялюбивый женофоб, напуганный твоими успехами и встревоженный тем, что теперь все будет по-другому.

– Алекс, на самом деле ничто никогда не изменится. Самое драгоценное в моей жизни – это мы. Разве ты сам не сказал мне как-то, что все то, чем мы занимаемся – карьера, достижения, – это лишь мелочи, сглаживающие края? И главное – это наша взаимная близость, которую мы будем крепить всю нашу жизнь? Я тебе тогда поверила. Искренне поверила.

У нее дрогнул голос. Мне страстно захотелось заключить ее в объятия.

– Что ты там говорила про квадратные арбузы? – спросил я.

Мы дружно рассмеялись, и следующие пять минут стали сущим блаженством международной телефонной связи.

Робин пришлось поездить по стране, но теперь она обосновалась в Токио и останется там до возвращения в Штаты. Я записал адрес ее гостиницы и в каком номере она остановилась. На обратном пути Робин собиралась задержаться на день на Гавайях и уже оттуда лететь в Лос-Анджелес. Я в шутку предложил встретить ее в Гонолулу и провести вместе неделю на острове Кауай, но затем мы всерьез обдумали такую возможность. Робин обещала перезвонить, как только окончательно определится с датой отъезда.

– Знаешь, что придает мне силы? – хихикнула она. – Воспоминания о той свадьбе, на которой мы были прошлым летом в Санта-Барбаре.

– Гостиница «Билтмор», номер триста пятьдесят один?

– Я сейчас завожусь при одной только мысли об этом.

– Прекрати, или у меня весь день будет болеть промежность.

– Очень хорошо. Я тебя не разочарую.

– Поверь, я уже сгораю от нетерпения!

Мы попрощались, и голос Робин пропал.

Я не рассказал ей о том, что замешан в дело Своупов. У нас никогда не было тайн друг от друга, и я не мог избавиться от ощущения, что, умолчав об этом, я совершил предательство. И все же, заверил себя я, я поступил правильно, поскольку это жуткое известие только возложило бы на Робин бремя ненужной тревоги.

Пытаясь загладить чувство вины, я долго говорил по телефону с флористом, договариваясь о том, чтобы отправить на противоположный конец земного шара дюжину кораллово-красных роз.

Голос, прозвучавший в трубке, был женский, взволнованный и смутно знакомый.

– Доктор Делавэр, мне нужна ваша помощь!

Я напряг память. Пациентка, лечившаяся у меня несколько лет назад, которая взывает ко мне, терзаемая муками нового кризиса? Если так, то обстоятельство, что я ее не узнал, только усилит беспокойство. Надо будет притворяться до тех пор, пока я не вспомню, кто это.

– Чем могу вам помочь? – осторожно спросил я.

– Рауль. У него страшные неприятности.

Есть! Хелен Холройд. Подогретый эмоциями, ее голос звучал по-другому.

– Какие неприятности, Хелен?

– Он в тюрьме, в Ла-Висте!

– Что?

– Я только что разговаривала с ним – ему разрешили один звонок. Голос у него был просто ужасный! Одному богу известно, что с ним сделали! Гений, запертый в камере, словно обыкновенный преступник! О господи, пожалуйста, помогите!

Она была на грани срыва, что нисколько меня не удивило. Ледяные люди нередко замораживают себя, чтобы сдерживать вулканический поток противоречивых бурлящих чувств. Если хотите, впадают в эмоциональную спячку. Но стоит разбить лед – и то, что спрятано внутри, выплеснется наружу потоком раскаленной лавы.

Хелен всхлипнула, ее дыхание участилось.

– Успокойтесь, – сказал я. – Мы во всем разберемся. Но сначала скажите, как все произошло.

Ей потребовалась пара минут, чтобы взять себя в руки:

– Вчера вечером в лабораторию нагрянула полиция. Раулю сообщили, что родители его пациента убиты. Я при этом присутствовала, работала в противоположном углу лаборатории. Похоже, это известие не произвело на Рауля особого впечатления. Он сидел за компьютером, вводил данные и не оторвался от работы, пока полицейские были там. Просто продолжал стучать по клавишам. Я поняла, что-то не так. Такая безучастность совсем не в его духе. Он должен был бы очень огорчиться. После ухода полиции я попыталась поговорить с ним, но он только цыкнул на меня. И потом ушел, просто вышел из клиники, не сказав никому, куда направляется.

– И он поехал в Ла-Висту.

– Да! Должно быть, Рауль думал об этом всю ночь и выехал рано утром, потому что в десять часов он уже был там и с кем-то повздорил. С кем точно, не знаю, долго говорить нам не дали, а Рауль был так возбужден, что я ничего не могла понять из его слов. Я перезвонила в Ла-Висту и поговорила с шерифом, но он ответил, что Рауля задержали, чтобы передать полиции Лос-Анджелеса, у которой есть к нему кое-какие вопросы. Больше шериф мне ничего не сообщил, только сказал, что я могу нанять адвоката, и положил трубку. Он вел себя грубо и бестактно, говорил о Рауле так, словно тот преступник, а поскольку я с ним знакома, это и меня делает преступником! – Хелен шмыгнула носом, вспоминая перенесенное унижение. – Все это было… просто в духе Кафки! Я в полной растерянности, не знаю, как помочь Раулю. Я подумала о вас, так как Рауль говорил, что у вас есть связи в полиции. Пожалуйста, скажите, что мне делать?

– Пока что ничего. Дайте мне сделать несколько звонков, после чего я вам перезвоню. Откуда вы звоните?

– Из лаборатории.

– Никуда не уходите.

– Я редко куда ухожу отсюда.

Майло оказался недоступен, и дежурный отказался сообщить, где он, поэтому я попросил, чтобы меня связали с Делано Харди, который изредка работает в паре с моим другом, и после десятиминутного ожидания меня соединили с ним. Харди – бойкий лысеющий негр, остроумный и вечно улыбающийся. Его мастерское владение винтовкой однажды спасло мне жизнь.

– Привет, док!

– Привет, Дел. Мне нужно поговорить с Майло. Дежурный отвечал очень уклончиво. Разве Майло не вернулся из Ла-Висты?

– Не вернулся, поскольку он туда не ездил. Изменение планов. Мы занимались одним очень горячим делом, и вчера наконец случился прорыв.

– Тот тип, который гадит на живот своим жертвам?

– Он самый. Мы взяли его тепленьким, и Майло в паре с еще одним нашим парнем все утро разыгрывали хорошего и плохого полицейских.

– Поздравляю с успехом. Ты можешь передать Майло, чтобы он перезвонил мне, как только освободится?

– Что стряслось?

Я рассказал.

– Подожди. Я взгляну, когда у него перерыв.

Харди вернулся на линию через несколько минут.

– Майло сказал, что ему нужно еще полчаса. Он тебе перезвонит.

– Огромное спасибо, Дел!

– Пустяки. Да, кстати, я продолжаю раскрывать все тонкости твоего «Страта»[29].

Харди, как и я, играл на гитаре, был первоклассным музыкантом, в свободное время выступал в любительской группе, исполняющей ритм-энд-блюз. В благодарность за меткую стрельбу я подарил ему коллекционный «Стратокастер».

– Рад, что инструмент тебе понравился. Надо будет как-нибудь еще раз сыграть вместе.

– Непременно. Приезжай к нам в клуб и захвати свое «весло». А сейчас извини, должен бежать.

Перезвонив Хелен, я сказал ей, что придется немного подождать. У нее дрожал голос, поэтому я решил помочь ей расслабиться, расспросив ее про работу. Как только в ее голос снова вернулся холод, я понял, что все будет хорошо. По крайней мере на какое-то время.

Майло перезвонил через час.

– Долго говорить не могу, Алекс. Мы взяли этого козла с поличным. Студент из Саудовской Аравии, связан с королевским семейством. Дело обещает быть непростым, но будь я проклят, если этому подонку удастся ускользнуть, воспользовавшись дипломатической неприкосновенностью.

– Как вы его взяли?

– Очень хочется сказать, что это явилось плодом блестящей работы полиции. На самом деле он напал на очередную женщину, а у той в сумочке оказалась дубинка. Вдарила ублюдку так, что тот завопил благим матом, затем врезала ему коленом в промежность, после чего позвонила нам. А с виду такая хрупкая! – с восхищением добавил Майло. – У него в квартире мы обнаружили вещи, принадлежащие другим жертвам. Этот тип от возбуждения дрищет в штаны. Допрашивать его то еще удовольствие. Единственная радостная нотка заключается в том, что его козел-адвокат вынужден сидеть здесь и тоже нюхать все это.

– Весело там у вас. Послушай, если ты не можешь сейчас говорить…

– Все в порядке. Я устроил себе небольшой перерыв. Нужно подышать чистым воздухом. Дел сказал мне про твоего кубинца. Я позвонил Хоутену, и тот рассказал, как все было. Похоже, у твоего дружка пылкая натура. Сегодня утром он заявился в этот городишко, словно Гэри Купер[30] на разборку с плохими ребятами. Ввалился к Хоутену и потребовал арестовать людей из «Прикосновения» за убийство Своупов, заявив, что мальчишка и Нона силой удерживаются в общине. Хоутен ответил, что уже допрашивал их, что я собираюсь приехать туда и допросить их еще раз и что община была подвергнута тщательному обыску. Мелендес-Линч и слушать ничего не хотел, начал оскорблять Хоутена, и тому пришлось выставить его вон. Тогда он вскочил в свою машину и поехал прямиком в «Пристанище».

Я застонал.

– Подожди, дальше будет еще лучше. Насколько я понял, у них там на въезде большие железные ворота, запертые на замок. Мелендес-Линч подъехал и стал кричать, чтобы его впустили. Двое «прикоснувшихся» вышли к нему, чтобы его успокоить, и дело дошло до рукоприкладства. Бóльшая часть повреждений досталась ему. «Прикоснувшиеся» вернулись в приют, Мелендес-Линч завел двигатель и протаранил ворота. После этого вызвали Хоутена, и тот арестовал Мелендес-Линча за нарушение общественного порядка, хулиганство и бог знает еще за что. По словам Хоутена, он вел себя как ненормальный. Решив, что нам будет интересно с ним побеседовать, шериф запер его в кутузку, предложил пригласить адвоката, от чего тот отказался, и разрешил сделать вошедший в притчу единственный телефонный звонок.

– Невероятно!

Майло рассмеялся:

– Ты так находишь? Если взять Мелендес-Линча, Валькруа и добавить те байки, которые рассказывает мне Рик, я растеряю ту немногую веру в современную медицину, которая у меня еще осталась. Я хочу сказать, эти ребята не внушают ни малейшего доверия.

– Возможно, Своупы рассудили так же.

– Совершенно верно. Если они увидели всю эту ботву, которую мы с тобой сейчас раскрываем, немудрено, что они подались на выход.

– Вот только уйти далеко им не удалось.

– Точно. Как только мы будем уверены в том, что саудит больше не выйдет на улицы, это дело станет для меня первоочередным. Но придется немного подождать, поскольку если мы не уделим должного внимания нашему засранцу, он, не успеем мы и глазом моргнуть, ускользнет к себе в Эр-Рияд.

От слов Майло у меня по спине пробежала холодная дрожь. Человеческая жизнь значила для него очень много, и если бы он надеялся на то, что Вуди и Нона живы, он нашел бы способ агрессивно взяться за их дело, и к черту саудита.

Я с трудом сдержал захлестнувшую меня ярость:

– Когда ты решил, что их нет в живых?

– Что? Господи, Алекс, прекрати заниматься аналитикой! Я еще ни черта не решил. У меня целая армия прочесывает каньоны, я дважды, а то и трижды в день проверяю полицейские сводки. Нет, я не сижу сложа руки. Однако обстоятельства таковы, что в одном случае у меня есть задержанный подозреваемый, а в другом – ровным счетом ничего. Как бы ты расставил на моем месте приоритеты?

– Извини. Я немного погорячился. Просто мне трудно свыкнуться с мыслью, что у этого мальчишки не осталось никакой надежды.

– Понимаю, дружище. – Его тон смягчился. – Я тоже не нахожу себе места. Слишком много времени, проведенного среди крови и подонков. Просто постарайся не принимать все слишком близко к сердцу. В который уже раз.

Я непроизвольно потрогал подбородок.

– Ладно. Что там с Раулем? Мне нужно что-нибудь ответить его подруге.

– А тут нечего говорить. Я сказал Хоутену, что мы не будем иметь ничего против, если он его отпустит. Может быть, этот парень псих, однако в настоящий момент он ни в чем не подозревается. Хоутен говорит, что хочет его выдворить оттуда. С тех самых пор как Мелендес-Линча посадили за решетку, он не перестает делать громогласные заявления, и никому не хочется, чтобы он начал буянить, как только его выпустят на свободу. Если ты считаешь, что сможешь его утихомирить, я передам Хоутену, чтобы он освободил его под твою ответственность. И то, что ты мозговед, существенно упрощает дело.

– Даже не знаю, – сказал я. – Мне приходилось видеть Рауля в ярости, но такого с ним еще не было.

– В общем, решать тебе. Если этот парень не успокоится и не согласится мирно поговорить с адвокатом или тем, кто за ним приедет, ему придется какое-то время провести за решеткой.

Если о задержании Мелендес-Линча станет известно, это нанесет серьезный удар по его профессиональной репутации. Я не знал никого, кто был бы близок к нему, за исключением Хелен Холройд, но она определенно не подходила для того, чтобы вытащить его из Ла-Висты.

– Алекс, меня зовут, – сказал Майло. – Я должен заткнуть нос и снова нырнуть в это дерьмо.

– Ладно, звони шерифу. Скажи, что я приеду туда, как только смогу.

– Вот и отлично. Пока.

Я снова позвонил Хелен и сказал, что договорился об освобождении достопочтенного доктора Мелендес-Линча. Та пространно поблагодарила меня и начала было заливаться слезами, но я не дал ей этого, быстро закончив разговор. Ради ее же блага.

Вскоре после полудня мой «Севиль» выехал на автостраду. Первая половина двухчасовой дороги до Ла-Висты представляла собой прямой бросок на юг через промышленное подбрюшье Калифорнии. Я ехал мимо складов и ангаров, огромных автосалонов, угрюмых цехов и заводов, изрыгающих клубы зловонного дыма в небо, заслоненное рекламными плакатами. Включив кондиционер, я держал окна закрытыми, наслаждаясь кассетой с мелодичным блюзом.

После Ирвайна промышленный пейзаж резко сменился на бескрайние зеленые просторы – плодородная земля была исполосована ровными изумрудными рядами помидоров, перца, клубники и кукурузы, орошаемыми равномерно вращающимися поливальными установками. Опустив стекло, я впустил в салон терпкий запах навоза. Вскоре шоссе свернуло ближе к океану, и поля уступили место коттеджным поселкам округа Орандж, далее на многие мили потянулся чахлый кустарник, огороженный колючей проволокой, – федеральные земли, на которых по слухам разместился секретный завод по производству ядерных боеголовок.

Сразу же после Оушенсайда встречный поток машин замедлился до черепашьей скорости: пограничная охрана выставила контрольно-пропускной пункт для отлова нелегальных мигрантов. Пограничники в серых мундирах и шляпах заглядывали в каждую машину, большинство пропускали, но некоторые задерживали для более тщательного досмотра. Со стороны все это напоминало торжественную церемонию, что было совершенно естественно, поскольку регулирование неудержимого потока тех, кто стремится к хорошей жизни, было сродни попытке собирать дождевую воду наперстком.

Через несколько миль я свернул с автострады и поехал на восток по региональному шоссе, стиснутому с обеих сторон заведениями быстрого питания и заправочными станциями самообслуживания, и вскоре оказался на узкой полосе асфальта.

Дорога устремилась вверх, карабкаясь в горы, затянутые бледно-лиловым туманом. Двадцать минут после развилки – и я не встретил ни одной машины. Я проехал мимо гранитной каменоломни, где похожие на богомолов машины вгрызались в землю, извлекая груды камней и почвы, мимо коневодческой фермы, мимо луга с пасущимися коровами, и дальше ничего. Покрытые пылью знаки возвещали о строительстве «великолепно спланированных поселков» и «сельских домов», но кроме одного заброшенного участка с недостроенными домиками без крыш это все были безмолвные пустыри.

По мере увеличения высоты растительность становилась все более пышной. Многие акры цитрусовых рощ, скрытых в тени эвкалиптов, и целая миля авокадо предшествовали появлению Ла-Висты. Городок приютился в долине у подножия гор, в окружении лесов, смутно напоминающих альпийские. Один взгляд в сторону – и я бы его пропустил.

Главная улица именовалась Орандж-авеню, и значительная ее часть была отдана просторной площадке, заполненной дремлющими молотилками, комбайнами, бульдозерами и тракторами. Один край площадки занимало длинное приземистое здание со стеклянным фасадом; потрепанная деревянная вывеска над входом сообщала о продаже, аренде и ремонте сельскохозяйственного оборудования и строительной техники.

Тихая улица была расчерчена диагональными «ребрами» парковочных карманов. Лишь несколько мест было занято пикапами и старенькими седанами. Знак ограничивал скорость пятнадцатью милями в час. Сбросив скорость, я прокатил мимо бакалейной лавки, рынка, кабинета массажиста («восемь долларов за сеанс, предварительная запись не требуется»), парикмахерской и таверны без окон под названием «У Эрны».

Городская ратуша размещалась в двухэтажном кубе из розовых шлакоблоков, стоящем в центре города. Асфальтовая дорожка пересекала ухоженную лужайку, обрамленную высокими финиковыми пальмами, и подходила к двустворчатым бронзовым дверям, распахнутым настежь. Над входом висели выцветшие звездно-полосатый флаг и флаг Калифорнии.

Поставив машину перед зданием, я шагнул в сухой зной и направился к двери. Слева от нее на уровне глаз висела мемориальная табличка с именами жителей Ла-Висты, погибших во Второй мировой войне, установленная в 1947 году. Я вошел в фойе, где стояли две деревянные скамьи и больше ничего. Поискав взглядом указатель, я не нашел его и направился на стук пишущей машинки под гулкие отголоски своих шагов в пустынном коридоре.

В кабинете, заставленном дубовыми шкафами, женщина печатала двумя пальцами на механической машинке. И машинистка, и ее машинка были антикварными. Водруженный на шкаф электрический вентилятор вращался и гнал воздух, отчего у женщины плясали кончики волос.

Я кашлянул. Женщина испуганно подняла на меня взгляд, затем улыбнулась, и я спросил, где мне найти кабинет шерифа. Она показала на лестницу в конце коридора, ведущую на второй этаж.

На втором этаже размещался крохотный зал судебных заседаний, которым, судя по виду, уже давно не пользовались. На желтовато-зеленой штукатурке блестящими черными буквами по трафарету было выведено слово «ШЕРИФ». Стрелка под ним указывала направо.

Правоохранительные органы Ла-Висты размещались в маленьком темном кабинете, содержащем два деревянных письменных стола, коммутатор без оператора и молчаливый телетайп. Одну из стен занимала карта округа. Обстановку завершали ориентировки на разыскиваемых преступников и солидно оснащенный оружейный шкаф. В дальней стене имелась стальная дверь с окошком четыре на четыре дюйма, забранным стеклом, армированным проволокой.

Парень в бежевом мундире, сидящий за столом, на вид был слишком молод для служителя закона – розовые щеки, как у бурундука, и невинные карие глаза под темной челкой. Однако больше здесь никого не было, и нашивка над нагрудным карманом указывала, что это помощник шерифа У. Брэгдон. Парень читал журнал по сельскому хозяйству, и, когда я вошел, он бросил на меня взгляд, свойственный всем полицейским, – настороженный, пытливый и недоверчивый.

– Я доктор Делавэр, приехал, чтобы забрать доктора Мелендес-Линча.

У. Брэгдон встал, поправил кобуру на ремне и исчез за стальной дверью. Вернулся он с мужчиной лет пятидесяти с лишним, у которого был такой вид, словно он сошел прямиком с полотна Ремингтона[31].

Маленького роста и кривоногий, мужчина был широкоплечий, крепкого телосложения, а в его походке чувствовалась петушиная дерзость. Его брюки с острыми как бритва стрелками были из той же самой бежевой ткани, что и форма его заместителя, зеленая клетчатая рубашка была застегнута на пуговицы из искусственного жемчуга. Вытянутую голову венчала натянутая абсолютно ровно фетровая шляпа с широкими полями. Намек на тщеславие подкреплялся кроем одежды: рубашка и брюки были ушиты так, чтобы подчеркнуть отличную фигуру.

Волосы под шляпой были темно-русые, коротко подстриженные на узких висках. В угловатых чертах лица чувствовалось что-то птичье. Пышные седые усы с закрученными вниз кончиками буйно распустились под длинным острым носом, напоминающим клюв.

Мой взгляд остановился на его руках, необычайно крупных и толстых. Одна покоилась на рукоятке длинноствольного «кольта» 45-го калибра, угнездившегося в кобуре ручной работы, другая протянулась вперед для рукопожатия.

– Здравствуйте, доктор, – низким мягким голосом произнес мужчина. – Шериф Раймонд Хоутен.

Его рукопожатие оказалось крепким, однако стискивать мне руку он не стал, – человек, прекрасно сознающий свою силу.

Шериф повернулся к Брэгдону:

– Это Уолт.

Помощник с детским лицом еще раз окинул меня взглядом, после чего вернулся за свой стол.

– Идемте, доктор.

За стальной дверью с крошечным окошком, забранным проволокой, начинался коридор длиной десять футов. Слева была запертая на засов железная дверь, справа находился кабинет шерифа, с высоким потолком, залитый солнечным светом, пропитанный табачным дымом.

Усевшись за старый письменный стол, Хоутен указал мне на потертое кожаное кресло. Сняв шляпу, он швырнул ее на вешалку, сделанную из лосиных рогов.

Достав пачку сигарет, шериф угостил меня, а когда я отказался, закурил, откинулся назад и выглянул в окно. Из большого эркера открывался вид на Орандж-авеню, и шериф проводил взглядом громыхающий по ней грузовик с прицепом. Дождавшись, когда грузовик скроется из виду, он заговорил:

– Вы психиатр?

– Психолог.

Зажав сигарету большим и указательным пальцами, Хоутен глубоко затянулся.

– И вы здесь как друг доктора Линча, а не в профессиональном качестве.

Его тон намекал, что второе было бы более подходящим.

– Совершенно верно.

– Я через минуту провожу вас к нему. Но хочу вас подготовить. У доктора Линча такой вид, будто он упал в комбайн. Мы не имеем к этому никакого отношения.

– Понимаю. Детектив Стёрджис сказал, что он ввязался в драку с членами «Прикосновения», и ему здорово досталось.

Губы Хоутена, скрытые усами, изогнулись в усмешке.

– Это довольно точно описывает ситуацию. Насколько я понимаю, доктор Линч человек известный, – скептически произнес он.

– Он специалист по детским онкологическим заболеваниям с мировым именем.

Еще один взгляд в окно. Я обратил внимание на висящий на стене за столом диплом. Шериф получил степень бакалавра криминалистики в одном из колледжей штата.

– Рак, – едва слышно произнес он. – У моей жены был рак. Десять лет назад. Он сожрал ее, подобно дикому зверю, а затем убил. Врачи нам ничего не говорили. До самого конца прятались за своим жаргоном.

Его усмешка стала страшной.

– И тем не менее, – продолжал он, – я не припомню, чтобы кто-либо из них хорошо отзывался о докторе Линче.

– Он своеобразный человек, шериф.

– Похоже, у него проблемы с тем, чтобы держать себя в руках. Откуда он, из Гватемалы?

– С Кубы.

– Одно и то же. Латиноамериканский темперамент.

– То, как он вел себя здесь, ему не свойственно. Насколько мне известно, у него никогда не было никаких неприятностей с законом.

– Знаю, доктор. Мы проверили его по компьютеру. Вот почему я готов проявить снисходительность и ограничиться одним штрафом. У меня на него достаточно, чтобы подержать его за решеткой: незаконное вторжение в частную собственность, хулиганство, антиобщественное поведение, сопротивление сотруднику полиции при исполнении обязанностей. Не говоря про ущерб, который он причинил воротам, протаранив их своей машиной. Но окружной судья доберется сюда не раньше зимы, а значит, его нужно отправлять в Сан-Диего. А это уж чересчур сложно.

– Я признателен вам за вашу снисходительность и готов выписать чек в счет оплаты ущерба.

Кивнув, шериф отложил сигарету и снял трубку:

– Уолт, выпиши доктору Линчу штраф и прикинь ущерб, причиненный воротам… Не нужно, доктор Делавэр зайдет и всё оплатит. – Взгляд в мою сторону. – Примешь от него чек, он производит впечатление человека порядочного.

Положив трубку, он повернулся ко мне:

– Сумма получится приличная. Этот человек создал множество проблем.

– Полагаю, его травмировало известие об убийстве Своупов.

– Оно нас всех травмировало, доктор. В нашем городе тысяча девятьсот семь жителей, не считая мигрантов. Все всех знают. Вчера мы приспустили флаг. Когда заболел маленький Вуди, для нас всех это явилось ударом ниже пояса. И вот теперь это…

Солнце, переместившись по небу, затопило кабинет светом. Хоутен прищурился. Его глаза исчезли в складках мелких морщин.

– Почему-то доктор Линч вбил себе в голову, что дети здесь, в «Пристанище», – неожиданно заявил он.

У меня возникло ощущение, что он меня проверяет, и я ответил ему тем же:

– А вы считаете, что об этом не может быть и речи?

– В самую точку. Эти ребята из «Прикосновения»… они со странностями, но они не преступники. Когда народ прознал, кто выкупил старый монастырь, поднялось много шума. Я должен был взять на себя роль Уайетта Эрпа[32] и выдворить пришельцев из города. – Шериф устало улыбнулся. – Фермеры не всегда понимают детали происходящих процессов, поэтому мне пришлось взять на себя просветительские обязанности. Когда «прикоснувшиеся» приехали в город и перебрались в монастырь, здесь был настоящий цирк. Все глазели на них, разинув рты и тыча пальцами.

В тот же самый день я отправился туда и поболтал с мистером Матфеем, преподал ему урок социологии. Сказал, что его ребятам лучше не привлекать к себе внимания, поддерживать местный бизнес, своевременно делать взносы на церковь.

Ту же самую стратегию описал Сет Файэкр.

– Они в наших краях уже три года, и за все это время не получили даже штрафа за превышение скорости. Народ к ним привык. Я наведываюсь к ним, когда пожелаю, поэтому все знают, что никакое колдовство за этими воротами не зреет. «Прикоснувшиеся» остаются такими же странными, как и в тот день, когда впервые здесь появились. Но и только. Странные, но не преступники. Если бы здесь совершались какие-то правонарушения, я бы об этом знал.

– Есть какая-либо вероятность того, что Вуди и Нона здесь, но где-то в другом месте?

Закурив новую сигарету, шериф холодно посмотрел на меня:

– Эти дети выросли здесь. Играли в полях, гуляли по проселочным дорогам, и с ними не было никаких бед. Одна поездка в ваш большой город – и все изменилось. Маленький город – это как одна семья, доктор. Мы не убиваем друг друга и не похищаем друг у друга детей.

Жизненный опыт должен был бы научить Хоутена, что именно семьи являются тем котлом, в котором варится насилие. Но я ничего не сказал.

– Я хочу, чтобы вы услышали еще кое-что и передали это доктору Линчу. – Шериф встал и остановился перед окном. – Это один огромный телевизионный экран. И представление называется «Ла-Виста». Порой это мыльная опера, в другие дни это комедия. Время от времени случаются приключения. Но не важно, что показывают, я смотрю это каждый день.

– Я вас понимаю.

– Я очень на это надеюсь, доктор. – Взяв шляпу, Хоутен водрузил ее на голову. – А теперь давайте посмотрим, как дела у вашего признанного специалиста.

Засов в железной двери громким лязгом откликнулся на ключ Хоутена. За дверью тянулись в ряд три камеры. Мне почему-то вспомнились модули ламинарных воздушных потоков. В тюрьме было жарко и душно и воняло немытыми человеческими телами и одиночеством.

– Он в самой дальней, – сказал шериф.

Я прошел следом за ним по коридору без окон.

Рауль сидел на железной скамье, прикрученной к стене, уставившись в пол. Камера была квадратная, семь на семь футов. Обстановка состояла из койки, также прикрученной болтами, накрытой тонким матрасом в грязных пятнах, туалета без крышки и оцинкованного умывальника. Судя по запаху, туалет пребывал не в лучшем состоянии.

Хоутен отпер дверь, и мы вошли в камеру.

Рауль посмотрел на нас одним глазом. Другой почернел и заплыл. Под левым ухом темнела спекшаяся кровь. Рассеченная губа имела цвет сырой говядины. На белой шелковой сорочке, распахнутой, открывающей дряблую волосатую грудь, не хватало нескольких пуговиц. На грудной клетке виднелась сине-черная ссадина, рукав сорочки, оторванный по шву, болтался на одной нитке. У Рауля отобрали ремень, галстук и шнурки, однако самое сильное впечатление на меня произвел вид его штиблет из крокодиловой кожи, покрытых коростой засохшей грязи.

Увидев выражение моего лица, Хоутен сказал:

– Мы хотели привести его в порядок, но он начал буянить, поэтому мы оставили все как есть.

Рауль пробормотал что-то себе под нос по-испански. Хоутен посмотрел на меня с выражением родителя, столкнувшегося с капризом ребенка.

– Доктор Линч, вы свободны, – сказал он. – Доктор Делавэр отвезет вас домой. Свою машину вы можете отвезти в Лос-Анджелес на эвакуаторе за свой счет или оставить, чтобы ее починили здесь. Зэк Пирсолл разбирается в иностранных машинах…

– Я никуда не поеду! – отрезал Рауль.

– Доктор Линч…

– Моя фамилия Мелендес-Линч, и ваши преднамеренные потуги не помнить это нисколько меня не устрашают. Я никуда отсюда не уеду до тех пор, пока не выяснится вся правда.

– Доктор, у вас могут быть очень большие неприятности. Я готов ограничиться одним штрафом, чтобы всем упростить жизнь. Понимаю, вам пришлось перенести стресс…

– Не смейте обращаться со мной снисходительно, шериф! И прекратите покрывать этих шарлатанов-убийц!

– Рауль… – начал было я.

– Нет, Алекс, ты ничего не понимаешь. Эти люди – недоумки с затуманенным сознанием. Древо знаний может расти на пороге их дома, а они не удосужатся сорвать его плоды!

Хоутен зашевелил челюстями, словно стремясь успокоить себя жвачкой.

– Я хочу, чтобы вы немедленно покинули мой город, – тихо произнес он.

– Я никуда не поеду, – упрямо ответил Рауль, вцепившись обеими руками в койку, чтобы продемонстрировать свою непреклонность.

– Шериф, – сказал я, – позвольте переговорить с ним наедине.

Пожав плечами, Хоутен вышел из камеры и запер меня внутри. Он удалился, и когда за ним закрылась железная дверь, я повернулся к Раулю:

– Черт возьми, что с тобой?

– Алекс, не надо читать мне нравоучения! – Вскочив на ноги, он потряс у меня перед лицом кулаком.

Я непроизвольно отступил назад. Уставившись на свою вскинутую руку, Рауль уронил ее и пробормотал слова извинения. Обмякнув, словно у него перерезали жилы, он плюхнулся на скамью.

– Во имя всего святого, что на тебя нашло, – спросил я, – что ты в одиночку решился приехать в это место?

– Я знаю, что дети там, – учащенно дыша, выдавил Рауль. – За этими воротами. Я это чувствую!

– И руководствуясь своими чувствами, ты превратил свой «Вольво» в танк? Помнишь, когда-то ты называл интуицию лишь «еще одной формой обмана, какой одурачивают себя недоумки»?

– Это совсем другое дело! Меня не пропустили внутрь! Если уж это не доказывает, что они что-то скрывают, я даже не знаю, что еще нужно! – Он ударил кулаком в ладонь. – Я тем или иным способом проникну внутрь и разнесу все к чертовой матери, пока не найду его!

– Это же безумие! Чем тебя так задели Своупы, что ты превратился в ковбоя, черт побери?

Рауль закрыл лицо руками.

Подсев к нему, я обнял его за плечо. Он был мокрым от пота.

– Вставай, уходим отсюда, – сказал я.

– Алекс, – хрипло промолвил Рауль, учащенно дыша, – онкология – ремесло для тех, кто готов учиться достойно проигрывать. Не любить неудачу, не принимать ее, а страдать с достоинством, как надлежит вести себя больному. Ты знаешь, что я на курсе в университете был первым?

– Меня это нисколько не удивляет.

– Я волен был выбирать, куда идти в ординатуру. Многие онкологи – сливки медицины. И тем не менее каждый день своей жизни нам приходится сталкиваться с неудачей.

Оттолкнувшись от койки, Рауль рывком встал и подошел к решетке. Он провел руками вверх и вниз по неровным ржавым прутьям.

– Неудачи, – повторил он. – Но зато и победы неизмеримо слаще. Спасение и восстановление человеческой жизни. Что может быть более сильной иллюзией всемогущества, Алекс?

– У тебя будет еще много побед, – заверил его я. – И ты сам понимаешь это как никто другой. Помнишь ту речь, которую ты произнес на собрании спонсоров – с демонстрацией слайдов с портретами исцеленных детей? Смирись с этой единственной неудачей.

Резко развернувшись лицом ко мне, Рауль сверкнул глазами:

– У меня есть все основания считать, что мальчишка жив. До тех пор пока я не увижу его тело, я не поверю в обратное!

Я попытался что-то сказать, но он мне не дал:

– Я подался в эту специальность не из-за слезливой сентиментальности – у меня не умерла от лейкемии любимая кузина, моего дедушку не свела в гроб карцинома. Я стал онкологом, потому что медицина – это наука и искусство борьбы со смертью. А рак – это смерть. С самого первого раза, когда я еще студентом увидел в микроскоп эти чудовищные, примитивные клетки, олицетворение зла, мною полностью овладела эта прописная истина. И я понял, какая профессия станет делом всей моей жизни.

Его смуглый высокий лоб покрылся капельками испарины. Похожие на кофейные зерна глаза, мечущиеся по камере, сверкнули.

– Я не подниму руки, сдавшись, – сказал Рауль, излучая непокорность. – Лишь победа над смертью, друг мой, позволяет мельком взглянуть на бессмертие.

Он застрял в собственном неистовом видении мира, и достучаться до него было невозможно. Одержимый и благородный, отрицающий наиболее вероятное: Вуди и Ноны нет в живых, они погребены где-то за городом.

– Предоставь это полиции, Рауль. В самое ближайшее время сюда приедет мой друг. Он во всем разберется.

– Полиция! – презрительно бросил он. – Много хорошего она сделала! Бюрократы и крючкотворы! Посредственные умы с ограниченным видением. Вроде этого глупого ковбоя, шерифа. Почему сейчас здесь нет полиции – для мальчишки каждый день имеет решающее значение! Но им нет никакого дела, Алекс. Для них это лишь статистика. Но не для меня!

Рауль сложил руки на груди, словно ограждая себя от позора тюремного заключения, не сознавая, какой у него нелепый вид.

Я уже давно пришел к выводу, что чрезмерная чувственность может быть смертельно опасной, а чрезмерная проницательность сама по себе штука плохая. Самые живучие – и это доказано исследованиями – те, кого судьба благословила повышенной способностью отрицать. И идти вперед.

Рауль будет идти до тех пор, пока не свалится с ног.

Я всегда считал его слегка чокнутым. Наверное, по сути своей, таким же, как Ричард Моуди, но только более щедро одаренным в интеллектуальном плане, поэтому избыточная энергия направлялась в заслуживающее уважения русло. На благо общества.

Но вот теперь на Рауля свалилось слишком много неудач: Своупы отвергли лечение, а поскольку он жил своей работой, то, с его точки зрения, они отвергли его, что было воспринято как безбожие в худшем своем проявлении. Затем похищение пациента – унижение и потеря контроля. И вот теперь смерть, наивысшее оскорбление.

Неудача лишила Рауля способности мыслить рационально.

Я не мог оставить его здесь, но не знал, как его отсюда вытащить.

Прежде чем мы продолжили разговор, тишину разорвал звук приближающихся шагов. Хоутен заглянул в камеру, сжимая в руке ключи:

– Джентльмены, вы готовы?

– Шериф, мне повезло не больше вашего.

От этой новости морщинки в уголках глаз Хоутена стали глубже.

– Вы предпочитаете остаться у нас, доктор Мелендес-Линч?

– До тех пор пока не найду своего пациента.

– Вашего пациента здесь нет.

– Я в это не верю.

Стиснув губы, Хоутен насупил брови:

– Мне бы хотелось, доктор Делавэр, чтобы вы ушли отсюда.

Повернув ключ в замке, он приоткрыл дверь, внимательно следя за Раулем, пока я протискивался в щель.

– До свидания, Алекс, – с торжественностью мученика произнес онколог.

Хоутен заговорил, отчетливо произнося каждое слово:

– Если вы полагаете, сэр, что тюрьма – это развлечение, вас ждет разочарование. Это я вам обещаю. А пока я приглашу к вам адвоката.

– Я отказываюсь от юридических услуг.

– Тем не менее я приглашу к вам адвоката, доктор. Все то, что будет с вами дальше, пройдет строго по правилам.

Развернувшись, он удалился.

Покидая тюрьму, я еще раз мельком увидел Рауля за решеткой. У меня не было никаких веских оснований чувствовать себя предателем, однако именно так я себя и почувствовал.

Убедившись, что я его не слушаю, Хоутен позвонил по телефону. Через десять минут появился мужчина в рубашке без пиджака, и шериф шагнул ему навстречу.

– Спасибо за то, Эзра, что так быстро откликнулся на мою просьбу.

– Всегда рад помочь, шериф, – мягким, ровным, мелодичным голосом произнес мужчина.

На вид ему было под пятьдесят: среднего роста, худощавый, сутулый, как это бывает с теми, кто много работает за письменным столом. Маленькая голова была покрыта редкими темными волосами с проседью, зачесанными назад. Оттопыренные уши были заостренные, как у эльфа. Правильные черты лица слишком деликатные, чтобы мужчину можно было считать красивым. Белая рубашка с коротким рукавом, безукоризненно чистая, и, несмотря на жару, на ней не было ни одной складочки. Брюки защитного цвета, казалось, только что выстирали. Мужчина был в очках с восьмиугольными стеклами без оправы, а к нагрудному карману был пристегнут футляр от них.

Похоже, этот человек никогда не потел.

Я встал, и мужчина смерил меня взглядом.

– Эзра, – сказал Хоутен, – это доктор Делавэр, психолог из Лос-Анджелеса. Проделал такой путь, чтобы забрать того типа, о котором я тебе говорил. Доктор, позвольте представить вам мистера Эзру Маймона, лучшего юриста в городе.

Опрятный мужчина мягко рассмеялся.

– Шериф немного преувеличивает, – сказал он, протягивая худую мозолистую руку. – В Ла-Висте я единственный адвокат, и работать мне приходится по большей части не с законами, а с деревом.

– У Эзры питомник фруктовых деревьев на окраине города, – объяснил Хоутен. – Он утверждает, что отошел от юридической практики, но мы тем не менее время от времени обращаемся к нему за помощью.

– С завещаниями и купчими на небольшие участки земли особых проблем не возникает, – сказал Маймон. – Но если дело дойдет до уголовного дела, вам будет лучше пригласить специалиста.

– Все в порядке. – Хоутен покрутил кончик уса. – Это дело не уголовное. Пока что. Просто небольшая проблема, как я говорил тебе по телефону.

Маймон кивнул.

– Расскажите детали, – попросил он.

Слушал он молча и бесстрастно, пару раз с улыбкой повернувшись ко мне. Когда Хоутен закончил, адвокат приложил палец к губам и поднял взгляд в потолок, словно производя вычисления в уме. Через минуту молчаливых размышлений он сказал:

– Дайте мне повидаться со своим клиентом.

Маймон провел в камере полчаса. Я попробовал было убить время чтением журнала для полицейских дорожной службы, но быстро обнаружил, что он состоит из подробных фотоотчетов о дорожно-транспортных происшествиях со смертельным исходом, с подробным описанием ужасов. Я не мог себе представить, почему тех, кому приходится ежедневно лицезреть подобные кровавые сцены по долгу службы, могло заинтересовать их фотографическое воспроизведение. Возможно, это позволяло дистанцироваться от них – истинное утешение стороннего наблюдателя. Отложив журнал, я довольствовался тем, что смотрел, как У. Брэгдон читает про выращивание люцерны, подстригая ногти.

Наконец раздался звонок.

– Уолт, сходи за ним, – приказал Хоутен.

Брэгдон ответил: «Слушаюсь, сэр», – ушел и вернулся с Маймоном.

– Полагаю, – сказал адвокат, – мы сможем достичь компромисса.

– Прокрути, что ты задумал, Эзра.

Мы расселись вокруг стола.

– Доктор Мелендес-Линч – человек в высшей степени интеллигентный, – начал Маймон. – Возможно, излишне настойчивый. Но, на мой взгляд, по своей натуре хороший.

– Эзра, он для меня как заноза в заднице.

– Он проявил чрезмерное рвение в попытке выполнить свой врачебный долг. Но, как известно, Вуди смертельно болен. Доктор Мелендес-Линч считает, что в его силах вылечить мальчика. Для него это попытка спасти человеческую жизнь.

Маймон говорил негромко, но решительно. Он мог бы стать рупором Хоутена, но вместо этого вел себя, как подобает настоящему адвокату. Вряд ли он поступал так ради меня, и это произвело на меня впечатление.

Лицо Хоутена потемнело от гнева:

– Мальчишки здесь нет! И тебе это известно так же хорошо, как мне!

– Мой клиент доверяет только своему опыту. Он хочет убедиться в этом сам.

– Эзра, не может быть и речи о том, чтобы он отправился туда.

– Полностью с вами согласен. От этого будут одни только неприятности. Однако доктор Мелендес-Линч согласился с тем, что «Пристанище» осмотрит доктор Делавэр. И обещал заплатить штраф и уехать отсюда без проволочек, если наш доктор не найдет ничего подозрительного.

Это простое решение лежало на поверхности. Однако ни Хоутен, ни я до него не додумались. Шериф – поскольку не был склонен идти на уступки. Ну а я, оглушенный фанатизмом Рауля, лишился способности трезво рассуждать.

Хоутен переварил услышанное:

– Я не могу заставить Мэттьюса открыть двери своего заведения.

– Разумеется. Он имеет полное право отказать. И если он так поступит, мы будем искать другое решение.

У этого человека с логикой все было просто замечательно.

– Ну, так как? Вы «за»?

– Разумеется. Все что угодно, лишь бы был результат.

Хоутен прошел к себе в кабинет, а вернувшись, сказал, что Мэттьюс дал добро. Маймон снова отправился в камеру к Раулю, позвонил, Брэгдон его вызволил, и он ушел, сказав шерифу, чтобы тот с ним связался, если возникнет необходимость. Нахлобучив шляпу на голову, Хоутен рассеянно потрогал рукоятку своего «кольта». Мы с ним спустились по лестнице, вышли из здания и сели в здоровенный белый «Эль-Камино» со звездой шерифа на двери. Хоутен завел двигатель, судя по звуку, форсированный, и перед зданием ратуши повернул направо.

В полумиле за городом дорога разделилась надвое. Хоутен повернул направо. Он вел машину быстро и плавно, ускоряясь в поворотах, в которых человек, не знакомый с дорогой, прикоснулся бы к педали тормоза. Дорога сузилась и погрузилась в тень от сомкнувшихся с обеих сторон высоких сосен. Покрышки мчащегося «Эль-Камино» поднимали облака пыли. Выскочивший на дорогу кролик застыл на мгновение, вздрогнул и стремглав ускакал под защиту высоких деревьев.

Хоутену удалось достать сигарету и закурить, не сбавляя скорость. Он проехал еще две мили, втягивая дым в легкие и обозревая местность вокруг пытливым взглядом полицейского. В конце очередного подъема он резко повернул, проехал сотню футов и затормозил перед двустворчатыми чугунными воротами, выкрашенными черной краской.

Въезд в «Пристанище» не был обозначен вывеской. По краям ворот торчали колючие комки кактусов. Поток розовых бугенвиллей струился по одному из столбов ворот из необожженного кирпича. Другой обвивал куст шиповника, усеянный багровыми цветками и утыканный шипами. Шериф заглушил двигатель, и нас встретила тишина. А повсюду вокруг сочная таинственная зелень лесов.

Загасив сигарету, Хоутен выбрался из пикапа и решительным шагом направился ко входу. На одной створке ворот был закреплен большой замок, но, когда шериф ее толкнул, она распахнулась.

– Эти ребята любят, чтобы было тихо, – сказал Хоутен. – Дальше пойдем пешком.

В лесу была вырублена тропа, обрамленная гладкими бурыми камнями и тщательно ухоженными клумбами с сочными, мясистыми растениями. Тропа поднималась в гору, и мы быстро двинулись по ней, темп задавал Хоутен. Он не столько шел, сколько бежал, упругие мышцы проступали сквозь обтягивающие брюки, руки ритмично раскачивались. Калифорнийская сойка, пронзительно вскрикнув, выпорхнула из зарослей. Большие мохнатые пчелы тыкались в цветки диких растений. В воздухе пахло луговой свежестью.

Солнце беспощадно пекло открытую тропу. У меня пересохло в горле, я чувствовал, как по спине струится пот. Однако Хоутен по-прежнему оставался как с иголочки. Десять минут пешком привели нас на вершину холма.

– Вот мы и пришли, – сказал Хоутен.

Остановившись, он достал новую сигарету и закурил, прикрывая пламя рукой. Я вытер вспотевший лоб и окинул взглядом раскинувшуюся внизу долину.

Я увидел совершенство, и оно обескуражило меня.

«Пристанище» по-прежнему выглядело как монастырь, с величественным собором и высокими стенами. За стенами собрались здания поменьше, образуя лабиринт внутренних двориков. Колокольню венчало большое деревянное распятие – клеймо, выжженное на лазурном небе. Окна в свинцовых переплетах были огорожены фальшивыми деревянными балконами. Крыши и верх стен защищала от непогоды красная глиняная черепица. Стены, покрытые свежей штукатуркой цвета ванили, сияли ослепительной белизной в тех местах, где на них падал солнечный свет. Было видно, что прилагались значительные усилия, чтобы сохранить затейливую лепнину, украшающую штукатурку.

Быстрый ручей окружал монастырь подобно рву. Через него был перекинут арочный мост, переходящий в вымощенную кирпичом дорожку там, где вновь заявляла о себе твердая земля. Дорожку прикрывала каменная беседка, увитая ласковыми плетями винограда с тяжелыми рубиновыми кистями, проглядывающими сквозь сочную зелень листвы.

Перед монастырем раскинулась небольшая лужайка, скрытая в тени древних раскидистых дубов. Большие деревья, подобно ведьмам, плясали вокруг фонтана, извергающего воду в огромную каменную чашу. Позади тянулись акры возделанных сельскохозяйственных угодий. Я разглядел кукурузу, огурцы, рощи цитрусовых и олив, пастбище для овец и виноградники, однако на этом все не заканчивалось. На земле трудились немногочисленные фигурки в белом. Вдалеке сердитыми осами гудели тяжелые машины.

– Здорово, правда? – спросил Хоутен, снова двигаясь в путь.

– Красиво. Словно из другой эпохи.

Шериф кивнул:

– В детстве я забирался на горы, чтобы хоть одним глазком взглянуть на монахов – они в любую жару носили длинные коричневые рясы. Никогда ни с кем не разговаривали и не имели никаких дел с жителями города. Ворота всегда были заперты.

– Наверное, это прекрасно – вырасти в таком месте.

– Это еще почему?

Я пожал плечами:

– Свежий воздух, свобода.

– Свобода, значит? – Хоутен горько усмехнулся. – Сельское хозяйство – это другое название рабства.

Стиснув зубы, он с неожиданной яростью пнул камень. Почувствовав, что я задел оголенный нерв, я поспешил переменить тему:

– Когда монахи ушли отсюда?

Прежде чем ответить, шериф сделал глубокую затяжку:

– Семь лет назад. Поля заросли. Кустарник, ежевика. Несколько корпораций подумывали о том, чтобы приобрести землю – устроить место отдыха для руководства и все такое, – но все отказались от этого. Постройки совсем неподходящие – комнаты больше похожи на тюремные камеры, отопления нет, с виду церковь, как ни крути. Стоимость перестройки была бы слишком высока.

– Однако для «Прикосновения» это место подошло идеально.

Хоутен пожал плечами:

– В нашем мире каждый найдет что-нибудь свое.

Входная дверь была скруглена сверху – прочные доски, скрепленные широкими железными полосами. За ней находился трехэтажный вход с белыми стенами и полом из мексиканского камня, освещенный проникающим сверху солнечным светом. Терпкий аромат благовоний говорил сам за себя. Воздух был прохладный, чуть ли не ледяной.

За деревянным столом перед двустворчатыми дверями, также скругленными сверху и скрепленными железными полосами, сидела женщина лет шестидесяти. Над дверями висела деревянная табличка, гласящая: «Святилище». Волосы женщины, забранные в хвостик, были стянуты кожаным шнурком. Она была в коротком прямом платье из небеленой холстины, в сандалиях на босу ногу. Лицо ее, обветренное, открытое и приятное, было начисто лишено косметики и других притворств. Руки лежали на коленях. Женщина улыбнулась, вызвав у меня в памяти прилежную школьницу. Любимицу учителя.

– Добрый день, шериф.

– Привет, Мария. Хотелось бы увидеть Благородного Матфея.

Женщина изящно встала. Платье едва доходило ей до колен.

– Он вас ждет.

Она провела нас по длинному коридору слева от святилища, украшенному лишь пальмами в горшках, расставленными через десять шагов друг от друга. Коридор заканчивался дверью, которую женщина открыла перед нами.

Полутемное помещение за дверью с трех сторон было заставлено книжными шкафами. Пол был из сосновых досок. Аромат благовоний усилился. Стола не было, только три простых деревянных стула, расставленных равнобедренным треугольником. В вершине треугольника сидел мужчина.

Высокий, худой, сухопарый, в рубахе и брюках, перехваченных тесемкой, из той же самой небеленой холстины, что и платье Марии. Ноги были босые, но на полу у стула стояли сандалии. Волосы приобрели восковую белизну, приправленную янтарем, свойственную некоторым блондинам, достигшим зрелого возраста, и были коротко подстрижены. Борода была чуть темнее – больше янтаря и меньше снега – и свисала на грудь. Борода роскошно вилась, и мужчина поглаживал ее, словно любимое животное. Лоб был высокий и покатый, и чуть ниже линии волос я разглядел морщину – глубокую впадину, в которую можно было засунуть большой палец. Глаза, спрятанные в глубоких глазницах, имели серо-голубой цвет, такой же, как у меня. Но мне хотелось верить, что мои излучают больше тепла.

– Пожалуйста, садитесь. – Голос был сильный, с металлическими нотками.

– Благородный Матфей, это доктор Делавэр. Доктор, позвольте представить вам Благородного Матфея.

Громкий титул прозвучал нелепо. Я поискал на лице у Хоутена веселье, но он оставался совершенно серьезным.

Благородный Матфей продолжал поглаживать бороду. Он застыл в неподвижной созерцательности, словно человек, который чувствовал себя в тишине уютно.

– Спасибо за содействие, – натянуто произнес Хоутен. – Хочется надеяться, мы проясним это недоразумение и двинемся дальше.

Белая голова опустилась и поднялась в кивке:

– Помогу всем, чем смогу.

– Доктор Делавэр хотел бы задать вам кое-какие вопросы, после чего мы пройдемся по территории.

Благородный Матфей по-прежнему сидел без движения, если не считать поглаживание бороды.

Хоутен повернулся ко мне:

– Вам командовать парадом.

– Мистер Мэттьюс… – начал было я.

– Просто Матфей, пожалуйста. Мы воздерживаемся от титулов.

– Матфей, я не собираюсь лезть в ваши дела…

Он остановил меня взмахом руки:

– Я прекрасно осведомлен о характере вашего визита. Спрашивайте все, что считаете нужным.

– Благодарю вас. Доктор Мелендес-Линч считает, что вы имеете какое-то отношение к тому, что Вуди Своупа забрали из клиники, и последующему исчезновению его родителей.

– Безумие большого города, – сказал гуру. – Самое настоящее безумие.

Он повторил это слово, словно проверяя, подходит ли оно в качестве заклинания.

– Я буду очень признателен, если вы поделитесь своими теориями на этот счет.

Шумно вздохнув, Мэттьюс закрыл глаза, открыл их и заговорил:

– Я ничем не могу вам помочь. Эти люди живут своей жизнью. Как и мы. Мы едва были с ними знакомы. Мимолетные встречи – разминулись друг с другом на дороге, с обязательными улыбками. Раз или два мы покупали у них семена. Летом в первый год нашего пребывания здесь девушка из их семьи работала посудомойкой.

– Временная работа?

– Совершенно верно. Вначале мы еще не были самодостаточными и приглашали поработать местную молодежь. Насколько я помню, эта девушка работала на кухне. Терла, скоблила, готовила печи для использования.

– И какой она была работницей?

Узкая щель улыбки разорвала бороду цвета ваты с карамелью:

– По нынешним меркам мы живем достаточно аскетично. Молодежь это не привлекает.

– Нона была… Нона чересчур живая, – вмешался Хоутен. – Девчонка она неплохая, просто озорная.

Смысл был понятен: с Ноной были сплошные проблемы. Мне вспомнился рассказ Кармайкла о выступлении на мальчишнике. Подобная спонтанность могла стать настоящим испытанием там, где больше всего ценят дисциплину. По всей видимости, Нона приставала к мужчинам. Но я не видел, имеет ли это какое-либо отношение к нашему делу.

– Больше вы ничего не можете добавить?

Мэттьюс уставился на меня. Его взгляд был пристальным, пронизывающим, буквально осязаемым на ощупь. Мне пришлось приложить все силы, чтобы не отвернуться.

– Боюсь, нет.

Хоутен беспокойно заерзал на стуле. Никотиновое голодание. Он потянулся было к пачке сигарет в кармане, но остановился.

– Мне нужно подышать свежим воздухом, – извинился шериф и вышел.

Мэттьюс, казалось, этого даже не заметил.

– Вы почти не были знакомы с этой семьей, – продолжал я. – Однако двое ваших людей навещали Своупов в клинике. Я не ставлю под сомнение ваше слово, однако этот вопрос вам непременно зададут снова.

Он вздохнул:

– У нас были кое-какие дела в Лос-Анджелесе. Это было поручено Барону и Далиле. Мы посчитали, что из соображений вежливости им следует навестить Своупов. Они принесли им свежих фруктов из нашего сада.

– Надеюсь, – улыбнулся я, – не для медицинских целей.

– Нет, – заметно развеселился Мэттьюс. – Для того чтобы их просто съели. И получили удовольствие.

– То есть это был просто визит вежливости.

– В каком-то смысле.

– Что вы имеете в виду?

– Мы не очень общительные. Не умеем вести светские беседы. Визит к Своупам был проявлением доброжелательности, а не частью какого-либо бесчестного замысла. Мы не предпринимали никаких попыток вмешаться в лечение ребенка. Я попросил Бэрона и Далилу присоединиться к нам, так что у вас будет возможность получить дополнительные подробности.

– Я вам очень признателен.

Посреди впадины на лбу Мэттьюса запульсировала жилка. Он развел руками, словно вопрошая: «И что дальше?» Отрешенное выражение его лица напомнила мне одного знакомого человека. Эта ассоциация побудила меня задать следующий вопрос:

– Врача, который лечил Вуди, зовут Огюст Валькруа. Он говорил, что бывал здесь. Вы его не помните?

Мэттьюс накрутил кончик бороды на длинный палец.

– Один-два раза в год мы проводим семинары по органическому земледелию и медитации. Не для того чтобы обратить в свою веру, а чтобы просветить. Возможно, этот ваш доктор посетил один из семинаров. Я его не помню.

Я описал внешность Валькруа, однако это не помогло.

– В таком случае, пожалуй, это всё. Я благодарен вам за помощь.

Мэттьюс сидел совершенно неподвижно, даже не моргая. В скупом свете помещения зрачки у него расширились так, что остались лишь тонкие ободки бледной радужной оболочки. У него был гипнотический взгляд. Необходимое требование для харизмы.

– Если у вас есть еще какие-либо вопросы, спрашивайте.

– Вопросов больше нет, но мне хотелось бы услышать более подробно про вашу философию.

Мэттьюс кивнул:

– Мы беглецы, спасаемся от прошлой жизни. Мы выбрали новую жизнь с упором на чистоту и трудолюбие. Мы избегаем всего того, что отравляет окружающую среду, и ищем самодостаточности. Мы верим в то, что, меняясь сами, повышаем позитивную энергию во всем мире.

Обычная ерунда. Мэттьюс протараторил все это так, словно давал клятву верности идеологии нью-эйдж[33].

– Мы не убийцы, – добавил Мэттьюс.

Прежде чем я смог что-либо сказать, в комнату вошли двое.

Мэттьюс молча встал и вышел, никак не отреагировав на их появление. Мужчина и женщина сели на свободные стулья. В этой перестановке было что-то механическое, словно люди были взаимозаменяемыми деталями в неком гладко функционирующем устройстве.

Они сели, положив руки на колени – снова примерные школьники, – и улыбнулись с выводящим из себя безмятежным спокойствием новообращенных и тех, кому сделали лоботомию.

Мне же было далеко до спокойствия. Поскольку я узнал обоих, хотя и по разным причинам.

Мужчина, называвший себя Бароном, был среднего роста и худой. Как и у Мэттьюса, волосы у него были коротко подстрижены, а борода осталась неухоженной. Однако в его случае эффект получился не драматичный, а скорее неопрятный. Волосы у него были темно-русые и редкие. Сквозь жидкие бакенбарды просвечивала кожа, а щеки были покрыты мягким пушком – казалось, будто он забыл вымыть лицо.

В университете я знал его как Барри Граффиуса. Он был старше меня, сейчас ему уже стукнуло сорок, но он учился на курс младше, поскольку поступил позже, решив стать психологом после того, как перепробовал практически все остальное.

Граффиус был из состоятельной семьи, его родители преуспели в кинобизнесе, и он был одним из тех богатеньких мальчиков, кто никак не может остановиться на чем-то одном – недостаточная напористость, поскольку он никогда ни в чем не испытывал лишений. По общему убеждению, в университет он попал только благодаря деньгам родителей, но, возможно, оно было предвзятым, – поскольку Барри Граффиус был самым непопулярным студентом на всем факультете.

Я всегда склонен подходить благосклонно к оценке других, однако Граффиуса я презирал. Горластый и вздорный, он постоянно вылезал на семинарах с неуместными цитатами и статистическими данными, нацеленными на то, чтобы произвести впечатление на преподавателей. Граффиус оскорблял однокурсников, издевался над робкими, злорадствовал над промахами других.

И обожал хвалиться своими деньгами.

Большинство из нас с трудом сводили концы с концами, подрабатывали, чтобы получать дополнительные деньги к тем жалким крохам, которые нам платили за должности младших преподавателей. Граффиус же получал наслаждение, приходя на занятия в кожаных и замшевых штиблетах ручной работы, жаловался на счета за ремонт своего «Мерседеса», сокрушался по поводу непомерных налогов. Еще он выводил из себя постоянным упоминанием имен знакомых знаменитостей, пространно описывал роскошные голливудские вечеринки, предлагая одним глазком взглянуть на блистательный мир, куда нам доступ был закрыт.

Я слышал, что после окончания магистратуры он открыл контору на Бедфорд-драйв, намереваясь обналичить свои богатые связи и стать психотерапевтом звезд.

Теперь я понял, где Граффиус столкнулся с Норманом Мэттьюсом.

Он также меня узнал. Я понял это по тому, как беспокойно заметались его водянистые карие глаза. По мере того как мы смотрели друг на друга, это чувство становилось все более определенным: страх. Страх разоблачения.

Вообще-то прошлое Граффиуса в строгом смысле не являлось секретом. Однако он не хотел, чтобы ему о нем напоминали: для тех, кто мнит себя возрожденным в истинной вере, воспоминание о прошлом сродни эксгумации своего собственного разлагающегося трупа.

Я ничего не сказал, гадая, признался ли Граффиус Мэттьюсу в том, что знаком со мной.

Женщина, значительно старше, тем не менее сохранила привлекательность, несмотря на хвостик и отсутствие косметики, что, похоже, считалось обязательным стандартом у женщин из «Прикосновения». Лицо мадонны с кожей цвета слоновой кости, иссиня-черными волосами, тронутыми сединой, и томными цыганскими глазами. Беверли Лукас называла ее «горячей штучкой, растерявшей былые прелести», но, по-моему, это ужасно несправедливо. Быть может, если бы она знала истинный возраст этой женщины, она бы смягчила свое отношение к ней.

Она выглядела на хорошо сохранившиеся пятьдесят, но я знал, что ей по меньшей мере уже шестьдесят пять.

Она не снималась с 1951 года, года моего рождения.

Дезире Лейн, королева малобюджетных боевиков. Когда я учился в колледже, почему-то возродился интерес к фильмам с ее участием. Я пересмотрел их все: «Невеста призрака», «Черная дверь», «Дикая глушь», «Тайный воздыхатель».

Целую вечность назад, еще до того как я отошел от дел, я работал очень много и практически не имел свободного времени. Но одним из немногих удовольствий, которые я себе позволял, был воскресный вечер, проведенный в кровати со стаканом хорошего виски и фильмом с участием Дезире Лейн.

И не важно, кто исполнял роль главного героя; главное – чтобы были крупные планы этих прекрасных коварных глаз и платья, похожего на нижнее белье. Голос, проникнутый томной страстью…

Теперь она не излучала никакой страсти: сидела неподвижно, словно изваяние, в белом платье, с отсутствующей улыбкой. Такая безобидная, черт возьми.

Внезапно мне стало не по себе. Я словно бродил по музею восковых фигур…

– Благородный Матфей сказал, что у вас к нам вопрос, – сказал Барон.

– Да. Я просто хотел услышать подробнее о вашем визите к Своупам. Это помогло бы понять, что произошло, и разыскать детей.

Мужчина и женщина синхронно кивнули.

Я ждал. Они переглянулись. Заговорила женщина.

– Мы хотели поднять им настроение. Благородный Матфей попросил нас взять фрукты – апельсины, грейпфруты, персики, сливы, лучшее, что у нас нашлось. Мы сложили все в корзину, завернув в оберточную бумагу.

Умолкнув, Далила улыбнулась, словно ее рассказ все объяснил:

– Как Своупы отнеслись к вашей любезности?

Она широко раскрыла глаза:

– Обрадовались. Миссис Своуп сказала, что хочет есть. Она съела сливу, сорта «Санта-Роза», прямо там. Сказала, что она восхитительная.

По мере того как Далила щебетала, лицо Барона становилось все более жестким. Когда она остановилась, он сказал:

– Вы хотите узнать, не пытались ли мы отговорить родителей лечить ребенка.

Он сидел безучастно, однако в его голосе прозвучала тень агрессивности.

– Матфей сказал, что ничего подобного не было. Тема лечения всплывала в разговоре?

– Всплывала, – подтвердил Барон. – Миссис Своуп жаловалась на пластмассовые модули, говорила, что чувствует себя отрезанной от мальчика, что семья оказалась разделена.

– Она не объяснила, что имела в виду?

– Нет. Я предположил, что речь шла о физическом разделении – к ребенку нельзя прикоснуться без перчаток, одновременно в модуле может находиться только один посетитель.

Далила кивнула.

– Очень холодное место, – сказала она. – В физическом и духовном плане.

Чтобы проиллюстрировать свои слова, она зябко поежилась. Кто хоть когда-то был актрисой, ею и остается в душе…

– Своупы считали, что врачи относятся к ним не как к человеческим существам, – добавил Барон. – Особенно этот кубинец.

– Несчастный человек, – сказала Далила. – Когда он сегодня утром попытался проникнуть сюда силой, мне, помимо воли, стало его жалко. Страдает излишним весом, покраснел, как помидор, – у него наверняка повышенное давление.

– На что конкретно жаловались Своупы?

Барон поджал губы.

– Просто на то, что он отгорожен и одинок, – сказал он.

– Они не упоминали врача по фамилии Валькруа?

Далила молча покачала головой.

Снова заговорил Барон:

– Мы почти ни о чем не говорили. Наше посещение было очень кратким.

– Мне хотелось поскорее вырваться из клиники, – добавила Далила. – Там все было таким механическим.

– Мы оставили фрукты и вернулись к себе, – подвел итог Барон.

– Печальная ситуация, – вздохнула Далила.

Выйдя на улицу, я увидел группу «прикоснувшихся», сидящих на траве в позе йоги, с закрытыми глазами, сложив ладони вместе, с лицами, сияющими в солнечных лучах. Хоутер курил, прислонившись к фонтану, искоса поглядывая на них. Увидев меня, он уронил окурок, растоптал его и выбросил в глиняную урну.

– Что-нибудь выяснили?

Я покачал головой.

– Как я вам и говорил. – Шериф кивнул на медитирующих, которые начали негромко что-то напевать. – Странные, но безобидные.

Я посмотрел на «прикоснувшихся». Несмотря на белые одежды, сандалии на босу ногу и неухоженные бороды, они напоминали участников корпоративного семинара, одного из тех глянцевых псевдопсихотерапевтических мероприятий, которые руководство устраивает для сотрудников с целью повышения производительности труда. Обращенные к небесам лица были средних лет, откормленные, холеные, всем своим видом свидетельствовавшие о предшествующей жизни в достатке и уюте.

Мне описали Нормана Мэттьюса как человека агрессивного и честолюбивого. Пробивного дельца. В образе Благородного Матфея он постарался предстать святым, однако у меня хватило цинизма задаться вопросом, не поменял ли он просто один вид бурной деятельности на другой.

Секта была самой настоящей золотой жилой: предложить преуспевающим бизнесменам и политикам, пресытившимся жизнью, отдохнуть от мирских благ, снять бремя личной ответственности, установить нормы, отождествляющие здоровье и жизненные силы с добродетельностью, после чего пройти с блюдом, собирая пожертвования.

Но даже если все это было аферой, тут никак не просматривались похищение и убийство. Как правильно заметил Сет, меньше всего Мэттьюсу было нужно вторжение в его частную жизнь, будь он хоть пророком, хоть мошенником.

– Давайте взглянем, что к чему, – предложил Хоутен, – и покончим с этим.

Мне было разрешено свободно перемещаться по всей территории, открывать любые двери. Крытое куполом святилище выглядело величественным: верхний ряд окон, освещающий хоры, фрески на библейские сюжеты на потолке. Скамьи убрали, и пол был застелен матами. Посреди стоял грубый стол из сосновых досок, и больше внутри ничего не было. Женщина в белом подметала пол и протирала пыль, время от времени прерываясь, чтобы по-матерински нам улыбнуться.

Спальные комнаты действительно представляли собой тюремные камеры – размером не больше той, в которой содержали Рауля, – низкий потолок, толстые стены, холодные, с единственным окном размером с книгу в твердом переплете, забранным деревянной решеткой. Обстановка всех комнат состояла из койки и комода. Комната самого Благородного Матфея отличалась только тем, что в ней дополнительно имелся небольшой книжный шкаф. Его литературные вкусы были эклектические: Библия, Коран, Перлз[34], Юнг, «Анатомия болезни» Казинса[35], «Шок будущего» Тоффлера[36], «Бхагавадгита», а также несколько работ по органическому садоводству и экологии.

Я заглянул на кухню, где на промышленных плитах в котлах варилась похлебка, а в каменных печах выпекался ароматный хлеб. Имелась также библиотека, тематика книг тяготела к здоровью и сельскому хозяйству, и конференц-зал с голыми стенами из кирпича-сырца. И повсюду трудились люди в белом, лучезарно улыбающиеся, дружелюбные.

Мы с Хоутеном прошлись по полям, наблюдая за тем, как «прикоснувшиеся» ухаживают за виноградниками. Великан с окладистой черной бородой, отложив ножницы, угостил нас свежесрезанной гроздью. Сочные плоды лопались у меня во рту. Я выразил вслух восхищение виноградом, и великан, кивнув, продолжил работу.

Время уже близилось к вечеру, но солнце по-прежнему палило нещадно. У меня разболелась непокрытая голова, и, после того как мы мельком осмотрели овчарню и овощные грядки, я сказал Хоутену, что с меня достаточно.

Развернувшись, мы возвратились к мосту. Я ломал голову, чего добился, ибо поиски в лучшем случае были поверхностными. Не было никаких оснований считать, что дети Своупов здесь. Но если они действительно где-то тут, найти их невозможно. «Пристанище» окружали сотни акров, преимущественно лесов. Прочесать их можно только с собаками-ищейками. К тому же монастыри строились как укрытия, и здесь запросто может быть подземный лабиринт пещер, потайных комнат и скрытых проходов, обнаружить который сможет только археолог.

Я пришел к выводу, что день был потрачен впустую, но если это хоть как-то поможет Раулю принять действительность, дело того стоило. Но тут до меня вдруг дошло, что означает действительность, и мне отчаянно захотелось спасительного бальзама ее отрицания.

Хоутен приказал Брэгдону принести личные вещи Рауля в большом бумажном пакете. В конце концов шериф согласился принять за онколога чек на шестьсот восемьдесят семь долларов в счет уплаты штрафов, и, пока он выписывал квитанции в трех экземплярах, я ходил из угла в угол, горя желанием поскорее тронуться в путь.

Мое внимание привлекла карта округа. Отыскав Ла-Висту, я заметил проселочную дорогу, которая огибала город с востока, позволяя попасть в район из окрестных лесов, минуя оживленный центр. Если это действительно было так, укрыться от бдительного ока Хоутена было значительно проще, чем он думал.

После некоторых колебаний я прямо спросил шерифа об этом. Тот, потеребив в руках листок копирки, продолжил писать.

– Землю выкупила нефтяная компания, заставившая местные власти закрыть дорогу. Ходили разговоры о глубоких залежах, о ждущем за углом богатстве.

– И как, месторождение оказалось богатым?

– Нет. Абсолютно сухо.

Помощник шерифа привел Рауля. Я рассказал о своей поездке в «Пристанище», добавив, что ничего там не нашел. Рауль выслушал меня с подавленным, побитым видом, не пытаясь возражать.

Обрадовавшись его безучастности, шериф отнесся к нему с чрезмерной вежливостью, заполняя бумаги. Он спросил, как поступить с «Вольво», и Рауль, пожав плечами, попросил отремонтировать машину, он за все заплатит.

Я вывел его из кабинета, и мы спустились по лестнице.

Всю дорогу домой Рауль молчал, сохранив спокойствие даже тогда, когда пухленькая пограничница остановила нас и попросила его предъявить документы. Рауль принял это бесчестие с молчаливой покорностью, чем растрогал меня. Два часа назад он излучал агрессию и рвался в бой. Я гадал, то ли его наконец свалил накопившийся стресс, то ли он подвержен циклическим резким сменам настроения, чего я прежде за ним не замечал.

Я умирал от голода, но у Рауля был такой неопрятный вид, что идти с ним в ресторан было нельзя, поэтому я купил в палатке в Санта-Ане два гамбургера и кока-колу и остановился на обочине рядом с маленьким муниципальным парком. Я дал один гамбургер Раулю и съел второй, наблюдая за тем, как группа подростков играет в бейсбол, торопясь успеть закончить до наступления сумерек. Обернувшись, я увидел, что Рауль спит, а гамбургер так и лежит в обертке у него на коленях. Осторожно взяв гамбургер, я выбросил его в мусорный бак и завел двигатель. Рауль пошевелился, но не проснулся, и к тому времени как я выехал на шоссе, он уже мирно посапывал.

Мы добрались до Лос-Анджелеса к семи часам вечера, когда транспортные потоки на развязках на подъезде к городу уже начали рассасываться. Я свернул на Лос-Фелис, и Рауль открыл глаза.

– Где ты живешь?

– Нет, отвези меня в клинику.

– В таком виде тебе туда нельзя.

– Я должен. Хелен меня ждет.

– Ты ее только напугаешь своим видом. Хотя бы загляни домой и приведи себя в порядок.

– У меня в кабинете есть во что переодеться. Алекс, пожалуйста!

Вскинув руки, я направился к Западной педиатрической клинике. Поставив машину на служебной стоянке, я проводил Рауля до входа.

– Спасибо, – пробормотал тот, глядя себе под ноги.

– Береги себя.

Возвращаясь к своей машине, я увидел Беверли Лукас, выходящую из клиники. Вид у нее был усталый и помятый, непомерно большая сумочка тянула ее к земле.

– Алекс, я так рада тебя видеть!

– Что стряслось?

Беверли огляделась по сторонам, убеждаясь в том, что никто нас не услышит.

– Это Оджи. Он донимает меня с тех самых пор, как твой друг его допрашивал. Во время обхода он все время издевался надо мной, но его остановил дежурный врач.

– Ублюдок!

Беверли покачала головой.

– Хуже всего то, что я его понимаю. Мы с ним были… близки, пусть и недолго. И то, чем мы занимались в кровати, это наше дело.

Я взял ее за плечи.

– Ты поступила абсолютно правильно. Как только ты сможешь взглянуть на все со стороны, непредвзято, это станет очевидно. Не подпускай его к себе!

Беверли вздрогнула от прозвучавшей в моем голосе резкости.

– Я понимаю, что ты прав. С точки зрения здравого смысла. Но Оджи сломался, и мне больно это видеть. Я ничего не могу с собой поделать.

Она заплакала. Из клиники вышли три медсестры и направились в нашу сторону. Я отвел Бев к лестнице, ведущей на второй этаж.

– Что ты имеешь в виду: сломался?

– Оджи ведет себя странно. Пьет и ширяется больше обычного. Он непременно на этом попадется. Сегодня утром он завел меня в конференц-зал, запер дверь и начал приставать. – Смутившись, она опустила взгляд. – Оджи сказал, что я лучшая из всех, кто у него был, и дал волю своим рукам. А когда я его остановила, он был обескуражен. Начал бушевать по поводу Мелендес-Линча, будто тот хочет сделать его козлом отпущения и свалить на него дело Своупов, чтобы выставить его из клиники. Потом Оджи засмеялся – это был ненормальный смех, Алекс, полный злобы. Он сказал, что у него припрятан козырь. И что Мелендес-Линч никогда от него не избавится.

– Он не объяснил, что это такое?

– Я у него спросила. Но Оджи просто рассмеялся и ушел. Алекс, мне страшно! Я сейчас как раз направлялась в общежитие для персонала. Чтобы убедиться в том, что с ним все в порядке.

Я попытался ее отговорить, но Беверли была настроена решительно. У нее безграничные способности испытывать чувство вины. Наступит день, когда она для кого-то станет прекрасным ковриком для ног.

Очевидно, Беверли хотела, чтобы я проводил ее до квартиры Валькруа, и, хоть я и устал, я согласился отправиться вместе с ней на тот случай, если что-то пойдет не так. К тому же, хоть это и маловероятно, вдруг у него действительно припрятан козырь и он выложит его на стол.

Общежитие для персонала находилось через дорогу напротив клиники. Это было сугубо утилитарное здание, три этажа железобетона без изысков над подземной стоянкой. Некоторые окна оживляли горшки с цветами, стоящие на подоконниках или свисающие на плетеных шнурах. Однако несмотря на это здание выглядело тем, чем и являлось на самом деле: дешевой ночлежкой.

У входа дежурил пожилой негр-охранник – в окрестностях участились случаи изнасилований, и обитатели общежития потребовали усилить меры безопасности. Мы предъявили пропуска в клинику, и он открыл дверь.

Квартира Валькруа находилась на втором этаже.

– Это та, что с красной дверью, – указала Беверли.

Стены коридора и все остальные двери были выкрашены в бежевый цвет. Ярко-красная дверь квартиры Валькруа бросалась в глаза кровоточащей раной.

– Маляр-любитель?

Я провел рукой по дереву, неровному, в волдырях. К двери была приклеена страничка из комикса про наркоманов: люди с выпученными глазами глотали таблетки и видели красочные галлюцинации, их безудержные сексуальные фантазии были изображены во всех подробностях.

– Ага.

Беверли постучала в дверь, подождала, постучала снова. Ответа не последовало, и она прикусила губу.

– Быть может, он просто отлучился, – предположил я.

– Нет. Если Оджи не на вызове, он всегда остается дома. В наших отношениях это больше всего меня раздражало. Мы никуда не ходили.

Я не стал напоминать о том, что она сама встретила Валькруа в ресторане в обществе Ноны Своуп. Несомненно, он принадлежал к тем мужчинам, чья прижимистость в том, чтобы отдавать, не уступала алчности в том, чтобы брать. Такой предпримет абсолютный минимум шагов, чтобы проникнуть женщине в чрево. И Беверли с ее заниженной самооценкой оказалась для него настоящим подарком. Так продолжалось до тех пор, пока она ему не надоела.

– Алекс, мне тревожно. Я знаю, что Оджи дома. У него запросто может быть передоз.

Все мои слова не смогли развеять ее беспокойство. В конце концов мы спустились вниз и убедили охранника воспользоваться запасным ключом.

– Даже не знаю, как быть, – пробормотал негр, отпирая красную дверь.

Квартира была превращена в хлев. На потертом ковре валялось грязное постельное белье. Кровать была не заправлена. В пепельнице на ночном столике скопилась гора окурков самокруток с марихуаной. Рядом лежал мундштук в виде пары обнаженных женских ножек. Медицинские справочники и комиксы про наркоманов мирно сосуществовали в бумажном буране, накрывшем пол в гостиной. Раковина на кухне превратилась в болото из грязной посуды, плавающей в мутной воде. Под потолком кружилась муха.

В квартире никого не было.

Беверли прошлась по комнатам, непроизвольно начиная наводить порядок. Охранник вопросительно посмотрел на нее.

– Идем! – неожиданно резко заявил я. – Его здесь нет. Уходим.

Охранник кашлянул.

Застелив кровать, Беверли напоследок обвела взглядом вокруг и вышла.

Когда мы оказались на улице, Беверли спросила, не следует ли позвонить в полицию.

– Ради чего? – спросил я. – Взрослый мужчина покинул свою квартиру. Нас даже слушать не станут. И это будет правильно.

Беверли была обескуражена. Очевидно, ей хотелось и дальше обсуждать эту тему, но я откланялся. Я устал, у меня болела голова, суставы ныли. Похоже, я что-то подхватил. К тому же мои запасы альтруизма полностью иссякли.

Мы молча пересекли улицу и расстались.

К тому времени как я добрался домой, чувствовал я себя уже просто отвратительно: меня знобило, голова раскалывалась от боли, я еле-еле двигался. Светлым пятном стало письмо от Робин с подтверждением того, что она на следующей неделе вылетает из Токио. У одного из руководителей японской фирмы был коттедж на Гавайях, и он предложил Робин им воспользоваться. Робин выражала надежду на то, что я встречу ее в Гонолулу, и рассчитывала на две недели солнца и безмятежного отдыха. Позвонив в почтовую службу, я отправил телеграмму с ответами «да» по всем пунктам.

Горячая ванна не помогла. Как и виски со льдом и самогипноз. Кое-как спустившись вниз, я покормил карпов, но не стал задерживаться у пруда, чтобы посмотреть, как они едят. Вернувшись в дом, я рухнул в постель с газетой и остальной почтой, поставив на проигрыватель пластинку со спокойной музыкой. Однако я был настолько истощен, что не смог ни на чем сосредоточиться и без борьбы провалился в сон.

К утру недомогание переросло в полноценный грипп. Я принял лекарство, выпил чай с лимоном и пожалел о том, что рядом нет Робин, которая ухаживала бы за мной.

Оставив для фона включенный телевизор, я проспал весь день, периодически просыпаясь и засыпая вновь. К вечеру я почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы добрести до кухни и съесть стаканчик желе. Однако это отняло у меня столько сил, что я скоро снова заснул.

Мне снилось, что я дрейфую в Арктике на льдине, стараясь укрыться от свирепого града в жалкой картонной лачуге. Раз за разом яростные залпы терзали картон, наполняя меня ужасом и ощущением полной беззащитности.

Я проснулся голый, дрожа от холода. Град продолжался. В темноте светились цифры будильника: 23:26. За окном виднелось ясное ночное небо. Град превратился в ружейные выстрелы. Заряды дроби впивались в стену дома.

Скатившись на пол, я распластался ничком, учащенно дыша.

Снова выстрелы. Громкий хлопок, затем звон разбитого стекла. Проникнутый болью крик. Леденящий душу тупой шлепок – как будто арбуз лопнул под ударом кувалды. Заработал двигатель машины. Бегство на колесах.

И тишина.

Я дополз до телефона. Позвонил в полицию. Спросил Майло. Он сменился с дежурства. Тогда Дела Харди. Пожалуйста.

Трубку взял чернокожий детектив. Учащенно дыша, я рассказал ему о кошмарном сне, ставшем явью.

Харди сказал, что свяжется с Майло, и они оба срочно прибудут к моему дому.

Через несколько минут по ущелью разлилось завывание сирен, похожее на рев обезумевших тромбонов.

Накинув халат, я вышел на улицу.

Фасад дома из красного дерева был в нескольких местах расщеплен и усеян оспинками дырок. Одно окно было выбито.

Я почувствовал запах бензина.

На террасе стояли три открытые канистры. Из горловин огромными фитилями торчали свернутые в жгуты тряпки. Маслянистые следы вели до края террасы и заканчивались смазанным пятном. Я заглянул через перила.

В японском саду неподвижно лежал ничком мужчина.

Я спустился вниз как раз тогда, когда к дому подкатили черные с белым машины. Прошел босиком в сад, чувствуя под горящими в лихорадке ступнями холодные камни. Я окликнул мужчину. Тот не отвечал.

Это был Ричард Моуди.

У него было снесено пол-лица. То, что осталось, превратилось в собачий корм. Точнее, в корм для рыб, ибо голова лежала в пруду, и вокруг уже собрались рыбки, которые жадно всасывали окровавленную воду, наслаждаясь новым угощением.

Ощутив прилив тошноты, я попытался их отогнать, однако вид меня уже давно стал для них условным стимулом кормления, и чешуйчатые гурманы с еще большим энтузиазмом набросились на еду. Здоровенный черный с золотом карп наполовину высунулся из воды, чтобы отхватить кусок побольше. Я готов был поклясться, что рыбина ухмыльнулась своим обрамленным бакенбардами ртом.

Кто-то тронул меня за руку. Я вздрогнул от неожиданности.

– Спокойнее, Алекс.

– Майло!

Судя по виду, его подняли с кровати. Блеклая ветровка была накинута поверх желтой тенниски и мешковатых джинсов. Волосы топорщились во все стороны, а зеленые глаза сияли в лунном свете.

– Идем. – Майло взял меня за локоть. – Поднимемся в дом, ты вольешь в себя что-нибудь, после чего расскажешь мне, что произошло.

Пока криминалисты возились с техническими деталями убийства, я сидел на старом кожаном диване и пил виски. Шок постепенно проходил; я почувствовал, что по-прежнему болен – у меня нет сил и меня бьет озноб. Виски помог хоть немного согреться. Напротив сидели Майло и Дел Харди. Чернокожий детектив, как всегда, был одет с иголочки, в ладно скроенном темном костюме, розовой рубашке, черном галстуке и начищенных до блеска полуботинках. Надев очки, он делал пометки.

– Внешне все выглядит так, – сказал Майло, – будто Моуди задумал спалить твой дом, однако кто-то выследил его, застал с поличным и вывел из игры. – Он помолчал. – Там ведь был любовный треугольник, так? Как тебе нравится на роль стрелка любовник?

– Он не произвел на меня впечатление человека, способного вести слежку.

– Полное имя, – держа наготове карандаш, спросил Харди.

– Карлтон Конли. Плотник на киностудии «Аврора». До того как образовался треугольник, они с Моуди были друзьями.

Харди сделал запись.

– Он переехал к жене?

– Да. Они поселились где-то в Дэвисе. По совету ее адвоката.

– Фамилия адвоката?

– Малькольм Дж. Уорти. Беверли-Хиллз.

– Нужно ему позвонить, – сказал Майло. – Если у Моуди был список, он в нем обязательно присутствовал. Выясни телефон в Дэвисе и узнай, там ничего не произошло? Жена по-прежнему его ближайшая родственница, поэтому ей нужно сообщить. Пусть местная полиция заглянет к ней и внимательно посмотрит на ее лицо – удивится ли она этому известию. И еще позвони судье. Алекс, тебе больше ничего в голову не приходит?

– В этом деле участвовал еще один психолог. Доктор Лоренс Дашхофф. Живет в Брентвуде. Контора в Санта-Монике.

Телефон Ларри я знал наизусть и продиктовал его.

– Что насчет адвоката самого Моуди? – спросил Дел. – Если этот клоун решил, что его дело запороли, он мог и обидеться, ведь так?

– Точно. Фамилия этого типа Деркин. Эмиль, Элтон или что-то в таком духе.

Лицо чернокожего детектива растянулось в усмешке.

– Элридж, – проворчал он. – Подонок представлял интересы моей бывшей жены. Обчистил меня до нитки.

– Что ж, – рассмеялся Майло, – в таком случае ты будешь иметь удовольствие допросить его. Или утешить его вдову.

Пробурчав что-то себе под нос, Харди захлопнул блокнот и ушел на кухню звонить.

Появившийся в дверях криминалист поманил Майло, и тот, потрепав меня по плечу, вышел к нему. Вернулся он через несколько минут.

– Наши эксперты обнаружили следы покрышек, – сказал он. – Широких, гоночных. Тебе это ни о чем не говорит?

– Моуди ездил на пикапе.

– Его тачку уже нашли. Колеса совсем другие.

– Больше ничего в голову не приходит.

– В кузове было еще шесть канистр с бензином, что подтверждает версию со списком. Однако тут начинаются неувязки. Моуди собирался использовать здесь три канистры. Предположим, что он задумал какой-то ритуал мщения, по три канистры на жертву. Если взять за минимум пять жертв – ты, второй мозговед, оба адвоката и судья, – всего получится пятнадцать канистр. Осталось шесть, значит, использовано девять. Не считая тебя, было еще два покушения. Если Моуди собирался поджечь дом своей семьи, это будет уже двенадцать канистр и три предыдущих покушения. Даже если с цифрами ошибка, маловероятно, что тебе за какие-то заслуги полагалось больше бензина, чем остальным. Из всего этого следует, что ты, вероятно, не был первым. Тогда почему стрелок катался за Моуди по всему городу, безучастно смотрел, как тот устроил два или три пожара, рисковал тем, что его засекут, и выжидал третьего дела?

Я задумался.

– Мне на ум приходит только одно, – сказал я. – Здесь место уединенное. Много больших деревьев, стрелку есть где спрятаться.

– Возможно, – скептически заметил Майло. – Мы вплотную займемся покрышками. Убийца на гоночной машине. Броский заголовок. – Он погрыз ноготь, хмуро глядя на меня. – Дружище, у тебя есть враги, о которых я не знаю?

У меня в груди все перевернулось. Майло облек в слова то, что зрело у меня в сознании. Жертвой должен был стать я…

– Только ребята из Каса де Лос-Ниньос, но они за решеткой. На свободе вроде бы никого.

– Система устроена так, что никогда не знаешь, кто на свободе, а кто нет. Мы проверим, не выходил ли кто условно-досрочно. Это также и в моих интересах. – Отпив кофе, Майло откинулся назад. – Алекс, не хочу тебя пугать, но тут нужно помнить вот о чем. Помнишь, ты позвонил мне насчет крысы, а я попросил тебя описать Моуди? Ты сказал, что вы с ним одного роста и телосложения.

Я молча кивнул.

– Ты весь день не выходил из дома, провалялся больной в кровати. Тот, кто приехал, уже когда стемнело, этого не знал. На большом расстоянии легко можно было совершить ошибку.

Майло выждал, прежде чем продолжать.

– Это очень неприятная мысль, но ее нельзя упускать из вида, – чуть ли не виноватым тоном сказал он. – Нутро мне подсказывает, что ребята из Каса тут ни при чем. А что насчет тех клоунов, с которыми ты столкнулся, занимаясь делом Своупов?

Я подумал обо всех тех, с кем встречался за последние два дня. Валькруа. Благородный Матфей и его «прикоснувшиеся». Хоутен – у «Эль-Камино» шерифа широкие покрышки? Маймон. Брэгдон. Кармайкл. Рэмбо. Даже Беверли и Рауль. Никто даже отдаленно не подходил на роль подозреваемого, о чем я и сказал Майло.

– Из всех мне больше всего нравится этот козел-канадец, – сказал тот. – Первоклассный актер.

– Майло, я не вижу его убийцей. Ему не понравилось, что его допрашивали, и он мог затаить на меня обиду. Однако обида – это еще далеко не ненависть, а тот, кто сделал эти выстрелы, жаждал крови.

– Алекс, ты мне говорил, что он наркоман. А эти ребята частенько страдают манией преследования.

Вспомнив слова Беверли про странное поведение Валькруа в последние дни, я повторил их Майло.

– Ну вот, – сказал тот, – типичное безумие наширявшегося.

– Наверное, такое возможно, и все-таки у меня большие сомнения. Я для Валькруа досадная мелочь. К тому же мне он показался трусом, который скорее юркнет в кусты, чем будет действовать. Всемирная любовь в духе хиппи.

– То же самое можно было сказать и про Мэнсона[37]. Какая у него машина?

– Без понятия.

– Мы пробьем ее по базе данных, затем заберем этого типа для обстоятельного разговора. И с остальными также поговорим. Будем надеяться, в конечном счете все сведется к Моуди. По большому счету ненавидеть его было легко.

Встав, Майло потянулся.

– Спасибо тебе за все, Майло.

– Да я ни черта не сделал, – отмахнулся он, – так что благодарить меня не за что. И скорее всего сам я не смогу этим заниматься. Мне придется отправиться в дорогу.

– Куда?

– В Вашингтон. Изнасилование с убийством. Саудиты пригласили одну из лучших фирм, чтобы создать себе хороший образ в глазах общественности. Вкладывают миллионы в рекламу, показывающую их простыми ребятами. А «подвиги» принца Вонючки снова выставят их врагами. Поэтому на нас сверху оказывают давление, требуя разрешить ему улизнуть из страны, чтобы избежать суда и огласки. Наш департамент не идет на это, потому что преступления были слишком уж мерзкие. Но арабы продолжают давить, а наши политиканы готовы лизать им задницу. – Майло с отвращением тряхнул головой. – На днях заявились два типа в серых костюмах из Госдепа и пригласили нас с Делом на обед. Три мартини и разные деликатесы на деньги налогоплательщиков, затем доверительная болтовня про энергетический кризис. Я дал им высказаться, после чего сунул им в нос фотографии девушки, убитой Вонючкой. Похоже, типы из Госдепа оказались слишком нежными. Их едва не вывернуло на цыпленка в винном соусе. В тот же день я вызвался отправиться в Вашингтон и продолжить обсуждение.

– Хотелось бы на это посмотреть, – сказал я. – Ты и целая комната бюрократов. Когда вылетаешь?

– Не знаю. Мне сообщат. Может, завтра, может, послезавтра. Впервые в своей нищей жизни полечу первым классом. – Он озабоченно посмотрел на меня. – По крайней мере Моуди вышел из игры.

– Ну да, – вздохнул я. – Только хотелось бы, чтобы это случилось как-нибудь иначе.

Я подумал об Эйприл и Рики, о том, каким ударом это для них станет. А если к тому же выяснится, что это Конли прикончил их папашу, трагедия многократно осложнится. От всего этого дела исходило грубое, примитивное зловоние, с которым придется иметь дело еще многим поколениям.

Вернувшийся из кухни Харди доложил о результатах.

– Все могло бы быть и хуже. Половина дома Деркина в дыму. У него и его жены ожоги второй степени и отравление дымом, но жить они будут. У Уорти в доме пожарная сигнализация, так что он заметил все вовремя. Он живет в Палисейдс, большой участок, много деревьев. Пара деревьев сгорела.

Это также означало – много места, где спрятаться. Майло выразительно посмотрел на меня. Харди продолжал:

– Дома́ судьи и Дашхоффа целы и невредимы, так что канистры в машине скорее всего предназначались для них. Я направил патрульные группы проверить места работы всех четверых.

Ричард Моуди окончил свою растерзанную жизнь в пламени извращенной страсти.

Присвистнув, Майло поделился со своим напарником теорией о том, что жертвой должен был стать Делавэр. Харди нашел ее достаточно правдоподобной, что нисколько не улучшило моего настроения.

Поблагодарив меня за кофе, полицейские встали. Харди вышел на улицу, а Майло задержался.

– Если хочешь, можешь оставаться здесь, – сказал он, – поскольку криминалисты будут работать в основном на улице. Но если хочешь перебраться куда-нибудь в другое место, все в порядке. – Это прозвучало скорее как совет, чем как разрешение.

Ущелье было заполнено включенными мигалками, шагами и приглушенными голосами. Пока что здесь было безопасно, но полиция не останется здесь навсегда.

– На пару дней я уеду.

– Если хочешь пожить у меня, предложение по-прежнему в силе. Ближайшие два дня Рик дежурит, так что будет тихо.

Я задумался.

– Спасибо, но мне хочется побыть одному.

Майло сказал, что все понимает, допил кофе и шагнул ко мне:

– Я вижу блеск у тебя в глазах, приятель, и это меня беспокоит.

– Все в порядке.

– Пока что. Мне бы хотелось, чтобы так оставалось и впредь.

– Майло, никаких причин для беспокойства нет. Честное слово.

– Всему виной мальчишка, да? Ты не можешь о нем забыть?

Я молчал.

– Послушай, Алекс, если то, что произошло сегодня ночью, имеет какое-либо отношение к Своупам, у тебя еще больше причин выйти из игры. Я не предлагаю тебе подавить свои чувства, просто ты должен прикрыть себе задницу. – Он осторожно прикоснулся к моей сломанной челюсти. – В прошлый раз тебе повезло. Не испытывай судьбу.

Собрав вещи, я сел в машину и уже в пути решил, что поправляться лучше всего будет в гостинице «Бель-Эр». И прятаться. Она находилась всего в нескольких минутах от моего дома, тихая, укрытая за высоким забором и густым субтропическим кустарником. Обстановка – розовые наружные стены, сочно-зеленые интерьеры, качающиеся на ветру кокосовые пальмы и пруд с плавающими фламинго – всегда напоминал мне старый легендарный Голливуд: романтика, сладостные грезы и счастливые концы. Все то, чего сейчас осталось так мало.

Я направился на запад по Сансет, повернул на север на Стоун-Каньон-роуд и, проехав мимо огромных поместий, обнесенных высокими заборами, очутился перед входом в гостиницу. В половину второго ночи на стоянке не было ни души; я поставил «Севиль» между «Ламборгини» и «Мазерати», где он смотрелся богатой вдовой в сопровождении двух жиголо.

За стойкой администратора дежурил задумчивый швед, даже не взглянувший на меня, когда я расплатился вперед наличными и назвал свое имя как Карл Юнг. Затем я заметил, что он записал это как «Карел Янг».

Сонный портье проводил меня в бунгало с видом на пруд, в подсветке казавшийся огромным аквамарином. Комната оказалась неброской и уютной, с большой мягкой кроватью и массивной темной мебелью сороковых годов.

Забравшись под прохладную простыню, я вспомнил, когда был здесь в последний раз: в июле прошлого года, на двадцать восьмой день рождения Робин. Мы слушали Моцарта в Музыкальном центре, а за концертом последовал ужин в «Бель-Эр».

В ресторане царили тишина и полумрак, мы сидели в отдельном кабинете у окна. Между устрицами и телятиной по внутреннему двору величественно прошла видная пожилая женщина в вечернем наряде.

– Алекс, – прошептала Робин, – посмотри… Нет, этого не может быть…

Но это действительно была она. Бетти Дэйвис[38]. Мы не могли даже мечтать о встрече с ней.

Воспоминание о той идеальной ночи помогло приглушить мерзкое послевкусие от этой, совсем не идеальной.

Проспав до одиннадцати, я позвонил и заказал в номер свежую малину, омлет с травами, булочки с отрубями и кофе. Еда прибыла в фарфоре и на серебре и оказалась восхитительной. Прогнав из сознания образы смерти, я позавтракал с аппетитом и вскоре снова почувствовал себя человеком.

Я еще поспал, проснулся и в два часа дня позвонил в полицию Западного Лос-Анджелеса. Майло улетел в Вашингтон, поэтому я поговорил с Делом Харди. Тот сообщил, что Конли вычеркнут из списка подозреваемых. Когда Моуди снесли полголовы, он находился в Согусе на ночных съемках нового телесериала. Я отнесся к этому известию спокойно, поскольку никогда не видел в Конли расчетливого убийцу. К тому же я уже убедил себя в том, что именно я должен был стать жертвой стрелка. Принятие на себя этой роли не добавило мне спокойствия, но, по крайней мере, я буду осторожен.

В четыре часа дня я сходил поплавать, в основном ради физических упражнений, а не для удовольствия, после чего вернулся к себе в номер и попросил, чтобы мне принесли вечернюю газету и пиво. Грипп, похоже, отступил. Плюхнувшись в кресло, я открыл пиво и развернул газету.

Сообщение о смерти Валькруа занимало всего два абзаца на двадцать восьмой странице и было озаглавлено «Врач погиб в автокатастрофе». Из него я узнал, какого типа, пусть не модели, была у канадца машина («компакт иностранного производства») до того, как недалеко от причала в Уилмингтоне врезалась в железобетонную опору. Валькруа скончался на месте, его родственники в Монреале уже извещены о трагедии.

Уилмингтон находится на полпути от Лос-Анджелеса к Сан-Диего, если ехать прибрежным шоссе, – унылое скопление складских помещений и доков. Мне захотелось узнать, что делал там Валькруа и в какую сторону направлялся. Он уже бывал в Ла-Висте? Возвращался оттуда и попал в аварию?

Мне вспомнились его хвастливые заверения Беверли о том, что у него припрятан козырь в отношении Своупов. Один за другим посыпались вопросы: авария произошла случайно, вследствие притупленной наркотиками реакции, или же Валькруа решил разыграть своего козыря и поэтому лишился жизни? И что это была за тайна, которую он считал своим спасением? Могла ли она раскрыть убийство Своупов? Или помочь установить местонахождение их детей?

Я крутил это снова и снова до тех пор, пока у меня не разболелась голова, напряженно застыв на краю кресла, шаря наобум, словно слепой, оказавшийся в лабиринте.

И только тогда, когда я сообразил, чего недостает, я смог сосредоточиться на том, что нужно сделать. Если бы я с самого начала посмотрел на дело с профессиональной точки зрения, как психолог, четкое понимание, возможно, пришло бы раньше.

Я был обучен искусству психотерапии, заключающемуся в том, чтобы раскапывать прошлое с целью распутать настоящее и сделать его пригодным для жизни. В каком-то смысле это сродни работе следователя: красться, пригнувшись, по темным закоулкам подсознания. И начинается все с того, чтобы тщательно и подробно выяснить всю предысторию.

Четыре человека умерли неестественной смертью. И если их смерть казалась беспорядочным набором не связанных между собой ужасов, то виной всему было отсутствие такой предыстории. То, что к прошлому отнеслись с недостаточным уважением.

И такое положение дел требовалось срочно исправить. Это уже была не теоретическая задача. На кон были поставлены человеческие жизни.

Я отказался подсчитывать вероятность того, что дети Своупов живы. На данный момент достаточно было того, что она выше нуля. Я мысленно представил себе, уже в сотый раз, мальчишку в пластиковой комнате, беспомощного, полностью зависящего от других, потенциально излечимого, но носящего в себе бомбу с часовым механизмом… Его нужно найти, иначе он умрет в страшных муках.

Злясь на собственную беспомощность, я перешел от альтруизма к самосохранению. Майло настоятельно советовал мне соблюдать осторожность, но, возможно, опаснее всего сидеть на месте.

Кто-то охотится на меня. Рано или поздно появится известие о том, что я остался в живых. Охотник вернется за своей добычей и теперь уже не будет торопиться, чтобы сделать все как надо. Я не хотел, не мог играть в это выжидание, жить жизнью осужденного на смертную казнь.

Меня ждет работа. Исследования. Эксгумация.

Компас указывал на юг.

Самый большой риск – это кому-то довериться. Однако без доверия ничего невозможно.

В данный момент не стоял вопрос, рисковать или нет. Нужно было определиться с тем, кому можно верить.

Конечно, был Дел Харди, но я не видел, чем сможет помочь он сам или полиция вообще. Это профессионалы, привыкшие иметь дело с фактами. У меня же были смутные подозрения и интуитивный страх. Харди выслушает меня внимательно, поблагодарит за желание помочь, посоветует не беспокоиться, и на том все закончится.

Ответы, в которых я нуждался, мог предоставить только тот, кто знал все изнутри; только человек, знавший Своупов при жизни, мог пролить свет на их смерть.

Шериф Хоутен показался мне честным человеком. Однако подобно многим большим лягушкам в маленьком пруду, он слишком высоко себя ставил. Он один олицетворял закон в Ла-Висте, и любое преступление становилось для него личным оскорблением. Я помнил, как он разозлился, когда я предположил, что Вуди и Нона спрятались где-то в городе. Подобные вещи просто не могут произойти в его владениях.

Подобная отеческая снисходительность порождала примирительный подход к любым проблемам, примером чему было мирное сосуществование города и секты. Плюсом можно было считать то, что это вело к терпимости, минусом – это сужало круг зрения.

Я не мог обратиться за помощью к Хоутену. Он ни при каких обстоятельствах не потерпит расспросов со стороны посторонних, и шумиха с Раулем лишь укрепила его позиции. И я сам не мог просто заявиться в Ла-Висту и завязать разговоры с незнакомыми людьми. Какое-то время городок казался мне запертым сундуком.

Затем я вспомнил про Эзру Маймона.

На меня произвели впечатление простое достоинство и независимость духа. Он ввязался в запутанное дело и через считаные минуты его распутал. Для того чтобы идти наперекор шерифу и представлять интересы смутьяна-чужака, требовалось недюжинное мужество. Маймон отнесся к делу серьезно и выполнил его чертовски хорошо. У него были и твердость характера, и мозги.

Что самое главное, кроме него, у меня больше никого на примете не было.

Я нашел его телефон в справочнике и набрал номер.

Маймон ответил сам.

– Компания «Редкие фрукты и семена».

Тот самый негромкий голос, который я запомнил.

– Мистер Маймон, это Алекс Делавэр. Мы встречались в канцелярии шерифа.

– Добрый день, доктор Делавэр. Как дела у доктора Мелендес-Линча?

– Я не видел его с того самого дня. Он был в глубокой депрессии.

– Да. Такие трагические события.

– Именно поэтому я вам звоню.

– Вот как?

Я рассказал о смерти Валькруа, о покушении на свою жизнь, и, выразив убеждение в том, что отгадка никогда не будет найдена без погружения в историю семейства Своупов, закончил откровенной мольбой о помощи.

В трубке последовало молчание, и я догадался, что Маймон взвешивает все «за» и «против», точно так же, как и когда Хоутен изложил ему суть дела. Я буквально услышал, как вращаются шестеренки.

– У вас в этом личная заинтересованность, – наконец сказал он.

– Да, это существенный момент. Но есть еще кое-что. Болезнь Вуди Своупа излечима. Если его лечить, он останется жить. И я хочу, если он еще жив, хочу, чтобы его нашли и вылечили.

Снова молчаливые размышления.

– Даже не знаю, чем я смогу вам помочь.

– И я тоже не знаю. Но попробовать стоит.

– Хорошо.

Я рассыпался в благодарностях. Мы согласились, что не может быть и речи о том, чтобы встретиться в Ла-Висте. По причинам, касающимся нас обоих.

– В Оушенсайде есть ресторан под названием «Анита», где я частенько ужинаю, – сказал Маймон. – Я вегетарианец, а там готовят замечательные блюда без мяса. – Мы можем встретиться там сегодня в девять вечера?

Времени было без двадцати шесть. Даже с учетом самых страшных пробок времени у меня более чем достаточно.

– Буду там.

– Отлично, в таком случае я вам объясню, как найти это место.

Указания, которые он дал, оказались именно такими, как я и ожидал: простыми, понятными, четкими.

Оплатив еще две ночи в «Бель-Эр», я вернулся в номер и позвонил Мэлу Уорти. На работе его не было, но секретарша согласилась дать номер его домашнего телефона.

Мэл снял трубку после первого гудка. Голос его прозвучал устало и опустошенно.

– Алекс, я пытался дозвониться до тебя весь день!

– Я решил уединиться.

– Прячешься? С какой стати? Он же мертв.

– Долгая история. Послушай, Мэл, я звоню по двум причинам. Во-первых, как к этому отнеслись дети?

– Вот об этом-то я и хотел с тобой поговорить. Чтобы спросить у тебя совет. Какой неприятный оборот, черт возьми! Дарлина не хотела ничего им говорить, но я настоял на том, что она должна сказать им правду. Я потом переговорил с ней, и она сказала, что Эйприл много плакала, задавала вопросы и держала ее за юбку. Разговорить Рики ей не удалось. Мальчишка замкнулся, заперся у себя в комнате и не выходит. Дарлина засыпала меня вопросами, я постарался как мог на них ответить, но это не моя епархия. Такая реакция нормальная?

– Вопрос не в том, нормальная или ненормальная. Этим детям пришлось перенести такую психологическую травму, с какой большинство людей не сталкивается за всю свою жизнь. Когда я обследовал их у тебя в кабинете, я почувствовал, что им нужна помощь, и прямо сказал об этом. Теперь же помощь просто необходима. Проследи за тем, чтобы они ее обязательно получили. А пока присматривай за Рики. Он был крепко привязан к своему отцу. Не исключена попытка самоубийства. Как и поджог. Если в доме есть оружие, избавься от него. Скажи Дарлине, чтобы она внимательно следила за сыном – держала от него подальше спички, ножи, веревки, таблетки. По крайней мере до тех пор, пока мальчишка не пройдет курс психотерапии. А дальше она должна будет делать так, как скажет психолог. А если Рики начнет выражать свою злобу, ей нужно всеми силами сделать так, чтобы он не замкнулся в себе. Даже если мальчишка станет ее оскорблять.

– Я обязательно ей это передам. Мне бы хотелось, чтобы ты осмотрел детей, когда они вернутся в Лос-Анджелес.

– Не могу, Мэл. Я слишком замешан во всем этом.

Я дал ему телефоны двух других психологов.

– Ну хорошо, – неохотно согласился Мэл. – Я передам Дарлине твои слова и прослежу за тем, чтобы она связалась с психологами. – Он помолчал. – Я сейчас смотрю в окно. Мой дом похож на мангал. Пожарные залили все какой-то дрянью, которая якобы борется с запахом, но все равно вонь стоит страшная. Я все гадаю, можно ли было этого избежать.

– Не знаю. Моуди был запрограммирован на насилие. У него все детство прошло в насилии. Ты же помнишь его историю – у его собственного отца был взрывной характер, его убили в драке.

– История повторяется.

– Пусть мальчишкой займутся специалисты, и, может быть, этого больше не произойдет.

Побеленные стены ресторана «Анита» были освещены бледно-лиловыми фонарями и отделаны старым кирпичом. Вход украшала резная деревянная арка. Перед аркой росли карликовые лимонные деревья, и плоды сияли бирюзой в искусственном свете.

Ресторан, что странно, находился в глубине промышленной зоны. С трех сторон его обступили офисные здания с зеркальными стеклами, а с четвертой простиралась огромная автостоянка. Пение ночных птиц смешивалось с отдаленным гулом автострады.

Внутри царил прохладный полумрак. Негромко звучала музыка в стиле барокко. Воздух был насыщен ароматами трав и специй – тмина, майорана, шафрана, базилика. Три четверти столиков были заняты. Посетители по большей части были молодые, стильные, преуспевающие. Они оживленно разговаривали вполголоса.

Дородная светловолосая женщина в крестьянской блузе и вышитой юбке провела меня к столику, за которым сидел Маймон. Тот вежливо привстал и сел только после меня.

– Добрый вечер, доктор.

Одет он был как и прежде: безукоризненная белая сорочка, наглаженные брюки защитного цвета. Очки сползли вниз, и он вернул их на место.

– Добрый вечер. Огромное спасибо за то, что согласились встретиться со мной.

– Вы очень красноречиво изложили свое дело, – улыбнулся Маймон.

К столику подошла официантка, стройная девушка с длинными черными волосами и лицом скульптур Модильяни[39].

– Здесь готовят замечательную чечевицу по-веллингтонски[40], – сказал Маймон.

– Ничего не имею против. – Мне сейчас было не до еды.

Маймон заказал для обоих. Официантка принесла хрустальные стаканы с водой со льдом, ломти цельнозернового хлеба и две крошечные порции овощного паштета, сверхъестественно вкусного. В каждом стакане плавало по ломтику лимона толщиной в бумажный лист.

Намазав паштет на хлеб, Маймон откусил кусок и принялся жевать, медленно и тщательно. Проглотив, он спросил:

– Итак, доктор, чем могу вам помочь?

– Я пытаюсь понять Своупов. Что они собой представляли до болезни Вуди.

– Я был плохо с ними знаком. Они держались замкнуто.

– Это повторяют все, с кем я говорю.

– Ничего удивительного. – Маймон отпил глоток воды. – Я переехал в Ла-Висту десять лет назад. У нас с женой детей не было. Когда она умерла, я оставил юридическую практику и открыл питомник – садоводство было моей первой любовью. Обосновавшись на новом месте, я первым делом связался с владельцами других питомников. По большей части меня принимали радушно. Как правило, садоводы люди вежливые. В нашем деле многое зависит от сотрудничества – кто-то один достает семена редкого вида и раздает их остальным. Так лучше в интересах всех – и в экономическом, и в научном плане. Сорт, вкус которого никто не попробовал, в конечном счете вымирает, как это произошло со многими старыми сортами американских яблонь и груш. Остаются только те, которые получают широкое распространение.

Я ожидал, что Гарланд Своуп примет меня тепло, поскольку он был моим соседом. Мои ожидания оказались наивными. Как-то я заглянул к нему, он встретил меня у ворот, не пригласил войти, вел себя резко, чуть ли не враждебно. Разумеется, я опешил. И дело было не только в недружелюбии – Своуп не выказал никакого желания показать свои работы, в то время как все мы просто обожаем хвалиться своими необыкновенными гибридами и редкими сортами.

Подали еду. Она оказалась удивительно вкусной: чечевица была приправлена интригующими специями и завернута в тонкое тесто. Маймон едва притронулся к ней и, отложив вилку, продолжал:

– Я поспешно ушел и больше не возвращался, хотя наши владения находятся меньше чем в миле друг от друга. В Ла-Висте достаточно других садоводов, заинтересованных в сотрудничестве, и я скоро забыл о Своупе. Примерно через год я оказался на конференции во Флориде, посвященной выращиванию субтропических фруктов из Малайзии. Там я встретил тех, кто знал Своупа, и они объяснили его странное поведение.

Как выяснилось, этот человек только называл себя садоводом. В свое время он был большой фигурой в нашем ремесле, но вот уже много лет ничего не делал. Никакого питомника за воротами у него нет – только старый дом и несколько акров пустоши.

– На какие же деньги жила семья?

– Наследство. Отец Гарланда был сенатором штата, ему принадлежали обширное ранчо и огромное количество земли на побережье. Часть владений он продал государству, остальное подрядчикам. Значительная часть вырученных денег сразу же пропала из-за неудачных инвестиций, но, по-видимому, осталось достаточно, чтобы обеспечить жизнь Гарланду и его семье. – Маймон вопросительно посмотрел на меня. – Это вам как-нибудь помогло?

– Не знаю. Почему Своуп забросил садоводство?

– Собственные неудачные инвестиции. Вы что-нибудь слышали о черимойе?

– В Голливуде есть улица с таким названием. По-моему, это какой-то фрукт.

Маймон вытер губы.

– Совершенно верно. Это фрукт. Тот самый, который Марк Твен назвал «вкуснейшим из вкуснейших». И те, кто пробовал черимойю, склонны с ним согласиться. Он растет в субтропиках, его родина – чилийские Анды. Внешне чем-то похож на артишок или большую зеленую клубнику. Кожица несъедобная. Мякоть белая, похожая на заварной крем с обилием крупных твердых семян. Шутят, что боги поместили в плод эти семена, чтобы черимойю ели без ненужной спешки. Едят ее ложкой. Вкус просто фантастический, доктор Делавэр. Сладкий и терпкий, с ароматными обертонами персика, груши, ананаса, банана и цитрусовых, но в целом неповторимый.

Это чудесный фрукт, и, по словам тех, кого я встретил во Флориде, Гарланд Своуп был одержим им. Он считал черимойю фруктом будущего и был убежден в том, что, как только люди ее распробуют, тотчас же возникнет спрос. Своуп мечтал о том, чтобы сделать для черимойи то, что Сэнфорд Доул[41] сделал для ананаса. Даже зашел так далеко, что назвал в честь нее своего первенца – полное латинское название фрукта Annona cherimola.

– Его мечта была реалистичной?

– Теоретически да. Растение очень привередливое, требует умеренных температур и постоянного полива, но в принципе пригодно для выращивания в полосе субтропического климата, проходящей по побережью Калифорнии от границы с Мексикой до округа Вентура. Там, где растет авокадо, может расти и черимойя. Но есть некоторые сложности, к которым я перейду.

Своуп купил землю в кредит. По иронии судьбы значительная ее часть в прошлом принадлежала его отцу. Затем отправился в Южную Америку и привез оттуда молодые деревья. Вырастил саженцы и посадил сад. Деревьям потребовалось несколько лет, чтобы достичь плодоношения, но в конце концов у Своупа был самый большой в штате сад с черимойей. Все это время он разъезжал по штату, рассказывал о фрукте оптовым покупателям, расхваливал то чудо, которое скоро вызреет у него в саду.

Борьба была изнурительная, поскольку вкусы американцев весьма непритязательные. В целом мы потребляем мало фруктов. И то, что мы едим, приобретало известность столетиями. Помидоры когда-то считались ядовитыми, баклажан, полагали, вызывает бешенство. И это только два примера. В действительности существуют буквально сотни восхитительных фруктовых растений, которые могли бы процветать в нашем климате, однако они никому не нужны.

Однако Гарланд Своуп был настойчив, и это дало результаты. Он получил предварительные заказы практически на весь свой будущий урожай. Если бы черимойя пошла, он бы завоевал нишу на рынке деликатесов и стал бы богатым. Разумеется, со временем в игру вступили бы крупные производители, которые прибрали бы все к своим рукам, но на это потребовались бы годы, и даже в этом случае опыт и знания Своупа имели бы высокую стоимость.

Через десять лет после того, как Гарланд Своуп задумал свой грандиозный план, созрел первый урожай, что уже само по себе было большим достижением. В естественной среде обитания черимойю опыляют осы одного-единственного эндемического вида. Чтобы воспроизвести этот процесс, требуется мучительно сложное опыление вручную – пыльца с тычинок одного цветка кисточкой переносится на пестик другого. Также большое значение имеет время суток, поскольку фертильность растения подвержена циклам. Гарланд Своуп ухаживал за своими деревьями так, словно это были младенцы.

Маймон снял очки и вытер их. Глаза у него были черные и немигающие.

– За две недели до сбора урожая случились заморозки, вызванные потоками холодного воздуха со стороны Мексики. В Карибском море бушевали свирепые тропические ураганы, последствием которых явились холода. Большая часть деревьев погибла за одну ночь, а те, что выжили, сбросили все плоды. Были предприняты отчаянные усилия по спасению урожая. Кое-кто из тех, с кем я встретился во Флориде, помогал Своупу. Они рассказали следующее: Гарланд и Эмма бегали по саду с ведрами с горящей травой и одеялами, стараясь укутать деревья, согреть землю, сделать все, чтобы их спасти. Девочка смотрела на родителей и плакала. Своупы сражались трое суток, но все было тщетно. Последним признал поражение Гарланд. – Маймон печально покачал головой. – Долгие годы напряженного труда были перечеркнуты всего за какие-то семьдесят часов. После случившегося Гарланд Своуп отошел от садоводства и превратился в отшельника.

Это была классическая трагедия – мечты, безжалостно растоптанные Судьбой. Агония беспомощности. Беспросветное отчаяние.

Я начинал понимать, чем явилась болезнь Вуди для его родителей.

Онкологическое заболевание у ребенка всегда воспринимается как нечто чудовищное. Любой родитель испытывает щемящее чувство бессилия. Но для Гарланда и Эммы Своупов удар оказался особенно болезненным; их неспособность спасти ребенка воскресила былые неудачи. Быть может, в такой степени, что это стало невыносимо…

– Эта история получила широкую огласку? – спросил я.

– Ее знают все, кто уже какое-то время проживает в наших краях.

– А как насчет Матфея и его «Прикосновения»?

– Тут я ничего не могу сказать. Они перебрались сюда несколько лет назад. Может быть, знают, может быть, не знают. Вообще-то об этом стараются не говорить.

Улыбкой подозвав официантку, Маймон заказал чайник травяного чая. Та принесла чайник и разлила чай по двум чашкам.

Пригубив чай, Маймон отнял чашку ото рта и посмотрел на меня сквозь пар.

– У вас по-прежнему подозрения относительно «Прикосновения», – сказал он.

– Даже не могу сказать, – признался я. – На самом деле у секты нет никаких причин это сделать. Но есть в ней что-то нехорошее…

– Что-то неестественное?

– Точно. Все выглядит чересчур запрограммированным. Словно режиссерская постановка того, каким должна быть секта.

– Полностью с вами согласен, доктор. Услышав о том, что Норман Мэттьюс стал духовным лидером, я изрядно повеселился.

– Вы его знали?

– Был о нем наслышан. Все, кто был связан с юриспруденцией, слышали о нем. Мэттьюс представлял собой квинтэссенцию адвоката из Беверли-Хиллз – умный, живой, агрессивный, безжалостный. Ни одно из этих качеств не стыкуется с тем, за что он себя выдает в настоящее время. В то же время, полагаю, история знает и более странные превращения.

– Вчера кто-то пальнул в меня из ружья. Вы можете себе представить Мэттьюса в этой роли?

Маймон задумался.

– Он явил свету все, кроме насилия. Если бы вы мне сказали, что Мэттьюс мошенник, я бы в это поверил. Но убийца… – У него на лице отобразилось сомнение.

Я решил подойти с другой стороны.

– Какие отношения были у Своупов и «Прикосновения»?

– Никаких, думаю. Гарланд был затворником. Никогда не появлялся в городе. Время от времени я встречал в магазине Эмму или девочку.

– Мэттьюс говорил, что Нона как-то летом работала в «Прикосновении».

– Верно. А я и забыл.

Отвернувшись, Маймон принялся крутить в руках баночку нефильтрованного меда.

– Мистер Маймон, простите, если это покажется грубым, но я не представляю себе, как вы могли что-либо забыть. Когда Мэттьюс завел речь о Ноне, шерифу так же стало неуютно, как и вам сейчас. Он вставил замечание насчет того, какая она взбалмошная, словно чтобы закрыть тему. До сих пор вы были откровенны и очень мне помогли. Пожалуйста, говорите всё.

Надев очки, Маймон почесал подбородок, взял было чашку, но передумал.

– Доктор, – ровным тоном произнес он, – вы мне кажетесь человеком честным, и я хочу вам помочь. Но позвольте вам объяснить свое положение. Я прожил в Ла-Висте десять лет, но до сих пор считаюсь чужаком. Я еврей-сефард, последователь великого ученого Маймонида[42]. Моих предков вместе с остальными евреями изгнали из Испании в 1492 году. Они обосновались в Голландии, откуда их также изгнали, затем жили в Англии, Палестине, Австралии и наконец перебрались в Америку. Пятьсот лет непрерывных скитаний впитываются в кровь, подрывая веру во что-либо постоянное.

Два года назад в ассамблею штата от нашего округа выдвигался куклуксклановец. Разумеется, этот человек скрыл свою принадлежность к расистам, однако для многих это не было тайной, так что едва ли можно считать его выдвижение случайностью. Выборы он проиграл, но вскоре после них появились горящие кресты, листовки с антисемитским содержанием и эпидемия расистских надписей на стенах и травля американцев мексиканского происхождения.

Я говорю вам это вовсе не потому, что считаю Ла-Висту рассадником расизма. Напротив, обстановка в городе исключительно толерантная, свидетельством чему является то, как гладко было принято «Прикосновение». Однако отношение может измениться очень быстро – мои далекие предки были придворными лекарями испанской королевской семьи, и вдруг им в одночасье пришлось стать беженцами. – Он обхватил чашку руками, словно согревая их. – Чужаку требуется проявлять особую осторожность.

– Я умею хранить тайну, – заверил его я. – Все, что вы мне скажете, останется между нами, если только под угрозой не окажется человеческая жизнь.

Маймон погрузился в очередной раунд молчаливых раздумий. Лицо его оставалось серьезным и неподвижным. Наконец он поднял взгляд и посмотрел мне в глаза.

– Были какие-то неприятности, – сказал он. – Какие именно – не раскрывалось. Зная девушку, предположу, они были сексуального характера.

– Почему?

– За ней слава сексуально распущенной. Я не любитель посплетничать, но в маленьком городке все знают обо всем. В этой девушке всегда было что-то похотливое. Когда ей было еще лет двенадцать-тринадцать, все мужчины оборачивались и смотрели ей вслед. Из нее буквально сочилась энергетика. Мне всегда казалось странным, что она происходит из такой замкнутой, нелюдимой семьи, – казалось, она всасывала в себя сексуальную энергию из окружающих и в конечном счете получила ее столько, что перестала с ней справляться.

– У вас нет никаких мыслей насчет того, что произошло в «Пристанище»? – спросил я, хотя по рассказу Дуга Кармайкла у меня уже возникла одна гипотеза.

– Я знаю только то, что девушка вдруг перестала работать в секте, а по городу несколько дней ходили слухи и смешки.

– И «прикоснувшиеся» с тех пор больше не приглашали на работу подростков из города?

– Совершенно верно.

Официантка принесла счет. Я положил на поднос свою кредитную карточку. Поблагодарив меня, Маймон попросил еще один чайник чая.

– Какой Нона Своуп была в детстве? – спросил я.

– У меня самые смутные воспоминания – она была очаровательным существом, рыжие волосы бросались в глаза всегда. Проходя мимо моего дома, всегда здоровалась, очень дружелюбно. Думаю, проблемы начались, когда ей исполнилось двенадцать лет.

– Проблемы какого рода?

– Я вам уже говорил. Сексуальная распущенность. Необузданное поведение. Она связалась с компанией подростков постарше, гонявших на машинах и мотоциклах. Полагаю, все зашло слишком далеко, потому что родители отправили ее в пансион. Я помню это очень хорошо, потому что, когда Гарланд утром отвозил ее на железнодорожную станцию, у него сломалась машина. Прямо посреди дороги, в нескольких ярдах от моего питомника. Я предложил подбросить их на своей машине, но он, разумеется, отказался. Оставил девочку с чемоданом в машине, а сам отправился за пикапом. Она тогда показалась мне печальным ребенком, хотя ей, наверное, было уже четырнадцать. Словно из нее выбили всю дурь.

– Долго она проучилась в пансионе?

– Год. Вернулась она другой – тихой, подавленной. Но по-прежнему не по годам сексуально развитой, только уже в агрессивном плане.

– Что вы хотите сказать?

Вспыхнув, Маймон пригубил чуть теплый чай.

– Она стала хищницей. Как-то раз она зашла ко мне в питомник, в шортах и майке на бретельках. Как гром среди ясного неба. Сказала, что прослышала, будто у меня есть бананы нового сорта, и хочет их посмотреть. Это действительно было так – я купил во Флориде несколько карликовых растений и носил гроздь на рынок похвалиться. Мне показалось странным, почему девушка вдруг заинтересовалась такими вещами, но я тем не менее показал ей растения. Мельком взглянув на них, она улыбнулась – похотливо. Затем наклонилась, откровенно демонстрируя мне свою грудь, сорвала банан и принялась его есть, весьма недвусмысленным образом… – Он смущенно умолк. – Вы должны меня извинить, доктор, мне уже шестьдесят три, я из другого поколения, и мне трудно вести себя в подобных вещах так раскованно, как это сейчас принято.

Я кивнул, выражая сочувствие.

– Выглядите вы значительно моложе.

– Хорошие гены. – Маймон улыбнулся. – В общем, вот и вся история. Девушка сделала из поедания банана целое представление, улыбаясь и говоря мне, как это восхитительно. Затем облизала пальцы и убежала. Это событие здорово подействовало на мои нервы, потому что, несмотря на то что она пыталась меня соблазнить, у нее в глазах была ненависть. Странное сочетание сексуальности и враждебности. Трудно объяснить. – Отпив глоток чая, он спросил: – Это имеет какое-либо отношение к делу?

Прежде чем я успел ответить, вернулась официантка с чеком. Маймон настоял на том, чтобы оставить ей чаевые. Они оказались очень щедрыми.

Мы вышли на стоянку. Ночной воздух благоухал. У Маймона была пружинящая походка мужчины втрое моложе.

Он подошел к пикапу «Шевроле». Покрышки обычные. Достав ключи, он спросил:

– Не желаете заглянуть ко мне и посмотреть питомник? Я с удовольствием покажу вам свои самые интересные растения.

Похоже, Маймон соскучился по дружескому общению. Он только что выложил мне массу негатива, скопившегося у него в душе, вероятно, впервые в жизни. Самовыражение легко может войти в привычку.

– С превеликим удовольствием. У вас не будет никаких неприятностей, если нас увидят вместе?

Улыбнувшись, Маймон покачал головой:

– Насколько я слышал, доктор, мы все еще живем в свободной стране. К тому же я живу в нескольких милях к юго-востоку от города. В предгорьях, где сосредоточены основные крупные плантации. Вы поедете следом за мной, но на тот случай если мы потеряем друг друга, я дам вам указания. Мы развернемся под автострадой, поедем параллельно ей, затем свернем на проселочную дорогу – я сброшу скорость, чтобы вы не промахнулись. У подножья гор будет левый поворот на старую заброшенную тропу. Она слишком узкая для грузовиков, а в сильный дождь ее заливает. Однако в это время года она позволит здорово сократить расстояние.

Он говорил еще какое-то время, прежде чем я сообразил, что он описывает ту самую дорогу, которую я увидел на карте в кабинете шерифа. Ту, которая огибает город. Когда я спросил о ней у Хоутена, тот ответил, что дорогу перекрыла нефтяная компания. Вероятно, он рассудил, что заброшенная тропа не заслуживает того, чтобы ее считали полноценной дорогой. А может быть, он солгал.

Размышляя об этом, я сел в «Севиль».

Поворот оказался совершенно неожиданным. Дорогу, помимо того что она не была обозначена, вообще нельзя было назвать дорогой. Просто узкая полоска утрамбованной земли, на первый взгляд просто одна из многих борозд, пересекающих обширные поля. Человек, не знакомый с местностью, проехал бы мимо. Но Маймон вел машину медленно, и я следовал за его габаритными огнями по залитым лунным светом клубничным полям. Вскоре шум автострады затих вдали, и нас окружила ночь, тихая, наполненная свечением мошкары, взлетающей к звездам в отчаянном и безнадежном стремлении достичь тепла далеких галактик.

Вокруг возвышались горы, угрюмые темные громады. Пикап Маймона был старый, и, когда начался крутой подъем вверх, двигатель натуженно загудел. Держась в нескольких длинах машины позади, я въехал следом за ним в такой непроницаемый мрак, что его буквально можно было пощупать.

Мы карабкались вверх на протяжении нескольких миль и наконец достигли плато. Дорога резко взяла вправо. Слева возвышалась большая гора с плоской вершиной, окруженная оградой из проволочной сетки. Наверху возвышались пирамидальные вышки, застывшие, похожие на скелеты. Заброшенные нефтяные разработки. Повернув в другую сторону, Маймон продолжил подъем.

Следующие несколько миль тянулись сплошные сады, непрерывная полоса деревьев, которые можно было узнать лишь по неровным силуэтам листьев, поцелованных светом звезд, – сияющему атласу на фоне черного бархата неба. Судя по аромату, цитрусовые. Затем последовали хозяйственные постройки, дома на участках земли в один акр, прячущиеся в тени раскидистых платанов и дубов. Кое-где светились огоньки.

Маймон включил сигнал поворота за двести футов до того, как свернул налево в открытые ворота. Непримечательная вывеска гласила: «Компания „Редкие фрукты и семена“». Маймон остановился перед большим двухэтажным деревянным домом, окруженным широкой верандой. На веранде стояли два кресла и лежала собака. Собака поднялась и ткнулась мордой Маймону в руку. Лабрадор, массивный и невозмутимый, не проявил никакого интереса к моему появлению. Хозяин потрепал его, и он снова задремал.

– Пройдемте за дом, – предложил Маймон.

Мы обошли дом слева. На стене висел электрический щиток. Маймон его открыл, щелкнул выключателем, и последовательно зажглись лампы, следуя четкой хореографии.

То, что открылось моему взору, обладало такой же текстурой и было таким же зеленым, как полотно Руссо[43]. Шедевр под названием «Вариации на тему зелени».

Повсюду были деревья и кусты, многие в цвету, все с пышной листвой. Большие росли в кадках емкостью пять и пятнадцать галлонов, некоторые были прикопаны в богатой земле. Маленькие растения и саженцы в торфяных горшках стояли на столах, накрытые сеткой. Позади виднелись три стеклянные теплицы. Воздух представлял собой коктейль мульчи и нектара.

Маймон устроил мне экскурсию. Я и без его помощи узнал многие растения, однако многие разновидности оказались для меня новыми. Здесь были необычные сорта персиков, нектаринов, абрикосов, слив, яблонь и груш. Вдоль забора стояли несколько десятков фиговых деревьев в горшках. Сорвав с одного два плода, Маймон протянул один мне, другой засунул себе в рот. Я никогда не любил свежий инжир, но тут из вежливости съел плод. И не пожалел об этом.

– Ну, что скажете?

– Восхитительно! На вкус прямо сушеный инжир.

Мои слова его обрадовали:

– Челеста. На мой взгляд, самая вкусная, хотя кому-то больше нравится сорт паскуале.

Так продолжалось и дальше: Маймон с нескрываемой гордостью показывал отборные сорта, время от времени предлагая мне попробовать плод. Его фрукты были непохожи на все то, что можно найти на прилавках магазинов: большие, сочные, с яркой окраской, обладающие изысканным вкусом.

Наконец мы подошли к экзотическим видам. Многие растения пылали похожими на орхидеи цветками всевозможных оттенков желтого, розового, красного и лилового цветов. Перед каждой группой стоял воткнутый в землю колышек с табличкой. На табличке были цветные фотографии плода, цветка и листа. Под иллюстрациями аккуратным почерком приводились научное и обиходное названия, а также данные о распространении растения, особенностях ухода за ним и кулинарных свойствах плодов.

Здесь были фрукты, с которыми я был знаком очень туманно: личи, необычные сорта манго и папайи, мушмула, гуава и маракуйя, а также другие, о существовании которых я даже не слышал: сапота, саподилла, мальпигия, ююба, тамаринд, томатное дерево.

Одна секция была отведена кустарникам: виноград, киви, малина всех цветов от черной до золотой. В другой были собраны редкие цитрусы. Я увидел помело размером втрое больше грейпфрута, апельсины сортов моро, сангвинелли и тарокко с мякотью цвета бургундского, гибридные виды тангор и лаймкват, сладкий лайм и цитроны «пальцы Будды», похожие на человеческую кисть с восемью пальцами.

Теплицы защищали саженцы самых нежных растений в коллекции, те, которые Маймон получил от молодых искателей приключений, исследующих отдаленные тропические районы мира в поисках новых образцов флоры. Правильно варьируя освещенностью, теплом и влажностью, Маймон создавал для каждого растения свой собственный микроклимат, наилучшим образом подходящий для плодоношения. Описывая свою работу, он оживился и начал употреблять узкоспециализированные термины, сопровождая их пространными разъяснениями.

Половина последней теплицы была отдана стеллажам с тщательно подписанными коробками. На столе лежали франкировальная машина, ножницы, скотч и конверты из плотной бумаги.

– Семена, – объяснил Маймон. – Хребет моего бизнеса. Я отправляю их во все уголки земного шара.

Открыв дверь, он провел меня к скоплению небольших деревьев.

– Семейство анноновые. – Приподняв листья ближайшего растения, Маймон показал большой желтовато-зеленый плод, покрытый мясистыми гребешками. – Annona muricata, аннона колючая. А вот эта красная – это Annona reticulate, аннона сетчатая, сорт линдстрём. На этой пока что еще нет плодов, они появятся только в августе, – это Annona squamosa, аннона чешуйчатая, бессеменная бразильская разновидность. Ну а это, – он указал на полдюжины деревьев с опущенными вниз эллиптическими листьями, – это черимойя. В настоящий момент у меня несколько сортов: бут, бонита, пирс, белая, деликатес.

Протянув руку, я потрогал лист. Обратная его сторона была покрыта мелкими волосками. От него исходил запах апельсина.

– Восхитительный аромат, не так ли? – Маймон пошарил в листве. – А вот и плод.

Внешне черимойя совсем не походила на мечту – большой круглый комок, бледно-зеленый, утыканный наростами, напоминающий зеленую сосновую шишку. Я осторожно его потрогал. Твердый и слегка шершавый.

– Пройдем в дом. Я разрежу спелую.

В просторной кухне царила безукоризненная чистота. Холодильник, плита и раковина были покрыты белой эмалью, линолеум на полу был надраен до блеска. Всю середину занимали стол и стулья из дерева сахарного клена. Я выдвинул стул и сел. Здоровенный лабрадор перебрался в дом и посапывал у плиты.

Открыв холодильник, Маймон достал плод черимойи и положил его на стол. Затем он взял две миски, две ложки и нож. Спелый фрукт, покрытый бурыми точками, оказался мягким на ощупь. Маймон разрезал его надвое и положил половинки в миски, кожицей вниз. Белая мякоть цветом и консистенцией напоминала заварной крем.

– А вот и десерт, – сказал Маймон, подцепляя дрожащую массу ложкой. Отправив в рот, он ее съел.

Я поднес ложку к плоду. Она легко погрузилась в мякоть. Достав ее, наполненную заварным кремом, я поднес ко рту.

Вкус оказался бесподобным, воскрешающим в памяти оттенки других фруктов, но отличающийся от всех: сладкий, затем кислый, затем снова сладкий, неуловимо перемещающийся по языку, такой же тонкий и полный, как у лучших конфет. Косточек было в изобилии, похожих на фасоль и твердых как дерево. Досадно, но терпимо.

Мы ели молча. Я наслаждался черимойей, памятуя о том, что она принесла Своупам катастрофу, но не позволяя этим мыслям осквернить свое удовольствие до тех пор, пока в миске не осталась одна пустая зеленая скорлупа.

Маймон ел медленно и закончил только через несколько минут после меня.

– Восхитительно, – сказал я, когда он отложил ложку. – Где можно найти такую прелесть?

– Как правило, в двух местах. На испанских рынках черимойя относительно дешевая, но плоды мелкие и неправильной формы. Если же зайти в элитный магазин, вы заплатите пятнадцать долларов за две черимойи приличных размеров, завернутые в красивую бумагу.

– Значит, ее все-таки выращивают в промышленных масштабах?

– В Латинской Америке и в Испании. В ограниченном объеме в Соединенных Штатах, в основном в окрестностях Карпентерии. Климат там слишком холодный для настоящих тропических растений, но более умеренный, чем здесь у нас.

– Не бывает заморозков?

– Пока что не было.

– Пятнадцать долларов, – произнес я, рассуждая вслух.

– Да. Широкого распространения черимойя не получила – слишком много косточек, слишком клейкая мякоть, люди не любят носить с собой ложку. Никто не придумал способ машинного опыления, поэтому выращивание плодов крайне трудозатратно. Тем не менее этот деликатес имеет своих верных последователей, и спрос превышает предложение. Если бы не Судьба, Гарланд стал бы богатым.

Руки у меня стали липкими от сока черимойи. Я вымыл их в раковине на кухне. Когда я вернулся за стол, лабрадор лежал у ног Маймона, закрыв глаза, и приглушенным ворчанием выражал свое собачье удовлетворение тем, что хозяин гладил ему шерсть.

Безмятежная сцена, однако она наполнила меня беспокойством. Я слишком долго задержался в Эдеме Маймона, в то время как меня ждали неотложные дела.

– Я хочу заглянуть к Своупам. Это одна из ферм, мимо которых мы проехали, поднимаясь сюда?

– Нет. Они живут… жили дальше по дороге. На самом деле это не фермы, а просто наделы, слишком маленькие, чтобы иметь коммерческую ценность. Многие из тех, кто работает в городе, приезжают туда. Там больше свободного пространства, к тому же есть возможность немного заработать, выращивая сезонные плоды – тыквы ко Дню всех святых, зимние дыни для уроженцев Азии.

Вспомнив внезапную злость, прозвучавшую в словах Хоутена, когда он заговорил о сельском хозяйстве, я спросил, работал ли шериф когда-либо на земле.

– В последнее время нет, – неуверенно произнес Маймон. – У Рэя раньше был участок неподалеку. Выращивал хвойные и продавал их перед Рождеством.

– Раньше?

– Он продал его одной молодой паре, после того как потерял свою дочь. Перебрался в меблированные квартиры в квартале от ратуши.

У меня из головы так и не вышла мысль о том, что шериф солгал, чтобы отбить у меня охоту рыскать в этих местах. Я вдруг захотел узнать больше о человеке, олицетворявшем закон в Ла-Висте.

– Он говорил мне, что его жена умерла от рака. А что случилось с дочерью?

Подняв брови, Маймон перестал гладить собаку. Та заерзала и заворчала, требуя продолжения удовольствия.

– Покончила с собой. Лет пять назад. Повесилась на старом дубе, росшем на земле отца.

Он произнес это небрежным тоном, словно в смерти девушки не было ничего удивительного. Я указал ему на это.

– Да, это была трагедия, – сказал Маймон, – но не из тех случаев, когда первоначальной реакцией является полное изумление. Мне всегда казалось, что у Марлы серьезные проблемы. Некрасивая, толстая, невероятно робкая, друзей не было. Все время сидела, уткнувшись в книгу. Насколько я мог видеть, сказки. Я никогда не видел у нее на лице улыбку.

– Сколько ей было, когда она умерла?

– Около пятнадцати.

Если бы Марла осталась жить, сейчас она была бы одних лет с Ноной Своуп. Девочки жили по соседству. Я спросил у Маймона, общались ли они друг с другом.

– Сомневаюсь. В детстве они иногда играли вместе. Но, повзрослев, перестали. Марла держалась замкнуто, а Нона связалась с сомнительной компанией. Трудно было найти двух более непохожих девушек.

Перестав гладить собаку, Маймон встал, убрал со стола и начал мыть посуду.

– Потеря дочери изменила Рэя, – сказал он, выключая воду и беря полотенце для посуды. – И вместе с ним весь город. До смерти Марлы он был заводилой. Выпивал, любил заняться армрестлингом, рассказывал сальные анекдоты. А после того как ее тело сняли с дерева, он стал полностью другим человеком. Ни от кого не принимал сочувствия. Сначала все думали, что это горе, что со временем все пройдет. Однако этого так и не произошло. – Он вытер миску так, что та заблестела. – И мне кажется, Ла-Виста с тех пор стала более сумеречным местом. Как будто все ждут от Рэя разрешения улыбнуться.

Он только что описал массовую ангедонию – потерю радостей жизни. У меня мелькнула мысль, не в этом ли ключ терпимого отношения Хоутена к «Прикосновению», выпячивающему напоказ свое самоотречение.

Закончив вытирать посуду, Маймон вытер руки.

Я встал.

– Спасибо вам за все, – сказал я, – за то, что уделили мне время, за увлекательную экскурсию и за угощение. Вы здесь создали настоящую красоту. – Я развел руками.

Маймон улыбнулся, принимая похвалу:

– Сотворил это не я. Я же только выставил все напоказ. Мне было приятно беседовать с вами, доктор. Вы замечательно умеете слушать. Вы сейчас собираетесь наведаться в дом к Гарланду?

– Да. Просто посмотреть, что к чему.

– Поезжайте дальше по дороге в том же направлении, в котором мы ехали. Вы проедете с полмили рощ авокадо. Принадлежащих консорциуму врачей из Ла-Джоллы, которые таким образом скрываются от налогов. Затем будет крытый мост через сухое русло. После моста проедете еще четверть мили. Участок Своупов будет слева.

Я еще раз поблагодарил его. Маймон проводил меня до двери.

– Пару дней назад я проезжал мимо, – сказал он. – На воротах висит замок.

– Я хорошо лазаю через заборы.

– Не сомневаюсь. Но помните, что я говорил вам про нелюдимость Гарланда Своупа? Сверху по забору протянута колючая проволока.

– Есть какие-нибудь предложения?

Притворившись, будто он смотрит на собаку, Маймон сказал с деланым равнодушием:

– У меня за домом сарай. Всякое барахло. Поройтесь там, может быть, найдете что-нибудь полезное.

Он отвернулся, и я вышел на улицу.

«Всякое барахло» оказалось набором качественных инструментов, смазанных и в отличном состоянии. Отобрав мощный болтокус и гвоздодер, я отнес их в «Севиль». Положив инструмент на пол вместе с фонариком, который я достал из бардачка, я завел двигатель и покатил вперед.

Я оглянулся на ярко освещенный питомник. У меня во рту оставался вкус черимойи. Свет во владениях Маймона погас.

Отзывы о Своупах я слышал от разных людей, но у меня до сих пор не было связного образа этой разрушенной семьи.

Все находили Гарланда странным – эмоционально неуравновешенным, скрытным, враждебным по отношению к посторонним. Однако для отшельника он казался поразительно общительным: и Беверли, и Рауль описали его как человека самоуверенного и разговорчивого, никак не социального затворника.

Эмма вырисовывалась как безропотное и послушное ничтожество, и только у Оджи Валькруа сложилось о ней иное мнение. Врач-канадец описал ее как женщину сильную и не отверг вероятность того, что именно она подтолкнула Своупов к исчезновению.

В отношении Ноны единодушие было полным. Она была необузданной, гиперсексуальной и раздражительной. И так продолжалось уже давно.

И был еще Вуди, обаятельный мальчик. С какой стороны ни посмотри, невинная жертва. Неужели я обманываю себя, вопреки всему продолжая верить в то, что он еще жив? Отрицаю очевидное, что превратило блестящего врача-онколога в нарушителя общественного порядка?

Я испытывал интуитивное недоверие к Мэттьюсу и «Прикосновению», однако никаких доказательств, подкрепляющих его, у меня не было. Валькруа посещал секту, и я гадал, действительно ли он бывал там всего один раз, как утверждал. Я неоднократно наблюдал, как он «проваливается в пустоту», что очень напоминало медитации «прикоснувшихся». И вот теперь его нет в живых. Был ли он как-либо связан с «Прикосновением»?

Внезапно меня осенила еще одна мысль. Мэттьюс говорил, что секта пару раз покупала семена у Гарланда Своупа. Однако если верить Эзре Маймону, Гарланду было нечего продавать. За воротами остались только старый дом и несколько акров пустоши. Мелочь? Возможно. Но зачем был нужен такой обман?

Много вопросов, и все они никуда не ведут.

Это напоминало мозаику-пазл, элементы которой некачественно обработаны. Как упорно я ни старался, конечный результат получался кособоким, что сводило меня с ума.

Проехав по крытому мосту, я сбросил скорость. К владениям Своупов вела разбитая грунтовая дорога, заканчивающаяся ржавыми железными воротами. Створки не были высокими – максимум семь футов – однако их венчала прическа из колючей проволоки, простирающаяся еще на фут, и, как и сказал Маймон, они были скреплены цепью с навесным замком.

Проехав еще сотню футов, я нашел место, где приткнуться. Загнав «Севиль» как можно дальше в рощицу эвкалиптов, я забрал инструмент и фонарик и вернулся к воротам пешком.

Замок на вид был совершенно новый. Вероятно, его повесил Хоутен. Цепь была стальная, покрытая пластиком. Какое-то мгновение она сопротивлялась болтокусам, затем лопнула, словно переваренная сосиска. Открыв ворота, я скользнул внутрь, закрыл их за собой и закрепил на месте перекусанные звенья, скрывая следы хирургической операции.

Вымощенная щебнем дорожка откликнулась на мои шаги хрустом кукурузных хлопьев. Луч фонарика высветил двухэтажный деревянный дом, на первый взгляд напоминающий тот, в котором жил Маймон. Однако у этого строения просел фундамент, доски растрескались и облупились. Крытая рубероидом крыша в нескольких местах зияла пролысинами, оконные рамы покривились. Наступив на первую ступеньку крыльца, я почувствовал, как дерево прогибается под моим весом. Сухая гниль.

Раздался крик совы. Услышав скрежещущий шелест крыльев, я поднял фонарик, чтобы лучом света поймать большую птицу в полете. Плавный разворот, отчаянная паника жертвы, тонкий писк и снова тишина.

Входная дверь была заперта. Я принялся обдумывать различные варианты взлома замка и вдруг остановился, почувствовав себя преступником. Подняв взгляд на громаду обветшавшего здания, я вспомнил судьбу его обитателей. Причинение дальнейших разрушений показалось мне бессмысленным вандализмом. Я решил попробовать дверь черного входа.

Споткнувшись на оторванной доске, я с трудом удержал равновесие и направился вокруг дома. Не успел я сделать и десяти шагов, как послышался звук. Непрерывный стук падающих капель, ритмичный и мелодичный.

На стене висел электрощиток, там же, где и в доме Маймона. Петли проржавели насквозь, и мне пришлось вскрывать дверцу гвоздодером. Щелкнув тремя тумблерами, я не добился никакого отклика. Четвертый принес свет.

Теплица была всего одна. Я вошел в нее.

Вдоль стеклянных стен тянулись длинные массивные деревянные столы. Лампы сияли тусклым голубоватым светом, отбрасывая молочно-белое зарево на растения, стоящие на толстых прочных досках. На коньке крыши имелись рычаги и блоки, предназначенные для того, чтобы открывать окна для проветривания.

Я сразу же обнаружил источник падающих капель: с балки под крышей свисала примитивная система полива, управляемая допотопным стрелочным таймером.

Маймон ошибся, заявив, что за воротами нет ничего, кроме пустоши. В теплице росло великое множество тварей. Не цветов. Не растений. А именно тварей.

При виде питомника еврея-сефарда я подумал о райских кущах. Сейчас же я видел перед собой преисподнюю.

Великие старания были предприняты для того, чтобы создать эти заросли ботанических чудовищ.

Здесь были сотни роз, которым никогда не суждено попасть в букет. Их цветы, недоразвитые, сморщенные, имели мертвенно-серую окраску. Каждый цветок неправильной формы, с рваными краями, был покрыт слоем плесени. Другие растения ощетинились трехдюймовыми шипами, превратившими стебли в смертоносное оружие. Я не стал задерживаться, чтобы понюхать цветы, однако мне все равно не удалось укрыться от их смрада, едкого, агрессивно-мерзкого.

Рядом с розами росли плотоядные растения. Мухоловка, дионея, росянка, другие, которых я не смог определить. И все они были гораздо крупнее и крепче всего того, что я видел. Зеленые пасти жадно раскрылись. С усиков капал сок. На столе лежал ржавый кухонный нож, а рядом кусок говядины, нарезанный маленькими кусочками. Каждый кубик был облеплен червями, по большей части мертвыми. Одному из жаждущих живой плоти растений удалось склонить свою пасть к столу и заманить приторно-сладкими выделениями белых червей. Рядом стояли другие припасы для плотоядных растений: банка из-под кофе, до краев заполненная высушенными жуками и мухами. Сухая куча зашевелилась. Из нее выбралось живое насекомое, похожее на осу существо с клешнями вместо рта и разбухшим брюшком. Посмотрев на меня, оно расправило крылья и с жужжанием поднялось в воздух. Я проводил его взглядом. Когда существо вылетело в дверь, я подбежал к ней и захлопнул ее. Зазвенели стеклянные панели.

И все это время слышалось размеренное «кап-кап» из труб под крышей, чтобы обитатели теплицы чувствовали себя привольно…

Меня захлестнуло чувство тошноты, колени подгибались, но я шел дальше. Здесь имелось собрание олеандров-бонсай, истолченные в порошок листья хранились в больших канистрах. Судя по всему, ядовитость гранул проверялась на полевых мышах. От грызунов остались только зубы и кости, облаченные плотью, застывшей в трупном окоченении. Передние лапки были молитвенно сложены в предсмертной агонии. Капельный полив использовался для орошения колоний ядовитых поганок. На каждом горшке имелась надпись: «Amanita muscaria», «Boletus miniatolivaceus», «Helvella esculenta».

Растения в следующем отделении были свежие и красивые, но такие же смертоносные: болиголов, наперстянка, черная белена. Белладонна. Красавец плющ, обозначенный как метопиум.

Также здесь были и фруктовые деревья. Источающие горький запах апельсины и лимоны, безжалостно обрезанные и искривленные. Яблоня, увешанная отвратительными нарывами, маскирующимися под плоды. Гранат, покрытый липкой слизью. Сливы, кишащие копошащимися червями. Земля была усыпана горами гнилых фруктов.

И так продолжалось все дальше и дальше – зловонная, отвратительная фабрика кошмара. И вдруг нечто совершенно другое.

У дальней стены теплицы в большом глиняном горшке, разрисованном вручную, росло одинокое дерево. Правильной формы, здоровое, бесцеремонно здоровое. На пол теплицы был насыпан земляной холмик, и дерево в горшке стояло на нем, на возвышении, словно предмет поклонения.

Красивое дерево с эллиптическими листьями и плодами, напоминающими кожистые зеленые сосновые шишки.

Выйдя на улицу, я жадно глотнул свежий воздух. За теплицей простирался пустырь, заканчивающийся черной стеной леса. Отличное место, чтобы спрятаться. Освещая себе дорогу фонариком, я двинулся между массивных стволов секвой и елей. Землю покрывала мягкая губка перегноя. Мелкие животные разбегались в стороны, напуганные моим вторжением. Двадцать минут поисков не дали никаких следов человеческого присутствия.

Вернувшись в дом, я погасил свет в теплице. Дешевые петли, на которых висел замок, запирающий дверь черного входа, не выдержали одного-единственного рывка гвоздодера.

Я проник в погруженный в темноту дом через кладовку, примыкающую к просторной холодной кухне. Электричество и вода были отключены. Судя по всему, теплица была запитана от своего собственного отдельного генератора. Мне снова пришлось воспользоваться фонариком.

Сырые, заплесневелые комнаты первого этажа были обставлены скудно, на стенах не было ни картин, ни фотографий. Вытертый овальный ковер застилал пол в гостиной. Вокруг него стояли дешевый диван и два алюминиевых складных стула. Обеденный зал был превращен в кладовку, забитую картонными коробками со старыми газетами и вязанками хвороста. Вместо занавесок на окнах висели простыни.

На втором этаже были три комнаты, все три с грубой, шаткой мебелью и железными кроватями. В той, которую занимал Вуди, имелось хоть какое-то подобие веселья: коробка с игрушками рядом с кроватью, на стенах плакаты супергероев, над изголовьем вымпел бейсбольной команды штата.

Шкафчик в комнате Ноны заполняли стеклянные флаконы с туалетной водой и бутылочки с лосьонами. Одежда состояла в основном из джинсов и маек на бретельках. Исключениями были короткая курточка, отделанная мехом, такая, которые одно время любили голливудские проститутки, и два вычурных платья, красное и белое. Ящики были забиты колготками и нижним бельем и источали аромат дешевой отдушки. Но, как и помещения на первом этаже, личное пространство Ноны оставалось эмоционально пустым, не отмеченным никакими личными мелочами. Ни альбомов с фотографиями, ни дневников, ни любовных писем, ни сувениров. В нижнем ящике письменного стола я нашел смятый тетрадный лист, пожелтевший от времени. Он был исписан повторяющейся сотню раз фразой: «Долбаный Мадронас».

Спальня Гарланда и Эммы выходила окном на теплицу. Я мысленно представил себе, как они, просыпаясь утром, смотрели на свой рассадник мутаций, согреваясь чувством самоудовлетворения. В комнате стояли две отдельные кровати с тумбочкой между ними. Все свободное пространство пола было отдано картонным коробкам. В одних лежала обувь, в других – полотенца и постельное белье. Но были и такие, в которых не было ничего кроме других картонных коробок. Я открыл шкаф. Гардероб родителей был скудный, неопределенный, лет десять как уже вышедший из моды и склонный к серым и коричневым цветам.

В потолке кладовки имелся небольшой люк на петлях. Отыскав табурет, спрятанный под покрытым плесенью зимним пальто, я пододвинул его и, взобравшись на табурет и вытянув руку, с силой толкнул люк. Люк открылся с медленным гидравлическим шипением, и из отверстия автоматически спустился трап. Подергав его, я убедился в том, что он закреплен прочно, и поднялся наверх.

Чердак занимал все пространство дома и имел площадь не меньше двух тысяч квадратных футов. Он был превращен в библиотеку, но весьма своеобразную.

Вдоль всех четырех стен стояли фанерные книжные шкафы. Из того же самого дешевого материала был сооружен письменный стол. Перед ним стоял складной железный стул. Пол был в опилках. Поискав другой вход, на чердак, я ничего не обнаружил. Маленькие оконца были забраны частыми переплетами. Здесь был доступен только один метод строительства: маленькие доски поднимались наверх через люк и сколачивались уже на месте.

Я провел лучом фонарика по выстроившимся в шкафах книгам. За исключением скопившихся не меньше чем за тридцать лет сборников «Ридерс дайджест» и одного шкафа, целиком отданного подшивкам «Нэшнл джиографик», все книги были посвящены биологии, сельскому хозяйству и родственным темам. Сотни рекламных проспектов всевозможных питомников. Стопки каталогов семян и саженцев для доставки по почте. Полная «Энциклопедия фруктов» в кожаных переплетах, изданная в Англии в 1879 году, иллюстрированная цветными литографиями. Десятки учебников по болезням растений, биологии почвы, лесному хозяйству, генной инженерии. Справочник по деревьям Калифорнии. Подшивка «Американского садовода». Копии патентов, выданных изобретателям сельскохозяйственного оборудования.

Четыре полки ближайшего к столу шкафа были заполнены скоросшивателями в синих переплетах, обозначенных римскими цифрами. Я взял том I.

На обложке стояла дата: 1965 год. Внутри восемьдесят три страницы рукописного текста. Почерк автора был неразборчивый – мелкий, неровный, с наклоном влево. Взяв фонарик в одну руку, я другой стал листать страницы и наконец понял, что это такое.

В первой главе вкратце излагался план Гарланда Своупа стать «Королем черимойи». Он использовал именно этот термин и даже украшал поля рукописи маленькими изображениями корон. Здесь были перечислены отличительные черты растения и показатели питательной ценности плодов. Раздел заканчивался перечнем эпитетов, которые надлежало использовать, описывая фрукт потенциальным покупателям. Сочный. Насыщенный. Освежающий. Райский. Неземной.

В оставшейся части первого тома и в девяти последующих томах продолжалась разработка той же жилы. На протяжении десяти лет Гарланд написал восемьсот двадцать семь страниц, восхваляющих черимойю, подробно описывая рост каждого растения в своем саду и составляя план по завоеванию рынка. («Богатство? Слава? Что имеет первостепенное значение? Не важно, я добьюсь и того, и другого».)

В одной из папок были подколоты счет из типографии и сигнальный экземпляр брошюры с великолепным рекламным текстом и иллюстрированный цветными фотографиями. На одном снимке был изображен Своуп с корзиной, полной экзотических фруктов. В молодости он напоминал актера Кларка Гейбла – высокий, стройный, с темными вьющимися волосами и тонкими усиками. Подпись указывала, что это селекционер с мировым именем, ботаник-исследователь, занимающийся продвижением редких плодовых растений с целью покончить с голодом во всем мире.

Я стал читать дальше. В рукописях приводилось подробное описание экспериментов по скрещиванию черимойи с другими представителями семейства аннониевых. Своуп был доскональным летописцем и старательно фиксировал все возможные климатические и биохимические параметры. В конце концов это направление исследований было заброшено. Окончательный вердикт был беспощаден: «Ни один гибрид даже отдаленно не напоминает совершенство Annona cherimola».

Оптимизму резко пришел конец в томе Х. Я увидел газетные вырезки с описанием заморозков, уничтоживших посадки черимойи. Приводились данные об уроне, нанесенном холодными ветрами урожаю сельскохозяйственных культур, с прогнозами роста цен на продовольствие. В газете Ла-Висты вышла статья, посвященная трагедии семейства Своупов. Следующие двадцать страниц были заполнены беспорядочными непристойными каракулями, ручка с такой силой давила на бумагу, что местами рвала ее: перо использовали преимущественно для того, чтобы колоть и рубить.

Затем данные о новых экспериментах.

Я переворачивал страницы, и у меня перед глазами раскрывалось одержимое увлечение Гарланда Своупа уродствами, чудовищами, смертельной отравой. Все началось с теоретических рассуждений о мутациях и беспорядочных гипотезах об их экологической ценности. Где-то в середине одиннадцатого тома следовал леденящий душу ответ на эти вопросы, предложенный Своупом: «отвратительнейшие мутации совершенно нормальных видов являются свидетельством бесконечной ненависти, питаемой Творцом».

Постепенно заметки становились все более бессвязными, но при этом все более сложными. Временами корявый почерк Своупа становился неразборчивым, но мне все-таки удавалось понять суть: эксперименты по действию ядов на мышей, голубей и воробьев; тщательный отбор деформированных плодов для генетического культивирования; подавление всего нормального, создание наиболее благоприятных условий для всего ущербного. Подробное описание тщательных, методичных поисков наивысшего садоводческого ужаса.

В искривленном пути, пройденном сознанием Своупа, был и еще один поворот: по первой главе тома XII складывалось впечатление, что он забросил свои жуткие пристрастия и вернулся к работе с аннониевыми, сосредоточившись на виде, о котором не упоминал Маймон: Annonia zingiber. Своуп провел обширные эксперименты по перекрестному опылению, старательно записывая дату и время каждого. Вскоре, однако, это новое направление исследований прервалось описанием работ со смертельно ядовитыми грибами, наперстянкой и диффенбахией. Своуп особенно злорадствовал по поводу нейротоксического действия последней, приводя ее обиходное название «немой куст», обусловленное парализующим воздействием на голосовые связки.

Эти метания между дорогими сердцу мутациями и новым представителем аннониевых закрепились к середине XIII тома и продолжались до XV тома.

В томе XVI записи приобрели оптимистический тон: Своуп восторженно сообщил о создании «нового культурного вида». Затем, так же внезапно, как он появился, zingiber исчез, отброшенный как «растение, показавшее высокий потенциал роста, но не имеющее других достоинств». Я напрягал глаза, читая еще сотню страниц безумия, затем наконец отложил папки.

В библиотеке имелось несколько книг, посвященных редким фруктам, по большей части дорогие издания, напечатанные в Азии. Я пролистал их, но не нашел никаких упоминаний об annonaceae zingiber. Озадаченный, я поискал на полках подходящий справочный материал и остановился на толстом потрепанном фолианте под заглавием «Ботаническая систематика».

Ответ оказался в самом конце книги. Мне потребовалось какое-то время, чтобы полностью осознать смысл прочитанного. Заключение чудовищное, но абсолютно логичное.

Вместе с прозрением нахлынула клаустрофобия. Мышцы закоченели в напряжении. По спине потекли струйки пота. Сердце бешено застучало, дыхание участилось. Чердак превратился в олицетворение зла, и мне нужно было срочно его покинуть.

Я лихорадочно схватил папки в синем переплете и сложил их в картонную коробку. Захватив коробку и инструмент, я спустился по лестнице, запер спальню и устремился вниз. Шатаясь от головокружения, я сбежал по лестнице и в четыре шага пересек безжизненную гостиную.

Повозившись с замком, я распахнул настежь входную дверь и постоял на сгнившем крыльце, переводя дыхание.

Меня встретила полная тишина. Никогда еще я не чувствовал себя таким одиноким.

Не оглядываясь назад, я поспешил бежать отсюда.

Как и все остальные до этого я не разделял убежденности Рауля в том, что Вуди Своупа похитило «Прикосновение». Теперь я уже не был так в этом уверен.

Я не увидел в садах «Прикосновения» ни одного уродливого растения, из чего следовало, что Мэттьюс солгал, сказав, что покупал семена у Своупов. Эта ложь казалась пустяковой, бессмысленной. Однако закоренелые лжецы обыкновенно ради большей достоверности обильно приправляют свою ложь полуправдой. А что, если гуру придумал случайную мимолетную связь своей секты со Своупами, чтобы скрыть более глубокие отношения?

Эта ложь застряла у меня в голове. Вместе с воспоминаниями о моем первом посещении «Пристанища», которое, оглядываясь назад, было подозрительно хорошо срежиссировано. Мэттьюс чересчур любезно отнесся к моему незваному вторжению, был слишком покладистым и услужливым. Для такой закрытой секты, как «Прикосновение», было крайне странно терпеть назойливое любопытство со стороны совершенно постороннего человека.

Так что – радушное гостеприимство означало, что «Прикосновению» нечего скрывать? Или же секта так надежно спрятала свой секрет, что не было и речи о том, чтобы его обнаружить?

Подумав о Вуди, я позволил себе маленькую надежду: возможно, мальчик еще жив. Но надолго ли? Его организм представляет собой биохимическое минное поле, готовое взорваться в любую минуту.

Если Мэттьюс и его сектанты спрятали мальчишку где-то на своей территории, нужно нагрянуть к ним с новым, неожиданным визитом.

Я не нашел то, что искал. Но дневники Своупа и бумаги, которые я забрал в комнате Мэттьюса, были очень красноречивыми. Мне было что показать. Вне всякого сомнения, мое воровство нарушало все правила добычи улик, однако собранного мной было достаточно для того, чтобы колеса закрутились.

Времени уже было за два часа ночи. Я сел за руль «Севиля», заряженный адреналином и заведенный до предела. Завел двигатель и собрался с мыслями: нужно добраться до Оушенсайда и позвонить Майло, а если он все еще в Вашингтоне, то Делу Харди. Потребуется не так уж много времени, чтобы известить власти, и, если повезет, расследование начнется еще до рассвета.

Теперь было как никогда важно держаться подальше от Ла-Висты. Свернув на заброшенную проселочную дорогу, я покатил в полной темноте. Проехал мимо дома Своупов, мимо питомника Маймона, мимо сараев и цитрусовых садов и уже добрался до плато, когда с запада вдруг появилась другая машина.

Я услышал ее до того, как увидел, – как и у меня, фары у нее были погашены. Лунного света едва хватило, чтобы определить ее марку. «Корвет» последней модели, темный, возможно, черный, прижавшийся хищным носом к земле. Громкий рев форсированного двигателя. Задний спойлер. Сверкающие литые диски. Но только когда я увидел широкие покрышки, я изменил свой план.

«Корвет» повернул налево. Проскочив перекресток, я повернул направо и поехал следом, держась на достаточном удалении, чтобы меня не было слышно, и стараясь не потерять из виду низкий черный силуэт. Сидевший за рулем дорогу знал прекрасно и вел машину, словно подросток-лихач, резко отпуская сцепление, входя в повороты на пониженной передаче без торможения, ускоряясь с ревом, свидетельствующим о том, что стрелка тахометра приближается к красной зоне.

Асфальт закончился. «Корвет» пожирал грунтовую дорогу словно полноприводный внедорожник. Подвеска моего «Севиля» протестующее дребезжала, но я не отставал. Черная машина сбросила скорость у перегороженного въезда к нефтяным вышкам, резко свернула к плоской горе и поехала вдоль нее. Быстро ускорившись, она помчалась, буквально обнимая ограду, отбрасывая на металлическую сетку разрезанную на ячейки тень.

Заброшенные нефтяные поля протянулись на многие мили, безлюдные, словно лунный пейзаж. Земля была испещрена оспинами заполненных жижей кратеров. Из трясины торчали ржавые остовы тракторов и тяжелых грузовиков. Над изуродованной землей поднимались ряды спящих буровых установок, одетых в ажурные башни, создающие обманчивое впечатление городских силуэтов.

«Корвет» был передо мной и вдруг исчез. Я затормозил, быстро, но тихо, и медленно пополз вдоль ограды. В одном месте в ней зияла дыра, достаточная, чтобы проехала машина. Стальная сетка была словно выстрижена огромными ножницами. На земле отпечатались следы широких покрышек.

Въехав за ограждение, я поставил машину позади ржавого крана, вышел и осмотрелся по сторонам.

Покрышки «Корвета» двумя толстыми гусеницами извивались между выгнутых железных стен: бочки из-под нефти, установленные друг на друга в три ряда, образовывали барьер длиной сотню ярдов. В воздухе стоял смрад дегтя и паленой резины.

Коридор закончился открытым пустырем. На бетонных блоках стоял снятый с колес старый жилой прицеп. Из единственного зашторенного окна пробивалось пятно света. Дверь была из некрашеной фанеры. В нескольких шагах от прицепа застыла приземистая черная машина.

Водительская дверь открылась. Отпрянув назад, я вжался в стену из пустых бочек. Из машины вышел мужчина с четырьмя большими сумками в руках, на пальце связка ключей. Сумки с продуктами он нес так, словно они ничего не весили. Подойдя к двери прицепа, мужчина стукнул один раз, подождал, стукнул быстро три раза, затем еще один раз, и его впустили внутрь.

В прицепе он пробыл полчаса, вышел со здоровенным топором в руке, положил его на переднее сиденье «Корвета», а сам сел за руль.

После его отъезда я выждал десять минут, затем повторил условный стук. Ответа не последовало, и я постучал еще раз. Дверь открылась. На меня уставились широко раскрытые глаза цвета полуночи.

– Вернулся так скоро…

Прямой широкий рот застыл в изумлении. Девушка попыталась захлопнуть дверь, но я успел вставить в щель ногу. Девушка надавила, но я оказался сильнее и вошел внутрь. Она отшатнулась от меня.

– Вы!

Девушка была прекрасна. Ее глаза горели безумным огнем, огненные волосы были забраны в прическу и заколоты. Выбившаяся прядь подчеркивала изгиб длинной шеи. В ушах висели два тонких кольца. Она была в обрезанных джинсах и белой блузке, не доходящей до талии. Плоский живот был покрыт ровным загаром, стройные ноги имели в длину не меньше мили, заканчиваясь босыми ступнями. Ногти на ногах и руках девушка выкрасила в сочно-зеленый цвет.

Внутри прицеп был разделен на два помещения. Мы находились в тесной желтой кухоньке, пахнущей плесенью. Содержимое одной сумки уже было выложено на стол. Три другие стояли на полу. Порывшись в сушилке для посуды, девушка схватила нож для хлеба с пластмассовой рукояткой.

– Убирайся отсюда, или я тебя зарежу! Клянусь!

– Нона, убери нож, – тихо произнес я. – Я не собираюсь делать тебе больно.

– Брехня! Ты такой же, как и все остальные. – Она стиснула нож обеими руками. Лезвие с зубцами описало неровную дугу. – Убирайся отсюда!

– Я знаю, что тебе пришлось пережить. Выслушай меня.

Нона обмякла. Похоже, она была озадачена. Какое-то мгновение мне казалось, что я ее успокоил. Я сделал шаг вперед, однако ее юное лицо исказилось от боли и ярости.

Шумно вздохнув, девушка набросилась на меня, взмахнув ножом.

Я отступил в сторону, уклоняясь от удара. Нона вонзила лезвие туда, где только что была моя гортань, но нашла только пустоту и, не удержав равновесия, неуклюже подалась вперед. Перехватив ее запястье, я стиснул и тряхнул его.

Нож выпал у нее из руки и с глухим стуком ударился о грязный линолеум. Нона попыталась выцарапать мне глаза своими длинными зелеными ногтями, но я поймал ее за обе руки. Телосложение у нее было нежное, под гладкой мягкой кожей скрывались хрупкие кости, однако ярость придавала ей силы. Она принялась извиваться, лягаясь и плюясь, и ей удалось зацепить мою щеку. С больной стороны. Я почувствовал теплую струйку, щекочущую кожу, затем острое жжение. На пол упали бордовые капли.

Я прижал руки Ноны к телу. Она застыла, глядя на меня с ужасом раненого животного. Вдруг она мотнула головой вперед. Я отпрянул назад, спасаясь от укуса. Вырвавшийся змеей изо рта тонкий язычок поймал кончиком капельку крови. Нона провела им по губам, увлажняя их красным. Натянуто улыбнулась.

– Я выпью тебя до дна, – хрипло произнесла она. – Сделаю все, что ты пожелаешь. Если после этого ты уйдешь отсюда.

– Я пришел не за этим.

– Просто ты не знаешь меня. Я дам тебе почувствовать то, о существовании чего ты даже не догадывался.

Это была фраза из дешевого фильма, но Нона произнесла ее совершенно серьезно, прижимаясь своей промежностью к моей. Лизнув меня еще раз, она разыграла целое представление, глотая кровь.

– Прекрати! – сказал я, отстраняясь от нее.

– О, ну же! – Она снова прильнула ко мне. – Ты классный парень. У тебя такие красивые голубые глаза и густые черные кудри. Готова поспорить, член у тебя такой же миленький, да?

– Нона, хватит.

Надув губки, она продолжала тереться об меня. От ее тела пахло дешевым одеколоном.

– Не сердись, Голубоглазый. Нет ничего плохого в том, чтобы быть большим здоровым парнем с большим толстым членом. Я его уже чувствую. Вот здесь. О да, он огромный. Я с наслаждением с ним поиграю. Возьму его в рот. Проглочу тебя. Выпью до дна. – Она похлопала ресницами. – Я разденусь, и ты поиграешь со мной, пока я буду с тобой заниматься.

Нона снова попыталась меня лизнуть. Высвободив руку, я отвесил ей затрещину.

Она ошеломленно отшатнулась назад, по-детски удивленно уставившись на меня.

– Ты человеческое существо, – сказал я. – А не кусок мяса.

– Я шлюха! – взвизгнула Нона, вцепившись себе в волосы и высвобождая длинные имбирно-рыжие щупальца.

– Нона…

Девушка содрогнулась в ненависти к самой себе и сложила руки в два вопросительных крючка. Однако теперь, нацеленные на ее собственную плоть, они застыли в каких-то дюймах от того, чтобы разорвать до крови это красивое лицо.

Я крепко схватил ее за руки. Какое-то время Нона боролась, осыпая меня грязными ругательствами, затем взорвалась всхлипываниями. Казалось, она вся как-то съежилась, стала меньше. Она долго плакала, уткнувшись мне в плечо. Когда слезы наконец закончились, она бессильно рухнула мне на грудь, немая, обмякшая.

Я усадил ее на стул, вытер лицо салфеткой и другую прижал к своей щеке. Кровотечение прекратилось. Подняв с пола нож, я бросил его в раковину.

Нона сидела, уставившись на стол. Я взял ее за подбородок. Чернильно-черные глаза остекленели и не фокусировались.

– Где Вуди?

– Там, в комнате, – безучастно сказала она. – Спит.

– Покажи.

Нона нетвердо поднялась на ноги. Прицеп был разделен рваной занавеской для душа. Я отдернул ее.

В душном помещении в дальней части прицепа царил полумрак. Обстановка состояла из всякого хлама, купленного на распродажах. Пластиковые стенные панели под березу были покрыты глубокими царапинами. На гвозде криво висел календарь. На дешевом радиоприемнике на дешевом пластиковом столе ярко светились цифры часов. На полу валялись журналы для подростков. Обтянутый синим плюшем диван был раздвинут, превратившись в двуспальную кровать.

Под выцветшим клетчатым одеялом спал Вуди, разметав по подушке медно-рыжие волосы. На тумбочке у изголовья лежали комиксы, игрушечный грузовик, пузырек с таблетками. Витамины.

Дыхание мальчика было ровным, но затрудненным, губы у него распухли и пересохли. Я прикоснулся к его щеке.

– У него жар, – сказал я Ноне.

– Это пройдет, – с вызовом ответила та. – Я даю ему витамин С.

– И как, помогает?

Отвернувшись, она покачала головой.

– Нона, его нужно отвезти в больницу.

– Нет!

Согнувшись пополам, она обхватила руками детскую головку. Прижалась щекой к щеке Вуди, поцеловала его в закрытые глаза. Мальчик улыбнулся во сне.

– Я вызову «Скорую помощь».

– Здесь нет телефона! – с ребяческим торжеством объявила Нона. – Вам придется отправиться на поиски. А когда вы вернетесь, нас здесь уже не будет.

– Вуди очень болен, – терпеливо произнес я. – Каждый дополнительный час задержки увеличивает нависшую над ним опасность. Мы поедем вместе, в моей машине. Собирайся.

– Ему сделают больно! – крикнула Нона. – Как и раньше. Воткнут иголки ему в кости! Поместят его в пластмассовую тюрьму!

– Нона, выслушай меня. У Вуди рак. Он может умереть.

Она отвернулась.

– Я вам не верю.

Я взял ее за плечи.

– А ты поверь. Я говорю правду!

– С чего вы так решили? Потому что вам сказал этот полоумный врач? Он ничуть не лучше всех остальных. Ему нельзя верить. – Девушка повела бедром так, как делала это в клинике. – Ну откуда у Вуди может быть рак? Он никогда не курил, не дышал никакой заразой! Он же ребенок!

– У детей тоже бывает рак. Ежегодно эту страшную болезнь выявляют у тысяч малышей. Никто не может сказать, почему они заболевают, но это так. Практически всех их можно лечить, и многие вылечиваются. Вуди один из них. Дай ему шанс.

Нона упрямо нахмурилась.

– В больнице его травят ядом!

– Чтобы победить болезнь, нужны очень сильные лекарства. Я вовсе не говорю, что это безболезненно, но спасти Вуди жизнь может только медицина.

– Это тот полоумный врач попросил вас сказать мне это?

– Нет. Это я говорю тебе от себя. Вы можете не возвращаться к доктору Мелендес-Линчу. Мы найдем другого специалиста. В Сан-Диего.

Мальчик захныкал во сне. Бросившись к нему, Нона стала негромко напевать колыбельную без слов, гладя его по голове. Вуди успокоился.

Нона взяла его на руки и принялась укачивать. Один ребенок нянчит другого. Безупречные черты лица задрожали, снова появились слезы, неудержимым потоком хлынувшие по щекам.

– Если мы придем в больницу, его заберут у меня. Лучше я буду ухаживать за ним здесь.

– Нона, – сказал я, собирая все свое сострадание, – есть вещи, которые не по силам даже матери.

На какое-то мгновение она перестала укачивать мальчика, затем продолжила снова.

– Я только что был в доме твоих родителей. Видел теплицу и читал дневник твоего отца.

Девушка вздрогнула. Она впервые слышала о дневнике. Но, быстро подавив удивление, она притворилась, будто не замечает меня.

Я продолжал негромко:

– Я знаю, что тебе довелось пережить. Все началось после гибели черимойи. У твоего отца скорее всего уже давно было не все в порядке с психикой, но неудача и собственное бессилие его доконали. Он попытался вернуть уверенность в своих силах, разыграв из себя господа бога. Сотворив собственный мир.

Девушка напряглась. Опустив мальчика, она нежно положила его голову на подушку и вышла из комнаты. Я последовал за ней на кухню, поглядывая на нож в раковине. Приподнявшись на цыпочках, Нона взяла бутылку виски с верхней полки шкафчика, налила себе половину кофейной чашки и, изящно облокотившись о стол, выпила залпом. Непривычная к крепким напиткам, она поморщилась и содрогнулась в приступе кашля.

Похлопав по спине, я усадил ее на стул. Она забрала бутылку с собой. Усевшись напротив, я подождал, когда кашель закончится, и продолжал:

– Все началось с различных опытов. Самые причудливые межродственные скрещивания и сложные привои. И поначалу все это оставалось только таким – причудливым. Не происходило ничего преступного до тех пор, пока твой отец не обнаружил, что ты стала взрослой.

Снова наполнив чашку, Нона запрокинула голову назад и вылила виски в горло – пародия на крутость.

Когда-то в ней не было ничего крутого. По воспоминаниям Маймона, милая рыжеволосая девочка, улыбающаяся и дружелюбная. Проблемы начались только тогда, когда Ноне было уже лет двенадцать. Маймон не знал, в чем дело.

А я сразу догадался.

Нона достигла половой зрелости за три месяца до того, как ей исполнилось двенадцать лет. Своуп отметил в дневнике тот день, когда это обнаружил: «Эврика! Аннона расцвела. Ей недостает духовной глубины, но какое физическое совершенство! Первоклассный подвой…»[44]

Зачарованный переменами в организме дочери, он описывал их терминами ботаники. И пока он наблюдал за ее развитием, на обломках его рассудка сформировался чудовищный замысел.

Какая-то часть Своупа по-прежнему оставалась организованной, дисциплинированной. Способной к аналитическому мышлению, что можно было сказать также и про доктора Менгеле[45]. Совращение девушки было осуществлено с методичностью научного эксперимента.

Первый шаг заключался в том, чтобы лишить жертву всех человеческих качеств. Чтобы оправдать будущее насилие, Своуп переклассифицировал Нону: теперь она уже была не его дочь и даже не человеческое существо. А просто представитель нового экзотического вида. Annona zingiber. Аннона имбирная, рыжая. Пестик, который предстояло опылить.

Далее последовало искажение смысла самого преступления: ежедневные походы в лес позади теплицы были не кровосмешением, а просто новым захватывающим проектом. Подробным изучением межродственного скрещивания.

Своуп изо дня в день жадно ждал возвращения девушки из школы, чтобы взять ее за руку и увести в темноту. Там он расстилал одеяло на земле, мягкой от иголок, не обращая внимания на робкие протесты девочки. На репетицию было потрачено целых полгода – интенсивный курс фелляции – и вот, наконец, проникновение в юное тело, семя, пролитое на землю.

Вечера отводились записи данных: забравшись на чердак, Своуп заносил каждое совокупление в свой дневник, досконально фиксируя все подробности. Обычные исследования.

По записям в дневниках видно, что Своуп держал свою жену в курсе относительно хода экспериментов. Первое время та слабо протестовала, затем смирилась, пассивно соглашаясь с происходящим. Выполняя приказы.

Беременность девочки не была случайностью. Напротив, именно это и было конечной целью Своупа, тщательно просчитанной. Он действовал терпеливо и методично, дожидаясь, когда девочка станет постарше – когда ей исполнится четырнадцать лет – чтобы здоровье зародыша было оптимальным. Старательно расписал менструальный цикл, точно определив срок овуляции. В течение нескольких дней воздерживался от половых отношений, чтобы повысить подвижность спермы.

Все получилось с первой же попытки. Своуп радовался тому, что прекратились месячные, тому, что округлился живот. Был создан новый сорт.

Я рассказал Ноне все, что было мне известно, старательно подбирая слова, надеясь выразить свое сочувствие. Девушка слушала с безучастным лицом, потягивая виски до тех пор, пока у нее не начали слипаться глаза.

– Он превратил тебя в жертву, Нона. Использовал, а затем без сожаления выбросил, когда все закончилось.

Она едва заметно кивнула.

– Представляю себе, как тебе было страшно – в таком возрасте вынашивать ребенка. А затем тебя отослали, чтобы роды прошли тайно.

– Долбаные лесбиянки… – заплетающимся языком пробормотала Нона.

– Ты имеешь в виду Мадронас?

– Да, твою мать! Долбаный приют Мадронас для плохих девочек, твою мать! – Уронив голову, она потянулась за бутылкой. – Этой дырой заправляла долбаная жирная лесбиянка. Орала на всех как сумасшедшая. Щипала и драла за уши. Называла нас отбросами. Шлюхами.

Маймону отчетливо запомнился тот день, когда Нону увезли из города. Он красочно расписал, как она стояла посреди дороги с чемоданом, дожидаясь отца. Готовясь понести наказание за чужие прегрешения.

Маймон отметил, что вернулась Нона другой. Тихой, подавленной. Злобной.

И вот сейчас она говорила, тихим запинающимся голосом:

– Было так больно вытолкнуть из себя этого младенца. Я кричала, а мне закрывали рот. Я думала, что разорвусь пополам. А когда все закончилось, мне не дали его в руки. Забрали его у меня. Моего малыша, и они его забрали! Собрав последние силы, я села, чтобы на него посмотреть. Это меня едва не прикончило. У него были рыжие волосы, совсем как у меня. – Она недоуменно тряхнула головой. – Я думала, что, когда вернусь домой, мне отдадут ребенка. Но он сказал, чтобы я даже не думала об этом. Назвал меня ничтожеством. Просто сосудом. Долбаным сосудом. Это он использовал такое слово для влагалища. Я была годна только для того, чтобы трахаться. Сказал мне, что на самом деле я никакая не мать. А она уже вела себя как его мать. Я же была лишь влагалищем. Сосудом, который использовали и выбросили в мусор. Настало время взрослым взяться за дело.

Уронив голову лицом на стол, Нона принялась всхлипывать.

Я растер ей шею, стараясь утешить словами. Даже в таком состоянии она откликнулась на прикосновение мужчины рефлекторно, подняв лицо и одарив меня пьяной призывной улыбкой и подавшись вперед, демонстрируя соски.

Я покачал головой, и Нона пристыженно отвернулась.

Я проникся к ней таким состраданием, что мне стало физически больно. Как психотерапевту мне нужно было сказать ей определенные вещи. Однако сейчас на это не было времени. Мальчишке в соседней комнате нужна помощь. Я был готов забрать его отсюда помимо воли Ноны, но предпочитал по возможности избежать нового насильственного похищения. Ради них обоих.

– Не ты ведь забрала Вуди из клиники, правильно? Ты ведь очень его любишь и не стала бы подвергать такой опасности.

– Вы правы, – с влажными глазами подтвердила Нона. – Это сделали они. Чтобы не позволить мне стать его мамой. Столько лет я позволяла им обращаться со мной как с отбросами. Держалась в стороне, не мешая им воспитывать мальчика. Ничего не говорила ему из страха, что это его напугает. Малышу очень трудно разобраться в таких вещах. И все это время изнутри его подтачивала смертельная болезнь!

Одну щуплую руку она прижала к сердцу, а второй взяла чашку и залпом осушила ее.

– Но когда он заболел, у меня внутри что-то перевернулось. Словно меня подцепили на крючок и потянули за леску. Я должна была вернуть то, что принадлежало мне по праву. Я долго пережевывала это, сидя вместе с Вуди в пластмассовой комнате, глядя на то, как он спит. Мой ребенок. Наконец я решилась. Как-то вечером усадила их в номере в мотеле и сказала, что ложь тянулась слишком долго. И пробил мой час. Я сама должна заботиться о своем ребенке.

Они… он смеялся надо мной. Осадил меня, обозвал дерьмом, сказал, что я ни на что не годна. Долбаный сосуд. Сказал мне убираться ко всем чертям, и так будет всем лучше. Но на этот раз я стояла на своем. Боль у меня внутри была слишком сильной. Я выложила им всё, сказала, что они мерзкие, развратные. Грешники. Сказала, что рак… что болезнь – это божья кара за их прегрешения. И это они ни на что не годны. Я расскажу об этом всем. Врачам, медсестрам. И когда выяснится правда, их вышвырнут вон, а ребенка отдадут его законной маме.

Ее рука, сжимающая чашку, судорожно задрожала. Подойдя к Ноне сзади, я взял ее руку в свою.

– Я имела полное право! – воскликнула она, резко оборачиваясь в поисках подтверждения.

Я молча кивнул, и Нона обмякла, прижимаясь к моей груди.

Во время визита Барона и Далилы в больницу Эмма Своуп пожаловалась на то, что лечение разобщает семью. Сектанты расценили это как беспокойство по поводу физической изоляции, обусловленной модулем ламинарных воздушных потоков. Однако Эмма высказывала вслух тревогу относительно гораздо более серьезного разрыва, угрожающего рассечь семью так же необратимо, как нож гильотины.

Возможно, уже тогда она поняла, что рана слишком глубокая и заживить ее нельзя. И все же они с мужем попытались наложить швы. Чтобы не допустить утечки отвратительного секрета, они забрали ребенка и подались в бега…

– Они тайком выкрали ребенка у меня за спиной! – сказала Нона, стиснув мне руку, вонзая в нее зеленые ногти. В ней снова вскипала ярость. Тонкая пленка пота выступила над полной, сочной верхней губой. – Как самые настоящие воры, твою мать. Она вырядилась врачом-рентгенологом. Натянула маску и халат, прихваченные из корзины с грязным бельем. Они спустили Вуди в подвал на служебном лифте и вышли через запасный выход. Воры! Вернувшись в мотель, я застала там всех троих. Мой ребенок лежал на кровати, такой маленький и беспомощный. А они собирали вещи и шутили насчет того, как легко им удалось все провернуть. Как никто не узнал ее под маской, потому что никто ни разу не взглянул ей в глаза. Во всем виновата клиника. Он распространялся по поводу смога и прочего дерьма. Пытаясь оправдать то, что они сейчас сделали.

Нона предоставила мне шанс. Настало время повторить свою попытку. Убедить ее по доброй воле уйти отсюда, забрав ребенка.

Однако прежде чем я успел что-либо сказать, дверь распахнулась.

В дверях стоял Дуг Кармайкл, похожий на коммандос из кинобоевика. Его вытянутая вперед рука сжимала двустволку. Другая размахивала здоровенным топором так, словно она была из бальзы. Его черная футболка в сетку не скрывала гипертрофированную мускулатуру. Толстые ноги, испещренные жилками вен и покрытые ковром светлых вьющихся волос, были облачены в обтягивающие белые шорты. Коленные чашечки были выбиты – обычный удел тех, кто увлекается серфингом. Большие грубые ступни были в резиновых пляжных шлепанцах. Светло-рыжая борода аккуратно подстрижена, густо покрытые лаком волосы аккуратно уложены феном.

По сравнению с нашей предыдущей встречей изменились только глаза. В тот день в Венеции они имели цвет безоблачного неба. Сейчас же я заглянул в две черные бездонные дыры: расширенные зрачки окружали тонкие кольца льда. Безумный взор прошелся по прицепу, перейдя от бутылки виски к подвыпившей девушке, затем ко мне.

– Я убью тебя прямо сейчас за то, что ты напоил ее этой отравой!

– Я тут ни при чем. Она пила виски сама.

– Заткнись!

Нона попыталась сесть прямо, но опасно качнулась.

Кармайкл направил двустволку на меня.

– Сядь на пол! К стене, положив руки под себя. Вот так хорошо. А теперь сиди смирно, иначе я сделаю тебе больно. – Повернувшись к Ноне: – Подойди ко мне, сестренка.

Девушка подошла к нему и прислонилась к его туше. Одна могучая рука нежно обняла ее за плечо. Та, что с топором.

– Малышка, он обращался с тобой плохо?

– Нет, все в порядке. Только говорил. Хочет забрать Вуди в клинику.

– А то как же, – презрительно оскалился Кармайкл. – Это у них общая установка. Накачать его отравой и грести лопатой деньги.

Нона подняла на него взгляд.

– Не знаю, Дуг, жар не проходит.

– Ты давала ему витамин С?

– Да, как ты сказал.

– А яблоко?

– Не стал есть. Очень хотел спать.

– Попробуй еще раз. Если Вуди не любит яблоки, здесь есть груши и сливы. И апельсины. – Он кивнул на стоящие на полу сумки. – Всё суперсвежее. Чистая органика, только упакованы. Дай ему фрукты и жидкость, и витамин С, и жар спадет.

– Мальчик в опасности, – вмешался я. – Одними витаминами тут не обойтись.

– Я сказал: заткнись! Ты хочешь, чтобы я прикончил тебя прямо здесь?

– По-моему, он хочет нам добра, – робко заметила девушка.

Кармайкл улыбнулся ей, с искренней теплотой и лишь тенью снисходительности:

– Сестренка, ступай к малышу. Проследи за тем, чтобы он поел.

Нона начала было что-то говорить, но Кармайкл заставил ее замолчать ослепительной белоснежной улыбкой и обнадеживающим кивком. Девушка покорно скрылась за пластиковой занавеской.

Когда мы остались одни, Кармайкл пинком захлопнул входную дверь и встал напротив меня, спиной к столу. Я увидел перед собой два дула его ружья – смертоносную восьмерку.

– Мне придется тебя убить, – спокойно произнес Кармайкл, виновато пожимая плечами. – Ничего личного, понимаешь? Но мы семья, а ты представляешь для нас угрозу.

Меньше всего мне хотелось выразить скептицизм, и, как мне казалось, это у меня получилось. Однако психический радар Кармайкла был настроен так чутко, что сработал непредсказуемо – испорченный аппарат настоящего психопата. Злобно прищурившись, Кармайкл опустил дробовик, целясь в нежную впадину у меня между глазами. Расправив свои здоровенные плечищи, он угрожающе уставился на меня.

– Мы одна семья. И тут нам не нужны никакие анализы крови.

– Разумеется, – согласился я ртом, набитым ватой. – Главное – эмоциональные узы.

Кармайкл пристально посмотрел на меня, убеждаясь в том, что я не говорю с ним снисходительно. Я превратил свое лицо в маску искренности. И заморозил на нем это выражение.

Топор описал дугу, острое лезвие оцарапало пол.

– Вот именно. Главное – это чувства. А наши чувства были выкованы в боли. Мы втроем против всего мира. И наша семья такая, какой должна быть – спасение от всего окружающего безумия. Безопасная гавань. Прекрасная и бесценная. И я должен ее защищать.

У меня не было никакого плана бегства. Пока что я надеялся лишь потянуть время разговорами.

– Понимаю. Ты глава семьи.

Голубые глаза вспыхнули пламенем газовых горелок.

– Единственный. Остальные двое были плохими – одно только название, что родители. Они злоупотребляли своими правами. Пытались разрушить семью изнутри.

– Знаю, Дуг. Сегодня я побывал в доме. Видел теплицу. Прочитал дневники, которые вел Своуп.

Лицо Кармайкла исказилось в страшной гримасе. Вскинув руку, он взмахнул топором, и наточенное лезвие, описав ослепительную параболу, врезалось в стол. Пластик разлетелся вдребезги, весь прицеп содрогнулся. Движение это далось Кармайклу без какого-либо усилия, он даже не пошевелил рукой, сжимающей ружье. За занавеской послышался какой-то шорох, но девушка не появилась.

– Я сейчас собирался уничтожить эту помойную яму, – прошептал Кармайкл, высвобождая лезвие. – Вот этим. Разрубить в щепки всё до последней доски. Разнести на части весь дом. А затем сжечь его дотла. Но, приехав на место, я обнаружил, что замок срезан, и вернулся сюда. И очень хорошо, что все так обернулось.

Шумно втянув воздух, он выпустил его со свистом. Дыхание культуриста, привыкшего «качать железо». Натужное, шипящее возбуждением. Поборов страх, я постарался собраться с мыслями: мне нужно переключить внимание Кармайкла на преступления Своупов. Заставить его забыть обо мне.

– Это дурное место, – сказал я. – Трудно поверить, что люди могут быть такими.

– Мне нетрудно, дружище. Я сам пережил все это. Как и сестренка. Мой предок сношал меня, лупил меня и годами твердил, что я полное дерьмо. А эта стерва, которая называла себя моей мамочкой, просто стояла рядом и смотрела на это. Театры разные, спектакль один и тот же. Когда я сказал «выкованы в боли», я знал, о чем говорю.

Как только Кармайкл заговорил о пережитых издевательствах, многое встало на свои места: задержка в развитии, эксгибиционизм, ненависть и паника, когда он говорил о своем отце.

– Сама судьба свела нас с Ноной, – удовлетворенно улыбнувшись, продолжал он. – В одиночку ни она, ни я не справились бы. Но чудо свело нас вместе. Соединило в семью.

– Давно у вас семья? – спросил я.

– Уже много лет. Я приезжал сюда летом, работал на месторождении, простым рабочим. У старого ублюдка были большие планы насчет этого места. «Кармайкл ойл» собиралась осквернить землю, перерыть ее вверх дном и выдавить из нее все соки до последней капли. К несчастью, месторождение оказалось сухим, словно сиськи мертвой женщины. – Рассмеявшись, он стукнул обухом по полу. – Я ненавидел эту работу. Она была грязной, унизительной, нудной, но отец меня заставлял. Каждое лето, словно срок на каторге. Я старался удрать при первой возможности, отправлялся бродить по проселочным дорогам, дышать свежим воздухом. Размышляя о том, как расквитаться с отцом.

Однажды, гуляя по лесу, я встретил Нону. Ей было шестнадцать – самое очаровательное создание на свете, она сидела на пеньке и плакала. Увидев меня, она испугалась, но я ее успокоил. А Нона, вместо того чтобы убежать, или заговорить, начала… – Красивое лицо потемнело и исказилось от ярости. – Выбрось это из своей грязной головы, приятель! Я и пальцем ее не тронул. И все то, что я рассказал про минет тебе и тому фараону, это полная брехня. Я просто хотел навести вас на ложный след.

Я молча кивнул. Мне на ум пришло еще одно объяснение этой выдумки: сладостные грезы. Однако пока что сексуальные позывы Кармайкла в отношении девушки, которую он называл своей сестрой, к счастью, оставались подавленными, и я надеялся, что так будет и дальше.

– Именно потому, что я относился к Ноне не так, как другие мужчины, между нами возникло что-то особенное. Вместо того чтобы наброситься на ее тело, я слушал, что она говорит. Дал ей возможность излить свою боль. Поделился с ней своей болью. Все лето мы встречались и разговаривали. То же самое и на следующий год. Я поймал себя на том, что с нетерпением жду работы на месторождении. Мы узнавали друг друга крупица за крупицей, выясняли, что нам пришлось пройти через одно и то же, осознавали, как мы похожи друг на друга – две половинки одного целого. Мужская и женская составляющие. Брат и сестра, но только больше. Понимаешь, что я хочу сказать?

Я постарался изобразить сочувствие, чтобы он продолжал говорить и дальше:

– У вас сложилась единая личность. Как это иногда бывает у близнецов.

– Точно. Это было прекрасно. Но затем старый подонок закрыл месторождение. Запер все. Я все равно продолжал сюда приезжать. По выходным. В каникулы я проводил здесь по целой неделе. Поселился прямо тут – это был дом сторожа. Я готовил для Ноны. Учил ее саму готовить. Помогал ей делать домашнюю работу. Научил ее водить машину. По вечерам мы долго гуляли. И всегда разговаривали. О том, как хотим убить своих родителей, вырвать с корнем прошлое. Начать все заново, в новой семье. Мы устраивали пикники в лесу. Я хотел брать с собой и малыша, чтобы он тоже был частью нашей семьи. Но эти двое никуда его не отпускали. Нона много говорила о нем, о том, что она собирается заявить о своих правах. Я ее поддерживал, учил ее быть свободной. Мы построили планы на следующее лето. Мы втроем собирались сбежать на какой-нибудь остров. Может быть, в Австралию. Я начал собирать рекламные проспекты, чтобы выбрать лучшее место, и тут малыш заболел.

Нона позвонила мне сразу же, как только приехала в Лос-Анджелес. Она хотела, чтобы я помог ей устроиться в какое-нибудь шоу, но я сказал, что для этого нужны большие связи. К тому же, я уже подготовил номер в «Адаме и Еве». Я уговорил Рэмбо позволить нам работать вместе. Все номера проходили гладко как по маслу. Нам не нужно было ничего репетировать, потому что мы прекрасно знали, что думает другой. Это было все равно что работать в паре с самим собой. Мы получали щедрые чаевые, и я оставлял их Ноне.

И тут как-то вечером она позвонила мне в панике. Сказала, что поговорила с ними начистоту, а те выкрали малыша. Если честно, мне с самого начала не нравилось, что его упекли в больницу, но тут я испугался, что они сбегут за границу, спрячут малыша там, где Нона его уже не найдет.

Я поспешил туда и приехал как раз тогда, когда они уезжали. Своуп выходил из номера, когда я распахнул дверь. До того я с ним никогда не встречался, но мне было чертовски хорошо известно, какое он дерьмо. Он начал было что-то говорить, но я врезал ему по морде. Отключил одним ударом. Тут на меня с криками набросилась женщина, и я ей тоже врезал, по голове.

Они лежали на полу, родственные души. Малыш что-то бормотал во сне. Внезапно Нона сорвалась с катушек и начала громить все вокруг. Я утихомирил ее, сказал, чтобы она подождала здесь, и с трудом запихнул обоих в «Корвет». Ее засунул назад, его усадил спереди. Отвез их на берег рядом с аэропортом, и когда очередной самолет пролетал низко над головой, прикончил обоих. Затем отвез их в одно знакомое место в каньоне Бенедикт и выбросил там. Эти люди заслужили смерть.

Покрутив топорище, Кармайкл принялся жевать похожие на солому усы.

– Полиция обнаружила там еще одно тело, – сказал я. – Женское.

Я оставил недосказанный вопрос висеть в воздухе.

– Знаю, о чем ты подумал, но нет, – ухмыльнулся Кармайкл. – Я с огромной радостью отправил бы туда свою мамочку, но та имела наглость пару лет назад умереть от инфаркта у себя дома в постели. Это меня жутко разозлило, потому что я уже много лет вынашивал план – для старика также уже приготовлен сценарий, который я как-нибудь воплощу в жизнь. Но мамочке удалось сбежать. И тут мне повезло. Я выполнял номер в «Ланселоте», и одна старая шлюха в первом ряду буквально вешалась на меня. Запихивала мне в трусы стодолларовые купюры, лизала щиколотки. Как выяснилось, она была врачом. Рентгенологом. Пару месяцев назад развелась и пустилась во все тяжкие. Она заявилась ко мне в гримерку, налакавшись по самые жабры, принялась меня лапать, подавая откровенные сигналы. Меня это вывело из себя, и я уже собирался выставить ее вон. Но когда я зажег свет, я все увидел: она была похожа на старую сучку, как сестра-близнец. То же самое высушенное лицо, задранный нос, избалованные манеры.

Улыбнувшись, я сказал: «Заходи, милая». Позволил ей удовлетворить меня прямо в гримерке. Дверь оставалась незапертой, туда мог войти кто угодно. Ей было все равно, она просто задрала юбку и забралась на меня. Потом мы отправились к ней домой, квартира на мансардном этаже на берегу океана. Она снова овладела мной, а когда заснула, я ее задушил. – Он невинно округлил глаза. – Кладбище было выбрано. Теперь оставалось его заполнить.

Прислонив топор к плите, Кармайкл сунул свободную руку в сумку и достал большой персик.

– Хочешь?

– Нет, спасибо.

– Они вкусные. И полезные для здоровья. Кальций, натрий. Много витамина А и С. Замечательная последняя трапеза.

Я молча покачал головой.

– Как тебе угодно.

Откусив большой кусок, Кармайкл слизнул сок с кончиков усов.

– Я не желаю вам с Ноной ничего плохого, – сказал я, тщательно подбирая слова. – Я только хочу помочь вашему младшему братику.

– Каким образом? Накачав его отравой? Я прочитал все о том, что с ним собирались сделать. Именно эта дрянь и вызывает рак.

– Не стану кривить душой и уверять тебя в том, будто эти препараты совершенно безобидные. Они очень сильные – отрава, как ты и сказал. Но только так можно убить злокачественную опухоль.

– По мне все это полное дерьмо. – Кармайкл выставил вперед подбородок. – Нона все рассказала мне про тамошних врачей. Кто поручится, что ты другой?

Доев персик, он выбросил косточку в раковину. Достал из сумки сливу и расправился с ней.

– Пошли, – сказал Кармайкл, поднимая топор. – Вставай. Пора кончать с этим. Жаль, я не прикончил тебя в первый раз, из ружья. Тебе же было бы лучше. Ты бы даже не понял, в чем дело. А теперь тебе придется немного помучиться в ожидании того, когда это случится.

Я подошел к двери, подчиняясь дулу двустволки, подталкивающему меня в спину.

– Открой дверь медленно и осторожно, – приказал Кармайкл. – Положи руки на затылок и смотри прямо перед собой.

Я повиновался. Тут послышался шорох занавески для душа, голос Ноны.

– Дуг, не надо его убивать.

– Возвращайся обратно. Я сам с этим разберусь.

– Но что, если он прав? У Вуди жар…

– Я сказал, что сам со всем разберусь! – отрезал блондин, внезапно теряя терпение.

Ответ Ноны, который я не услышал, заставил его смягчить тон.

– Извини, сестренка. День выдался тяжелый, и мы все на взводе. Как только я его прикончу, мы займемся малышом, введем ему В₁₂. Я тебе покажу, как сбить жар. Пара недель – и он будет как огурчик, и тогда мы расстанемся. А через месяц я уже буду учить его, как лететь по волне.

– Дуг, я… – начала было Нона.

Я надеялся на то, что девушка продолжит защищать меня, тем самым отвлекая внимание Кармайкла и давая мне шанс внезапно обратиться в бегство. Однако она осеклась на полуслове. За шлепаньем босых ног последовал шорох задвигающейся занавески.

– Шевелись! – приказал Кармайкл, разъяренный намеком на бунт, что было очевидно по удару холодной сталью мне по почкам.

Распахнув дверь, я шагнул в темноту. Смрад химических реактивов в воздухе усилился, массивная плоская гора застилала небо. Огромные ржавые остовы брошенных машин молчаливо и безучастно рассыпались по истерзанной земле. Просто отвратительное место для того, чтобы умереть здесь.

Кармайкл провел меня по коридору, образованному пустыми бочками. Я метал взгляд из стороны в сторону в поисках путей бегства, однако большие черные цилиндры образовывали высокие железные баррикады, беспощадно сплошные.

За несколько ярдов до конца прохода Кармайкл заговорил, предлагая мне выбор:

– Я могу тебя убить, когда ты будешь просто стоять, стоять на коленях или лежать на земле, как я поступил со Своупами. Или, если тебе страшно оставаться неподвижно, ты можешь побежать, заняться физическими упражнениями, чтобы отвлечь мысли от грядущего. Я не скажу, сколько дам тебе шагов, так что ты сможешь притвориться, будто это обыкновенная пробежка. Убедить себя в том, что ты участвуешь в марафоне. Когда я бегаю, мне становится классно. Быть может, и тебе тоже станет классно. Я зарядил крупной дробью, так что ты ничего не почувствуешь. Что-то вроде одного сильного удара.

У меня задрожали колени.

– Ну же, приятель, – с укором произнес Кармайкл, – держись. Умри достойно.

– Моя смерть ничего тебе не даст. Полиция знает, что я здесь. Если я не вернусь, сюда нагрянет спецназ.

– Ничего страшного. Как только ты перестанешь быть помехой, мы отсюда смоемся.

– Перевозить мальчика в таком состоянии нельзя. Вы его убьете.

Двустволка больно ткнула мне в спину.

– Я не нуждаюсь в твоих советах! Я сам позабочусь о своих близких.

Мы молча дошли до устья металлического русла.

– Ну, как ты предпочитаешь? – спросил Кармайкл. – Стоять на месте или бежать?

Передо мной простирались сто ярдов ровного пустыря. Если я побегу, темнота обеспечит некоторое укрытие, но все равно прицелиться в меня будет проще простого. Прямо за пустошью громоздились горы металлического мусора: мятые листы железа, обрывки проволоки, кран, за которым я спрятал свой «Севиль». Укрытие недостаточное, но, если я спрячусь среди этого хлама, у меня будет время придумать план…

– Не торопись, – великодушно произнес Кармайкл, упиваясь своей звездной ролью.

Ему уже приходилось разыгрывать эту сцену, и он усиленно работал над тем, чтобы внешне выглядеть спокойным и уверенным в себе. Но я понимал, что на самом деле он нестабильный, словно нитроглицерин, и, если его задеть, он забудет свою роль. Моя задача заключалась в том, чтобы отвлечь его внимание, заставив ослабить бдительность, и бежать. Или напасть. Это была смертельно опасная лотерея – внезапная вспышка ярости запросто может заставить Кармайкла нажать на спусковой крючок. Однако в данной ситуации мне терять было нечего, а мысль покорно смириться с избиением меня нисколько не радовала.

– Ну что, определился?

– Все варианты дерьмовые, Дуг, и ты это прекрасно понимаешь.

– Что?

– Я сказал, что ты полное дерьмо.

Зарычав, Кармайкл развернул меня и, отбросив ружье, схватил за шиворот, сдавив шею. Подняв топор, он угрожающе замахнулся.

– Только пошевелись, и я разрежу тебя, как сыр!

Он пыхтел от злости, его лицо блестело потом. От здоровенного тела исходил хищный запах.

Я изо всех сил ударил его коленом в промежность. Вскрикнув от боли, он непроизвольно разжал руку. Отпрянув назад, я упал на землю и пополз на четвереньках, словно краб, обдирая колени и ладони. Пытаясь выпрямиться, я наступил ногой на что-то круглое. Большую стальную пружину. Она покатилась, я не удержал равновесие и упал на спину.

Кармайкл бросился ко мне, лихорадочно дыша, словно ребенок, впавший в истерику. В лунном свете сверкнуло лезвие топора. На фоне черного неба Кармайкл показался мне неестественно огромным.

Поднявшись на четвереньки, я пополз прочь.

– Больно резвый у тебя язык, – задыхаясь, выдавил Кармайкл. – Никакого класса, никакого стиля. Я дал тебе шанс закончить дело мирно. Постарался быть справедливым, но ты этого не оценил. Теперь тебе будет больно. Я прикончу тебя вот этим. – В подтверждение своих слов он взмахнул топором. – Медленно. Кусок за куском превращу тебя в мусор, не спеша. В конце ты будешь молить о пуле.

Из-за пустых бочек появилась фигура.

– Дуг, положи топор!

На свободное пространство шагнул шериф Хоутен, уверенный, безукоризненно одетый. «Кольт» 45-го калибра протянулся вперед, подобно никелированному рукопожатию.

– Положи топор, – повторил Хоутен, направляя пистолет в грудь Кармайклу.

– Не мешай, Рэй, – сказал блондин. – Я должен довести до конца то, что мы начали.

– Только не так.

– По-другому нельзя, – настаивал Кармайкл.

Служитель закона покачал головой.

– Я только что говорил по телефону с типом по фамилии Стёрджис из убойного отдела полиции Лос-Анджелеса. Он справлялся о нашем докторе. Похоже, кто-то вчера ночью пальнул в него, но по ошибке пристрелил не того парня. А на следующее утро доктор исчез. Его усиленно ищут. Я рассудил, что он может оказаться здесь.

– Рэй, он пытается разбить мою семью. Ты сам предостерегал меня насчет него.

– Ты все перепутал, мальчик. Я тебе говорил, что доктор спрашивал про заброшенную дорогу, и советовал подыскать себе новое укрытие. А вовсе не убеждал тебя убить этого человека. А теперь брось топор, и мы спокойно все обсудим. – Держа пистолет направленным в грудь Кармайклу, Хоутен повернулся ко мне: – С вашей стороны было чертовски глупо рыскать здесь, доктор.

– Я посчитал, что это будет лучше, чем сидеть неподвижной мишенью. К тому же в прицепе мальчик, нуждающийся в медицинской помощи.

Шериф яростно тряхнул головой:

– Мальчишка умрет!

– Неправда, шериф. Его можно вылечить.

– То же самое мне говорили о моей жене. Я позволил пичкать ее всякой отравой, но в конечном счете рак все равно сожрал ее. – Он снова повернулся к Кармайклу: – Я до определенной точки покрывал тебя, Дуг, но сейчас дело зашло слишком далеко. Положи топор.

Их взгляды скрестились. Воспользовавшись возможностью, я перекатился из зоны действия топора.

Увидев это, Кармайкл замахнулся.

«Сорок пятый» оглушительно выстрелил. Кармайкл отскочил назад, вскрикнув от боли. Он зажал рукой бок, сквозь пальцы проступила кровь. Невероятно, но вторая рука продолжала сжимать топор.

– Ты… меня ранил, – изумленно пробормотал Кармайкл.

– Просто царапина, – бесстрастно заметил Хоутен. – Жить будешь. А теперь, черт возьми, брось топор, парень!

Поднявшись на ноги, я чуть сдвинулся к лежащей на земле двустволке, стараясь держаться так, чтобы блондин не дотянулся до меня топором.

Дверь жилого прицепа распахнулась, проливая на пустырь холодный белый свет. Нона выбежала на улицу, окликая Кармайкла по имени.

– Сестренка, хватай ружье! – крикнул тот.

Это приказание вырвалось сквозь стиснутые болью челюсти. Рука, сжимающая топор, тряслась. Та, которая зажимала рану в боку, блестела красным от запястья до кончиков пальцев. Липкая кровь стекала по костяшкам и капала на землю.

Застыв на месте, девушка широко раскрытыми глазами уставилась на алый цветок, расползающийся на земле под ногами у Кармайкла.

– Ты его убил! – взвизгнула она и, подбежав к Хоутену, принялась колотить его кулаками.

Шериф отстранил ее от себя, не спуская глаз с раненого. На удары Ноны он не обращал внимания. В конце концов Хоутен отпихнул ее прочь, и девушка, не удержавшись на ногах, упала.

Я придвинулся еще чуть ближе к ружью.

Нона поднялась на ноги.

– Ах ты грязный старый козел! – крикнула она шерифу. – Ты должен был нам помогать, но ты его убил!

Хоутен с деревянным лицом смотрел мимо нее. Внезапно Нона бросилась в ноги к Кармайклу.

– Дуг, не умирай! Пожалуйста! Ты мне так нужен!

– Возьми ружье! – заорал тот.

Тупо взглянув на него, Нона кивнула и направилась к оружию. Она находилась к двустволке ближе, чем я, поэтому настал момент действовать. Как только Нона наклонилась, я бросился к двустволке.

Краем глаза увидев меня, Кармайкл развернулся и рубанул мне по руке топором. Я отдернул руку. Кармайкл застонал от боли, но, не обращая внимания на кровоточащую рану, рубанул снова. Лезвие прошло всего в каких-то дюймах от меня.

Присев, Хоутен схватил «сорок пятый» двумя руками и выстрелил Кармайклу в затылок. На выходе пуля разорвала блондину гортань. Схватившись за шею, Кармайкл хрипло втянул воздух и рухнул на землю.

Подобрав двустволку, девушка со знанием дела взяла ее наизготовку. Она уставилась на распростертое на земле тело. Конечности Кармайкла судорожно дергались, и Нона завороженно смотрела на них до тех пор, пока они не застыли неподвижно. Ночной ветерок развевал ее распущенные волосы, напуганные глаза были влажными.

Кишечник Кармайкла громко исторг скопившиеся в нем газы. Красивое лицо девушки окаменело. Подняв взгляд, она направила оружие на меня, покачала головой и развернулась, целясь в шерифа.

– Ты такой же, как и все остальные! – бросила она ему.

Прежде чем Хоутен успел что-либо ответить, Нона снова переключила свое внимание на труп и начала говорить с ним нараспев:

– Он такой же, Дуг, как и все остальные. Он помогал нам не потому, что он хороший, что он на нашей стороне, как ты наивно полагал. Он поступал так, потому что он долбаный трус. Боясь, что я расскажу о его грязных тайнах.

– Молчи, девочка, – предупредил ее шериф.

Нона пропустила его слова мимо ушей:

– Он трахал меня, Дуг, как и все остальные грязные, злобные старики с их грязными членами и отвислыми мошонками. Когда я еще была маленькой. После того как меня сломало это чудовище. Праведный служитель закона. – Она презрительно фыркнула. – Я дала ему попробовать, и он ухватился обеими руками. И больше не мог остановиться. Это требовалось ему каждый день. У него дома. В его машине. Он подбирал меня, когда я возвращалась домой из школы, и увозил в горы, чтобы там заняться со мной этим. Ну, Дуг, что ты теперь думаешь про нашего старого доброго друга Рэя?

Хоутен крикнул, чтобы она заткнулась. Однако его голосу недоставало убедительности, и он весь как-то обмяк, беспомощно съежился, несмотря на большой пистолет у него в руке.

Всхлипывая, девушка продолжала обращаться к мертвому телу:

– Ты был такой добрым и доверчивым, Дуг… Ты думал, что Рэй наш друг, помогает нам скрываться, так как любит врачей не больше нашего… Потому что он все понимает. Но на самом деле все было не так. Рэй не задумываясь выдал бы нас, если бы я не пригрозила его разоблачить… Рассказать всем, что он меня трахал. И обрюхатил.

Хоутен посмотрел на «кольт». У него в голове мелькнула жуткая мысль, но он ее отбросил.

– Нона, не надо…

– Он считает себя отцом Вуди, потому что я так говорила ему все эти годы. – Погладив ружье, Нона хихикнула. – Ну а сейчас, может быть, я говорю правду, а может быть, нет. Может быть, я даже сама не знаю. Мы ведь не проводили анализ крови, чтобы это выяснить, правда, Рэй?

– Ты сумасшедшая! – воскликнул Хоутен. – Тебя посадят в психушку. – Повернувшись ко мне: – Она сумасшедшая, вы ведь это понимаете, да?

– Неужели? – Обвив пальцем спусковой крючок, Нона улыбнулась. – Впрочем, полагаю, ты разбираешься в сумасшедших. В сумасшедших девочках. Какой, например, была маленькая толстая сумасшедшая Марла, которая всегда держалась одна, раскачивалась из стороны в сторону и писала тупые сумасшедшие стихи. Разговаривала сама с собой, делала в трусики, вела себя как ребенок. Это она была сумасшедшая, правда, Рэй? Толстая, уродливая и по-настоящему чокнутая.

– Заткни свой рот…

– Это ты заткни свой, старый ублюдок! – крикнула Нона. – Кто ты такой, твою мать, чтобы учить меня, что делать? Ты трахал меня каждый день, наслаждался этими похотливыми мгновениями и ни на что не жаловался. Вплеснул в меня свое семя и обрюхатил меня. – Она жутко усмехнулась. – Возможно. По крайней мере именно так я сказала сумасшедшей Марле. Видел бы ты выражение ее свинячьих глазок. Я выложила ей все подробности. Рассказала, как ты набросился на меня, а затем умолял продолжить. Шериф! Должно быть, я очень расстроила бедняжку, потому что на следующий день она взяла веревку и…

Взревев, Хоутен двинулся на нее.

Рассмеявшись, Нона выстрелила ему в лицо.

Шериф обмяк, как намоченная оберточная бумага. Подойдя к нему, Нона нажала на спусковой крючок еще раз. Отшатнулась, получив в плечо удар отдачи, но затем выпрямилась и всадила в Хоутена еще один заряд.

Оторвав ее пальцы от оружия, я бросил его на землю между двумя трупами. Нона не оказала никакого сопротивления. Положила голову мне на плечо и обворожительно улыбнулась.

Взяв ее за руку, я отправился искать «Эль-Камино». Найти машину Хоутена оказалось нетрудно. Он оставил ее прямо у дыры в ограде. Не спуская с Ноны глаз, я воспользовался полицейской рацией.

Тихим воскресным днем, ближе к вечеру я стоял на лужайке перед входом в «Пристанище» и ждал Благородного Матфея. На протяжении последних тридцати шести часов южную половину штата беспрестанно терзали раскаленные ветры, и, хотя уже приближалось время заката, жара упорно отказывалась отступать. Мокрый от пота, одетый не по погоде в джинсы, фланелевую рубашку и кожаный жилет, я жаждал поскорее оказаться в тени старых дубов, окружающих фонтан.

Мэттьюс вышел из главного здания в окружении кокона последователей и, бросив взгляд в мою сторону, жестом предложил им разойтись. Поднявшись на возвышение, они расселись и занялись медитацией. Мэттьюс приблизился ко мне, медленно, размеренно, глядя себе под ноги, словно ища что-то в траве.

Мы оказались лицом к лицу. Не поздоровавшись со мной, Мэттьюс опустился на землю, сложился в позу лотоса и погладил бороду.

– Я не вижу на вашей одежде карманов, – сказал я. – Нет места, чтобы вместить значительное количество наличных. Надеюсь, это не означает, что вы не отнеслись ко мне серьезно.

Не обращая на меня внимания, Мэттьюс сидел, уставившись в пустоту. Я терпел это несколько минут, затем разыграл спектакль, показывая, что начинаю терять терпение.

– Мэттьюс, прекратите этот вздор насчет святого гуру. Пора поговорить о деле.

Муха села Мэттьюсу на лоб, не спеша прошла по краю кратера шрама. Похоже, ему не было до нее никакого дела.

– Изложите свое дело, – негромко произнес он.

– Я полагал, что достаточно ясно сказал все по телефону.

Сорвав стебель клевера, Мэттьюс покрутил его в своих длинных пальцах.

– Да, некоторые вещи. Вы признались в незаконном проникновении на территорию, нападении на брата Барона и грабеже со взломом. Остается неясным, почему у нас с вами должны быть какие-то… дела.

– Однако вы здесь. И слушаете.

Он усмехнулся:

– Я горжусь тем, что всегда стараюсь быть беспристрастным.

– Послушайте, – сказал я, разворачиваясь, чтобы уйти, – последние два дня выдались для меня очень тяжелыми, а терпеть вздор я и в лучшие времена не умел. Я ясно выразился, что мне нужно. Если вам нужно время, чтобы подумать, пожалуйста. Просто добавляйте по тысяче в день в качестве пени за задержку.

– Садитесь, – сказал Мэттьюс.

Усевшись напротив, я подобрал под себя ноги. Земля была горячая, словно сковорода. Зуд у меня в груди и животе усилился. Вдалеке сектанты отвешивали поклоны и обнимались.

Отпустив бороду, Мэттьюс рассеянно провел ладонью по траве.

– В телефонном разговоре вы упомянули значительную сумму, – сказал он.

– Сто пятьдесят тысяч долларов. Тремя частями по пятьдесят тысяч каждая. Первая сегодня, остальные две с шестимесячным интервалом.

Он усиленно постарался изобразить, что находит мои слова занятной шуткой.

– Во имя всего святого, с какой стати я должен заплатить вам такие деньги?

– Для вас это мелочь. Если та партия, которую я видел пару дней назад, для вас обычное дело, вы со своими зомби запихиваете столько себе в нос всего за одну неделю.

– Вы намекаете на то, что мы применяем незаконные наркотики? – насмешливо спросил Мэттьюс.

– Боже упаси! Вне всякого сомнения, вы забрали припасы из тайника и перепрятали их в другое место, и теперь готовы с распростертыми объятиями встретить полицейский обыск. Как это было в тот раз, когда я впервые побывал здесь. Но у меня есть моментальные фотографии с вашего сборища, из которых можно составить отличный альбом старческой порнухи. Дряблые, потрепанные тела, сплетающиеся в порывах страсти. Миски со «снежком» и соломинки в носах. Не говоря про пару отчетливых снимков тайника у вас в комнате под книжным шкафом.

– Фотографии взрослых людей, по взаимному согласию занимающихся сексом, – повторил Мэттьюс, внезапно переходя на тон профессионального юриста, – миски на столе, содержащие неизвестное вещество. Пластиковые пакеты. В сумме это ничто. На сто пятьдесят тысяч определенно не тянет.

– Сколько будет стоит избежать обвинения в убийстве?

Мэттьюс прищурился, и лицо у него стало волчьим, хищным. Он попытался пересмотреть меня, но это состязание изначально было обречено на проигрыш. Зуд стал невыносимым, и я обрадовался возможности хоть немного отвлечься, глядя на эту жестокую маску.

– Продолжайте, – наконец сказал Мэттьюс.

– Я снял с документа три копии, добавил к каждой по странице разъяснений и положил в разных надежных местах. Вместе с фотографиями и инструкциями прокурорам на случай моей безвременной кончины. А перед этим я несколько раз все перечитал. Очень увлекательно.

Внешне Мэттьюс оставался спокойным, однако его выдала правая рука. Костлявые белые пальцы вцепились в землю и выдрали клок травы.

– Общие слова не имеют никакой ценности, – хрипло прошептал он. – Если у вас есть что сказать, выкладывайте.

– Хорошо, – сказал я. – Давайте вернемся назад на двадцать с небольшим лет. Это было задолго до того, как вы затеяли этот бред с гуру. Вы сидите у себя в кабинете на Кэмден-драйв. Напротив неказистая маленькая женщина по имени Эмма. Она приехала в Беверли-Хиллз издалека, из захолустного городка под названием Ла-Виста, и заплатила вам сто долларов за конфиденциальную юридическую консультацию. По тем временам большие деньги.

История Эммы печальная, хотя вы, несомненно, находите ее третьесортной мелодрамой. Оказавшись в ловушке брака без любви, Эмма решила найти утешение в объятиях другого мужчины. Который дал ей почувствовать то, о существовании чего она даже не догадывалась. Эта связь явилась спасением, райским блаженством. До тех пор пока Эмма не обнаружила, что забеременела от своего любовника. В панике она скрывала беременность сколько могла, а когда это уже стало проявляться внешне, сказала мужу, что ребенок его. Рогатый муж пришел в восторг и решил отпраздновать это знаменательное событие, и, когда он откупорил бутылку шампанского, бедная Эмма едва не умерла от стыда.

Она подумывала об аборте, но побоялась пойти на него. Она молила Бога о выкидыше, но этого не произошло. Вы спрашиваете у нее, рассказала ли она о проблеме своему любовнику, и она приходит в ужас от одной только мысли об этом. Он один из столпов общества, помощник шерифа, на которого возложена обязанность поддерживать закон и порядок. В довершение ко всему он женат, и его собственная жена также беременна. Зачем разрушать сразу две семьи? К тому же он уже давно не объявлялся, подтверждая подозрения Эммы в том, что для него эта связь с самого начала была исключительно плотской. Чувствует ли Эмма себя брошенной? Нет. Она согрешила и теперь расплачивается за это.

По мере того как у нее в чреве зреет зародыш, растет и бремя ее тайны. Эмма живет во лжи восемь с половиной месяцев и больше не может вынести это. В тот день, когда ее мужа нет в городе, она садится на автобус и едет на север, в Беверли-Хиллз.

И вот Эмма сидит в вашем большом роскошном кабинете, чувствуя себя не в своей тарелке, до родов считаные дни, она в смятении, ей страшно. Много бессонных ночей она обдумывала, как ей быть, и наконец приняла решение. Она хочет обрести свободу. Развод, быстрый и легкий, без каких-либо объяснений. Она уедет из города, родит ребенка одна, возможно, в Мексике, отдаст его в приют, после чего начнет новую жизнь вдали от места своего грехопадения. Эмма прочитала о вас на страницах голливудского журнала и рассудила, что вы именно тот, кто ей нужен.

Чем дольше вы ее слушаете, тем очевиднее для вас становится, что о быстром и легком разводе не может быть и речи. Процесс получится долгим и грязным. Само по себе это не остановило бы вас от того, чтобы за него взяться, поскольку именно грязные дела приносят самые жирные гонорары. Но Эмма Своуп не ваша клиентка. Тусклая, бесцветная провинциалка. Что гораздо важнее, от нее не пахнет деньгами.

Вы забрали ее сотню и отговорили прибегать к вашим услугам. Посоветовали обратиться к адвокату из местных. Эмма ушла от вас с красными глазами и большим животом, а вы задвинули дело в архив и забыли о нем.

Много лет спустя вас ранили в голову, и вы решили кардинально изменить свою жизнь. К тому времени у вас имелись связи со многими из тех, кто ворочает большими деньгами, а в Лос-Анджелесе это также означает и наркобизнес. Не знаю, кому первому пришла в голову эта мысль, вам или кому-то еще, но вы принимаете решение зарабатывать мегадоллары в качестве посредника в торговле кокаином и героином. И то, что это занятие преступное, только добавляет привлекательности, поскольку вы считаете себя жертвой системы, которой вы так преданно служили. Да и деньги и власть также значительные.

Для успеха предприятия вам нужно место недалеко от мексиканской границы и хорошее прикрытие. Ваши новые партнеры предлагают маленький аграрный городок к югу от Сан-Диего, Ла-Виста. Они знают, что прямо на окраине города выставлен на продажу старый монастырь. Место тихое и уединенное. Они уже давно нацелились на него, но нужно придумать, как избежать назойливого любопытства местных жителей. Вы смотрите на карту, и что-то щелкает у вас в сознании. Пуля не уничтожила старые воспоминания. Нужно порыться в архивах. Ну, как у меня пока что получается?

– Продолжайте, я вас внимательно слушаю.

Ладонь Мэттьюса была зеленой и влажной от вырванной травы, сжатой в комок.

– Вы проводите небольшие исследования и выясняете, что Эмма Своуп так и не обратилась к другому адвокату. Визит к вам явился единственной вспышкой инициативы в ее робком и покорном существовании. Замкнувшись в себе, Эмма проглотила свою тайну и жила с ней. Родила очаровательную рыжеволосую дочь, которая выросла и стала необузданным подростком. Герой-любовник также здесь, поддерживает правопорядок. Но теперь он уже не помощник шерифа. Он главный начальник. Человек, на которого все смотрят снизу вверх. Такой могущественный, что он определяет эмоциональный тон города. Прибрав его к своим рукам, вы будете вольны делать все, что пожелаете.

На вытянутом бородатом лице не осталось и следа былой спокойной невозмутимости.

– Скользкие людишки со своими вонючими мелкими интригами, – прорычал Мэттьюс. – Пребывают в заблуждении, будто их никчемная жизнь имеет какой-то смысл.

– Вы отправили шерифу копию дела, пригласили его в Беверли-Хиллз для разговора, в глубине души ожидая, что он оставит ваше письмо без ответа или просто пошлет вас к черту. Что могло произойти в худшем случае? Незначительный скандал? Досрочный выход на пенсию? Но шериф прибежал к вам как миленький на следующий день, правильно?

Мэттью рассмеялся вслух. В этих звуках не было ничего приятного.

– Заявился спозаранку, – кивнув, подтвердил он, – в своем нелепом ковбойском наряде. Попытался строить из себя крутого, но сам дрожал как осиновый лист – дурак!

Это воспоминание доставило ему злорадное удовольствие.

– И вы сразу же поняли, – продолжал я, – что задели что-то жизненно важное. Разумеется, только на следующий год, когда девушка пришла работать к вам, вы сообразили, в чем дело, однако вам не требовалось понимать правду, чтобы ее конвертировать.

– Этот деревенщина готов был купиться на любой блеф, – презрительно заметил Мэттьюс.

– Должно быть, – сказал я, – то лето выдалось интересным. Ваша новенькая организация оказалась под угрозой со стороны шестнадцатилетней девушки.

– Нона оказалась настоящей нимфоманкой, – презрительно поморщился Мэттьюс. – Она была падкой на стариков. С самого первого дня, как она попала сюда, до меня стали доходить слухи. Однажды я застал в кладовке, как она берет в рот у шестидесятилетнего пердуна. Оторвал ее от него и вызвал Хоутена. И то, как они посмотрели друг на друга, красноречиво объяснило мне, почему то давнишнее дело превратило его в тряпку. Он трахал собственную дочь, сам того не зная. Я понял, что крепко держу его за яйца. Навсегда. И дальше мне не составило никакого труда заставить его работать на меня.

– Как это оказалось кстати.

– Лучше не придумаешь! – просиял Мэттьюс. – Перед выборами, когда пограничная охрана начинала особо усердствовать, Хоутен отправлялся в Мексику и сам доставлял нам груз. Нет ничего лучше персонального полицейского эскорта.

– Чертовски выгодный расклад, – сказал я. – Такой стóит сохранить любой ценой. На вашем месте я бы посчитал сто пятьдесят тысяч выгодным предложением.

Мэттьюс уселся поудобнее. Воспользовавшись возможностью, я распрямил ноги и скрестил их наоборот. Одна нога успела затечь, и мне пришлось осторожно встряхнуть ее, чтобы восстановить кровообращение.

– До сих пор я слышал одни только предположения, – спокойно произнес Мэттьюс. – Ничего такого, что можно считать товаром.

– Это еще не все. Давайте поговорим о докторе Огюсте Валькруа. Осколок шестидесятых, ярый сторонник свободной морали. Не знаю точно, как вы с ним сошлись, но, вероятно, Валькруа занимался наркотиками в Канаде и был знаком кое с кем из ваших партнеров. Он стал одним из ваших распространителей, взял на себя торговлю в клинике. Какая «крыша» может быть лучше настоящего врача?

Как я понимаю, Валькруа мог получать товар двумя путями. Иногда он сам приезжал сюда за ним, притворяясь, будто посещает семинар. Когда же это было неудобно, вы отправляли товар ему в Лос-Анджелес. Вот чем занимались там Граффиус и Далила в тот день, когда они навестили Своупов. Визит вежливости после передачи партии наркоты. Несмотря на подозрения Мелендес-Линча, они не имели никакого отношения к нежеланию Своупов продолжать лечение Вуди и последующему похищению мальчика из клиники.

Человек Валькруа был никудышный, но он умел слушать пациентов, заставляя их раскрываться. Эту способность он использовал, чтобы совращать – и исцелять, но крайне редко. У него сложились хорошие отношения с Эммой Своуп – он был единственным, кто видел в ней не пустышку, а сильного человека. Потому что он знал о ней то, что больше не знал никто.

Диагноз рака, поставленный ребенку, способен разбить сложившийся уклад семьи, нарушить прежний характер взаимоотношений. Мне неоднократно доводилось видеть такое. Для Своупов стресс оказался сокрушительным: он превратил Гарланда в напыщенного шута и заставил Эмму раскаяться в прошлом. Несомненно, Валькруа застал ее в особенно уязвимый момент. Вне себя от раскаяния, она выложила свою исповедь, потому что он показался ей сострадательным человеком.

Любой другой посчитал бы это еще одной грустной историей, сохранив ее в себе. Но для Валькруа информация имела другое значение. Вероятно, он наблюдал за Хоутеном и недоумевал, почему тот с такой готовностью выполняет ваши приказания. И он был начисто лишен морали – конфиденциальность для него ничего не значила. Когда его будущее на врачебном поприще начало выглядеть шатким, Валькруа приехал сюда и выложил то, что ему известно, потребовав больший кусок пирога. Вы притворились, будто уступаете, накачали его наркотиками так, что он забылся сном, после чего приказали одному из ваших верных последователей отвезти его в Уилмингтонские доки, на полпути отсюда до Лос-Анджелеса. Второй поехал следом в другой машине. Они подстроили смертельную катастрофу, проследили, чтобы все прошло гладко, и уехали. Техника достаточно простая: вставить доску в распорку между сиденьем и педалью газа…

– Очень близко, – улыбнулся Маттиас. – Мы использовали ветку. Ветку яблони. Чистая органика. Валькруа врезался в стену на шестидесяти милях в час. По словам Барри, после этого он стал похож на омлет с помидорами. – Облизнув усы, Мэттьюс бросил на меня жесткий многозначительный взгляд. – Он быстро сообразил, что к чему, алчная свинья!

– Если это должно было меня запугать – тщетные потуги. Сто пятьдесят тысяч. И ни цента меньше.

Гуру вздохнул.

– Сами по себе сто пятьдесят тысяч – это неприятность, – сказал он. – И терпимая. Но кто сказал, что на этом все прекратится? Я покопался в вашем прошлом, Делавэр. Вы были в своем ремесле одним из лучших, однако в настоящее время работаете лишь от случая к случаю. Несмотря на кажущуюся леность, вы любите жить хорошо. Это меня беспокоит. Ничто не вскармливает алчность так быстро, как значительный разрыв между «хочу» и «имею». Новая машина, пара поездок на дорогие курорты, первый взнос за квартиру в Маммоте – и от ста пятидесяти тысяч ничего не останется. И не успею я опомниться, как вы вернетесь с протянутой рукой.

– Я не жадный, Мэттьюс, просто изобретательный. Если бы ваши исследования были доскональными, вы бы узнали, что я сделал кое-какие выгодные вложения, которые до сих пор приносят неплохие деньги. Мне тридцать пять лет, я твердо стою на ногах, я безбедно жил без ваших денег и могу и дальше жить так до бесконечности. Но мне пришлась по душе мысль обобрать мастера обирать других. Единоразовое предприятие. Когда все сто пятьдесят тысяч окажутся у меня в руках, вы больше никогда меня не увидите.

Мэттьюс задумался:

– Как насчет двухсот тысяч кокаином?

– Об этом не может быть и речи. Я никогда не прикасался к этой дряни. Только наличные.

Поджав губы, он нахмурился:

– А вы крепкий орешек, доктор. У вас есть чутье убийцы – чем я восхищаюсь. Барри ошибался насчет вас. Он сказал, что вы прямая стрела, самоуверенный до тошноты. А на самом деле вы шакал.

– Психологом он был отвратительным. Никогда не понимал людей.

– Как и вы, судя по всему.

Внезапно поднявшись на ноги, Мэттьюс махнул рукой собравшимся на пригорке сектантам. Те дружно встали и двинулись вперед – батальон в белом.

Я резко вскочил.

– Мэттьюс, вы совершаете ошибку! Я предпринял меры предосторожности как раз на такой случай. Если я к восьми вечера не вернусь в Лос-Анджелес, папки вскроют. Одну за другой…

– Ты, козел! – оборвал меня он. – Когда я был адвокатом, я пережевывал таких, как ты, с костями и выплевывал! И запугать мозговедов было проще всего. Я заставил одного надуть в штаны прямо в зале суда. А это был самый настоящий профессор, ничуть не меньше. Твоя дилетантская попытка выкрутить мне руки просто смешна. За считаные минуты я выясню, где находятся все до одной папки. Барри хочет допросить тебя лично. Полагаю, это замечательная мысль – его жажда отмщения не имеет границ. Он мерзкий слизняк и великолепно подходит для этой работы. Это будет очень мучительно, Делавэр. А как только информация окажется у меня в руках, от тебя избавятся. Еще один трагический несчастный случай.

Сектанты приближались, угрюмые, похожие на роботов.

– Мэттьюс, остановите их! Не зарывайте себя глубже!

– Очень мучительно, – повторил Мэттьюс, кивком подзывая своих последователей ближе.

Те образовали вокруг нас круг. Непроницаемые лица мужчин и женщин средних лет. Стиснутые губы. Пустые глаза. Пустые души…

Мэттьюс повернулся ко мне спиной.

– А что, если есть и другие экземпляры? О которых я вам не сказал?

– До свидания, доктор, – презрительно бросил он, выходя из круга.

Остальные расступились, пропуская его, и тотчас же сомкнулись, как только он прошел. Я разглядел в толпе Граффиуса. Его дряблое тело дрожало от восторженного возбуждения. На нижней губе повисли слюни. Когда мы встретились взглядами, губа презрительно выдвинулась вперед.

– Взять его! – приказал он.

Шагнув вперед, чернобородый великан схватил меня за руку. Другой здоровяк, грузный, щербатый, схватил меня за другую руку. Граффиус подал знак, и они потащили меня к главному зданию. Два десятка сектантов последовали за нами, распевая погребальную песнь без слов.

Граффиус бежал рядом со мной, с издевкой похлопывая меня по лицу. Задыхаясь от злорадства, он рассказал мне о празднике, который собирается устроить в мою честь.

– У нас есть новое галлюциногенное средство, Алекс, по сравнению с которым «кислота» покажется детским аспирином. Я вколю тебе его в вену и добавлю вдогонку метамфетамина. Тебе покажется, будто тебя окунули в ад и вытащили обратно.

Он мог сказать мне еще многое, однако его словоизлияния оборвал внезапный краткий треск выстрелов, разорвавший тишину симфонией гигантских лягушек. Вторая очередь была длиннее – отрыжка крупнокалиберного автоматического оружия, которую ни с чем не спутаешь.

– Это еще что такое, твою мать! – воскликнул Граффиус, и его бакенбарды задрожали, словно волоски, заряженные статическим электричеством.

Процессия остановилась.

Далее все произошло словно в ускоренном воспроизведении.

Небо наполнилось громом. Рев несущих винтов и мигающие огни вспороли сгущающиеся сумерки. Над головой закружили два вертолета. Из одного донесся раскатистый голос, усиленный мегафоном:

– Я агент Федерального управления по борьбе с наркотиками Сигель! Выстрелы были предупредительными. Вы окружены. Освободите доктора Делавэра и лягте на землю лицом вниз!

Приказ повторился. Снова и снова.

Граффиус крикнул что-то бессвязное. Остальные сектанты словно приросли к земле, воздев взоры к небесам, будто первобытные дикари, обнаружившие новое божество.

Вертолеты нырнули вниз, взъерошив крону деревьев.

Агент Сигель продолжал повторять свое приказание. Сектанты не подчинялись – просто потому, что оцепенели от шока.

Один вертолет направил на группу луч мощного прожектора. Свет был ослепительный. Сектанты прикрыли глаза руками, и началось вторжение.

Десятки бойцов в бронежилетах, вооруженные автоматическим оружием, хлынули со всех сторон с бесшумной эффективностью рабочих муравьев.

Одна группа рейдеров материализовалась из-под моста. Через считаные мгновения вторая появилась из-за главного здания, гоня перед собой унылое стадо скованных наручниками сектантов. Третья нагрянула со стороны поля и взяла штурмом собор.

Я попытался высвободиться, но Чернобородый и Щербатый держали крепко, окаменев в кататоническом ступоре. Ткнув в меня пальцем, Граффиус быстро забормотал что-то, словно обезьяна, накачанная амфетаминами. Подбежав ко мне, он замахнулся кулаком. Я лягнул его правой ногой и попал прямехонько в коленную чашечку. Вскрикнув, Граффиус заплясал на одной ноге. Верзилы тупо переглянулись, не зная, как быть. Через мгновение способность принимать решения у них отобрали.

Нас окружили со всех сторон. Бойцы из-под моста образовали концентрическую окружность вокруг кольца сектантов. Это было пестрое сборище – сотрудники УБН, полиция штата, шерифы округа и по крайней мере один полицейский из Лос-Анджелеса, которого я узнал, – однако действовали все четко и слаженно.

Полицейский-латиноамериканец рявкнул, приказывая всем лечь. На этот раз повиновение последовало мгновенно. Верзилы отпустили мои руки, словно это были оголенные провода. Отступив в сторону, я принялся наблюдать за происходящим.

Бойцы заставили сектантов раздвинуть ноги и тщательно обыскали всех, по два человека на каждого задержанного. Тех, кого уже обыскали, заковывали в наручники и отделяли от группы, словно снимая бусинки с нити, зачитывали им права и под дулами автоматов уводили прочь.

За исключением Граффиуса, которого утащили волоком, вырывающегося и кричащего, члены «Прикосновения» не оказывали никакого сопротивления. Онемевшие от страха, растерянные, они покорно подчинялись полиции и унылой процессией брели в плен в лучах света кружащихся над головой вертолетов.

Массивная дверь в главное здание распахнулась, извергая новый парад пленников и конвоиров. Последним вышел Мэттьюс, в сопровождении целой фаланги полицейских. Он шел как истукан, его губы неистово шевелились. Со стороны это казалось выразительным выступлением в суде, однако гул вертолетов заглушал все звуки. Впрочем, никто все равно его не слушал.

Я проводил взглядом уходящего гуру и, когда вокруг наступило спокойствие, снова ощутил жару. Сняв жилет, я отшвырнул его в сторону и расстегивал рубашку, когда ко мне подошел Майло в сопровождении остролицего мужчины с щетиной на лице. На мужчине под бронежилетом были надеты серый костюм, белая сорочка и черный галстук, и в его движениях сквозила военная выправка. Сегодня утром он показался мне неулыбчивым, но досконально надежным. Представитель УБН старший агент Северин Флеминг.

– Отличное выступление, Алекс! – Мой друг похлопал меня по спине.

– Позвольте вам помочь, доктор, – предложил Флеминг, отстегивая от груди портативный диктофон с радиопередатчиком. – Надеюсь, вам было не слишком неуютно.

– Если честно, зуд был страшный.

– Сожалею. Должно быть, у вас чувствительная кожа.

– Он вообще парень очень чувствительный, Северин.

Улыбнувшись, Флеминг сосредоточился на осмотре диктофона.

– Похоже, все в порядке, – объявил он, убирая устройство в коробку. – Прием в машине был великолепный – у нас первоклассная запись. Рядом сидела прокурор из Министерства юстиции, и, по ее мнению, поле для деятельности будет обширное. Еще раз хочу вас поблагодарить, доктор. Увидимся, Майло!

Пожав нам руки, Флеминг развернулся и ушел, прижимая к груди диктофон, словно новорожденного младенца.

– Что ж, – заметил Майло, – в тебе то и дело раскрываются новые таланты. Голливуд скоро постучит к тебе в дверь.

– Точно, – согласился я, растирая грудь. – Пусть связываются с моим агентом. Встречаемся в ресторане «Поло».

Рассмеявшись, Майло расстегнул бронежилет:

– В этой штуковине я чувствовал себя тем парнем с рекламы покрышек «Мишлен».

– Вид у тебя был классный.

Мы направились к мосту. Небо потемнело, ветер утих. За воротами заворчали ожившие двигатели. Поднявшись на мост, мы пошли по прохладным камням. Протянув руку, Майло сорвал с плети виноградинку, раздавил ее зубами и проглотил.

– Ты сделал великое дело, Алекс, – сказал он. – Рано или поздно Мэттьюса взяли бы за наркотики. Но доконает его обвинение в убийстве. Если добавить к этому то, что шумиха вокруг Засранца утихла, я скажу, неделя выдалась хорошей.

– Замечательно, – устало согласился я.

Через несколько шагов:

– Дружище, у тебя все нормально?

– Все в порядке.

– Думаешь о мальчишке?

Остановившись, я посмотрел Майло в лицо.

– Тебе нужно срочно вернуться в Лос-Анджелес? – спросил я.

Положив тяжелую руку мне на плечо, он улыбнулся и покачал головой.

– Вернуться назад значит окунуться с головой в бумаги. Это подождет.

Стоя в стороне, я смотрел сквозь прозрачный пластик.

Мальчик лежал на койке, неподвижный, но неспящий. Мать сидела рядом, практически полностью обезличенная «скафандром», перчатками и маской. Взгляд ее черных глаз прошелся по модулю, задержался на лице сына, затем вернулся к страницам раскрытой книги у нее в руках. Вуди с трудом поднялся, сказал что-то, она кивнула и поднесла ему ко рту чашку. Это усилие истощило мальчика: он упал на подушку.

– Замечательный малыш, – сказал Майло. – Что говорят врачи о его шансах?

– У него сильная инфекция. Но ему вкачивают через капельницу мощные антибиотики, и врачи полагают, что инфекция отступит. Первичная опухоль увеличилась, она начала давить на диафрагму, что плохо, но пока нет никаких свидетельств новых очагов поражения. Химиотерапия начнется завтра. В целом прогноз по-прежнему благоприятный.

Кивнув, Майло вышел в коридор.

Мальчик заснул. Поцеловав в лоб, мать накрыла его одеялом и снова посмотрела на книгу. Пролистав несколько страниц, она отложила ее и начала наводить в модуле порядок. Покончив с этим, она снова подсела к койке, сложила руки на коленях и неподвижно застыла. В ожидании.

Из комнаты медсестер вышли два судебных пристава. Полный мужчина средних лет и миниатюрная крашеная блондинка. Взглянув на часы, мужчина сказал своей напарнице: «Пора!» Та подошла к модулю и постучала по пластику.

Нона подняла взгляд.

– Время истекло, – сказала женщина.

Поколебавшись, девушка склонилась к спящему ребенку и крепко его поцеловала. Мальчик пробормотал что-то во сне и перевернулся на другой бок. От этого движения отходящие от капельницы трубки задрожали, бутылочка качнулась. Остановив ее, Нона погладила сына по голове.

– Идем, милая, – сказала судебный пристав.

Девушка выбралась из модуля. Она сняла маску и перчатки и сбросила на пол стерильную одежду, открывая под ней спортивный костюм. На спине была сделанная по трафарету надпись «СОБСТВЕННОСТЬ ТЮРЬМЫ ОКРУГА САН-ДИЕГО» и порядковый номер. Медно-рыжие волосы Ноны были забраны в хвостик. Золотые кольца исчезли из ушей. Лицо выглядело более худым и взрослым, скулы стали более отчетливыми, глаза запали глубже. Тюремная бледность уже успела притупить блеск ее кожи. Девушка по-прежнему была красивая, но теперь уже чуть увядшая, словно вчерашняя роза.

Ее сковали наручниками – нежно, как мне показалось, – и повели к двери. Когда она проходила мимо меня, наши взгляды пересеклись. Иссиня-черные глаза на мгновение увлажнились и расплавились. Но Нона совладала с собой, высоко вскинула голову и вышла в коридор.

Я нашел Рауля в лаборатории, сидящим перед компьютером, на котором выводились столбцы цифр и разноцветная диаграмма. Взглянув на страницу распечатки, он пробормотал что-то по-испански, затем повернулся к клавиатуре и снова начал быстро вводить цифры. По мере того как данных становилось больше, полоски диаграммы изменялись. Спертый воздух лаборатории был пропитан едкими испарениями. Приглушенно жужжали и гудели разные навороченные прибамбасы.

– Ты знаешь, – сказал Рауль.

– Да. Она мне сказала.

Он продолжал набирать данные, яростно стуча по клавиатуре. Диаграмма судорожно дергалась.

– Моральные принципы у меня ничуть не лучше, чем у Валькруа. Девчонка заявилась сюда в обтягивающем платьице и доказала это.

Я пришел сюда, намереваясь поддержать Рауля. У меня было что ему сказать. То, что Нону превратили в оружие, в инструмент отмщения, над ней измывались и издевались так, что секс и ненависть неразрывно переплелись у нее в сознании, после чего выпустили в мир слабых мужчин, подобно ракете с головкой теплового наведения. То, что он совершил ошибку, однако это ни в коей мере не умаляло все то хорошее, что он сделал. То, что ему предстоит еще сделать много хорошего. То, что время все вылечит.

Однако все мои слова прозвучали бы впустую. Рауль был человек гордый, и он скинул с себя гордость у меня на глазах. Я видел его растрепанным, обезумевшим, в зловонной тюремной камере, одержимым стремлением во что бы то ни стало найти своего пациента. Его рвение подпитывалось чувством вины, ошибочным убеждением в том, что именно его грех – десять ослепленных похотью минут, в течение которых Нона ненасытно стояла перед ним на коленях, – стал причиной того, что его пациента забрали из клиники.

Я понял, что совершил ошибку, придя сюда. Нашей дружбе пришел конец, и теперь уже не в моих силах поддержать Рауля.

Если спасение для него существует, он должен будет найти его самостоятельно.

Я оставил его уткнувшимся носом в компьютер, ругающим вслух какие-то необъяснимые расхождения в цифрах.

Я медленно ехал на восток по Сансет, размышляя о семьях. Майло как-то сказал мне, что для полицейского вызов на семейную ссору – самая страшная штука, ибо именно тут наиболее вероятны внезапные вспышки насилия, приводящие к смертельному исходу. Значительную часть своей жизни я потратил на то, чтобы разбираться в разорванных связях, гноящейся неприязни и замороженных чувствах, характерных для семей, переживающих трудные времена.

Проще всего убедить себя в том, что ничего не поможет. Что кровные узы умертвят душу.

Но я знал, что для полицейского реальность перекошена ежедневной борьбой со злом, а для психотерапевта искажена чрезмерным обилием встреч с безумием.

Есть семьи, которые работают, воспитывают, любят. И именно благодаря им в сердце появляется уголок, где может найти убежище душа.

Вскоре прекрасная женщина встретит меня на тропическом острове. И мы поговорим с ней об этом.

«Твинки» – марка бисквитных пирожных с кремовой начинкой. В 1979 г. в ходе суда над убийцей известного американского политика Харви Милка защита утверждала, что подзащитного (прежде являвшегося сторонником здорового питания) вывело из душевного равновесия, помимо прочих, более серьезных факторов, употребление в последнее время нездоровой пищи, включая эти пирожные. В прессе упоминание выпечки было представлено как основной аргумент защиты и возмутило граждан, и с тех пор защитой «Твинки» часто называют ходы в судебном разбирательстве, для которых характерна заведомая недобросовестность на грани абсурда.

Родео-драйв – улица в Беверли-Хиллз, известная тем, что на ней расположены фешенебельные магазины известных торговых домов, которые посещают голливудские звезды.

Имеется в виду Рэндалл Хэнк Уильямс (р. 1949), американский рок-музыкант, сын легенды кантри Хэнка Уильямса (старшего).

Кахаку, огон – породы японских карпов кои.

Лимфома Ходжкина, или лимфогранулематоз – рак лимфатической системы высокой степени злокачественности.

Бластома – в строгом смысле: злокачественное образование, возникшее из эмбриональных тканей организма.

Неходжкинские лимфомы, или лимфосаркомы – группа лимфом разной степени злокачественности.

Опухоль Вильмса, или нефробластома – злокачественная опухоль почек, поражающая детей дошкольного возраста.

Холистическая медицина – здесь в самом широком смысле: нетрадиционные методы лечения.

Лаэтрил, или Витамин В₁₇ – торговые названия амигдалина, вещества из косточек персика, абрикоса, миндаля и др., продающегося как онкологическое лекарство, но на самом деле являющегося в лучшем случае вредоносным препаратом, а в худшем – смертельно опасным (из-за высвобождения в организме солей синильной кислоты, цианидов).

Пневмоцистис – гриб, вызывающий пневмонию у людей с ослабленным иммунитетом.

Ламинарный поток – равномерный, без турбулентности.

Матерь Божья (исп.).

Баффало Билл (Уильям Фредерик Коуди; 1846–1917) – знаменитый американский охотник на бизонов и шоумен, создатель зрелищных постановок из жизни Дикого Запада.

Муниты – члены секты «Церковь Объединения», основанной южнокорейским проповедником Мун Сон Мёном.

Эсты – сторонники практик организации «Эрхардовские семинары-тренинги» («ЭСТ»), разработанных американским бизнесменом В. Эрхардом для групповых психологических занятий, призванных «избавить от груза прошлого»: в них широко используются методы психологического давления, ограничения индивидуальных свобод, унижения, из-за чего часты случаи нервных и психических расстройств.

«Ангельская пыль» – фенилциклидин, наркотик, ранее использовавшийся как препарат для наркоза и выведенный из медицинского обращения по причине крайней токсичности.

Дружище (исп.).

«Эскимосский поцелуй» – трение носами.

Ар-деко – стиль на стыке модерна, неоклассики и авангарда, переживавший бурное развитие в 1920–1940 гг.

Венеция – здесь: район Лос-Анджелеса.

Саркома Капоши – высокозлокачественный рак сосудов и кожи.

Уолт Уитмен (1819–1892) – крупнейший американский поэт.

Осмотическое равновесие – одинаковая концентрация растворов с обеих сторон мембраны, достигаемая в результате осмоса, обмена вещества между растворами разной концентрации через эту мембрану.

«Источник жизни» – коммерческая компания, разрабатывавшая тренинги «личностного роста и коммуникации», сходные с саентологическими программами и ЭСТ (см. выше).

Ничего (исп.).

Джеймс Уоррен Джонс (1931–1978) – проповедник, основатель секты «Храм народов», последователи которой совершили в 1978 году массовое самоубийство; Дада Уме Иди Амин (1928–2003) – угандийский государственный деятель, президент страны в 1971–1979 годах (после организованного им государственного переворота); создатель одного из самых жестоких диктаторских режимов в Африке, жертвами которого стали от 300 000 до 500 000 человек.

Уильям Сьюард Берроуз (1914–1997) – один из самых известных американских экспериментальных писателей и контркультурных деятелей.

«Страт» – сокращенное название гитарной модели «Стратокастер» компании «Фендер».

Гэри Купер (наст. имя Фрэнк Джеймс Купер; 1901–1961) – американский актер, суперзвезда «золотого века» Голливуда.

Фредерик Ремингтон (1861–1909) – американский живописец, скульптор и график, известный своими работами на тему Дикого Запада.

Уайетт Берри Стрэпп Эрп (1848–1929) – легендарный стрелок эпохи освоения Дикого Запада, герой многочисленных художественных произведений на эту тему.

Нью-эйдж (англ. New Age, «новая эра») – общее название самых разных движений, противопоставляющих стандартной западной культуре и вообще цивилизации свои мистические учения и практики слияния с природой.

Фредерик Саломон Перлз (1893–1970) – немецко-американский психиатр, один из создателей гештальт-терапии, основанной на принципе создания у пациента целостного образа собственной личности.

Норман Казинс (1915–1990) – американский писатель и общественный активист, один из создателей смехотерапии.

Элвин Тоффлер (1928–2016) – американский социальный теоретик, исследователь влияния технологий на общество.

Чарльз Миллз Мэнсон (1934–2017) – глава секты «Семья», которая совершила в 1969 г. ряд резонансных убийств в Голливуде.

Бетти Дэйвис (наст. имя Рут Элизабет Дэйвис; 1908–1989) – легендарная американская актриса, уступающая в официальном списке величайших женщин – звезд Голливуда только Кэтрин Хепберн.

Амедео Клементе Модильяни (1884–1920) – итало-французский живописец и скульптор, чьей характерной особенностью является изображение человеческих фигур с удлиненными пропорциями и лиц с особым «бесстрастным» выражением.

Чечевица по-веллингтонски – вегетарианский вариант говяжьей вырезки в слоеном тесте, где место говядины занимают чечевица и грибы.

Сэнфорд Баллард Доул (1844–1926) – первый и единственный президент Республики Гавайи (1893–1900), под покровительством которого (уже как губернатора Гавайев в качестве территории США в 1900–1903 гг.) была создана «Гавайская ананасовая компания» его двоюродного брата Джеймса Доула.

Сефарды – группа евреев, обосабливавшаяся от других еврейских групп на Пиренейском полуострове со времен Римской империи; Моисей Маймонид (Моше бен Маймон; 1135–1204) – видный еврейский средневековый богослов и ученый.

Возможно, имеется в виду Этьен Пьер Теодор Руссо (1812–1867) – французский живописец, ведущий мастер барбизонской школы, способствовавшей развитию реалистического пейзажа. Также автор мог подразумевать Анри Жюльена Фелиса Руссо (1844–1910) – французского художника, мастера наивного искусства, многие знаменитые полотна которого содержат изображения буйной растительности.

Подвой – при размножении растений путем прививки – то растение, к чьему стволу прививается часть другого растения, привоя.

Йозеф Менгеле (1911–1979) – нацистский преступник, врач, проводивший медицинские опыты над узниками концлагеря Освенцим (Аушвиц-Биркенау).