Повинуясь высочайшему приказу императрицы Гэммэй, придворный историограф Оно Ясумаро весной 712 г. представил на ее суд три свитка «Записей о деяниях древности». Первый свиток этого древнейшего памятника японской письменности включает в себя свод мифов.
Заключительные два свитка «Кодзики» содержат изложенные в хронологическом порядке события японской истории до начала VII в., генеалогию и деяния первых императоров. «Кодзики» являются священной книгой синтоизма — национальной религии японцев.
Полный перевод памятника публикуется впервые.
В книге использованы иллюстрации из альбома «Нихонбунка-но рэкиси». Токио, 1979. т. 1.
ver. 1.0 — создание fb2 файла (parovoz77)
1. Перевод второго свитка выполнен, в основном, по трем изданиям: Кодзики. Норито. т. 1 / Коммент. Курано Кэндзи. Токио, 1970. (Нихон котэн бунгаку тайкэй)[1] [Главные произведения японской классической литературы].
Кодзики. т. 1 / Коммент. Саэки Арикиё, Кобаяси Ёсинори. Токио, 1983. (Нихон сисо: тайкэй) [Главные произведения японской мысли].
Кодай каё:сю [Собрание фольклорных песен древности]. т. 2 / Коммент. Добаси Ютака. Токио, 1968. (НКБТ).
Использованы также издания памятников:
Манъё:сю. т. 4–7 / Коммент. Такаги Итиноскэ, Ооно Сусуму и др. Токио, 1969. (НКБТ).
Нихонги. т. 67 /Коммент. Сакамото Таро:, Иэнага Сабуро:, Иноуэ Мицусада, Ооно Сусуму. Токио, 1967. (НКБТ).
Синтэн [Синтоистские сказания]. Йокогама, 1936.
2. Переводчик второго свитка придерживался принятого в настоящее время в мировом японоведении принципа транскрибирования японских имен в письменных памятниках, написанных на древнеяпонском языке.
Этот принцип предполагает воспроизводство вариантов имен и топонимов, максимально близких к древнеяпонскому звучанию, реконструированному в работах японских лингвистов XX в. Эта система принята и переводчиком третьего свитка. Однако при этом получилось, что некоторые имена, встречающиеся и в первом, и в последующих свитках, могут показаться читателю разными, в то время как это одни и те же имена. Дело лишь только в том, что покойная проф. Е.М. Пинус в своем переводе первого свитка употребляла их в современном прочтении и произношении, а переводчики второго и третьего свитков — в древнеяпонском.
В частности, современный слог, состоящий из гласной
В настоящее время установлено также, что гласных было больше, чем теперь, в частности, гласные
Чтобы читатель-неспециалист не был введен в заблуждение, ниже приводятся некоторые соответствия, которые помогут устранить неясности:
3. Текст памятника в оригинале — сплошной. Для удобства переводчики условно разбили его на главы, руководствуясь последовательностью, с какой правили древние государи. Их имена — условные названия глав — оформлены в квадратных скобках.
4. В квадратные скобки заключены также все слова, которые добавляются переводчиками для прояснения лексических и синтаксических эллипсов оригинала.
5. Текст, набранный
6. Знак «:» после гласной в японских словах китайского происхождения указывает на ее долготу.
7. Оформление имен и титулов во втором и третьем свитках незначительно различается — имеется в виду употребление дефисов, разбивание длинных имен на части, использование заглавных букв. Причина этого разнобоя — не ошибка редактора, а неодинаковая трактовка имен и их фрагментов у разных переводчиков памятника.
«Кодзики» («Записи о деяниях древности») — один из центральных памятников японской словесности и истории, принадлежащий к числу наиболее древних. Он насчитывает почти тринадцативековую историю и успел обрасти огромным аппаратом комментариев, исследований, трактовок. Однако же не так много пока удалось сделать для прояснения загадок источника, которые по-прежнему сопротивляются усилиям исследователей. Белые пятна относятся и к истории создания «Записей», и к особенностям их дальнейшей жизни в японской культуре, и к отдельным проблемам текстологии. Можно рассуждать о «Кодзики» в целом или выделять его отдельные аспекты — исторический, магико-обрядовый, мифологический, поэтологический, этнологический и т. д. Можно (и без этого не обходится ни один исследователь) сопоставлять «Записи» с последующими памятниками — сводом «Нихонги» («Анналы Японии»), этно-географическими мифологизированными регистрами фудоки («Описания нравов и земель») и другими. Существующие теории «Кодзики» в совокупности выстраивают местами связную, местами противоречивую картину. В нынешнем издании переводчики и комментаторы текста пытаются осветить это сложное явление с возможно большего числа сторон, не смущаясь отдельными противоречиями. Тем более что, вероятно, эти противоречия не будут разрешены, тогда как их фиксация позволит в наиболее адекватно представить нынешнее положение дел в изучении и этого памятника и общую его концепцию, соответствующую современному состоянию знаний.
Начнем с текстологии и зададимся самым первым и фундаментальным вопросом: на каком языке написаны «Кодзики». В очерке к первому свитку «У истоков японской письменности» (Кодзики — Записи о деяниях древности. СПб.: ШАР, 1994. с. 285–296, далее — т. 1) проф. Е.М. Пинус подробно рассказывает о принципах записи, — о тех установках, которые сформулировал сам составитель свода, Оно-но Ясумаро, согласно преданию, записавший текст со слов сказителя (или сказительницы) Хиэда-но Арэ, и о тех предполагаемых принципах записи, которые составляют содержание исследовательских гипотез. В самом общем виде эти гипотезы сводятся к тому, что в тексте, записанном китайскими иероглифами, чередуются три разновидности: фрагменты на чисто китайском языке; фрагменты на чисто японском языке; фрагменты, которые приблизительно, следуя той или иной выбранной системе, можно прочитать по-японски.
Однако, пожалуй, можно сказать, что любая из имеющихся к настоящему времени гипотез тоже, скорее, имеет статус предания. В сущности, всеми вариантами японского прочтения китайского текста мы обязаны знаменитому Мотоори Норинага, синтоисту, ученому так называемой Школы Национальной науки XVIII в.: все трактовки японоязычного произношения текста «Кодзики», в конечном счете, восходят к его труду «Кодзикидэн», даже принадлежащие критикам и научным противникам Норинага. В своих реконструкциях он опирался на круг текстов, в которых японские чтения китайских иероглифов были более или менее артикулированы — на песенный материал антологии «Манъё:сю», указы древних императоров (
Но, тем не менее, вопрос, которым мы задались, не имеет ответа, или их слишком много. Возьмем хотя бы знаменитую первую фразу первого свитка «Кодзики» (в переводе Е.М. Пинус — «Когда впервые раскрылись Небо и Земля…» — т. 1. с. 38). Текст «Кодзики» дошел до нас в разных средневековых списках, некоторые из них содержали глоссы, позволяющие судить о предполагаемом японском чтении китайских иероглифов. Три наиболее ранних списка предлагают такие варианты:
Может показаться, что различие между этими вариантами несущественно, однако в мифологических текстах всякое слово значимо. Например, «Нихонсёки» описывает начало космогонического процесса следующим образом: «В древности, когда Небо-Земля еще были не разделены и Инь-Ян не были разделены, мешанина [эта] была подобна куриному яйцу, темна и содержала почку». «Разделить» и по отношению к Небу-Земле, и по отношению к Инь-Ян комментаторы предлагают читать по-японски и понимать одинаково —
Примечательно, что выдающийся японский этнограф XX в. Оригути Синобу считал правильным читать приведенную (и другие) фразы текста не на том поэтическом (теперь мы сказали бы — мифопоэтическом) наречии, которое реконструировал (или сконструировал) Норинага или даже его средневековые предшественники, а на условно-китайском языке в его японском произносительном варианте с включением японских слов:
Реконструкции Норинага в ряде мест кажутся современным филологам несколько более модернизированными, ближе по языку к эпохе Хэйан, чем к эпохе Нара, при этом категорический отказ Норинага от использования
Стоит также сказать, что хотя «Кодзики» дошли до нас в нескольких списках, мы все же привычно думаем о некоем главном и единственном тексте, к которому они восходят, а между тем к произведениям такого рода особенно применимо суждение О. Мандельштама: «В поэзии, в пластике и вообще в искусстве нет готовых вещей» («Разговор о Данте»). Тем более их нет в круге мифологических сводов — доказательством может служить, например, то обстоятельство, что в раннесредневековых комментариях к «Манъё:сю» говорится о «записях древних деяний» (
Разнятся воззрения исследователей и на композицию «Кодзики». Дошедший до нас памятник состоит из трех свитков: первый повествует об «эре богов», второй охватывает период от легендарного земного первоимператора Дзимму до императора О:дзин, третий — от императора Нинтоку до императрицы Суйко. Второй и третий свитки принято считать квазиисторическими.
О памятнике как о документе, с помощью которого осуществлялся идеологический контроль за прошлым, подробно написано в предисловии А.Н. Мещерякова к настоящему изданию: циклизация мифов и возведение императорского рода и других знатных кланов к божествам-первопредкам позволила утвердить в Японии генеалогический код, ставший фундаментальной категорией японской культуры, при этом, как пишет исследователь, «основным хронологическим модулем второго и третьего свитков служит правление одного императора (исчисляемое годами)». Эта мысль представляется и глубокой, и достоверной.
Однако тогда возникает вопрос — существует ли в таком случае какая-либо разница между вторым и третьим свитками?
Посмотрим, в какие группы организовано повествование в «Нихонги». Там тоже выделена «эра богов», а далее правления земных императоров, начиная с Дзимму, следуют подряд. Некоторые из них соседствуют в рамках одного свитка, но при этом деление довольно дробное, часто наоборот рассказ о каком-то одном правлении занимает целый свиток (всего их в памятнике тридцать). В «Кодзики», как и в «Нихонги», первый свиток представляет собой изложение мифологической истории «эры богов», последующие же правления земных императоров разделены на два свитка, каждый из которых объединяет большое число правителей. Очевидно, что составители свода таким образом разделили предшествующую легендарную историю на два крупных исторических периода, которые для них чем-то отличались друг от друга.
Относительно этих различий существуют разные точки зрения. В этой связи представляется интересным наблюдение уже упоминавшегося Курано Кэндзи. Второй свиток, по мнению Курано, посвящен уже не небесной, а земной истории, но эта история еще разворачивается в непосредственном контакте с богами. При императоре Огдзин, последнем императоре второго свитка, пишет Курано, в Японию корейскими иммигрантами были привезены книги конфуцианского канона, и прежде всего десять свитков «Луньюй». Тем самым закончилась эпоха земных владык, чьи деяния творились во взаимодействии с местными «божествами Неба, божествами Земли», и началась история адаптации китайских религиозных, идеологических, культурных идей и феноменов.
Третий свиток начинается с императора Нинтоку, пекшегося о благоденствии Поднебесной, т. е. населяющего ее народа. Как сказано об этом императоре в «Кодзики», при его попечительстве и заботах люди стали процветать, «поэтому о его правлении говорили, что это было правление мудрого государя» (пер. А.Н. Мещерякова). Оборотом «мудрый государь» исследователь перевел иероглифический бином «сё:тэй», который чаще всего прилагался к мудрым и совершенным мужам, носителям добродетели в конфуцианском смысле, и прежде всего к самому Конфуцию. Конфуцианский пафос правления императора Нинтоку (иероглифы его имени означают китайские понятия, условно переводимые как «гуманность-человечность» — яп.
Итак, третий свиток открывает новый идеологический период, окрашенный конфуцианским влиянием. По мнению Курано, меняется сама концепция императорской власти — «священное дитя небесных богов» превращается в совершенномудрого правителя в конфуцианском понимании этого термина.
Развивая далее свою концепцию, Курано выдвигает предположение о том, почему «Кодзики» обрывает повествование именно на императрице Суйко. Хотя этой правительнице в памятнике посвящено всего несколько строк — о том, из какого дворца она правила, где и когда погребена, — в русле религиозно-идеологической концепции Курано ее правление — естественная граница конфуцианской революции. Как мы знаем из «Нихонги», в рамках ее правления, во времена регентства Сётоку-тайси, называемого современными исследователями «апостолом японского буддизма», был оглашен ряд указов, в соответствии с которыми началось утверждение в Японии буддийских идей, в том числе в области государственности. Таким образом, исследователь выстраивает смену идеологических периодов, соответствующих разным концепциям власти и их религиозным и натурфилософским осмыслениям[3].
Однако «Кодзики» свидетельствует не только о заимствованиях из Китая. Это еще и материал для предположений о том, какова предыстория японского народа, из каких племен, пришедших в разное время на Острова, она складывалась, и какие из них, помимо племени
Было время, когда некоторые мифологи видели в «Кодзики» несколько смещенное, но в целом достоверное изображение древней истории, стараясь реконструировать по мифам этапы заселения островов и завоеваний разных земель страны. Одна из монографий 60-х годов, написанная в Японии на эту тему, так и называлась: «„Кодзики“ — не миф». Но исторические исследования показали, что многие истории, содержащиеся в «Кодзики», например, корейский военный поход императрицы Дзингу, представляют собой или плод чистого вымысла или позднейшую вставку, контаминацию сюжетов и т. п.
Однако если к этому своду и нельзя относиться как к хронике событий, то, во всяком случае, некоторые осторожные предположения все же могут быть сделаны, если они опираются на выверенные процедуры мифологов и фольклористов, работающих с текстами такого рода. В сочетании с анализом археологических памятников, последующих мифолого-летописных сводов и свидетельств китайских хроник «Кодзики» предоставляет важные материалы для этнографических и исторических реконструкций.
В.Н. Горегляд в предисловии к первому свитку «Мифы древней Японии» (т. 1. с. 7–26) дает аналитический обзор трудов, посвященных этой проблеме, в частности, — исследовании, связанных с периодом курганных захоронений (
Меч, зеркало и ожерелье из яшмы (
При этом, хотя алтайские переселенцы сыграли решающую роль в формировании японской культуры, в начале первого тысячелетия нашей эры обитатели Японских островов, как установлено исследователями, принадлежали к племенам разного этнического происхождения и говорили на разных языках. Некоторые ученые насчитывают девять таких этнических компонентов. Принятая теория известного этнографа Ока Масао описывает пять:
1) племена меланезийского типа, занимавшиеся охотой, носители горизонтальной космологии, располагавшей страну мертвых за морем;
2) аустроазиатский тип с юга Янцзы, занимавшийся охотой и возделыванием суходольного риса. Предполагается, что во главе таких общин стояли шаманки. С этой группой Ока Масао связывает солярный культ Аматэрасу и мотив божеств-первопредков Изанаги-Изанами;
3) выходцы из северо-восточной Азии, возможно, тунгусского происхождения, принесшие на острова язык алтайской группы. Для них характерны вертикальная космогония, вера в
4) группа из Юго-Восточной Азии, возможно, австронезийского (микронезийского) типа, прибывшая с юга Китая и принесшая рыболовство и культуру поливного риса, связанную с ритуалами урожая и сложной системой инициаций. Её влияние совпадает с периодом Яёи (250 до н. э. — 250 н. э.);
5) номадическое племя, говорившее на одном из алтайских языков, прибывшее на запад Японии в III–IV вв. Это племя во многих отношениях сходно с северо-восточноазиатской группой, для него также характерны шаманизм и вертикальная космогония, однако главным божеством у них выступает не Аматэрасу, а Такамимусуби[4]. Наиболее же общее деление древних этносов на группы представляет три разновидности: алтайский, австронезийский и
Известный историк и археолог Эгами Намио, например, полагал, что пятая группа схемы Ока Масао, относящаяся к тунгусским племенам, около IV в. продвинулась в Корею и установила там свое господство, после чего под предводительством вождя, выведенного в «Кодзики» под именем императора Суйнин, вторглась в Японию со стороны Кюсю, достигла центра главного острова Хонсю, где и сформировала древнее государство Ямато (так называемая «теория всадников» Эгами). Однако несмотря на то, что эта теория подкреплена рядом археологических и исторических свидетельств, многие авторитетные историки и мифологи обоснованно критикуют ее положения.
Помимо алтайских племен важное место в мифологии и фольклоре древности и раннего средневековья, по-видимому, занимала культура племени
Судя по изображенной во втором свитке «Кодзики» обрядовой практике племени воинов
С большей достоверностью к австронезийскому типу можно отнести племя
Как указывает в предисловии к первому свитку проф. В.Н. Горегляд, ссылаясь на исследования Масуда Касуми, сюжет о братьях Хоори и Ходери не может быть превращенным описанием борьбы между племенами охотников и рыболовов, поскольку этот же сюжет содержится в автохтонной легенде, записанной на Сулавеси. В связи с этим важно отметить, что это обстоятельство само по себе может свидетельствовать о протоавстронезийских связях данной мифологемы и, возможно, — о традиционной ассоциации племени
Примечательно, что в «Нихонги» зафиксирован ритуал
Интересно, что ритуальное использование красной глины, помимо обрядов области Идзумо и племени
Во втором свитке «Кодзики» часты упоминания об
Гораздо больше сходства с культурой Ямато обнаруживает культура Рюкюского архипелага, которая может считаться родственной ей. Некоторые этнографические записи начала XX в. демонстрируют близость обрядовых текстов Ямато и Рюкю, однако от древних времен рюкюских письменных памятников не сохранилось, поэтому материалов для достоверных выводов заведомо не хватает, в японских же мифологических сводах Рюкю и Окинава не упоминаются.
Итак, вклад в культуру Ямато различных племен, не сразу поглощенных главенствующим этносом, а довольно долгое время сосуществовавших рядом с ним в виде этнических изолятов, был довольно значительным.
Говоря о «Кодзики» и вообще о ранней обрядово-мифологической деятельности на Японских островах, исследователи чаще всего выделяют и сравнивают три основные культурно-мифологические зоны — центр Хонсю, Идзумо и юго-восточную часть Кюсю (об этом пишет и В.Н. Горегляд в предисловии к первому свитку). Не только первый, но и второй и третий свитки «Кодзики», а также другие памятники VIII в., несмотря на идеологическую задачу — объединить разные циклы мифов и пантеоны в единую картину мира с императором-тэнно в центре — тем не менее дают достоверный материал для различия этих трех центров, поскольку именно так циклизуются мифы и «Кодзики», и «Нихонги».
В давней работе японского этнографа Мацумото Нобухиро главные отличия между этими тремя циклами усматриваются в том, что для Ямато приоритетным был культ божества солнца, на Кюсю преобладающими были племена, чья деятельность и круг верований по преимуществу были связаны с морем, а для Идзумо характерен культ водных божеств и божеств грома[6].
Известные японские этнографы Ока Масао и Ообаяси Тарё полагают, что точнее будет делить отечественные мифы даже не на три, а на четыре цикла. Первый, повествующий о разделении Неба-Земли, имеет параллели в мифах Центрального и Южного Китая, Южной и Восточной Азии, Полинезии. Второй, связанный с событиями на Такамагахара, Равнине Высокого Неба, обители богов, — обнаруживает сходство с культами неба (Тэнгри) в корейских и монгольских верованиях. Третий, рассказывающий о местности Химука на Кюсю, куда спустился с неба легендарный первопредок земных императоров, в том или ином виде смыкается, по мнению исследователей, с верованиями Индонезии и Юго-Восточной Азии. По поводу третьего цикла разного рода соображений высказывается немало — в частности, многие авторы подчеркивают корейские связи сюжета о схождении Ниниги, о чем далее еще пойдет речь. Четвертый цикл — мифы области Идзумо — имеет параллели в мифах Центрального и Южного Китая и Юго-Восточной Азии[7].
О значении Идзумо говорит проф. В.Н. Горегляд в предисловии к первому свитку. Здесь мы хотим лишь добавить к сказанному им некоторые дополнительные сведения. Идзумо вообще занимает важное место в древнеяпонской культуре — не зря в рамках дворцовых ритуалов во времена Нара — Хэйан отдельно исполнялось благопожелание от наместника (в прошлом — правителя) Идзумо, которому придавалось особое значение, — тем самым выражалось подчинение богов Идзумо богам императорского клана[8]. Предполагается, что эта область, с развитой и независимой культурой, дольше других сопротивлялась усилиям объединителей. Во втором свитке «Кодзики», в главе о государе Судзин, рассказывается о заразных болезнях, насланных на народ божеством Оомононуси (вариант имени Оокунинуси, одного из главных божеств Идзумо), в результате чего люди стали вымирать. В главе об императоре Кэйко, при котором разворачивались деяния Яматотакэру, повествуется о его военном походе на запад и победе над доблестным Идзумотакэру. В сводах встречаются и другие, сходные по характеру детали, свидетельствующие об определенной враждебности и злокозненности земли Идзумо в представлениях обитателей Ямато. Например, из восьмой главы первого свитка явствует, что именно в Идзумо находился склон, отделяющий страну живых и страну мрака, Ёмоцукуни. Кроме того, в «Новом уложении семей и родов» («Синсэн сёдзироку», 815 г.), где все роды были классифицированы по божествам-предкам, оказалось, что все центральные кланы ведут происхождение от «небесных богов», а боги-прародители родов Идзумо — все сплошь «земные боги», которых необходимо было усмирить перед сошествием «божественного внука», легендарного первопредка императорского рода.
Боги Идзумо, прежде всего Сусаноо (Сусаново) и Оокунинуси (Опокунинуси), имеют вполне явственную хтоническую природу, и культы их тесно связаны с земледелием.
По мнению некоторых исследователей, теоним Оокунинуси в древности был титулом вождя области Идзумо. В «Кодзики» он выступает то как божество Идзумо, то оказывается «хозяином» (
Интересно, что обитатели Идзумо до сих пор не вполне идентифицируют себя с центральной Японией, квалифицируя идэумцев как некий отдельный этнос со своей культурой. К этому можно прибавить, что диалект Идзумо значительно отличается от языка центральной части Хонсю, а главный храм этой провинции, Великий храм Идзумо, по своему архитектурному облику представляет собой иной тип ритуальной свайной постройки, чем те варианты, которые распространены в других областях Японии. Некоторые авторы полагают, что прообразом канонического храма Исэ, посвященного Аматэрасу, был амбар, древнее рисохранилище, а храм Идзумо воспроизводит тип древнего жилища. Стоит сказать здесь и о том, что два рода, к которым принадлежат нынешние настоятели Великого храма Идзумо, род Сэнгэ и род Китадзима, считают себя прямыми потомками рода правителей Идзумо (
Что касается цикла, связанного с сошествием на землю императорского предка Ниниги-но микото, то в предисловии к первому свитку В.Н. Горегляд, со ссылкой на работу Исида Эйитиро, говорит о сходстве названия пика Кусифуру, куда спустился Ниниги, с корейскими священными топонимами. Почти сенсационное добавление к этому встречаем у Уэда Масамунэ: в одной из версий сошествия Ниниги, приведенной в «Нихонсёки», гора, где он ступил на землю, называется Соори (Сопори, Софори), что автор прочитывает как японский произносительный вариант названия города Сеул![9] И несмотря на фантастичность этого предположения, оно вполне правдоподобно и согласуется с данными современного сравнительного языкознания. При этом корейское слово
При этом такого рода сходства сюжетов и топонимов далеко не всегда однозначно ведут к установлению их происхождения, да и приведенные классификации мифов оказываются достаточно условными, поскольку составители письменного текста «Кодзики» ставили себе задачу объединения разных мифологических и обрядовых традиций и упорядочения отношений местных пантеонов с культом богов главенствующего клана Ямато.
Особую роль в усилении процессов культурной диффузии сыграло и приморское племя
Таким образом, в мифологических сводах различия культурных слоев просматриваются еще вполне отчетливо. Например, в одной из работ Ообаяси Тарё связывает мотив творца и правителя, рожденных в центре неба, с номадической группой. Согласно его концепции, носители этого мифа — императорский род тэнно и сопутствовавшие ему жреческие кланы. Второй слой мифов, зафиксированный в «Кодзики», вероятно, связан с Юго-Восточной Азией, т. е. с праавстронезийским типом и культурой поливного риса. И, наконец, третий слой мифов группируется вокруг сюжета о появлении космических гигантов в первобытном хаосе или пустоте между небом и землей и о явлении божеств, манифестирующих стадии космической эволюции. По Ообаяси, эти мифы связаны с родом ама, рыбаков, они же демонстрируют сходство с океаническими мифологическими сюжетами[10].
Соответственно по происхождению и функциям различались и всевозможные сверхъестественные существа — божества, духи, души, демоны, представленные в мифах «Кодзики».
Как считают многие ученые, основное понятие
Другой вид духов, наделенный сверхобыденными качествами, —
Опираясь на таксономию богов «Кодзики» (а легко заметить, что имена богов и легендарных персонажей иногда кончаются словом
В частности, другой исследователь, Уэда Масамунэ, на основании анализа теонимов проводит этно-культурные различия между «Кодзики» и «Нихонги», обращая внимание на то обстоятельство, что один из древнейших «богов-одиночек», Такамимусуби, в «Кодзики» титулуется как божество, дух (
Для круга представлений «Кодзики» важнее богиня Аматэрасу, имя которой обычно сопровождается двумя величающими титулами — «великая» и «священная» (Аматэрасу-опомиками), в «Нихонги» же она всего лишь «великая» (т. е. самая большая, главная). Кстати говоря, по мнению авторитетного японского мифолога Мисина Акихидэ (Сёэй), алтайское племя, поклонявшееся Такамимусуби, пришло на Японские острова раньше, чем племя, считавшее своим родовым божеством Аматэрасу.
В связи с принятой в «Кодзики» классификацией богов по титулам упомянем также, что слово
Итак, мы говорили о разных слоях и периодах, соответствующих трем свиткам «Кодзики». Обратимся теперь ко второму свитку, который, как считают многие мифологи, по преимуществу связан с идеологией кланов, почитавших божество солнца Аматэрасу, т. е. с правящим доныне императорским домом.
Второй свиток, что признают практически все исследователи, знаменует переход от космологии к квазиистории; излагаемые в нем события рассказываются не как архетипические, относящиеся к эпохе богов и первопредков, а как некие факты, имевшие место в прошлом, пусть и легендарном. Однако земные персонажи этого свитка еще поддерживают более чем тесную связь с богами. Богов видят во сне, когда те решают изречь свою волю, с ними сталкиваются, когда они принимают вид змея, или стрелы, или белого оленя, богов местности усмиряют, чтобы обеспечить мирное и благополучное управление страной.
Однако связь богов и людей во втором свитке «Кодзики» осуществляется еще и в скрытом виде, на уровне повествовательных сюжетов.
Раздел одной из недавних работ известного японского мифолога Ёсида Ацухико посвящен двум самым ярким фигурам второго свитка, это Хомутивакэ-но мико, принц, сын императора Суйнин, и знаменитый герой мифологического эпоса Яматотакэру.
В своих рассуждениях Ёсида отправляется от наблюдений другого японского мифоведа, Каваи Хаяо, который в ходе дискуссии с коллегой, Юаса Ясуо, обратил внимание на странную перекличку мотивов в сюжетах об этих двух персонажах с мифом о Сусаноо, самом загадочном и противоречивом божестве японской мифологии (в нашем переводе, в соответствии с принятым принципом транскрипции древнеяпонских имен, эти персонажи именуются Помути-вакэ и Сусаново).
Оказывается, что все эти три нарратива обнаруживают очень высокую степень близости составляющих мотивов, только мотивы эти не просто подобны — они отражают друг друга как зеркало, или, по выражению Ёсида, «производят впечатление запущенной назад кинопленки»[14].
В самом деле, о Хомутивакэ утверждается, что он не говорил ни слова, даже когда борода его отросла на восемь ладоней. Как ребенок вел себя и Сусаноо, который «страной, что была [ему] наказана, не ведал, а плакал в голос, пока борода его, в восемь пястей, не достигла середины груди» (т. 1. с. 51). Здесь мы видим явное сходство. Однако далее говорится, что Хомутивакэ обменялся брачной клятвой с Хинага-химэ (Пинага-пимэ), но, увидев ее в образе огромного змея, убежал прочь. В мифе о Сусаноо последний, напротив, побеждает огромного змея, освобождает от него деву Кусинада-химэ и благополучно женится на ней. В обоих случаях это происходит в Идзумо, и родство (или даже тождество) сюжетов самоочевидно.
Рождается Хомутивакэ в горящем шалаше, сделанном из рисовых стеблей, и по просьбе императора Суйнин мать нарекает его Хомутивакэ. Часть
Хомутивакэ впервые заговорил, когда увидел летящего в небе лебедя. Сусаноо перестал плакать, когда достиг Страны Корней, подземного мира.
Зеркальная симметрия обнаруживается и в отношениях обоих персонажей с Оокунинуси: Хомутивакэ приходит к Оокунинуси и обретает речь и силу взрослого, Оокунинуси приходит к Сусаноо, и последний теряет силу и оказывается побежденным. Такого рода совпадений в тексте обнаруживается немало[15].
По той же схеме разворачивается сопоставление Сусаноо и Яматотакэру. Сусаноо спасает жизнь Кусинада-химэ и получает ее в жены. Ототатибана-химэ ценою собственной жизни спасает Яматотакэру, но он теряет при этом жену. Сусаноо, чтобы спасти Кусинада-химэ, превращает ее в гребень. Когда Ототатибана погружается в море, чтобы утихомирить волны и чтобы корабль Яматотакэру благополучно добрался до дому, то проходит несколько дней и к берегу прибивает гребень, который и хоронят как ее заместителя, т. е. каждая из девушек превращается в гребень.
В сюжете о Сусаноо сам этот бог после спасения девушки слагает песню об «Идзумо, где в восемь гряд облака встают»; в сюжете об Яматотакэру перед смертью песню слагает Ототатибана — о «Сагаму средь горных круч». В обоих случаях важное место в повествовании занимает меч Кусанаги — Сусаноо, добыв этот меч из хвоста разрубленного змея, подносит его своей сестре, богине солнца Аматэрасу, и меч становится одной из священных императорских регалий. Яматотакэру получает меч Кусанаги от Ямато-химэ, своей тетушки, жрицы главного храма Аматэрасу и, стало быть, ее заместительницы[16].
Интереснейших совпадений и контрастов такого рода подмечено так много, что взаимосвязанность сюжетов, повествующих о Сусаноо (первый свиток), Хомутивакэ и Яматотакэру (второй свиток), не вызывает сомнений. Интерпретация этого явления, разумеется, допускает самые разные методы и точки зрения. Сам Ёсида склонен толковать эти сходства и различия в неофрейдистском духе, учитывая обстоятельства наличия или отсутствия обоих родителей у этих богов и героев и особенности отношений с ними в раннем возрасте этих легендарных персонажей. Несмотря на то, что эта интерпретация порой вызывает некоторые сомнения, наблюдения Ёсида над текстом и общий ход его поиска представляется и важным, и новым.
В сущности, противоречивость Сусаноо (чем бы она ни объяснялась — сложными обстоятельствами взросления героя или контаминацией нескольких мифологических циклов) сводится к тому, что он предстает то в виде бурного, неистового, хтонического божества (в Ямато), то — в виде культурного героя, спасителя и подателя благ (в Идзумо). Ёсида видит иные две стороны в образе Сусаноо — одну он называет
Ещё одна возможная интерпретация этой ситуации может состоять, например, в следующем. Как известно, на некотором определенном этапе культуры начинается размывание, выветривание мифологических структур и переход от эры богов и мифологического времени к историческому сознанию с его линейно-генеалогическим развертыванием мира. На этом этапе, обычно совпадающем с периодом строительства ранней государственности, происходит кодификация мифов, их сбор и запись. Здесь, в этой точке, начинается и развитие литературы как особой формы деятельности, вычленяемой из архаического единства.
Современные концепции движения от ранней фольклорной словесности к литературе, разработанные такими авторами, как Е.М. Мелетинский, Ю.М. Лотман и С.Ю. Неклюдов, состоят именно в том, что при нарративизации мифа, т. е. в процессе соединения мифов и отдельных мифологических мотивов, в ходе превращения их в единое повествование, как правило, происходит расщепление функций мифологических героев, обычно противоречивых и многофункциональных. Если раньше один герой обладал несколькими свойствами, то теперь возникают персонажи — носители отдельных свойств, вступающие в сложные отношения друг с другом и самим героем. Таким способом строится ранняя сюжетика мифологических сводов разных народов мира, отсюда и начинается сложный процесс возникновения литературных форм.
Итак, свод «Записей о деяниях древности», «Кодзики» свидетельствует нам не только о японских мифах, древнейшем песенном фольклоре, ранней письменной квазиистории, этническом составе населения и архаических обрядах. Это также памятник, в котором поверх этнокультурных, стадиальных, локальных различий прорастает и воздвигается новый целостный космос, именуемый литературой. Как сказал впоследствии один из японских поэтов позднего средневековья:
Два божества-столпа[20], Камуяматоипарэбико-но микото и Итусэ-но микото[21], его единоутробный брат старший, поразмыслили и рекли: «Где бы нам лучше поместиться, чтобы мирно ведать делами Поднебесной, их слушать и зреть? Отправимся-ка на восток», — так рекли и, покинув Пимука, отбыли в Тукуси[22].
Вот, как достигли они местности Ука в стране Тоёкуни, двое тамошних жителей по имени Усатупико и Усатупимэ воздвигли дворец на одной опоре[23] и устроили в их честь пир. Удалившись оттуда, год пребывали [боги] во дворце Вокада в Тукуси. Затем, покинув ту землю и отправившись в направлении столицы, семь лет пребывали они во дворце Такэри в земле Аки. Затем, из той земли изойдя, восемь лет пребывали они во дворце Такасима в Киби.
И вот, когда выходили они из той земли, повстречался им в проливе Паясупи человек[24] — он плыл, сидя верхом на черепахе, ловил рыбу и размахивал крыльями. Подозвали они его к себе и попросили: «Кто ты есть?» «Я — земное божество»[25], — ответствовал тот. И еще они спросили: «Ведомы ли тебе пути морские?» «Отлично ведомы», — отвечал он. И еще они спросили: «Хочешь ли послужить нам?» «Послужу», — был ответ. И тогда, протянувши шест, он опустил его и подтянул их ладью, посему и был наречен Савонэтупико, Отрок Основания Шеста.
Вот, вышли они из той земли, прошли проток Намипая[27] и стали в бухте Сираката, что под светлыми облаками[28]. А в эту пору Нагасунэбико из Томи войско собрал, подстерег их, вышел навстречу и затеял сражение. Тогда они взяли щиты, в ладье уложенные, сошли [на берег] и перед ним предстали. Посему и нарекли это место Татэту, Бухта Щитов. Сейчас его называют Кусака-но татэту.
И когда сражались они с Томибико[29], тот ранил Итусэ-но микото в руку своей стрелой, боль несущей. И тогда [Итусэ-но микото] рек: «Я — дитя солнечного божества и негоже мне сражаться, стоя лицом к солнцу. То-то и болит моя рука из-за низкородного раба. Сейчас я повернусь и буду сражаться к солнцу спиной»[30], — такое заклятие рек, удалился с южной стороны и вышел к морю Тинуно, где и омыл свою руку. Посему и зовется [это место] Тинуно, Болото Крови. Пройдя его, он добрался до залива Во в стране Ки и сказал: «Ранил меня в руку низкородный раб, и я умираю», — такой он издал мужественный клич и скончался. Посему этот залив и наименовали Во, Залив Мужа.
Гробница [Итусэ-но микото] — на горе Камаяма в земле Ки.
А когда Камуяматоипарэбико-но микото, покинув те места, достиг селения Кумано, огромный медведь явился ему на мгновение и тут же исчез. Тут Камуяматоипарэбико-но микото внезапно словно изнемог и все воины его тоже в изнеможении ниц повалились[31]. И это время Такакурази[32] (
Спросил тут сын небесного бога, откуда взялся тот меч, и Такакурази ответствовал: «Увидел я во сне, как два бога-столпа, Аматэрасу, Превеликая богиня[34], и Такаки-но ками[35] повелели призвать к ним Такэмикадути-но ками[36] и рекли ему: „В Срединной Стране Тростниковой Равнины наступил великий беспорядок. Наши чада, похоже, не могут жить спокойно. А ведь как раз ты эту Срединную Страну Тростниковой Равнины словом направлял. Посему тебе, богу Такэмикадути-но ками, надлежит туда спуститься“, — так рекли. А он им ответствовал: „Я могу и не спускаться, когда есть меч, ту страну усмирявший; его и надлежит спустить.
Чтобы спустить тот меч, надо Такакурази вскрыть конек крыши на своем амбаре и оттуда его вниз сбросить. Посему ты в благоприятное утро возьми его оттуда и поднеси дитяти богов небесных“, — так поведал. И вот, согласно тому поучению, [что я] во сне [услышал], отправился я поутру в амбар, а там и вправду меч лежит».
И еще, по повелению великого бога Такаки-но ками, передал [Такакурази] его наставление мудрое: «Пусть сын богов небесных дальше не ходит. Непокорных божеств такое множество. Ныне я посылаю [ему] с неба ворона восьми мер величиной[38]. Этот ворон и поведет тебя. Когда он взлетит, тогда и тебе идти до́лжно», — так молвил.
И вот, в точности, как в этом наставлении мудром было сказано, выступил [сын богов небесных] в путь вслед за вороном восьми мер величиной, а когда достиг верховьев реки Ёсино, то увидел там человека, который изготовил бамбуковую ловушку для рыб[39] и ловил по рыбу.
«Кто ты есть?» — вопросил сын богов небесных. «Я — земное божество, имя мое — Нипэмоту-но ко»[40], — ответствовал тот.
Двинулся он дальше, и тут из колодца вышел хвостатый человек[41].
В колодце светился огонек. Спросил его [сын богов небесных]: «Кто ты есть?» «Я — земное божество, имя мое Випика», — ответствовал тот.
Затем, когда входил он в эти горы, то повстречал еще одного хвостатого человека. Тот вышел к ним, раздвинув скалы[42]. Опять [государь] спросил: «Кто ты есть?» «Я — земное божество, имя мне — Ипаосиваку-но ко. Я только что узнал, что соблаговолил пожаловать в наши места сын небесных богов. Вот и направился с почтением ему навстречу», — так тот отвечал.
Перешли они потом горы, пролагая путь через камни, тяжело ступая, и достигли Уда. Посему [это место] и именуется Уда-но укати[44].
Там, в Уда, жили двое — старший брат Е-Укаси и младший брат Ото-Укаси. И вот, сначала послал [государь] к ним ворона восьми мер величиной, и тот их спросил: «Сейчас пожаловал сюда сын богов небесных. Будете ему служить?» А старший брат Е-Укаси подстерег посланца и в ответ послал в него «звенящую стрелу»[45]. Посему то место, где она упала, именуют Кабуразаки, [Место] Перед Стрелой.
Собираясь подстеречь [государя] и напасть на него, [старший брат] стал созывать войско. И задумал он, если войско собрать не удастся, притвориться втайне, будто он согласен служить [государю], возвести большой дворец и устроить в нем капкан.
Тогда младший брат Ото-Укаси явился [перед государем] и, поклонившись, молвил: «Мой старший брат, Е-Укаси, в посланца сына небесных богов пустил стрелу и, умышляя напасть, стал войско созывать; если же войско не соберет, тогда он замыслил дворец построить, а внутри поставить капкан и поймать в него [государя]. Посему я явился и все это вам открываю», — так сказал.
Тогда предок рода Опотомо-но мурази, Мити-но оми-но микото, и предок рода Кумэ-но атапэ, Опокумэ-но микото, вдвоем призвали к себе этого старшего брата Е-Укаси и, бранью его осыпав, сказали так: «Во дворец, который возвел, ты первым и войдешь и покажешь, как ты собираешься [государю] послужить», — так сказали, ухватились за рукоятки мечей, копья выставили, стрелы [на луки] наложили и загнали его туда. И тут же убило его тем капканом, который он же и сделал, и умер он.
Тогда извлекли его [из капкана] и, рассекши [его тело] на части, вокруг разбросали. Посему это место называют Типара, Равнина Крови. А угощение великое, которое этот старший брат Е-Укаси приготовил, отдали его воинам. И тогда [государь] спел такую песню:
так спели. Этот младший брат Ото-Укаси.
Когда они покинули то место и дошли до большой землянки в Осака, [то увидели там] восемь десятков[47] воинов — хвостатых людей тутикумо[48], они, сидя в этой землянке, подняли большой шум. Тогда по повелению сына небесных богов восьми десяткам воинов задали пир. К этим восьмидесяти было приставлено восемьдесят прислуживающих, каждому из них привесили меч на пояс и так этим прислуживающим наказали: «Ежели песню заслышите, нападайте все разом», — так наказали.
И вот, песня, которая давала знак, что наступила пора напасть на людей тутикумо, была такая:
так ее пели. Запели так, и вот [воины Кумэ] мечи обнажили и всех тут же перебили.
И вот, потом, когда [государь] собирался напасть на Томибико, то песня пелась такая:
такая песня пелась. И еще пелась песня:
такую песню спел. И еще спел:
такую песню спел.
А еще, когда старший брат Ёсики бился с младшим братом Отосики, воины его внезапно почувствовали усталость. И тогда он так запел:
так спел. Тут направился к нему Нигипаяпи-но микото[51] и так сказал потомку небесного бога:
«Слышал я, что соизволил спуститься [с небес] потомок небесного бога. И вот, вслед за ним спустился и я», — так сказал и, явив знаки небесные[52], стал ему служить. И вот, Нигипаяпи-но микото взял в жены младшую сестру Томибико, [по имени] Томибимэ, и дитя, у них родившееся, — Умасимади-но микото.
Вот так он [потомок небесного бога] словом направил и усмирил непокорных божеств, изгнал тех людей, что покориться не хотели, и стал править из дворца Касипара-но мия, что в Унэбэ.
А когда он [еще] пребывал в Пимука, взял он в жены младшую сестру владетеля Вобаси в Ата, [по имени] Апира-пимэ, и дитя, у них родившееся, было Тагисимими-но микото, потом — Кисумими-но микото, два божества-столпа.
И вот, когда он стал искать себе еще деву, чтобы впоследствии сделать ее государыней, Опокумэ-но микото сказал: «Есть тут некая дева. Говорят [о ней], что она дочь божества. А говорят, что она дочь божества, вот почему: дочь Мидокупи из Мисима, по имени Сэята-тара-пимэ, была обликом прекрасна. И вот, божество Опомононуси-но ками[53] из Мива, завидев ее, когда красавица ходила по-большому, оборотился стрелой, выкрашенной красным лаком, и, приплыв по канавке туда, где она по-большому ходила, воткнулся ей в тайное место. Дева тогда всполошилась и пустилась наутек. Вот, вернулась она [домой] с этой стрелой, положила ее у изголовья, а [стрела] вдруг превратилась в прекрасного юношу. И женился он на ней, а рожденное у них дитя зовется Пото-татара-исусуки-пимэ-но микото, еще одно имя ее — Пимэ-татара-исукэёри-пимэ.
Вот о ней-то и говорят, как о дочери божества», — так сказал.
И тут как раз семь дев резвились на равнине Такасади, и была среди них Исукэёри-пимэ. Тут Опокумэ-но микото, увидев эту Исукэёри-пимэ, поведал государю в песне так:
так сказал. Тогда Исукэёри-пимэ вышла и стала впереди. И тут государь, оглядевши всех этих дев, понял в душе своей, что это Исукэёри-пимэ стала впереди, и ответствовал песней:
так ответил. Тогда Опокумэ-но микото от имени государя его волю изъявил, а Исукэёри-пимэ заметила острый взгляд его глаз, окруженных татуировкой, и, найдя это странным, спела:
так спела. Тогда Опокумэ-но микото в ответ пропел:
так пропел. И тогда дева сказала: «Я согласна служить».
А дом Исукэёри-пимэ-но микото стоял в верховьях реки Сави. Государь соизволил явиться туда и провел одну ночь.
Впоследствии, когда эта Исукэёри-пимэ почтительно во дворец явилась, песня, сложенная государем, была такой:
так он сложил. И дитя, народившееся у них, звалось Пикояви-но микото, затем [родился] Камуяви-но микото, затем Каму-нунакапамими-но микото, всего три божества-столпа.
Вот, после кончины государя государыню Исукэёри-пимэ взял в жены старший брат от другой матери, Тагисимими-но микото, и в то время замыслил он убить троих [своих] младших братьев-столпов, и их матушка царственная, Исукэёри-пимэ, горевала и печалилась и песней детям своим [об этом замысле] знать дала. Песня эта была:
так она спела. И еще так спела:
так спела.
Услышав это, ее сыновья встревожились и, вознамерившись убить Тагисимими-но микото, Камунунакапа-но микото сказал старшему брату Камуявимими-но микото: «Послушай-ка. Возьми оружие, войди [к нему в дом] и убей Тагисимими», — так сказал.
И вот, когда [Камуявимими], взяв оружие, вошел и хотел убить [Тагисимими], то руки и ноги у него так тряслись, что не сумел он убить [того]. Тогда младший брат Камунунакапа попросил у старшего оружие и, взяв его, вошел и убил Тагисимими. И тогда, восславив его имя, нарекли его еще Отважный Нунакапа, Такэнунакапа.
А Камуявимими-но микото, уступая [старшинство] младшему брату Такэнунакапамими-но микото, сказал так: «Я не смог убить врага. А ты его уже убил. Потому, хоть я и старший, но не должен становиться превыше всех. Так что тебе и стать выше всех и управлять Поднебесной. Я же буду помогать и служить при тебе как священнослужитель», — так сказал.
Пикояви-но микото.
Камуявимими-но микото.
Камунунакапамими-но микото управлял Поднебесной.
И вот, лета этого государя, Камуипарэбико, были одна сотня, три десятка и еще семь. Гробница его находится у подножия горы Унэби с северной стороны, где растут дубы.
Камунунакапамими-но микото, пребывая во дворце Такаока в Кадураки, правил Поднебесной. Этот государь взял в жены Капаматаби-но мэ, прародительницу рода агатануси, правителей угодий в Сики, и рожденное у них дитя — Сикитубикотамадэми-но микото. Лета этого государя — четыре десятка и еще пять. Его гробница находится на холме Тукита.
Сикитубико-тамадэми-но микото, пребывая во дворце Укиана в Катасипо, правил Поднебесной.
Этот государь взял в жены Акуто-пимэ, дочь Паэ, правителя угодий в Сики, старшего брата Капамата-пимэ, и рожденное у них дитя — Токонэтупико-иронэ-но микото. Потом был рожден Опояматопико-сукитомо-но микото. Затем — Сики-тупико-но микото. Среди этих трех столпов, детей государевых, Опояматопико-сукитомо-но микото правил Поднебесной.
Потом у Сикитупико-но микото были дети — двое детей. Один — предок инаки из Ига в Сути, инаки из Набари и инаки из Минэ.
Ещё один — Ватитуми-но микото — пребывал во дворце Миви в Апади, и вот, было у этого принца две дочери. Имя старшей было Папэиронэ. Ещё ее звали Опояматокуниарэпимэ-но микото. У младшей было имя Папэиродо. Лета государя были четыре десятка и еще девять. Его гробница в Мипото, на горе Унэби.
Опояматопико-сукитомо-но микото, пребывая во дворце Сака-пиоки в Кару, правил Поднебесной. Этот государь взял в жены Путомавакапимэ-но микото, прародительницу агатануси в Сики, еще одно ее имя — Ипипипимэно микото, дитя, у них рожденное, — Миматупико-кавэсинэ-но микото. Потом был рожден Тагисипико-но микото.
И вот, Миматупико-кавэсинэ-но микото правил Поднебесной. Затем Тагисипико-но микото.
Лета государя были четыре десятка и еще пять. Его гробница — в долине Манаго горы Унэби.
Миматупико-кавэсинэ-но микото, пребывая во дворце Вакигами в Кадураки, правил Поднебесной. Этот государь взял в жены младшую сестру Окитуёсо, предка мурази в Вопари, по имени Ёсотапобимэ-но микото, и рожденное у них дитя — Амэоситарасипико-но микото. Потом — Опоямато-тарасипико-куниосипито-но микото.
И вот, младший брат, Тарасипико-куниосипито-но микото, правил Поднебесной. Старший брат — Амэоситарасипико-но микото.
Лета государя были девять десятков и еще три. Его гробница на вершине горы Паката в Какигами.
Опояматотарасипико-куниосипито-но микото, пребывая во дворце Акидусима в Муро в Кадураки, правил Поднебесной. Этот государь взял в жены Мэпиосикапимэ-но микото, и рожденные у них дети — Опокиби-но моросукэ-но микото, затем Опояматонэко-пикопутони-но микото.
И вот, Опояматонэко-пикопутони-но микото правил Поднебесной. Лета государя были одна сотня, два десятка и еще три. Его гробница — на вершине холма в Тамадэ.
Опояматонэко-пикопутони-но микото, пребывая во дворце Иподо в Курода, правил Поднебесной. Этот государь взял в жены дочь Опомэ, предка агатануси в Товоти, по имени Купасипимэ-но микото, и рожденное у них дитя — Опояматонэкопико-курукуни-но микото.
Ещё взял он в жены Касуга-но титипаямавакапимэ, и рожденное у них дитя — Титипаямавакапимэ, и рожденное у них дитя — Титипаяпимэ-но микото.
Ещё взял он в жены Опояматокуни-арэпимэ-но микото, и рожденные у них дети — Яматотомомосибимэ-но микото, затем Пикосасикатавакэ-но микото, затем Пикоисасэрибико-но микото, еще одно его имя Опокибитутико-но микото, затем Ямато-тобипаявакаяпимэ.
А младший брат этой Арэпимэ-но микото взял в жены Папэиродо, и рожденные у них дети — Пикосамэма-но микото, затем Вакапикотакэ кибитупико-но микото.
Всего детей этого государя восемь столпов.
И вот, Опояматонэкопико-куникуру-но микото правил Поднебесной.
Опокибитупико-но микото и Вакатакэкибитупико-но микото, два столпа, совместно на берегу реки Пи в Парима священные сосуды поместили[56], сделав Парима началом пути, заклятие сотворили над землей Киби и ее усмирили. И вот, этот Опокибитупико-но микото.
Затем Вакапикатакэкибитупико-но микото.
Затем Пикосамэма-но микото.
Затем Пикосасикатавакэ-но микото.
Лета этого государя были одна сотня и еще шесть. Его гробница — наверху Умасака в Катаока.
Опояматонэкопико-куникуру-но микото, пребывая во дворце Сакапибара в Кару, управлял Поднебесной. Этот государь взял в жены Утусикомэ-но микото, младшую сестру Утусиково-но микото, предка оми в Подуми, и рожденные у них дгш — Опобико-но микото, потом Сукунапикотакэви-гокоро-но микото, затем Вакаяматонэкопико-опобиби-но микото.
И еще он взял в жены дочь Утусиково-но микото, Икагасикомэ-но микото, и рожденное у них дитя — Пикопутуоси-но макото-но микото.
Ещё он взял в жены дочь Авотама из Капути, по имени Паниясубимэ, и рожденное у них дитя — Такэпаниясубико-но микото.
Всего у того государя — пять столпов. И вот, Вакаямато-нэкопико-опобиби-но микото управлял Поднебесной.
Дети его старшего брата, Опобико-но микото, — Такэнуна-капавакэ-но микото.
Затем Пикоинакодзивакэ-но микото.
Пикотутуоси-но макото-но микото взял в жены младшую сестру Опонаби, предка мурази Вопари, Такатинабимэ из Кадураки, и рожденное их дитя — Умасиути-но сукунэ. Это предок оми Ута в Ямасиро.
Ещё он взял в жены Ямаситакагэбимэ, младшую сестру Удупико, предка куни-но миятуко в Ки, и рожденное у них дитя — Такэсиути-но сукунэ. Детей у этого Такэсиути-но сукунэ — мальчиков семеро, девочек две, вместе — девять человек. Среди них: Сунукэ Пата-но ясиро.
Затем — Косэ-но вокара-но сукунэ.
Затем Сога-но исикапа-но сукунэ.
Затем Пэгури-но туку-но сукунэ.
Затем Ки-но туну-но сукунэ.
Затем Кумэ-но маитопимэ, затем Новоиропимэ, затем Кадураки-но Нагаё-но сотубико.
Ещё Вакуго-но сукунэ.
Лета этого государя были пять десятков и еще семь. Его гробница находится на среднем холме у пруда Туруги-но икэ.
Вакаяматонэкопико-опобиби-но микото, во дворце Изакапа в Касуга пребывая, управлял Поднебесной. Этот государь взял в жены Такано-пимэ, дочь Югори, опоагатануси в Нанипа, и рожденное у них дитя — Пикоюмусуми-но микото.
Ещё взял он в жены свою мачеху Икагасикомэ-но микото, и рожденное у них дитя — Мимакирибико-инивэ-но микото, затем была рождена Миматупимэ-но микото.
Ещё он взял в жены Окэтупимэ-но микото, младшую сестру Пикокуниокэту-но микото, предка оми Вани, и рожденное у них дитя — Пико-имасу-но бико.
Ещё взял он в жены Васипимэ, дочь Таруми-но сукунэ из Кадураки, и рожденное у них дитя — Такэтоёпадуравакэ.
Детей этого государя вместе пять столпов.
И вот, Мимакиирибико-инивэ-но микото правил Поднебесной. Дитя его старшего брата, Пикоюмусуми-но мико, — Опотутукитаринэ-но мико. Затем родился Кинукитаринэ-но мико.
У этих принцев родилось пять дочерей-столпов.
Затем Пикоимасу-но мико взял в жены Энатупимэ из Ямасиро, еще одно ее имя Карипата-тобэ, и рожденные у них дети — Опомата-но мико, потом Вомата-но мико, потом Сибурэ-но сукунэ-но мико.
Ещё взял он в жены Сапо-но Опокурамитомэ, дочь Такэкуни-катутомэ из Касуга, и рожденные у них дети — Сапобико-но мико, потом Возапо-но мико, потом Сапобимэ-но микото, еще одно ее имя — Сапади-пимэ.
Потом Муробико-но мико.
Ещё он взял в жены Окинага-но митуёри-пимэ, дочь божества Амэ-но микагэ, восславляемого священнослужителями Миками в Тикату-апуми, и рожденные у них дети — Танипа-но пико-татасу мити-но уси-но мико, потом Миду-но по-но мавака-но мико, потом Камуопонэ-но мико, другое его имя — Ятури-но ирипико-но мико, потом Мидупо-но ироёрипимэ, потом Мивитупимэ.
Ещё он взял в жены Ирото-вокэтупимэ, младшую сестру своей матери, и рожденные у них дети — Ямасиро-но опотутуки-но мавакано мико, затем Пикоосу-но мико, затем Иринэ-но мико.
Всего детей у Пикоимасу-но мико — одиннадцать столпов.
А дети его старшего брата, Опомата-но мико, — Акэтату-но мико, затем Унагами-но мико.
Этот Акэтату-но мико.
Унагами-но мико.
Затем родился Вамата-но мико.
Затем Сибуми-но сукунэ-но мико.
Затем Сапобико-но мико.
Затем Возапо-но мико.
Затем Муробико-но мико.
Мити-но уси-но мико взял в жены Капаками-но масу-но иратумэ и Нанипа, и рожденные у них дети — Пибасупимэ-но микото, затем Мито-но пимэ-но микото, потом Отопимэ-но микото, потом Микадовакэ-но мико.
Этот Микадовакэ-но микото.
Младший брат этого Мити-но уси-но мико, Мидупо-но мавака-но мико.
Следующий Камуопонэ-но мико.
Затем Ямасиро-но опотутуки-но мавака-но мико взял в жены Танипа-но адисапабимэ, дочь своего младшего брата Иринэ-но мико, и рожденное ими дитя — Канимэ-икадути-но мико.
Этот принц взял в жены Такакипимэ, дочь Топотуоми из Танипа, и рожденное у них дитя — Окинага-но сукунэ-но мико.
Этот принц взял в жены Кадураки-но таканукапимэ, и рожденное у них дитя — Окинагатарасипимэ-но микото, затем Соратупимэ-но микото, затем Окинагапико-но мико.
А Окинага-но сукунэ-но мико взял в жены Капамата-но инаёри-пимэ, и рожденное у них дитя — Опотамусака-но мико.
Названный выше Такэтоёпатуравакэ-но мико.
Лета этого императора были шесть десятков и еще три. Его гробница на верху холма Изакапа.
Мимакиирибико-инивэ-но микото, пребывая во дворце Мидугаки в Сики, управлял Поднебесной. Этот государь взял в жены Топотуаюмэмакупасипимэ, дочь Аракапатобэ, куни-но миятуко земли Ки, и рожденные ими дети Тоёкиирибико-но микото, затем Тоёсукиирипимэ-номикото.
Ещё он взял в жены прародительницу мурази Вопари, Опоамапимэ, и рожденные у них дети — Опоирики-но микото, потом Нсака-но ирибико-но микото, потом Нунаки-но ирибимэ-но микото, мигом Товоти-но ирибимэ-но микото.
Ещё он взял в жены Миматупимэ-но микото, дочь Опобико-но микото, и рожденное у них дитя — Икумэирибикоисати-но микото, затем Иза-но мавака-но микото, затем Куникатапимэ-но микото, затем Тититуку-яматопимэ-но микото. Затем Игапимэ-но микото, затем Яматопико-но микото.
Всего детей этого государя вместе двенадцать столпов.
Вот, Икумэирибикоисати-но микото правил Поднебесной.
Потом Тоёкиирибико-но микото.
Его младшая сестра Тоёсукипимэ-но микото служила в Великих храмах Исэ[57]. Затем Опоирики-но микото.
Затем Яматопико-но микото.
В царствование этого государя приключалось много заразительных хворей, и народ начал вымирать. Оттого государь печалился и вздыхал, и вот как-то ночью, когда он возлежал на божественном ложе[59], явился ему во сне великий бог Опомононуси-но ками и изрек: «Мое сердце причиной всему этому. Но если Опотатанэко будет творить предо мною молебны, то дух бога не будет гневным, и в стране наступит спокойствие и умиротворение», — так рек.
Тогда разослали во всех четырех направлениях конных посланцев с застав, искали они человека по имени Опотатанэко, и, найдя его в селении Мино в Капути, доставили к государю.
Государь вопросил его: «Чей ты сын?», а тот в ответ молвил: «Я — Опотатанэко, сын Такэмикадути-но микото, сына Ипикатасуми-но ко, сына божества, названного Кусимиката-но микото и рожденного от великого бога Опомононуси-но ками, взявшего в жены деву Икутамаёри-пимэ, дщерь Сувэиумими-но микото», — так молвил. Тут государь возрадовался весьма и рек: «Поднебесная будет в спокойствии, и народ станет процветать», — так рек. И тогда Опотатанэко произвели в священнослужители, и он начал служить на горе Миморо перед великим богом Опомива. И еще по повелению Икагасиково-но микото изготовил он восемьдесят небесных сосудов, назначил быть храмам небесных богов и храмам земных богов и службы там начал. Также поднес он божеству Сумисака в Уда красные щит и копье, божеству Опосака-но ками — черные щит и копье, принес также дары божествам склонов и божествам речных стремнин всем до единого, никого не упустив. И вот, дух болезней совершенно иссяк, в стране наступило спокойствие и умиротворение.
Причина того, что этого человека, Опотатанэко, признали как сына божеств, вот какова: дева Икутамаёри-пимэ, о которой раньше было помянуто, была восхитительна обликом. И как-то среди ночи пожаловал к ней внезапно мужчина с такой статью и наружностью, что не было ему равных. И вот, они полюбили друг друга, завязали брачную связь и жили вместе. Сколько там времени ни прошло — но прекрасная дева понесла. Отец ее и мать, увидев, что она понесла, изумились и спросили у девушки: «Ты понесла сама по себе. Как же можно понести без супруга?» — так сказали, а она говорит в ответ: «Есть прекрасный юноша, я не знаю его родового и личного имени, но каждую ночь он являлся и мы жили вместе, вот я и понесла, согласно естеству», — говорит. На это отец и мать ее захотели узнать, что это за человек, и так научили девушку: «Разбросай перед ложем красную глину, вдень в иглу скрученную нить из конопли и воткни в подол его одеяния», — так сказали. Сделала она по их поучению, а назавтра смотрит — конопляная нить от пряжи, продетая через иглу, прошла через замочную скважину и наружу вышла, а осталось пряжи всего три колечка. Тут, увидев, что [ее суженый] прошел через замочную скважину, пошла она по нити, достигла горы Мива и остановилась у храма божества Мива. Так и узнали, что это был сын божества. И вот, раз осталось той конопляной нити три кольца, так и стали называть то место, стало оно Мива, Три Кольца[60].
А еще в то же царствование послали Опопико-но микото по дороге в Коси, а его сына, Такэнунакававакэ-но микото, — по двенадцати дорогам в восточную сторону, и они усмирили там непокорных. Сверх того, Пикоимасу-но мико направили в Танипа, дабы онубил там Кугамими-но микаса. И вот, когда Опобико-но микото отправился в Коси, одна маленькая девочка, ниже пояса закутанная в одеяние, став на перевале Пэразака в Ямасиро, спела так:
так спела. Тут Опобико-но микото, удивившись, коня повернул и у этой девочки спросил: «О чем ты сейчас говорила?» — сказал он. А девочка молвила в ответ: «Я никаких слов не говорила. Только песню спела»[62], — так сказала и внезапно исчезла неведомо куда. Тогда Опобико поворотил назад, направился к государю и все это ему поведал, и государь, ответствуя, рек: «Верно, это знак того, что мой единокровный брат, Такэпаниясу-но микото, находящийся в Ямасиро, грязное сердце возымел, так мне думается. Дяде моему надлежит собрать войско и выступить», — так рек. Тут же снарядили ему в помощь Пикокунибуку-но микото, предка оми Вани, и, поставив священные сосуды[63] на перевале Вани, выступили в поход.
Вот, когда добрались они до реки Вакара в Ямасиро, этот Такэпаниясу-но мико войско кликнул и стал дожидаться в засаде, встали они насупротив, так, что река отрезала их друг от друга, и начали вызывать друг друга на бой. Посему эта местность получила имя и стала зваться Идоми, Вызов.
Пикокунибуку-но микото сказал тогда: «Твои люди должны первыми пустить священную стрелу»[64], — так сказал.
Тут этот Такэпаниясу-но мико выстрелил из лука, но не попал. Тогда стрела, натянутая Кунибуку-но микото, поразила Такэпаниясу-но мико, и он умер. Посему все его воины были разбиты и бежали врассыпную. И вот, когда преследуя убегавших воинов, достигли они перевала Кусуба, то те остановились, изнуренные, и стал из них выходить кал и загрязнил им штаны пакама. Посему и нарекли это место, оно зовется Кусобакама, Испачканные Калом Пакама.
А когда этим убегающим воинам преградили путь и стали их убивать, то они плавали по реке, как бакланы. Посему и нарекли эту реку, она зовется Укава, Река Бакланов. И вот, всех этих воинов перерезали. Посему и нарекли эту местность, и зовут Хапурисоно, Сад Разгрома.
Так, завершив усмирение, они воротились в столицу и доложили обо всем государю.
А Опобико-но микото, следуя прежнему повелению, отправился в страну Коси. Такэнунакававакэ, отправленный на восток, и его отец, Опобико, достигли Апиду и встретились там. Посему и зовется эта местность Апиду, Залив Встреч. Вот, усмирили они в тех землях, куда были посланы, людей, своевольно там распоряжавшихся, и воротились с докладом.
И Поднебесная стала с тех пор сильной и мирной, и народ богател и процветал. Тогда впервые стали собирать дань от мужчин — с бороздок лука, от женщин — с кончиков пальцев[65]. Посему восславили это царствование и назвали государя Небесным владыкой Мимаки, первым страной управлявшим[66]. Ещё в это царствование сделали пруд Ёсами и пруд Сакавори в Кару.
Лет государю было отпущено одна сотня, шесть десятков и еще восемь лет.
Его гробница находится на холме Магарэ по дороге в Яманобэ.
Икумэирибико-исати-но микото, во дворце Тамагаки в Сики пребывая, управлял Поднебесной. Этот государь взял в жены Сападипимэ-но микото, младшую сестру Сапобико-но микото, и рожденное у них дитя — Помутувакэ-но микото.
Ещё он взял в жены Пибасупимэ-но микото, дочь Танипа-но микотатасу-мити-но уси-но мико, и рожденное у них дитя — Инисики-но Ирибико-но микото, затем родился Опотарасибико-осировакэ-но микото, затем — Опонакатупико-но микото, затем — Яматопимэ-но микото, затем — Вакаки-но ирибико-но микото.
Ещё он взял в жены Нупата-но ирибимэ-но микото, младшую сестру Пибасупимэ-но микото, и рожденное у них дитя — Нутарасивакэ-но микото, затем — Игатарасипико-но микото.
Ещё он взял в жены Азами-но ирибимэ-но микото, младшую сестру Нупата-но ирибимэ-но микото, и рожденное у них дитя — Икобаявакэ-но микото. Затем родилась Азамитупимэ-но микото.
Ещё он взял в жены Кагуяпимэ-но микото, дочь Опотуту-китаринэ-но мико, и рожденное у них дитя — Возабэ-но мико.
Ещё он взял в жены Карипататобэ, дочь Пути из Опокуни в Ямасиро, и рожденное у них дитя — Отивакэ-но мико, затем Икатарасипико-но мико, затем Итосивакэ-но мико.
Ещё он взял в жены Отокарипататобэ, дочь этого Пути из Опокуни, и рожденное ими дитя — Ипатукувакэ-но мико, затем — Ипатукубимэ-но микото, еще одно ее имя — Путади-но ирибимэ-но микото.
Всего детей у этого государя было шестнадцать.
Вот, Опотарасипико-осировака-но микото правил Поднебесной.
Затем Инисики-но ирибико-но микото сделал пруд Тину и еще сделал пруд Саяма, и еще сделал пруд Такату в Кусака. Кроме того, пребывая во дворце Капаками в Тотори, повелел изготовить тысячу мечей и поднес их храму бога Исоноками[69], а также, в том дворце пребывая, учредил Капаками-бэ.
Затем Опонакатупико-но микото.
Затем Яматопимэ-но микото.
Затем Икобаявакэ-но мико.
Затем Адзамитупимэ-но микото.
Затем Отивакэ-но мико.
Затем Икатарасипико-но мико.
Затем Итосивакэ-но мико.
Затем Ипатукувакэ-но мико.
Затем Путади-но ирибимэ-но микото.
Когда этот государь взял Сапобимэ в государыни-супруги, Сапобико-но мико, старший брат Сапобимэ, спросил у своей младшей сестры: «Кто тебе больше мил — супруг или старший брат?» «Старший брат мил», — ответствовала та. И тогда Сапобико-но мико, поразмыслив, сказал: «Если тебе и впрямь я больше мил, то мы с тобой будем править Поднебесной», — так сказал.
Сделал он кинжал с тесемками, восемь раз закаленный, и, отдавая сестре, сказал: «Убей государя этим кинжалом, когда он будет спать».
И вот, государь, не зная об этом замысле, лег почивать, а на колени государыни голову положил, как на изголовье. Собралась государыня нанести государю удар в шею этим кинжалом, три раза замахивалась, но горькие думы ее втайне одолели, и не смогла она отсечь голову, потекли по ее лицу слезы и скатились вниз. Тут государь, удивившись, подняться изволил и, расспрашивая государыню, рек: «Мне привиделся дурной сон — будто со стороны Сапо полил бурный ливень, и капли вдруг упали мне на лицо. И маленькая, узорчатая, словно парчовая змейка обвилась вкруг моей шеи. Что это за сон, какой он несет знак?»
Государыня, решив, что отпираться бесполезно, государю сказала: «Мой старший брат, Сапобико-но мико, спросил меня — кто тебе больше мил, супруг или старший брат? Прямо в лицо спросил, я растерялась и потому сказала — старший брат мне мил. Тогда он стал меня улещивать, говоря — мы вместе будем править Поднебесной. Так что ты должна убить государя. Сказал он так, сделал восемь раз закаленный кинжал с тесемками и мне дал. Хотела я им нанести государю удар в шею, три раза замахивалась, но вдруг горько стало на душе, и не смогла я ударить, и слезы упали на лицо государево. Вот такой знак беспременно этот сон несет», — так сказала.
Тут государь рек: «Меня чуть не обманули», — скликал войско и пошел на Сапобико-но мико, а этот принц навалил рисовых стеблей, засаду из них выстроил и стал там ждать.
Тогда Сапобимэ-но микото, не в силах снести горя, убежала через задние ворота и сокрылась в той рисовой засаде.
А была государыня в то время в тяжести. Государь же не мог противиться мысли о том, что она в тяжести, да и любил он ее к тому времени уже три года. И вот собрал он воинов, но сразу не напал. И пока мешкал он, родилось дитя, что было в утробе. И тогда государыня выложила дитя за стены той засады из риса и послала гонца передать государю: «Если соизволишь считать это дитя сыном государевым, то вырасти его», — так рекла.
А государь ответил: «Хоть и ненавистен мне ее старший брат, но самое государыню не могу не любить». То есть, душа его лежала к тому, чтобы вернуть государыню. Собрал он самых ловких и быстрых своих воинов-силачей и повелел: «Как будете забирать дитя, схватите и его матушку. Надлежит вам ее схватить, пусть за волосы, пусть за руки, и вытянуть оттуда».
Тогда государыня, проведав о том, что у государя на душе, сбрила свои волосы и накрыла ими голову, а еще свои шнуры с нанизанной яшмой оставила подгнить и обмотала ими руки в три слоя. Кроме того, промочила одежды рисовым вином сакэ, чтобы они сгнили, и надела, словно целые. Сделав все это, она взяла дитя на руки и положила за входом в то рисовое укрепление. Воины-силачи взяли ребенка и тут же накинулись на его матушку. Схватили за волосы, а волосы сами по себе упали наземь, схватили за руку, а яшмовый шнур порвался, схватили за платье, а платье тоже разорвалось. Так что удалось им взять дитя, но не удалось схватить его матушку.
Вот, вернулись воины и доложили: «Волосы ее сами упасть изволили, одежда царственная легко порвалась, и яшмовый шнур, на руки намотанный, тоже порвался. Так что не смогли мы схватить родительницу, а дитя забрали». Государь преисполнился горя и гнева, возненавидел людей, изготовлявших яшмовые шнуры, и отнял у них все их земли. Потому и говорится в пословице: «Яшмодел безземельный»[72].
И тогда государь повелел государыне: «Имя ребенку непременно дает мать. И ты дай ему какое-нибудь имя». И она ответила: «Поскольку сейчас засада из риса горит, он народился в огне. Потому нареку его именем Помутивакэ-но мико»[73]. И еще вопросил государь: «Как его взращивать?», и ответила она: «Надлежит взращивать его, взяв кормилицу и назначив Главную женщину и Младшую женщину для его омовения». Согласно этим ее словам и взращивали его. А еще он спросил у государыни: «Кто теперь распустит драгоценный шнурок, что ты завязала?»[74], и та ответствовала: «Дочери Нанипа-но пико татасу митино уси-но мико, по имени Ёпимэ и Отопимэ, — две принцессы благородные. Их и надо взять», — отвечала. И тогда он наконец убил этого Сапобико-но мико, а за ним настал черед его младшей сестры.
И вот как государь растил и забавлял то дитя: сделал две лодочки из раздвоенной криптомерии, росшей в Апиду в Вопари, переправил их в Ямато и пустил плавать на пруду Итиси и пруду Кари, там он дитя растил и забавлял. А ребенок этот не говорил ни слова, даже когда борода его отросла до груди на восемь ладоней. А как-то, услыхав крик высоко летящего лебедя, он впервые стал шевелить губами. Тогда был послан Опотака из Яманобэ (
Вот, преследуя птицу, этот человек от земли Ки дошел до земли Парима, преследуя ее, пересек землю Инаба, затем достиг земли Нанипа и земли Тазима, направившись на восток, преследуя ее, достиг земли Тикату-апуми, перевалил землю Мино, преследуя ее, шел из земли Вопари в землю Синано и наконец достиг земли Коси, расстелил сеть в устье Ванами, поймал ту птицу и доставил государю. Вот почему это устье называют устье Ванами, Силки. Государь ожидал, что если сын увидит ту птицу, то начнет говорить, но тот ничего не сказал, и вышло не так, как ожидалось.
Тогда государь опечалился и лег почивать, и во сне он был вразумлен — сказано ему было: «Если выстроишь мне храм, подобный обители государевой, то дитя непременно заговорит», — так было речено. Когда его вразумили так, он стал гадать высоким гаданием[75], вопрошая, какого же божества сердце говорило, и оказалось, что причина порчи его сына заключалась в сердце великого божества Идумо[76]. И вот, когда он собирался послать сына, чтобы поклониться храму великого бога, то погадал о том, кто был бы ему благоприятным спутником. И вышло в гадании — Акэтату-но мико. Вот, заставили Акэтату-но мико произнести такой обет[77]: «Если, когда будем мы поклоняться этому великому божеству, и впрямь явятся знаки, что этот сон — правда, то пусть цапля, живущая на дереве у пруда Сагису, в согласии с обетом упадет». Сказал он это, и цапля упала на землю замертво. Тогда сказал он: «Оживай, согласно обету», и она ожила вновь. А еще по обету он заставил увянуть широколистый дуб, росший на краю Амакаси, и снова обетом его оживил. И тогда Акэтату-но мико было пожаловано имя, и был он назван Ямато-пасики-томи-тоёасакура-но Акэтату-но мико. И вот, когда два принца, Акэтату-но мико и Унаками-но мико, были посланы для сопровождения сына государя, в гадании открылось, что если они пойдут через перевал Нара, то встретят безногого и слепца, если через Опосака — тоже безногого и слепца встретят[78]. Только дорога через Ки благоприятна, словно подлокотник. И после этого гадания в каждом месте, куда они приходили, они учреждали Помуди-бэ[79].
И вот, достигли они Идумо, вознесли моления и поклонились великому божеству, а когда возвращались в столицу, посреди реки Пи-но капа сделали из черных бревен плавучий мост, временную обитель на нем возвели и поселили там принца. Тогда предок куни-но миятуко земли Идумо, по имени Киби-сатуми, сделал украшение в виде горы из деревьев с зелеными листьями[80] и поставил в низовьях реки и угощение почтительно поднес.
И тогда принц изрек: «Там, в низовьях реки есть нечто похожее на гору зеленых листьев, кажется горой, но это не гора. Может, это великий двор священнослужителей, что славят Асипарасиково-но опоками[81] во дворце Соно в Ипакума?», — так спросил.
Тут принцы, посланные с ним спутниками, услышав, возликовали, увидев, обрадовались и поселили принца во дворце Нагапо в Адимаса, а к государю послали срочного нарочного верхом. А тот принц на одну ночь взял в жены Пинагапимэ. Когда он глянул украдкой на ну красавицу, оказалось, что она — змея. Затрепетав от ее вида, он пустился бежать. Тут Пинагапимэ загоревала, осветила равнину моря и стала догонять его на ладье. Он же страшился все больше и больше, протащил свою ладью через горную расщелину и убежал. Вернулся он в столицу. И говорят государю два принца-спутника в ответ: «Поклонившись великому божеству, великий принц обрел речь. Вот, прибыли мы почтительнейше сюда». Государь возрадовался и тут же отправил Унаками-но мико обратно, наказав ему храм воздвигнуть. А для этого принца учредил [корпорации] Тотори-бэ, Топикари-бэ, Помуди-бэ, а также ремесло Главных и Младших женщин для омовения младенцев.
А еще, в согласии со словами государыни, призвал он дочерей Мити-но уси-но мико — Пибасупимэ-но микото, потом Отопимэ-но микото, потом Утагорипимэ-но микото, потом Мато-но пимэ-но микото, вместе четыре столпа. Вот, двух принцесс-столпов, Пибасупимэ-но микото и Отопимэ-но микото, он у себя оставил, а младшие две сестры-принцессы были так дурны собой, что он отправил их назад. Тогда Мато-но пимэ-но микото, устыдившись, сказала: «Прослышат в соседних селениях о том, что из четырех родных сестер двух некрасивых назад отправили, стыдно будет». И достигши Сагарака в Ямасиро, она попыталась повеситься на ветке дерева. Поэтому и назвали эту местность Сагарики, Дерево-Виселица. Теперь зовут Сагарака. А когда дошла она до Отокуни, то упала в глубокую стремнину и погибла. Потому и назвали эту местность Отикуни, Земля Падения, теперь зовут Отокуни.
А еще этот государь послал предка Миякэ-но мурази, по имени Тадима-мори[82], в страну Токоё[83], искать плоды вечнозеленого и благоухающего древа. Вот, в конце концов, прибыл Тадима-мори в ту страну, сорвал плоды того древа и еще связок — восемь связок плодов, копий — восемь копий плодов. Но когда он воротился, оказалось, что государь уже скончался. Тогда Тадима-мори разделил привезенное по связкам — по четыре связки, по копьям — по четыре копья[84] и поднес государыне, а еще связок — четыре связки, копий — четыре копья поднес и поставил у входа в гробницу императора. Держа плоды в руках, он рыдал и плакал, говоря: «Прибыл я из страны Токоё с плодами вечно благоухающего древа», — и так рыдал и плакал, что от этого скончался. Эти плоды вечнозеленого и благоухающего древа — ныне померанец патибана.
Лета этого государя были одна сотня, пять десятков и еще три. Его гробница — посреди равнины Митатино в Сугапара.
А когда скончалась государыня Пибасупимэ-но микото, были учреждены Исикидукури и Паниси-бэ. Эту государыню погребли в гробнице Тэрама в Саки.
Государь Опотарасипико-осировакэ, во дворце Писиро в Макимуку пребывая, правил Поднебесной. Этот государь взял в жены Инаби-но опоиратумэ из Парима, дочь Вакатакэбитупико, предка оми Киби, и рожденное у них дитя — Куситуновакэ-но мико, потом Опоусу-но микото, потом Воусу-но микото[85], еще одно его имя — Яматовогуна-но микото, затем Яматонэко-но микото, затем Камукуси-но мико.
Ещё он взял в жены Ясака-но ирибимэ-но микото, дочь Ясака-но ирибико-но микото, и рожденное у них дитя — Вакатарасипико-но микото, затем Ипоки-но ирибико-но микото, затем Осивакэ-но микото, затем Ипоки-но ирибимэ-но микото.
И еще дети от его наложницы — Тоётовакэ-но мико, затем Нунасиро-но иратумэ. И еще дети от другой наложницы — Нунаки-но иратумэ, затем Кагаёрипимэ-но микото, потом Вакаки-но ирибимэно мико, затем Киби-но ёпико-но мико, затем Такакипимэ-но микото, затем Отопимэ-но микото.
Ещё взял он в жены Мипакасипимэ из Пимука, и рожденное у них дитя — Тоёкунивакэ-но мико.
Ещё взял он в жены Инаби-но вака иратумэ, младшую сестру Инаби-но опоиратумэ, и рожденное у них дитя — Мавака-но мико, затем Пикопито-но опоё-но мико.
Ещё взял он в жены Кагуро-пимэ[86], дочь Сумэиро-опонакатупи ко-но мико, правнука Яматотакэру-но микото, и рожденное у них дитя — Опоё-но мико. Всего детей у государя Опотарасипико — занесенных в реестры — двадцать один. Незаписанных — пятьдесят девять, вместе восемьдесят принцев, из них трое принцев — Вакатарасипико-но микото, Яматотакэру-но мико и Ипоки-но ирибико-но микото — носят имена наследных принцев, а остальные семьдесят семь принцев разделили на куни-но миятуко разных земель, а также вакэ, инаки и агатануси[87].
Вакатарасипико-но микото правил Поднебесной.
Воусу-но микото усмирял непокорных божеств на востоке и западе и людей, которые не подчинялись государю.
Затем Куситуновакэ-но мико.
Затем Опоусу-но микото.
Затем Камукуси-но мико.
Затем Тоёкунивакэ-но мико.
И вот, государь, услышав, что дочери Опонэ-но мико, предка куни-но миятуко земли Мино, две девы по имени Ёпимэ и Отопимэ, прекрасны обликом и статью, решил призвать их и соизволил послать за ними своего сына, Опоусу-но микото. Однако посланный Опоусуно микото, призвав их, самолично взял в жены этих двух дев, притом отыскал других девушек, ложно назвал их, как тех дев, и представил государю. А государь прознал, что это другие девушки, задумался крепко и не стал брать их в жены, и очень они оттого горевали.
А дитя, рожденное у Воусу-но микото от Ёпимэ, — Осигуро-но Ёпико-но мико.
Дитя же, рожденное Отопимэ, — Осикуро-но отопико-но мико.
Во время его царствования была учреждена корпорация Та-бэ, заведена гавань в устье Апа в Адума, учрежден Опотомо-бэ в Касипадэ, а также миякэ в Ямато, сделан пруд Сакатэ и посажен бамбук на его плотине.
Государь изволил сказать Воусу-но микото: «Что-то твой старший брат не приходит к утренним и вечерним трапезам. Тебе надлежит его приструнить и вразумить». После того, как он это сказал, прошло пять дней, а тот все не приходил. Тогда государь изволил спросить Воусу-но микото: «Почему твой старший брат так долго не приходит? Неужто ты до сих пор не вразумил его?» — так спросил. «Уже наставил я его», — ответствовал тот. «А как ты его наставлял?» — спросил государь, и в ответ: «Когда он поутру зашел в „речной домик“[88], я его подстерег, схватил, конечности ему вырвал, завернул в тростниковую плетенку и выбросил», — так тот сказал.
Тут государь устрашился воинственного и необузданного духа своего сына и рек: «В западной стороне живут двое воинов Кумасо-такэру[89]. Они непокорны и строптивы. Захвати этих людей», — сказав так, он послал сына на запад. А сын в то время еще связывал волосы на лбу[90]. Получил Воусу-но микото в дар от своей тетушки, Ямато-пимэ-но микото, верхние одежды и юбку[91], положил за пазуху меч и отправился. Вот, добрался он до дома Кумасо-такэру, а вокруг дома стоят воины в три ряда и роют землянку. Собирались они устроить праздник освящения землянки и угощение приготовили. Бродя по окрестностям, дожидался Воусу-но микото дня этого празднества.
Вот, наступил праздничный день, и он распустил свои связанные полосы, подобно девочке, надел [подаренные] тетушкой одежду и юбку и обликом стал точно как девочка, смешался с толпой женщин и пошел внутрь землянки. Тут двое Кумасо-такэру, старший брат и младший брат, приметив эту деву, посадили ее между собой и веселились. Вот, настало время, они захмелели, а Воусу-но микото вынул из-за пазухи меч, схватил Кумасо за ворот одежды и пронзил ему грудь. Увидев это, младший Такэру испугался и пустился в бегство. Преследуя его, Воусу-но микото достиг подножия лестницы, ведущей вверх из землянки, ухватил сзади за одежду и пронзил его сзади мечом. Тогда этот Кумасо-такэру сказал: «Не шевели своим мечом. Есть у меня, что тебе поведать». Тот прислушался к этим словам и оставил Кумасо лежать поверженным. Кумасо спрашивает: «Кто ты такой, государь?» На это Воусу-но микото рек: «Я сын Опотарасипико-осировакэ, пребывающего во дворце Писиро в Маки-муку и правящего Поднебесной, имя мое — Ямато-товогуна-но мико. Прознал он, что вы, двое Кумасо, непокорны и строптивы и соизволил послать меня убить вас», — так рек. На это Кумасо-такэру сказал: «Воистину так и выйдет. В западной стороне нет, кроме нас двоих, смелых и сильных людей. А в стране Ямато великой объявился отважный муж, что нас двоих превзошел. И я почтительно нареку тебя. Отныне и впредь будут тебя звать Яматотакэру».
Сказал он это, и тогда Воусу-но микото убил его, размахнувшись и разрубив, как спелую дыню. С тех пор, как нарекли его, так и зовут Яматотакэру-но микото. А когда он возвращался в столицу, то по дороге заклял и усмирил богов гор, богов рек и богов морских проливов.
Вот, когда вошел он в пределы страны Идумо, то замыслил убить Идумо-такэру и завязал с ним дружбу. Тайком изготовил поддельный меч из дерева красного дуба итипи, привязал к поясу, и они вместе пошли купаться в водах реки Пи. Яматотакэру-но микото вышел из реки раньше, взял меч, который отвязал Идумо-такэру, и себе его привязал, сказав: «Обменяемся-ка мечами». Потом вышел из реки Идумо-такэру и привязал к поясу поддельный меч Яматотакэру-но микото. Тут Яматотакэру-но микото стал его раззадоривать, говоря: «Давай-ка биться на мечах». Взялись они за свои мечи, чтобы их вынуть, но Идумо-такэру не удалось вытащить свой поддельный. Тогда Яматотакэру-но микото выхватил свой меч и зарубил Идумо-такэру. И такую песню спел:
так спел. И вот, расправившись с врагами и подчинив их, явился он в столицу и возвестил о своем возвращении.
А государь снова сказал Яматотакэру-но микото: «Усмири в восточной стороне непокорных божеств двенадцати дорог и людей, что не подчинились», — и отправил его в путь, пожаловав ему копье в восемь пиро длиной из дерева пипираги и назначив в спутники предка оми Киби по имени Мисукитомо-мими-такэпико.
Вот, получив приказ, отправился тот в дорогу и по пути вошел для поклонения в храм великого бога Исэ и там поклонялся двору божества. И сказал он своей тетушке Яматопимэ-но микото: «Верно, государь желает, чтобы я умер, велит он мне во что бы то ни стало разгромить дурных людей западной стороны. Только я вернулся и явился к нему, а он не дал и времени пройти — воинов со мной не отрядил, но велит немедля усмирить дурных людей на двенадцати дорогах восточной стороны. Как подумаю об этом, так и ясно мне, что хочет он моей гибели», — сказал он это и горевал, и плакал. А когда собрался уходить, Яматопимэ-но микото пожаловала ему меч Кусанаги[93], а еще дала ему мешок, наказав: «Если будет тебе угрожать опасность, развяжи этот мешок», — так рекла.
Вот, достиг он земли Вопари и вошел в дом Миязу-пимэ-но микото, предка куни-но миятуко земли Вонари. Хотел было он взять ее в жены, но решил жениться на ней потом, когда будет обратно возвращаться, обменялся с ней брачными клятвами и выступил в восточные земли, и прежде всего заклял и усмирил неистовых богов гор и рек и непокорных людей.
Когда он достиг земли Сагаму, то куни-но миятуко той земли обманул его, сказав: «Посреди этого поля есть громадное болото. Бог, который живет в этом болоте, — весьма неистовое божество». Чтобы увидеть этого бога, Яматотакэру-но микото пошел по болоту. Тогда куни-но миятуко поджег поле. Понял тут Яматотакэру-но микото, что его обманули, развязал мешок, подаренный тетушкой, Яматопимэ-но микото, глянул — а там внутри кремень и кресало. Тут он прежде стал косить-расчищать траву своим священным мечом, а потом высек огонь кремнем и кресалом, зажег встречный огонь, а тот огонь отступил. И Яматотакэру-но микото убил куни-но миятуко и всех его родичей, потом же высек огонь и сжег их тела. Потому эта местность зовется Якиду, Подожженный [Залив].
Уйдя из того места, перебирался он через Море с Бегущей Водой Пасиримиду, и вот, бог того морского перехода поднял волны, ладью закружило, и она не могла продвинуться и пройти.
Тогда его государыня-супруга, по имени Ототатибана-пимэ-но микото, сказала: «Я войду в море вместо принца. Принц послан государем и надлежит ему вернуться, исполнив поручение», — так сказала и собиралась броситься в море. Тут по волнам расстелились в восемь слоев камышовые циновки, в восемь слоев кожаные циновки, в восемь слоев шелковые циновки, на них она и спустилась[94]. И бурные волны сами собой улеглись, и ладья смогла пройти. И тогда государыня спела такую песню:
так спела. И вот, через семь дней драгоценный гребень императрицы прибило к морскому берегу. Взяли этот гребень, возвели гробницу и туда его положили[95].
Выйдя из той местности, заклял он непокорных эмиси[96], а еще усмирил непокорных божеств гор и рек и отправился в обратный путь в столицу. Достиг он подножия перевала Асигара и когда вкушал там сушеную еду, подошел к нему бог этого склона, оборотившийся белым оленем, он же выждал и ударил оленя оставшимся от еды концом стебля пиру, попал прямо в глаз и тем убил его. Затем поднялся на перевал, трижды вздохнул, и сказал: «О, жена моя!»
И нарекли землю эту Адума[97].
Вот, прошел он ту землю, вышел в Капи и когда пребывал во дворце Сакавори, так спел:
так спел. А старец, что там костер поддерживал[98], подхватил начало этой песни и спел так:
так спел. Похвалил принц его за песню и назначил его куни-но миятуко в Адума.
Из этой земли он отправился в землю Синано, заклял бога перевала Синано, повернул в землю Вопари и вошел в жилище Миязу-пимэ, с которой в прежние дни обменялся клятвами. Когда ему устраивали праздничную трапезу, Миязу-пимэ поднесла ему большую чашу с рисовым вином-сакэ, на полах же ее накидки пристали следы от месячных изменений. Увидев следы месячных, принц спел:
так спел.
На это Миязу-пимэ песней ответила:
так сказала. И тогда они соединились, а свой меч Кусанаги он оставил в доме Миязу-пимэ и отправился, чтобы захватить божество горы Ибуки.
И сказал он тогда: «Божество этой горы я захвачу прямо так, голыми руками», — так сказав, стал подниматься на гору и на обочине [дороги] встретил белого кабана. Размером этот кабан был с корову. Тогда принц вознес словеса[100] к этому богу, рекши: «Это посланец божества превратился в белого кабана. Не буду убивать его сейчас, убью на обратном пути», — и поднялся на гору. Тут бог горы напустил страшный ливень с градом, чтобы свалить и запутать Яматотакэру-но микото.
Вот, стал принц спускаться обратно и сел перевести дух у источника Тамакурабэ. Там его сердце немного проснулось. Поэтому и зовут этот источник Висамэ, Пробуждение Бытия.
Выйдя из той местности, достиг он равнины Таги и рек: «Всегда я думал в сердце моем, что полечу в небеса, а ныне вот ноги мои и то не идут, совсем заплетаются», — так рек. Потому и назвали эту местность Таги, Спотыкание.
Выйдя оттуда, прошел он еще немного и очень устал, поэтому шел медленно, опираясь на палку. Оттого и назвали эту местность перевал Цувэтуки, Опора на Палку.
Вот, подошел он к подножию сосны на мысе Воту, и увидел, что меч, который он здесь забыл, когда раньше трапезу вкушал на этом месте, не потерялся, а так там и лежит. Тогда спел он песню:
так спел. Выйдя из той местности, достиг он селения Мипэ и рек: «Ноги мои устали, будто стерлись в трехслойную лепешку». Потому и зовут эту местность Мипэ[102]. Выйдя оттуда, достиг он равнины Нобо и, затосковав о родных местах, спел:
так спел. И еще спел:
так спел. Это — песни грусти[105] по родным местам.
И еще спел:
так спел. Эта песня — катаута[106].
В это время его внезапно настигла болезнь. И тогда он спел:
так он запел и вдруг скончался. Тогда послали нарочных к государю.
Пребывающие в Ямато супруги его и дети прибыли туда и возвели ему гробницу, а ползая по близлежащему рисовому полю, рыдали и так спели:
так спели.
А он в это время оборотился птицей тидори в восемь пиро длиной, взмыл в небеса и полетел к побережью. Тут его супруги и дети устремились ему вслед, и хотя ноги им резали и кололи остатки срезанных стеблей мелкого бамбука, они словно и не чуяли этого. И тогда так спели:
так спели.
А когда в воды морские вошли и с трудом двигались, то спели:
так спели. Птица же опять улетела, а они, [стоя] на камнях и скалах, так спели:
так спели. Все эти четыре песни пели на его похоронах. Поэтому и до сих пор это — песни, что поют на похоронах государей.
Вот, улетел он из той земли и достиг Сики в Капути. И в тех местах возвели ему гробницу и там его упокоили. И нарекли эту гробницу — гробницей Белой Птицы. А он из тех мест снова взмыл и небо и улетел.
А все то время, что Яматотакэру-но микото провел в странствиях, чтобы усмирить страну, предок атапэ Кумэ, по имени Нанатукапаги, постоянно его сопровождал и ему служил, и еду подносил.
Этот Яматотакэру-но микото взял в жены Путади-но ирибимэ-но микото, дочь государя Икумэ, и рожденное у них дитя — Тарасинакатупико-но микото.
Ещё он взял в жены Ото-татибанапимэ-но микото, [впоследствии] пошедшую в море, и рожденное у них дитя — Вататакэру-но микото.
Ещё он взял в жены Путади-пимэ, дочь Опотамувакэ, предка куни-но миятуко Ясу в Тикату-апуми, и рожденное у них дитя — Инаёривакэ-но микото.
Ещё он взял в жены Опокибитакэ-пимэ, младшую сестру Такэпико, оми из Киби, и рожденное у них дитя — Такэкапико-но мико.
Ещё он взял в жены Кукумамори-пимэ из Ямасира, и рожденное у них дитя — Асикагамивакэ-но мико.
Дитя от еще одной жены — Окинагатавакэ-но мико.
Всего детей у Яматотакэру-но микото — шесть столпов.
И вот, Тарасинакатупико-но микото правил Поднебесной. Затем — Инаёривакэ-но мико.
Затем — Такэкапико-но мико.
Асикагамивакэ-но мико.
Затем — сын Окинага-тавакэ-но мико был Купиматанага пико-но мико. У этого принца была дочь Ипи-но макуропимэ-но микото, потом Окинагамавакэту-пимэ, потом Ото-пимэ.
И вот, Вакатакэру-но мико, о коем сказано выше, взял в жены Ипи-но макуропимэ, и рожденное у них дитя — Сумэиро-опонакатупико-но мико.
Этот принц взял в жены Сиба-но пимэ, дочь Сиба-но ирики из Апуми, и рожденное у них дитя — Кагуропимэ-но микото.
Государь Опотарасипико взял в жены эту Кагуропимэ-но микото, и рожденное у них дитя — Оповэ-но мико.
Этот принц взял в жены Мамаимосироганэ-но мико, и рожденное у них дитя — Опонагата-но мико. Затем родилась Опонакатупимэ-но микото.
И вот, эта Опонакатупимэ-но микото — родительница Кагосака-но мико и Осикума-но мико.
Лета этого Опотарасипико были одна сотня, три десятка и еще семь. Его гробница — на дороге в Яманобэ.
Государь Вакатарасипико, пребывая во дворце Такаанапо в Сига, в Тикату-Апуми, правил Поднебесной.
Этот государь взял в жены Ото-такара-но иратумэ, дочь Такэо-сияма-таринэ, предка оми из Подуми, и рожденное у них дитя — Ваканукэ-но мико.
Вот, соизволил он назначить Такэути-но сукунэ великим министром опооми, учредить куни-но миятуко земель больших и малых, а также определил границы земель и назначил агатануси в больших и малых агата. Лета этого государя были девять десятков и еще пять.
Гробница его в Татанами в Саки.
Государь Тарасинакатупико, во дворце Тоёра в Анадо и во дворце Касипи в Тукуси пребывая, правил Поднебесной. Этот государь взял в жены Опотупимэ-но микото, дочь Оповэ-но мико, и рожденные у них дети — Кагосака-но мико, Осикума-но мико.
Ещё взял он в жены Окинагатарасипимэ-но микото.
Рожденные у них дети — Помуявакэ-но микото, затем Опотомовакэ-но микото, еще одно его имя — Помудавакэ-но микото.
Этого наследного принца нарекли именем Опотомовакэ-но микото вот почему: когда он родился, в его руке был кусочек мяса, похожий по форме на томо[110], налокотник для лучников. Потому и дали ему это имя. По этому признаку узнали, что и в утробе он был средоточием страны. В его царствование учредили миякэ в Апади.
Эта государыня Окинагатарасипимэ-но микото в те времена часто бывала одержима божеством. Поэтому, когда государь, пребывая в обители Касипи-но мия в Тукуси, задумал напасть на страну Кумасо, он заиграл на священной цитре кото[111], а его великий министр Такэсиути-но сукунэ, находясь в «песчаном дворике»[112], испрашивал волеизъявления богов.
Тогда в государыню божество вселилось, и она поучение изъявила, рекши: «В западной стороне есть земля. В той земле прежде всего есть золото и серебро, а также в обилии имеются разные диковинные сокровища, от которых слепит глаза. Я ныне вручу тебе эту страну»[113], — так изрекла.
Государь, ответствуя, сказал: «Если взобраться на высокое место и взглянуть в сторону запада, то земли не видно. Там только огромное море», — так рек, и объявив, что это божество спит, отбросил кото и больше не играл, а пребывал в молчании.
Тогда это божество, весьма разгневавшись, изволило поведать: «Эта Поднебесная — не та страна, коей тебе надлежит править. Изволь отправиться единственной дорогой»[114], — так рекло.
Тут Такэсиути-но сукунэ, великий министр, говорит: «С нижайшим трепетом прошу моего небесного государя снова сыграть на этой великой священной цитре», — так молвил. И вот, государь наконец взял кото и стал нехотя щипать струны. Но не прошло много времени и звуки священного кото пресеклись. Тут засветился огонь, глянули — а государь уже скончался. Все изумились и испугались, поместили его в «смертный дворец»[115], собрали в земле Тукуси великую дань для приношении, отыскали прегрешения разные[116], таких родов, как свежевание живого, свежевание задом наперед, разрушенье межей, засыпка канав, осквернение калом в запретном месте, соитие родителей и детей, соитие с лошадьми, соитие с коровами, соитие с курами, провели в земле Тукуси великую церемонию изгнания грехов, а великий министр Такэсиути-но сукунэ отправился на «песчаный двор» и [снова] испрашивал повеленья богов.
И поучения, в наставление данные, были в точности, как накануне: «Земля эта — та земля, которой будет ведать священное дитя, пребывающее у тебя, государыня, в утробе», — таково было наставление.
Тогда Такэсиути-но сукунэ: «С нижайшим трепетом вопрошаю: священное дитя, пребывающее в утробе этого божества, нашего божества великого[117], что это за дитя?» — сказал.
«Дитя мужеского пола», — так ему в изъяснение речено было.
Тогда [Такэсиути-но сукунэ] расспрашивать подробно начал: «Хотелось бы узнать, каково имя этого божества великого, ныне наставления дающего», — так молвил, и ему, ответствуя, речено было: «Это сердце Превеликой богини Аматэрасу. А также трех великих божеств-столпов Сокотуту-но во, Накатуту-но во и Уватуту-но во[118].
И если нынче в самом деле помышлять о завоевании той страны, то надлежит принести дары всем-всем божествам неба, божествам земли, а еще божествам гор, а также божествам рек и морей, нашу душу священную на ладью поместить, в тыкву вложить пепел священного дерева[119], во множестве палочки для еды и плоские блюда[120] изготовить и пустить все это плавать по морю великому, а уж после этого переход по морю совершать», — так рекли.
Посему все это было сделано в точности, как было речено в поучении, армию собрали, ладьи в ряд поставили и когда стали отплывать, то рыбы равнины морской, без различия больших ли, малых ли, все на спины свои ладьи приняли и перевезли.
И вот, волна, несшая ладьи, прибилась к стране Сираги и дошла до середины той страны. Тут правитель сей страны, преисполнившись трепета, молвил: «Отныне и впредь в соответствии с повелениями небесного государя я буду служить ему конюшим, ежегодно ладьи выставлять стану, в которых дно просыхать не будет, весла и шесты просыхать не будут, и стану служить беспрестанно, вместе с Небом-Землей», — так сказал. Посему землю Сираги было решено сделать государевой конюшней, а землю Кудара[121] — заморским владением.
И тогда восставили священный шест у врат правителя страны Сираги и, восславив и усмирив грубую душу великого божества Суминоё как божества — охранителя страны, обратный переход совершили.
А когда это деяние еще не было завершено, пришло время явить разрешение от бремени. И вот, чтобы усмирить священное чрево, государыня взяла камень и привязала к бедрам на юбке[122], перебралась в Тукуси, и там родилось это священное дитя. Посему то место, где родилось дитя, так и нарекли, и зовется оно Уми, Рождение. А камень, привязанный к священному одеянию, находится в селении Ито-но мура в Тукуси.
Когда она [государыня] достигла селения Тамасима во владении Матура в Тукуси, то на берегу реки трапезу вкусила, и была первая декада четвертой луны. Стоя на скале посреди этой реки, она выдернула нить из юбки, взяла для наживки зерна вареного риса из своего кушанья и стала ловить в реке форель.
Посему без перерывов до нынешних времен дошло обыкновение — женщины в первую декаду четвертой луны выдергивают нить из юбки, берут для наживки рисовые зерна и ловят форель.
А когда Окинагатарасипимэ-но микото собралась возвращаться в Ямато, охватили ее сомнения относительно сердец человеческих, и она снарядила одну похоронную ладью, поместила туда священное дитя и распустила слух о том, что «дитя уже скончалось». Вот, отплыла она, я Кагосака-но мико и Осикума-но мико прослышали об этом и замыслили подстеречь ее, вышли на равнину Тога и там затеяли «охоту по гадательному обету»[123]. Кагосака-но мико взобрался на дерево кунуги и осмотрелся, но тут появился огромный разъяренный вепрь, вырыл это дерево кунуги и сожрал того Кагосака-но мико.
А младший брат его, Осикума-но мико, не убоялся этого деяния, а собрал войско и стал ждать, отправившись же навстречу похоронной ладье, напал на пустую ладью. Тут с похоронной ладьи сошли воины, и завязалось сражение.
В то время Осикума-но мико назначил военачальником Исапи-но сукунэ, предка Кисибэ из Нанипа, а на стороне наследного принца военачальником сделали Нанипанэко-такэпурукума-но микото, предка Вани-но оми. И вот, преследуемые, достигли они Ямасиро, потом вернулись и все, не отступая, бились.
Тогда Такэпурукума-но микото, замыслив хитрость, велел разнести весть: «Окинагатарасипимэ-но микото уже скончалась. Поэтому сражаться больше не надо», — так велел говорить, и тут воины перестали натягивать тетивы и притворились, что отходят. Тогда военачальник противника, уже услыхавший эту ложь, тоже ослабил тетиву лука и спрятал оружие. И тут воины вынули из причесок[124] приготовленные тетивы.
Натянули их на луки и напали на тех. Вот, те отступили до склона Апусака, там развернулись, и снова началось сражение. Их оттеснили и разбили у Сасанами, истребив все войско.
А Осикума-но мико и Исапи-но сукунэ, преследуемые погоней, сели в ладью, поплыли по озеру и спели такую песню:
так спели, и, войдя в [воды] озера, оба утонули.
После этого Такэсиути-но сукунэ-но микото повел наследного принца, дабы тот совершил омовение, и, проходя через Апуми и землю Вакаса, воздвиг временную обитель и поместил принца там, в Тунуга, не доходя немного до Коси. Пребывающий там великий бог Исасавакэ-но опоками-но микото ночью явился во сне и изрек: «Желаю поменять свое имя на имя царственного сына», — так рек.
Тогда Такэсиути-но сукунэ, благословения вознеся, сказал: «С нижайшим трепетом поменяем согласно повелению», — так сказал, и опять сказал бог: «Завтра утром выйдем на побережье. Сменим имена и вознесем дары [богам]», — так рек.
Вот, наутро пришел [принц] на берег, а вся бухта завалена дельфинами с перебитыми носами. Тогда царственный сын, обратившись к богу, рек: «Ты пожаловал мне рыбы от [твоей священной] трапезы», — так рек. И он восславил священное имя [этого божества] и назвал его Великим богом Микэту-опоками, богом Священной Трапезы. А ныне его зовут Кэпи-но опоками. И еще — кровь с носов тех дельфинов пахла тухлятиной. Посему и наименовали ту бухту Тиура, Бухта Крови. Сейчас называют Тунуга.
Когда же [принц] вернулся в столицу, то царственная матушка, Окинагатарасипимэ-но микото, поднесла ему «вино ожидания»[126], которое она [заранее] поставила бродить. И тогда царственная матушка спела такую песню:
так спела. И, песню эту распевая, священное сакэ поднесла. Тогда Такэсиути-но сукунэ, от лица царственного сына отвечая, так спел:
так спел. Это песни Сакакура-но ута[129].
Лет, отпущенных небесному государю Тарасинагатупико, было пять десятков и еще два.
Его гробница находится в Нагае в Вэга в Канути.
Государыня скончалась, достигши возраста в сто лет. Её с почестями похоронили в Татанами в Саки.
Помудавакэ-но микото, во дворце Акира в Карусима пребывая, правил Поднебесной. Этот государь взял в жены трех дев-принцесс, три столпа, дочерей Помуда-мавака-но мико. Имя одной — Такаки-но ирибимэ-но микото, еще одной — Накатупимэ-но микото, еще одной — Отопимэ-но микото.
Вот дети Такаки-но ирибимэ: Нуката-но опонакабупико-но микото, затем Опоямамори-но микото, затем Изано-мавака-но микото, затем младшие дочери — Опопара-но иратумэ и Такамуку-но иратумэ.
Дети Накатупимэ-но микото: Ки-но арата-но иратумэ, затем Опосазаки-но микото, затем Нэтори-но микото.
Дети Отопимэ-но микото: Абэ-но иратумэ, затем Апади-но мипара-но иратумэ, затем Ки-но уно-но иратумэ, затем Мино-но иратумэ.
Ещё он взял в жены дочь опоми Пипурэ из Вани, по имени Миянуси-ягапа-ёпимэ, и рожденные у них дети — Уди-но ваки-иратуко, затем младшие дочери — Яга-но ваки-иратумэ и Мэдори-но мико.
Ещё он взял в жены Вонабэ-но иратумэ, младшую сестру Ягапа-ёпимэ, и рожденное у них дитя — Уди-но вакэ-иратумэ.
Ещё он взял в жены Окинага-мавака-накатупимэ, дочь Купимата нагапико-но мико, и рожденное у них дитя — Ваканукэ-путамата-но мико.
Ещё он взял в жены Итови-пимэ, дочь Симатаринэ, предка мурази Табэ в Сакурави, и рожденное у них дитя — Пиябусавакэ-но микото.
Ещё он взял в жены Нага-пимэ из Идуми в Пимука, и рожденное у них дитя — Опопаё-но мико, затем Вопаё-но мико, затем Патаби-но ваки-иратумэ.
Ещё он взял в жены Кагуро-пимэ, и рожденное у них дитя — Капарада-но иратумэ, затем — Тама-но иратумэ, затем Осака-но опонакату-пимэ, затем Топоси-но иратумэ, затем Катади-но мико.
Ещё взял он в жены Кадураки-но но-но иромэ, и рожденное у них дитя — Иза-но мавака-но мико.
Всего детей этого государя было двадцать шесть.
Из них Опосазаки-но микото правил Поднебесной.
Вот государь спрашивает Опоямамори-но микото и Опосазаки-но микото: «Кого вам больше жалко — старшего брата или младшего брата?»
Опоямамори-но микото на это сказал: «Мне больше жалко старшего». Потом заговорил Опосазаки-но микото, а он проведал государевы намерения, и почему тот спрашивает, [и сказал так] «Старший брат уже взрослый, и за него тревожиться нет оснований а младший еще не стал взрослым, его жалко», — так сказал.
Тогда государь говорит: «Сазаки, твои слова совпадают с тем, что я думаю», — и приказал всем троим по отдельности: «Опоямамори-но микото пусть ведает делами „Гор и Морей“[130], Опосазаки вручаю дела страны обильной и пусть о них докладывает. А Уди-но ваки-иратуко назначаю наследовать солнцу небесному»[131], — так рек, и Опосазаки-но микото приказу государя не перечил.
Однажды, когда государь переходил землю Тикату-апуми, он остановился на равнине Уди и, озирая равнину Кадуно, спел:
так спел.
А когда он достиг селенья Копата, на перекрестье дорог встретилась ему прекрасная дева. Тогда спросил деву государь: «Чье ты дитя?», а она ответила: «Я — дочь опоми Пипурэ из Вани, имя мое — Миянуси-якапаё-пимэ». Государь и говорит ей: «Завтра, когда я буду возвращаться, приду в твой дом», — так рек. Эта Якапаё-пимэ все в точности пересказала своему отцу. Отец на то так ответствовал: «Это изволил быть государь. Великая честь! Послужи ему, дитя мое!» Украсил он дом свой снаружи, стал ждать, и на следующий день пожаловал туда государь. Хозяин дома устроил большой пир, а этой деве, Якапаё-пимэ, повелел поднести государю большую почетную чашу. И государь, принимая чашу, спел:
так спел.
И вот, они соединились супружеским союзом, и рожденное у них дитя — Уди-но ваки иратуко.
Государь прослышал о том, что дочь кими в Мурагата, в земле Пимука, по имени Каминага-пимэ, прекрасна и лицом и статью, и призвал ее в столицу, желая ее услуг, а принц Опосазаки-но микото увидел эту деву, когда она прибыла в залив Нанива, удостоверился, что она и вправду прекрасна и лицом и статью, и потребовал у великого министра Такэсиути-но сукунэ: «Испроси в обители государя, чтобы эту Каминага-пимэ, что прибыла из Пимука, мне отдали». Тогда великий министр Такэсиути-но сукунэ испросил высочайшего приказа, и государь отдал принцу деву Каминага-пимэ. Отдавал он ее так: в день, когда государь при пышном восходе трапезу вкушал, Каминага-пимэ поручено было взять дубовые листы, в которые, как в чаши, было налито священное рисовое вино, и поднести этому, наследному принцу. И тогда [государь] спел песню:77
так спел. И еще спел песню:
так спел. Вот так он спеть соизволил. А после того, пожаловал государь эту деву принцу, принц спел так:
так спел. И еще спел:
так спел.
А люди племени кузу из Ёсино, увидев меч, что Опосазаки носил у пояса, так спели:
так спели.
А еще сделали поперечную ступу из дуба, растущего в Ёсино, в этой поперечной ступе изготовили великое рисовое вино, стали бить в губные барабанчики, устроили действо и так спели:
так спели. Эта песня поется, когда люди кузу подносят государи] великие дары, и ее всегда поют и нынче.
Во времена этого государя были учреждены Ама-бэ, Яма-бу Ямамори-бэ и Исэ-бэ. Кроме того, был сделан пруд Туруги. Кроме того, прибыли люди из Сираги. Посему Такэсиути-но сукунэ, предводительствуя ими, сделал плотины и пруды, и был сделан пруд Кудара.
Кроме того, государь страны Кудара Сэуко послал государю одного жеребца и одну кобылу, поручив это Ати-киси[134].
Были также поднесены меч и большое зерцало.
А еще стране Кудара был объявлен высочайший указ: «Если имеются мудрецы, пришлите их». И вот, человек, посланный в согласии с высоким повелением, был по имени Вани-киси. Этому человеку король Кудара поручил поднести государю «Луньюй», десять свитков, и один свиток «Цянь цзы вэнь»[135], всего одиннадцать свитков.
Ещё [государь страны Кудара] почтительно прислал двоих ремесленников: одного кузнечного мастера по имени Такусо и ткачиху по имени Сайсо. Прибыли также предок миятуко Пата, предок атапэ Ая[136], человек, владевший искусством сбраживания рисового вина, по имени Нипо, еще одно его имя — Сусукори, и другие.
И вот, этот Сусукори изготовил великое вино и поднес государю. И государь, взыграв духом от этого вина, так спел:
так спел. И вот, когда он шел и пел эту песню, то ударил палкой большой камень, лежавший на дороге Опосака, и камень убежал. Отсюда пословица: «Даже крепкий камень от пьяного бежит».
Вот, когда этот государь скончался, Опосазаки-но микото, в согласии с государевым приказом, передал Поднебесную Уди-но ваки иратуко.
А Опоямамори-но микото пошел наперекор государеву приказу — замыслил захватить Поднебесную, лелеял помыслы брата младшего убить и стал тайно оружие готовить, чтобы напасть на него. Прослышав о том, что старший брат оружие готовит, Опосазаки-но микото отправил гонца, чтобы известить о том Уди-но ваки иратуко. Услышав эту весть, Уди-но ваки иратуко поразился, спрятал своих воинов на берегу реки, а сам натянул на вершине горы занавес из грубого шелка вместо загородки, подыскал вместо принца крестьянина, а чтобы обмануть врага, посадил [того крестьянина] на возвышении. И как стали туда-сюда сновать почтительные чиновники ста управ, получилось в точности так, словно принц там сидит.
А чтобы принц — старший брат — мог переправиться через реку, снарядил он разукрашенную ладью с веслом, а также размолол корни плюща санакадура, собрал в получившейся жиже самую скользкую часть и покрыл ею рейки на дне ладьи, — устроил так, что наступишь — и непременно упадешь.
А сам принц надел одежды, верх из полотна и штаны пакама, и стал точь-в-точь как человек низкого рождения. Взял он в руки весло и забрался в ладью.
Принц же — старший брат — укрыл своих воинов, под одежду сунул оружие и пришел на берег реки. Собрался переправиться на ладье, а издалека была видна та шелковая занавесь, и решил он, что там сидит принц — младший брат. Не знал он, что тот стоит в ладье с веслом. Вот, обращается он к лодочнику с вопросом: «Известили меня, что на этой горе обитает огромный злой кабан. Собираюсь я его убить. Удастся ли мне убить его?» «Не удастся», — отвечает тот. «По какой же причине?» — снова вопрошает старший принц. А в ответ: «Много раз уже пытались убить его, но ничего не получилось. Потому и говорю, что не удастся»[138].
Когда они доплыли до середины реки, Уди-но ваки иратуко накренил ладью и сбросил брата в воду. Тот всплыл на поверхность, но водный поток увлек его вниз. И вот, влекомый потоком, он спел:
так спел. Тут воины, спрятанные на берегу, со всех сторон сбежались и стали пускать ему вдогонку стрелы. И вот, доплыв до Кавара, он утонул. Стали они с помощью крючков отыскивать место, где тот утонул, зацепили за оружие под одеждой, оно и забренчало — кавара! Потому и нарекли то место Кавара. А когда тело вытаскивали, принц — младший брат спел так:
так спел.
А тело этого Опоямамори-но микото похоронили на горе Нара.
Тогда Опосазаки-но микото и Уди-но ваки иратуко, два столпа, друг другу стали Поднебесную вручать, а в это время люди из рода ама[140] принесли свою дань. Старший брат отказался, велев им младшему отдать, младший отказался, велев старшему отдать, и пока они так друг другу уступали, много дней миновало. И не раз и не два это повторялось, люди ама уже устали ходить вперед-назад и принялись плакать. Потому и говорится в пословице: «Ама из-за собственного добра плачут».
Однако Уди-но ваки иратуко вскоре скончался. И Опосазаки-но микото правил Поднебесной.
А еще в давние времена был у правителя Сираги сын. Звали его Амэ-но пибоко. Этот человек переправился [через море в Японию].
Причина для его приезда была вот в чем: в стране Сираги было болото. Называли его Агунума. Невдалеке от болота днем спала одна женщина из низкого рода. И тут солнце засияло радугой и укололо лучом потаенное место женщины, а один человек низкого рода подивился этому и стал неотрывно следить, что с ней будет дальше.
Женщина же со времени этого дивного сна оказалась беременна и родила красную жемчужину.
Тут этот худородный человек, за женщиной следивший, выпросил у нее и взял себе ту жемчужину и стал всегда носить с собой завернутой у пояса.
Поля свои этот человек возделал в лощине между гор. И вот, однажды он, нагрузив быка снедью для своих работников, вошел в лощину и там встретил сына правителя той страны, Амэ-но пибоко, И тот спросил у этого человека: «Зачем это ты нагрузил быка снедью и пришел в лощину? Ты, верно, собрался убить этого быка и съесть?» — так сказал и, схватив этого человека, хотел заключить его в темницу. Но тот, ответствуя, сказал: «Я не собираюсь убивать быка. Я только везу на нем еду для пашущих в поле», — так сказал, Однако Амэ-но пибоко все его не отпускал. Тогда тот отвязал жемчужину от пояса и поднес сыну правителя той страны.
И [Амэ-но пибоко] отпустил сего худородного мужа, а жемчужину взял и положил рядом с ложем, и она тут же превратилась и прекрасную деву. Он к ней посватался и взял ее в жены. Эта дева готовила самые разные кушанья и ему подавала. И вот, как-то сын правителя той страны рассердился на жену и стал ее бранить, и женщина сказала так: «Я вовсе не та женщина, которой надлежало стать твоей женой. Я намереваюсь уйти в страну моих предков», — так сказала и тайком уплыла на ладье, переправилась через море и остановилась у Нанипа[141].
Прослышав о том, что жена его убежала, Амэ-но пибоко тут же переправился ей вслед, и когда хотел причалить у Нанипа, божество этого пролива преградило ему путь и не дало войти в бухту. Тогда он повернул назад и остановился в земле Тадима.
И вот, остался он в той земле, взял в жены дочь Матаво из Тадима, по имени Мапэтуми и родился у них сын Тадима Моросуку. У него в свою очередь родился сын — Тадима Моропинэ. У того сын — Тадима Пинараки. У того сын — Тадима Мори. Потом — Тадима Питана. Потом — Киёпико.
Этот Киёпико взял в жены Тагима-но мэпи, родившийся у них сын — Суга-но Морово. Потом родилась его младшая сестра, Сугакама-юрадоми. И вот, Тадима-но Питана, о коем говорилось выше, взял в жены свою племянницу, Юрадоми, и рожденное у них дитя — Кадураги-но Таканукапимэ-но микото.
И вот, предметы, которые Амэ-но пибоко перевез через море были: того, что зовут сокровищем-жемчужиной — два драгоценных сокровища. И еще — шарф, поднимающий волны, шарф, режущий волны, шарф, поднимающий ветер, шарф, режущий ветер. И еще зерцало открытого моря, зерцало взморья, вместе восемь предметов.
Вот, дочь этих богов была богиней по имени Идуси-вотомэ. И хоть все восемь десятков богов хотели в жены эту Идуси-вотомэ, никто не смог ею овладеть. И были тогда два божества-столпа. Старшего брата звали Акияма-но ситаби-вотоко, младшего — Паруяма-но касуми-вотоко. И вот, этот старший брат спросил у своего младшего так: «Я сватался к Идуси-вотомэ, но овладеть ею мне не удалось. А ты сможешь?» — так сказал. «С легкостью смогу», — ответствуя, поведал тот. Тогда старший сказал: «Если ты сможешь овладеть этой девой, я сниму свои верхние и нижние одежды и тебе отдам, рост свой измерю и такого размера изготовлю тебе кувшин рисового вина, а еще в обилии все даяния гор и рек подготовлю и в дар тебе отдам», — так сказал.
Вот, младший брат все, что сказано было старшим, в точности матери передал, и тогда мать взяла лозу глицинии и за одну ночи соткала одеяние, штаны пакама, а также чулки и обувь, еще изготовила лук и стрелы, затем обрядила его в одеяние и пакама, вручили эти лук и стрелы и отправила к дому той девы. Там и одеяние, и лук со стрелами вмиг превратились в цветы глициний. Тогда этот Паруяма-но касуми-вотоко повесил свои лук и стрелы на «речной домик»[144] девы. Идуси-вотомэ, подивившись этим цветам, взяла их и понесла в дом, и тогда он встал сзади и, как только она вошла в дом, овладел ею, и вот, был от этого рожден сын.
А младший брат сказал старшему так: «Я овладел Идуси-вотомэ». Тут старший брат преисполнился гнева, что младший и впрямь овладел той девой, и не отдал младшему дары. Тот, опечалившись, рассказал об этом своей матери, и родительница, ответствуя, молвила так: «Пока мы живы, надо поступать как божества. Но не отдать этих даров — означает подражать [живущим людям] — явленной [в мир] зеленой человеческой траве!»[145], — сказала так и, возненавидев старшего сына, взяла бамбук в одно коленце с речного острова на реке Идуси, сплела корзину из грубых [прутьев] в восемь ячеек, взяла камень речной, обсыпала солью, завернула в листья бамбука и проклятие такое произнесла: «Как листья этого бамбука жухнут, как листья этого бамбука вянут, пожухни и увянь. Как эта соль переполняется и сохнет, сохни. И как этот камень на дно падает, вниз пади»[146], — так сказала. Так она закляла и положила все эти предметы на очаг. И через то старший брат за восемь лет весь высох, заболел и зачах. Тут стал этот брат печалиться и слезы лить, стал просить прощения у родительницы, и она забрала назад все эти предметы. Тогда тело его стало как прежде ровным и благополучным.
А еще сын этого небесного государя Помуда, Ваканукэпутамата-но мико, взял в жены младшую сестру своей матери Момосикииробэ, еще одно имя ее Отопимэмавакалимэ-но микото, рожденное у них дитя — Опоиратуко. Ещё одно его имя — Опоподоно-но мико. Потом рождена Осака-но Опонакатупимэ-но микото. Потом — Тави-но Накапимэ. Потом — Тамия-но Накапимэ. Потом — Пудипара-но котопуси-но иратумэ. Потом — Торимэ-но мико. Потом — Санэ-но мико.
Эти дети государя Опоподоно-но мико.
А еще царственный сын Нэтори-но мико взял в жены Мамаи-но микара-но иратумэ, рожденное у них дитя — Накатупико-но мико. Затем был рожден Ивадима-но мико.
А сын Катасипа-но мико — Куну-но мико.
Всего этот государь Помуда прожил одну сотню и еще три десятка лет.
Для истории Японии VIII век был временем оформления государственности (именно оформления, ибо само государство сложилось еще в V–VII вв.). Соседство с более зрелыми культурами Китая и Кореи диктовало потребность в «цивилизованном» оформлении уже сложившихся институтов. И не случайно официальную культуру Японии (или, вернее, Ямато — именно таково было самоназвание этого государства) до некоторой степени вполне можно считать провинциальным вариантом китайской. Первая постоянная столица страны — Нара (710–784) — была построена под непосредственным влиянием Чанъани. Придворные носили китайские одежды. При дворе был в почете буддизм, который в то время воспринимался как одно из проявлений китайской культуры.
Однако самым мощным инструментом приобщения японцев к материковой культуре была письменность. Родоплеменная аристократия Ямато осознала, что именно письменность является наиболее действенным средством интеграции. Чиновники, обучавшиеся в столичной и провинциальных школах, знакомились с классическими китайскими текстами, посвященными математике, законам, литературе, философии, истории. Тем самым создавался тот фонд коллективной памяти, без которого невозможно функционирование единого государства. Создание этого фонда происходило не только за счет усвоения уже сложившихся китайских текстов, но и за счет порождения новых. Практически одновременно создаются тексты законодательные и исторические. Их целью было определение правил, по которым функционирует государство (законы), а также легимитизация существующей социальной структуры и иерархии (история).
В данном случае мы понимаем «историю» не в современном значении этого термина (как изложение некоторой последовательности верифицируемых событий), а в том же самом значении, как она понималась самими творцами письменной истории. Они не подразделяли ее на «миф», «квазиисторию», «историю». Под историей они разумели все то бывшее, что имело значение для общества. История в данном случае — это коллективное прошлое, в которое входят и миф, и предание, и более «достоверные» события недавнего времени. И если для современного сознания большее значение имеет недавнее прошлое, то для традиционного общества именно «события» далекой древности обладают особой авторитетностью и объяснительной силой.
Первым из полностью дошедших до нас сочинений «исторического» свойства является «Кодзики» (712 г.). По тексту этого памятника хорошо видно, что официальная история понималась прежде всего как история государства, персонифицировавшегося в истории правящего, а также других могущественных родов. Одновременно велась активная работа над созданием законодательной основы японского государства.
Таким образом, объектом описания как законодательных, так и исторических текстов является государство. Совпадает и субъект описания — в обоих случаях им также выступает государство (эти тексты возникают не спонтанно, а по прямому государеву указу). Тем не менее законодательные и исторические тексты разнятся в своих подходах и задачах. И если законодательные тексты можно уподобить «автопортрету» государства, то исторические — его «автобиографии». И если законодательство можно признать элементом, объединяющим различные культуры Дальнего Востока (японское законодательство, так же, как и корейское, строилось в соответствии с китайским), то исторические сочинения, посвященные отечественной истории, в большей степени выражают специфику национального, становясь действенным инструментом национальной самоидентификации.
В отличие от правовой деятельности, в которой государство фактически не имеет сколько-нибудь организованных конкурентом (двор является единственным центром порождения письменных законодательных текстов), установление права контроля над прошлым дается государству с большим напряжением. Это связано с тем, что к моменту составления мифологическо-летописных сводов (а именно так мы определяем жанр «Кодзики») уже существовала достаточно развитая «историческая» традиция.
Разумеется, это не была «история» в государственном толковании: под историей в этом случае понималось «бывшее», имеющее отношение к происхождению того или иного рода. И чем более древним оно было, тем более прочными позициями должны были обладать его представители в современной социальной структуре. Именно поэтому информационная пирамида «Кодзики» имеет своим основанием прошлое — описание событий «ближней истории» ограничивается генеалогическим древом правящего дома.
Таким образом, идеологический контроль над прошлым приравнивался к контролю над настоящим, а время осознавалось как континуум, имеющий неодинаковую ценность в различных своих отрезках. Следствием такой ценностной ориентации стало стремление государства монополизировать контроль над прошлым, т. е. миром предков. Вопросы, связанные с созданием модели прошлого, сохраняли первостепенное значение на всем протяжении японской истории. Особенно большое внимание уделялось при этом происхождению, ибо именно оно в огромной степени служило легитимизирующим параметром сложившейся социальной структуры. В связи с этим можно говорить о генеалогическом коде японской истории, без учета которого невозможна сколько-нибудь адекватная интерпретация хронологического событийного ряда.
Эпоху Нара (710–784) с точки зрения общей направленности мысли вполне можно определить как время господства исторического сознания. Свод «Кодзики» был первым, но далеко не последним сочинением такого рода. Практически все имеющиеся в нашем распоряжении нарративные прозаические тексты можно квалифицировать как исторические, т. е. такие, где хронологическая последовательность является основным структурообразующим принципом. Всякий объект описания рассматривался во временном аспекте, а те явления, которые в историческом свете отразить было невозможно, не становились, как правило, объектом изображения. Общий мыслительный уровень культуры Японии был таков, что основным средством самоидентификации и самоосознания любой общественной группы и движения являлась именно история, а основу языка описания составляла хронология (мы имеем в виду, разумеется, только письменные формы культуры).
Показательно, что VII–VIII века не оставили практически ни одного крупного памятника религиозно-философской мысли, хотя заметный приток иммигрантов из Кореи и Китая в принципе допускал и это (исключение составляет весьма проблематичный с точки зрения достоверности комментарий к буддийским сутрам, приписываемый Сётоку-тайси). История страны (летописно-мифологический свод, хроника — «Нихон сёки», 720 г., «Сёку нихонги», 797 г.) и ее отдельных областей («Фудоки»[147]) дополнялась историей буддийских храмов (храмовые хроники) и людей (жития)[148].
В период составления «Кодзики» устная передача историко-генеалогической информации сосуществовала наряду с письменной. Первый нарративный памятник еще в полной мере несет на себе печать дописьменной культуры — сама письменность в нем выступает не только как инструмент порождения нового текста, но и как средство фиксации текстов, уже сложившихся в устной традиции.
В Предисловии к «Кодзики» сообщается, что после кровопролитной междуусобицы трон занял Тэмму (673–686), а состав правящих кругов претерпел существенные изменения, в связи с чем возникла необходимость пересмотра уже сложившихся представлений о вкладе тех или иных родов в «историю». Составитель «Кодзики» Оно Ясумаро приводит слова государя: «До нашего слуха дошло, что императорские летописи и исконные сказания, кои находятся во владении различных родов, расходятся с правдой и истиной, и к ним примешалось множество лжи и искажений… Посему нам угодно, чтобы были составлены и записаны императорские летописи, распознаны и проверены старинные сказания, устранены заблуждения и установлена истина, и чтобы она-была поведана грядущему потомству»[149].
С этой целью сказитель Хиэда-но Арэ выучил наизусть бытовавшие мифы и предания, записанные затем с его голоса Оно Ясумаро.
Итак, побудительным мотивом к составлению «Кодзики», т. е. к созданию определенной модели прошлого, послужило желание изгнать ложь и утвердить истину. Каким же образом можно было отличить истинное от ложного, т. е. решить проблему исторической достоверности? В самом тексте «Кодзики» содержатся указания на то, что вопрос о верифицируемости прошлого уже вставал. Так, «император» Ингё:, желая узнать, кто из подданных ложно возводил свое происхождение к богам, а кто — нет, повелел испытуемым опускать руки в кипящую воду. Предполагалось, что истинным потомкам богов эта процедура вреда принести не может. Подобное испытание в VIII веке было уже невозможно, равно как была еще невозможна и чисто литературная полемика. Способом верификации прошлого стала церемония освящения текста, что означало в данном случае соблюдение традиционной процедуры устного порождения текста, т. е. следование определенным ритуальным нормам, «поскольку истинность определяется не достоинствами того или иного „говорящего“, который не создает сообщение и лишь „вмещает“ его, но априорно приписывается тексту (по принципу „высеченное на камне, вырезанное на меди, или написанное на пергаменте, или произнесенное с амвона, или написанное стихами, или высказанное на сакральном языке и прочее — не может быть ложным“), то именно в наличии этих признаков, а не в личности говорящего, черпается уверенность в том, что сообщение заслуживает доверия»[150]. В нашем случае это означает, что в обществах с устной традицией передачи сакральной информации сам текст может адекватно функционировать и получает статус священного, лишь будучи передаваем через привычный канал, т. е. через сказителя. Этим и объясняется столь «непрактичный» способ фиксации текста «Кодзики», который по своему замыслу есть до определенной степени текст письменный, составленный по заранее определенному плану и допускающий сознательную обработку (отбор, редакцию) информации, т. е. создание фактически нового текста.
В «Кодзики» сочетаются как устный способ порождения текста, так и письменный. Устный текст обычно предполагает описание условий его создания, а письменный — его назначения. В Предисловии к «Кодзики» содержатся оба подхода. Само наличие предисловия есть явление культуры письменной, предполагающей возможность хронологического разрыва между временем начала создания текста и его окончанием, допускающим несовпадение порядка порождения с порядком трансляции. Помимо временного параметра, присутствующего в тексте устном, текст письменный приобретает и пространственность, которая создает возможность для манипулирования с его частями.
Будучи зафиксирован письменно, текст «Кодзики» мог предназначаться для чтения вслух. С другой стороны, особенности записи «Кодзики» свидетельствуют, что ввиду искажений, неизбежных при операции перевода с устного языка на письменный, текст памятника вряд ли мог с полной адекватностью воспроизводится устно (за исключением песен, которые были записаны иероглифами в их фонетической, а не смысловой функции). Используя текст в качестве инструмента для различного рода реконструкций, всегда следует иметь в виду возможность появления некоторой «минус-информации».
Сам Хиэда-но Арэ (мы условно считаем это лицо мужчиной; вопрос о половой принадлежности Хиэда-но Арэ продолжает оставаться открытым) принадлежал к цеху «сказителей» (
Хиэда-но Арэ в Предисловии к «Кодзики» описывается в терминах, принадлежащих к набору характеристик эпического сказителя: «отличался ясным умом и обладал замечательной памятью, увиденное оком — рассказывал языком, услышанное ухом — в сердце запечатлевал». Предполагается, что подобные сказители могли выступать в качестве воспитателей малолетних членов императорской фамилии. Впоследствии традиция сказительства получила широкое распространение в лице бродячих слепых монахов (
Повествование «Кодзики» представляет собой рассказ о последовательном появлении на свет божеств (их потомки в мире людей также вносятся в текст памятника) и об их деяниях. Затем следует описание правлений «императоров» (
Текст «Кодзики» имеет ясно выраженную идеологическую направленность: он призван обосновать легитимность правящей династии, а также справедливость положения, занимаемого ныне главами других влиятельных родов. Иными словами, задача состояла в том, чтобы создать такую модель прошлого, которая была бы изоморфна структуре социального настоящего.
В первом свитке повествуется о деяниях божеств, во втором и третьем — об «императорах». Основным хронологическим модулем второго и третьего свитков служит правление одного императора (исчисляемое годами), а первого — нехронометрированная последовательность появления на свет «поколений» божеств.
Поскольку мифологическо-летописный свод представляет собой продукт длительного развития исторического сознания, то невозможно говорить о единой модели времени для всего памятника. И если в мифологической своей части время свода — целиком «событийное», т. е. образуемое цепью событий, между которыми «время» перестает существовать, то в исторической (а, вернее, квазиисторической) части значение датировок несколько возрастает (продолжительность правления; год смерти государя; продолжительность его жизни). Тем не менее, говорить о сколько-нибудь последовательном применении погодного принципа организации «исторического» материала было бы преждевременно. И хотя давление развитой китайской исторической традиции заставило японских «историографов» прибегнуть к датировке некоторых событий по общему для Дальнего Востока 60-летнему циклу, вопросы, связанные с созданием абсолютной хронологии, стали волновать их намного позднее (Миёси Киёюки (847–918) был первым, кто озаботился ей и определил, что от начала правления полулегендарного Дзимму до девятого года правления Суйко (601 г.) прошло 1260 лет).
Обилие генеалогической информации, содержащейся в «Кодзики» (согласно подсчетам Умэдзава Исэдзо, в этом памятнике содержится 237 генеалогических сообщений, причем в их число не вошла наиболее многочисленная группа данных по правящему дому), свидетельствует, что японцев того времени более всего заботил счет по поколениям, а не по годам. И в дальнейшем, несмотря на весьма последовательное и широкое применение исчисления времени по годам (60-летний цикл, по годам и девизам правления), генеалогический принцип хронометража продолжал сохранять очень большое значение, что еще раз подтверждает справедливость соображения о генеалогическом коде японской истории.
Правления «императоров» охарактеризованы с разной степенью полноты. Для некоторых из них приводятся лишь генеалогические данные, являющиеся единственным элементом, общим для всех правлений и поэтому структуроформирующим текст. По всей вероятности, наиболее ранним прототипом летописи послужили генеалогические списки (предания), оглашаемые во время ритуала погребения государя с целью передачи магической силы следующему правителю[153].
Хронология первых правителей носит в памятнике полулегендарный характер. Только с середины VI века немногочисленные датировки «Кодзики» начинают более корректно соотносится с данными корейских и китайских источников, а также второго мифологическо-летописного свода «Нихон сёки» (720 г.).
Несмотря на большую и заслуженную известность «Кодзики» как в современной Японии, так и на Западе, следует иметь в виду, что в древней и средневековой Японии этот памятник практически не был известен. Его повторное открытие связано с активной филологической деятельностью ученых школы «национального учения» (
Ответ на вопрос о причинах такой культурной «забывчивости» следует, видимо, искать в двух направлениях. Во-первых, свод мог служить в качестве родовой эзотерической хроники правящего дома. Во-вторых (и нам такое предположение кажется наиболее перспективным), он мог представлять собой забракованный культурой вариант истории Японии. Это связано с архаической формой порождения текста (все последующие хроники являются продуктом целиком письменного творчества). Наконец, текст «Кодзики», по всей вероятности, слабо учитывал реальное соотношение сил внутри правящих кругов и не отражал возросшего влияния тех родов, которые проникли в структуру родоплеменной аристократии сравнительно недавно. Самым ярким примером может служить род Фудзивара, отпочковавшийся от синтоистского жреческого рода Накатоми. К началу VIII века он приобрел значительное влияние при дворе, однако «Кодзики» обходит его вниманием. Не содержится в памятнике и никаких сведений относительно буддизма, который в момент создания «Кодзики» стал выполнять роль составной части общегосударственной идеологии.
Таким образом, ценностные установки составителей «Кодзики» были продиктованы той частью правящей элиты, которая в наибольшей степени была заинтересована в максимальной консервации протогосударственных идеологических и социальных структур. Этим, собственно, во многом и определяется наш интерес к этому памятнику, который позволяет проникнуть в духовный мир древних японцев.
Опосазаки-но Микото пребывал во дворце Такату, что в Нанипа, и правил Поднебесной. Этот государь взял в жены Ипа-но Пимэ-но Микото[157] — дочь Кадураки-но Соту Бико[158].
У них родились дети: Опоэ-но Изапо Вакэ-но Микото, затем — Суминоэ-но Накату Опокими, затем — Тадипи-но Мидупа Вакэ-но Микото, затем — Воасадума Вакуго-но Сукунэ-но Микото.
Ещё он взял в жены помянутую выше Каминага Пимэ — дочь Пимука-но Морогата-но Кими Усиморо. У них родились дети: Патаби-но Опоиратуко.
Затем — Патаби-но Вакииратумэ. Её другое имя — Нагамэ Пимэ-но Микото, еще одно имя — Вакакусакабэ-но Микото.
Ещё он взял в жены свою единокровную сестру — Ята-но Вакииратумэ. Ещё он взял в жены свою кровную сестру — Удзи-но Вакииратумэ. Обе они были бездетны.
Всего у государя Опосазаки было шестеро детей.
Изапо Вакэ-но Микото[159] правил Поднебесной. Потом Тадипи-но Мидупа Вакэ-но Микото[160] тоже правил Поднебесной. Потом Воасатума Вакуго-но Сукунэ-но Микото[161] тоже правил Поднебесной.
В правление этого государя были учреждены Кадураки-бэ в виде минасиро[162] для государыни Ипа-но Пимэ-но Микото, еще учреждены Мина-бэ в виде минасиро для престолонаследника Изахо Вакэ-но Микото, еще учреждены Тадипи-бэ в виде минасиро для Мидупа Вакэ-но Микото, еще учреждены Опокусака-бэ в виде минасиро для Опокусака-но Опокими и Вакакусака-бэ в виде минасиро для Вакакусакабэ-но Опокими. Люди Пата в качестве трудовой повинности возвели плотину Мамута и миякэ[163] в Мамута. Ещё были вырыты пруды Вани и Ёсами[164]. Ещё был вырыт канал Нанипа, соединявшийся с морем. Ещё был вырыт канал Вобаси. Ещё была построена гавань Суминое[165].
Как-то государь взошел на высокую гору и, окинув взглядом все четыре стороны[166] рек: «Не вижу дыма в стране[167]. Все в стране — бедны. А посему в течение трех лет да будут все люди освобождены от трудовой повинности и податей». Поэтому дворец обветшал, крыша от дождя протекала, но ничего не делалось. Там, где от дождя протекало, стояли сосуды, [а люди] перемещались туда, где было сухо.
Когда [государь] еще раз окинул взглядом страну, отовсюду поднимался дым[168]. Поскольку люди стали зажиточны, трудовая повинность и подати были возобновлены. Люди стали процветать и не страдали от трудовой повинности. Поэтому о его правлении говорили, что это было правление мудрого государя[169].
Государыня Ипа-но Пимэ-но Микото была очень ревнива. Поэтому она не терпела во дворце других женщин, прислуживающих государю. А если что было не по ней, приходила в ярость. Прослышав о красоте Куро Пимэ, дочери Киби-но Абамэ-но Атапи, государь призвал ее к себе. Однако она убоялась ревности государыни и сбежала к себе на родину. Видя с высокой башни, как скрывается в море лодка Куро Пимэ, государь пропел:
Услышав эту песню, государыня пришла в гнев и отправила людей, чтобы они догнали [Куро Пимэ] и заставили ее возвращаться пешком. Государь же, тоскуя по ней, обманул государыню, сказав: «Хочу взглянуть на остров Апади». Прибыв на остров Апади, он посмотрел вдаль и пропел:
С этого острова государь проследовал в землю Киби. Здесь Куро Пимэ отвела его к подножью холма и накормила. Когда она собирала зелень, чтобы сделать похлебку, государь приблизился к тому месту, где она собирала зелень и пропел:
Когда государь стал возвращаться, Куро Пимэ подарила ему песню:
И еще она спела:
Потом решила как-то государыня устроить пир и отправилась в землю Ки, чтобы набрать листьев митуна-касипа[176]. Государь же взял тогда себе в жены Ята-но Вакииратумэ. Когда государыня возвращалась обратно на лодке, наполненной листьями митуна-касипа, [некий муж], отбывавший трудовую повинность[177] в ведомстве по доставке воды ко двору[178], который происходил из уезда Косима земли Киби, возвращался к себе на родину; на большой переправе в Нанипа он встретил отставшую от всех лодку [некой жены], служившей в дворцовых хранилищах. Он сказал ей: «Государыня пребывает в таком спокойствии — наверное, она не знает, что государь взял в жены Ята-но Вакииратумэ и день и ночь развлекается с ней?» Услыша такие речи, служительница хранилищ догнала лодку государыни и в точности передала то, что ей было сказано. Государыня пришла в великий гнев и ярость и побросала в море все листья митуна-касипа, что были в лодке. Вот почему это место называется мысом Миту[179]. Не заезжая во дворец, она направила свою лодку вверх по каналу[180], проследовав по течению реки Ямасиро. В это время она пропела:
Проплыв по Ямасиро, она прибыла к горе Нара и пропела:
Пропев так, она вернулась, остановившись на какое-то время в Тутуки, в доме у Нуриноми, человека из Кара[186].
Государь, узнав, что государыня проезжает через Ямасиро, отправил тонэри[187] по имени Торияма с такой песней:
После этого он отправил еще Вани-но Оми Кутико и пропел так:
И еще он спел так:
Когда Кутико-но Оми пел эту песню, пошел сильный дождь. Не прячась от дождя, он встал на колени перед главным входом в дом [государыни]. Но она ушла к заднему входу. Тогда он встал на колени перед задним входом. Но она ушла к главному входу. Когда он прополз во двор и стал на колени там, вода пролилась ему за шиворот. На Оми были голубые одежды[190] с красным шнуром. Когда дождь намочил красный шнур, голубой окрасился красным.
Кути-Пимэ, младшая сестра Кутико-но Оми, служила у государыни. Кути Пимэ пропела так:
Когда государыня спросила ее, почему она [поет так], она отвечала: «Ведь это мой старший брат, Кутико-но Оми».
В это время Кутико-но Оми, его младшая сестра Кути Пимэ и Нуриноми — всего их было трое, — договорились между собой и доложили государю: «Причина, по которой государыня отправилась [в Ямасиро], такова. Нуриноми выращивает странное насекомое, которое превращается трижды: сначала оно превращается в ползающее насекомое, потом оно превращается в куколку, потом — в летающую птицу. [Государыня] уехала просто для того, чтобы увидеть это насекомое. Ничего предосудительного у нее на сердце нет».
Когда ему рассказали об этом, государь рек: «В таком случае я тоже нахожу это странным. Хочу увидеть [насекомое]». Отправившись из своего большого дворца, он проследовал в дом Нуриноми. Нуриноми же преподнес государыне выращиваемое им насекомое, которое меняет свой облик трижды.
Государь стоял перед дверьми, ведущими к государыне, и пропел так:
Эти шесть песен, пропетых государем и государыней, называются ситуута-но утапикапэси[191].
Государь, тоскуя по Ята-но Ваки Иратумэ, послал ей песню. В песне говорилось:
Ята-но Ваки Иратумэ спела в ответ:
Были учреждены Ята-бэ в виде минасиро[194] для Ята-но Ваки Иратумэ.
Через своего младшего брата — Паябуса Вакэ-но Опокими — государь стал просить [согласия стать его женой] у своей единокровной сестры Мэдори-но Опокими. Мэдори-но Опокими сказала Паябуса Вакэ-но Опокими: «Поскольку [государь] страшится государыни, то он не взял себе Ята-но Ваки Иратумэ. Поэтому не буду ему служить. Хочу быть твоей женой». И тут они стали мужем и женой. Поэтому Паябуса Вакэ-но Опокими ничего не доложил [государю]. Тогда государь проследовал туда, где находилась Мэдори-но Опокими, и встал у порога ее покоев. В это время Мэдори-но Опокими находилась у ткацкого станка и ткала одежду. Тут государь пропел:
Мэдори-но Опокими спела в ответ:
Тогда государь понял, что у нее на сердце, и возвратился во дворец. В это время вернулся ее муж Паябуса Вакэ-но Опокими и его жена, Мэдори-но Опокими, спела так:
Государь услышал эту песню и поднял войска, чтобы убить [супругов]. Но Паябуса Вакэ-но Опокими и Мэдори-но Опокими сбежали и скрылись, поднявшись на гору Курапаси. В это время Паябуса Вакэ-но Опокими спел так:
И еще он спел:
Затем они убежали оттуда и когда прибыли в Сони, что в Уда, войска настигли их и убили. Полководец Ямабэ-но Опотатэ-но Мурази снял жемчужный браслет с руки Мэдори-но Опокими и отдал его своей жене. Позднее, когда готовились устроить пир, женщины из многих родов явились ко двору. У жены Опотатэ-но Мурази на руке был браслет [Мэдори-но] Опокими. Государыня Ипа-но Пимэ-но Микото сама брала сделанные из листьев чарки с праздничным вином и подавала их женам из многих родов. Затем государыня узнала жемчужный браслет, отказалась подать чарку праздничного вина [жене Опотатэ-но Мурази] и ушла. [Она] призвала Опотатэ-но Мурази и рекла так: «Этих людей прогнали, поскольку они не оказывали должного уважения. И ничего в том странного нет. Но ты, раб, снял жемчужный браслет с руки той, кто выше тебя, когда тело ее еще не остыло и отдал его своей жене». Его приговорили к смертной казни[199].
Однажды государь проследовал на остров Пимэ, чтобы устроить там пир. В это время дикая гусыня снесла на острове яйцо[200]. Государь призвал Такэути-но Сукунэ-но Микото и спел ему песню, в которой спрашивал, как удалось дикой гусыне снести яйцо. В песне говорилось:
Тогда Такэути-но Сукунэ пропел:
После того, как он сказал так, ему была преподнесена цитра-кото и он спел:
Это — песня покиута-но катаута[204].
Во время этого правления высокое дерево росло к западу от реки Тоноки. Когда утреннее солнце достигало этого дерева, оно отбрасывало тень до острова Апади; когда вечернее солнце достигало его, его тень переваливала за гору Такаясу. Дерево срубили и сделали из него корабль, очень быстроходный корабль. Этот корабль назвали «Карано». Этот корабль днем и ночью доставлял воду к государеву столу с источников на острове Апади. Когда корабль пришел в негодность, [дерево, из которого он был сделан], стали использовать для выпаривания соли, а из остатков сделали цитру-кото, звук которой был слышен за семь ри[205]. По этому случаю пели такую песню:
Эта песня — ситуута-но утапикапэси.
Прожил государь восемьдесят лет и еще три года.
Его гробница находится в Мимихара, что в Моэу[208].
Его сын, Изапо Вакэ-но Опокими, управлял Поднебесной из дворца Ваказакура, что в Ипарэ. Этот государь взял в жены Куропимэ-но Микото, дочь Асида-но Сукунэ, который приходился сыном Кадураки-но Сотубико. У них родились дети: Ити-но Пэ-о Осипа-но Опокими, затем Мима-но Опокими, затем младшая дочь Авоми-но Иратумэ, по-другому ее звали Ипитоё-но Иратумэ.
Когда государь впервые вошел во дворец Нанипа, он праздновал Праздник первых плодов[209] и устроил пир. Он повеселел от праздничного вина и отошел ко сну. Тогда его младший брат, Суминоэ-но Накату Опокими, задумав взять жизнь государя, поджег Большой дворец[210]. Но предок Ая-но Атапи, по имени Ати-но Атапи, тайно проник туда, взвалил [государя] на коня и увез в Ямато. Когда они прибыли в Тадипино, государь открыл глаза и спросил: «Где я?» Ати-но Атапи сказал: «Суминоэ-но Накату Опокими поджег Большой дворец. Поэтому мы бежим в Ямато». Тогда государь спел так:
Когда достигли холма Панипу, [государь] посмотрел в сторону дворца Нанипа — пламя все еще пылало. Тогда государь пропел еще раз:
Когда добрались до горы Опосака, встретили женщину. Женщина сказала: «Много людей с оружием окружили гору. Чтобы идти дальше, обогните их по дороге Тагима». Тут государь спел так:
Потом продолжил свой путь и остановился в храме Исо-но Ками.
В это время его младший брат, Мидупа Вакэ-но Микото, пришел к нему и попросил о встрече. Государь же рек так: «Я подозреваю, что ты заодно с Суминоэ-но Накату Опокими. Поэтому не стану говорить с тобой». Гот отвечал: «В сердце у меня нет грязи. И я не заодно с Суминоэ-но Накату Опокими». Тогда государь рек: «Если так, немедленно иди назад, убей Суминоэ-но Накату Опокими и возвращайся обратно. И тогда я непременно стану говорить с тобой».
[Мидупа Вакэ-но Микото] вернулся в Нанипа и обманул человека [из племени] паяпито[211] по имени Собакари, который служил у Суминоэ-но Накату Опокими, сказав ему так: «Если послушаешься меня, то я стану государем, а ты будешь главным министром[212] и станем управлять Поднебесной. Что скажешь?» Собакари отвечал: «Будет так, как ты говоришь». Щедро одарив людей паяпито, он сказал им: «Убейте вашего господина». Тайно высмотрев, когда его господин отправился в отхожее место, Собакари пронзил его копьем насмерть.
После этого [Мидупа Вакэ-но Микото] отправился вместе с Собакари в Ямато. Когда они достигли горы Опосака, он подумал: «Собакари постарался для меня на славу, но он сделал грязное дело — убил своего господина. Однако если не награжу его за службу, обо мне скажут, что я несправедлив. Если же поступлю справедливо, то в сердце своем буду страшиться его. Поэтому вознагражу его, но уничтожу его тело».
Поэтому он сказал Собакари: «Сегодня остановимся здесь. Прежде дарую тебе звание главного министра, а завтра продолжим путь». Остановившись у горы, устроили временный дворец и тут же приступили к пиру. Человеку паяпито было даровано звание главного министра, и сто чиновников почтили его. Паяпито радовался и думал, что его желания исполнились. Тут [Мидупа Вакэ-но Микото] сказал паяпито: «Сегодня будут пить вино из той же чарки, что и главный министр». Когда они пили вместе, он предложил пить вино в чаше [такой большой], что она скрывала лицо.
Принц пил первым, а паяпито — после. Когда паяпито стал пить, чаша скрыла его лицо и тогда [Мидупа Вакэ-но Микото] выхватил меч, спрятанный под циновкой, и поразил паяпито в горло. Он продолжил путь на следующий день. Поэтому это место называется Тикату-Асука[213].
Прибыв в Ямато, он сказал: «Сегодня остановлюсь здесь и совершу обряд очищения[214]. На следующий день отправлюсь дальше и совершу моление в храме». Поэтому это место называется Топоту-Асука[215]. Затем он добрался до храма Исо-но Ками и велел передать государю: «Твое повеление по умиротворению выполнено. Я пришел и жду тебя». Тогда государь призвал его и говорил с ним. В это время государь впервые назначил главного казначея[216] — Ати-но Атапи и даровал ему землю.
В это же правление [роду] Вакасакурабэ-но Оми было даровано имя Вакасакурабэ, [роду же] Пимэда-но Кими было даровано кабанэ [Кими] и он стал называться Пимэда-но Кими. И еще были учреждены Ипарэ-бэ.
Прожил же государь шестьдесят лет и еще четыре года[217].
Его гробница находится в Мозу.
Его младший брат — Мидупа Вакэ-но Микото — пребывал во дворце Сибакаки, что в Тадипи, и правил Поднебесной. Росту в нем было девять сяку и два с половиной суна[219]. Зубы у него были длиной в один сун, а шириной в два кида[220]. Верхние и нижние [зубы] были одинаковы и походили на жемчужины в ожерелье[221].
Государь взял в жены Туно-но Иратумэ, дочь Вани-но Когото-но Оми. У них родились дети: Капи-но Иратумэ, затем — Тубура-но Иратумэ. Ещё он взял в жены дочь того же Оми по имени Отопимэ. У них родились дети: Такара-но Опокими, затем — Такабэ-но Иратумэ. Всего у него было четыре ребенка-столпа. Прожил государь шесть десятков лет.
Его могила находится в Мозу.
Его младший брат — Воасадума Вакуго-но Сукунэ-но Опокими[223] — пребывал во дворце Топоту-Асука и правил Поднебесной. Государь взял себе в жены младшую сестру Опоподо-но Опокими по имени Осисака-но Опонакату Пимэ-но Микото[224]. У них родились дети: Кинаси-но Кару-но Опокими, затем Нагата-но Опоиратумэ, затем — Сакапи-но Курапико-но Опокими, затем — Анапо-но Микото, затем — Кару-но Опоиратумэ, ее другое имя — Сотопоси Иратумэ.
Затем — Ятури-но Сиропико-но Опокими, затем — Опопатусэ-но Микото, затем — Татибана-но Опоиратумэ, затем — Саками-но Ирагумэ.
Всего у государя было девять столпов.
Один из этих девятерых детей — Анапо-но Микото[226] — правил Поднебесной. А потом еще Опопатусэ-но Микото[227] правил Поднебесной.
Когда государь должен был наследовать небесному солнцу, он отказался, сказав: «Долгое время я [страдаю] от одной болезни. [Потому] не могу наследовать небесному солнцу». Однако поскольку государыня и все придворные настойчиво уговаривали его, он стал править Поднебесной. В это время царь страны Силла прислал корабль с данью. Послом же был Кому Патини Каники Му. Этот человек хорошо знал врачебное дело. Он излечил государя.
Сожалея о том, что роды[228], титулы родов[229] и имена людей в Поднебесной пришли в беспорядок и перепутались[230], поставил государь кукабэ[231] перед [божеством] Амакаси-но Котоясо Магатупи и привел в порядок все имена и титулы в Поднебесной. Ещё он учредил кару-бэ в виде минасиро для престолонаследника Кинаси-но Кару. Осака-бэ в виде минасиро были учреждены для государыни. Капа-бэ в виде минасиро были учреждены для младшей сестры государыни по имени Тави-но Накату Пимэ. Государь прожил семь десятков и еще восемь лет.
Его гробница находится в Нагаэ в Вэга, что в Капути.
После того, как государь скончался, престолонаследник Кинаси-но Кару должен был наследовать небесному солнцу, но до того, как он занял престол, он незаконно спал со своей младшей сестрой Кару-но Опоиратумэ. Он пел так:
Это — песня сирагэ-ута[234]. И еще он пел так:
Это — песни пинабури-но агэута[235].
По этой причине чиновники и люди в Поднебесной отвернулись от престолонаследника Кару и повернулись к принцу Анапо[236]. Престолонаследник Кару испугался, скрылся в доме Опомапэ Вомапэ Сукунэ-но Опооми и вооружился.
Принц Анапо тоже вооружился.
Принц Анапо поднял войска и окружил дом Опомапэ Вомапэ Сукунэ-но Опооми. Когда он подходил к воротам, пошел сильный дождь с градом. Поэтому он пропел:
Тогда Опомапэ Вомапэ Сукунэ вышел с поднятыми руками и, похлопывая по ляжкам, стал петь и танцевать. В его песне говорилось:
Эта песня называется мияпито-бури[240].
Пропев так, [Опомапэ Вомапэ Сукунэ] подошел ближе и сказал: «О, сын моего государя! Не поднимай оружия против своего старшего брата. Если ты поднимешь оружие, люди непременно будут смеяться. Я сам поймаю и доставлю его тебе». Тогда [Анапо-но Мико] распустил войско и ушел. Опомапэ Вомапэ Сукунэ схватил престолонаследника Кару и привел его к нему. Когда его схватили, престолонаследник спел так:
И еще он спел так:
Престолонаследник Кару был сослан на источники Иё[242]. Когда ему надлежало отбыть в ссылку, он спел так:
Эти три песни называются амада-бури[243]. И еще он пел так:
Эта песня называется пинабури-но катаороси[244].
Сотопоси-но Опокими[245] преподнесла песню. В ней говорилось:
Позже, не в силах сдержать свою любовь, она последовала за ним и спела так:
Когда она догнала его, он ждал ее и горевал о ней. Он спел так:
И еще он спел так:
Когда он спел так, они убили себя[255].
Эти две песни называются ёми-ута[256].
Его сын, Анапо-но Мико, пребывал во дворце Исо-но Ками-но Анапо-но Мия и правил Поднебесной.
Ради своего младшего брата, Опопатусэ-но Мико[257], государь отправил предка Сакамото-но Оми[258], по имени Нэ-но Оми, к Опокусака-но Опокими[259], сказав ему так: «Желаю, чтобы твоя младшая сестра, Вакакусака-но Опокими, вышла замуж за Опопатусэ-но Мико. Доставь ее». Опокусака-но Опокими поклонился четыре раза и сказал: «Я предполагал, что может выйти такое повеление. Поэтому я никуда не отсылал ее, держал здесь. С почтением преподношу ее в соответствии с повелением». Думая, однако, что было бы невежливым ответить [только] словами, он от имени своей сестры в благодарность подарил корону с каменьями[260].
Нэ-но Оми похитил эту корону с каменьями, посланную в благодарность, и оклеветал Опокусака-но Опокими: «Опокусака-но Опокими ослушался государева повеления. Он сказал так: „Разве моя младшая сестра — подстилка для равного ей?“ Сказав так, он схватился за свой меч и пришел в ярость».
Государь сильно разгневался, убил Опокусака-но Опокими, а его главную жену, Нагата-но Опоиратумэ[261], взял себе и сделал государыней.
Через какое-то время после этого государь почивал днем на божественной постели[262]. Он сказал государыне: «Тебя что-то беспокоит?» Она отвечала: «Я окружена теплой заботой государя. Что же может беспокоить меня?» Сыну государыни от прошлого мужа, Маёва-но Опокими, было тогда семь лет. В это время он играл внизу. Государь не знал, что юный принц играл внизу, и сказал государыне: «Меня постоянно беспокоит то, что когда твой сын, Маёва-но Опокими, вырастет, он может узнать, что я убил принца, его отца, и тогда в сердце его зародится злоба».
Игравший внизу Маёва-но Опокими подслушал его речи. Тайно дождавшись, когда государь заснет, он взял меч, который лежал возле него, перерезал ему горло и скрылся в доме у Тубура Опоми.
Государю было пять десятков и еще шесть лет[263]. Его гробница находится в Фусими, что в Сугапара.
Опопатусэ-но Мико был тогда еще юношей. Узнав о том, что случилось, он пришел в гнев и ярость, отправился к своему старшему брату Куропико-но Опокими и сказал так: «Государь убит. Что будем делать?» Куропико-но Опокими оставался спокоен, [ибо] был ленив. Тогда Опопатусэ-но Опокими стал ругать старшего брата, сказав так: «Как ты можешь оставаться безучастным, услышав, что государь — твой старший брат — убит? Как ты можешь оставаться спокойным и ничего не предпринимать?» Схватив его за воротник, он вытащил его наружу, обнажил меч и убил его.
Затем [Опопатусэ-но Мико] отправился к своему старшему брату Сиропико-но Опокими и снова рассказал ему о том, что случилось. Но он оставался безучастен, как и Куропико-но Опокими. Схватив его за шиворот, он вытащил его наружу и привел в Вопарида. Там он выкопал яму, поставил в нее [Сиропико-но Опокими] и стал закапывать его. Когда он закопал его по грудь, оба глаза его вывалились, и он умер[264].
Потом [Опопатусэ-но Мико] поднял войска и окружил дом Тубура Опоми. Там тоже подняли войско и стали биться. Стрелы летели, как осыпающиеся [цветы] тростника[265]. Тогда Опопатусэ-но Опокими взял копье и, используя его как посох[266], заглянул внутрь [дома] и сказал: «Здесь ли та девушка, с которой я говорил?» Услышав эти слова, Тубура Опоми вышел наружу, бросил оружие, что было у него, восемь раз поклонился[267] и сказал: «Моя дочь Кара Пимэ, которую ты посещал на днях, находится здесь и будет служить тебе. Вместе с ней я преподношу тебе миякэ[268].
Причина же, по которой я сам не вышел к тебе, такова: со времен древних известно, что оми и мурази могут скрываться в доме принца, однако не известно нам, чтобы принц скрывался в доме оми[270].
Поэтому думаю я, что даже если я, низкий Опоми, буду биться изо всех сил, победить не смогу. Но не брошу принца, пришедшего за помощью в мой недостойный дом, даже если это будет стоить мне жизни».
Сказав так, он снова взял оружие, вернулся обратно и стал сражаться. Но силы его истощились, кончились стрелы, и он сказал принцу: «Руки мои покрыты ранами, стрелы кончились. Больше сражаться не могу. Что будем делать?»
Принц отвечал: «Тут уж ничего поделать нельзя. Убей меня!» Тогда [Тубура Опоми] взял меч и убил принца, а себе перерезал горло.
Через какое-то время Карабукуро, предок Апуми-но Сасаки-но Яма-но Кими, сказал так: «На равнине Каяно в Кутавата, что в Апуми, есть много оленей. [Их так много, что] ноги их подобны зарослям чернобыльника, торчащие же вверх рога подобны высохшим соснам». Тогда [Опопатусэ-но Опокими] взял с собой Итинопэ-но Осипа-но Опокими[271] и проследовал в Апуми. Когда добрались до этой равнины, каждый из них построил временный дворец и остановился там. Наутро, когда еще не вышло солнце, Осипа-но Опокими с чистым сердцем подскакал ко временному дворцу Опопатусэ-но Опокими и сказал людям Опопатусэ-но Опокими так: «Он еще спит? Сейчас же скажите ему, что уже рассвело. Пора отправляться на охоту». Сказав так, он ускакал. Но люди Опопатусэ-но Опокими сказали ему: «Принц ведет странные речи. Нужно быть настороже. И еще: нужно взять с собой оружие»[272]. Тогда [Опопатусэ-но Опокими] под платье поддел доспехи, взял лук со стрелами и вскочил на коня. Когда их кони поравнялись, он достал стрелу, выпустил ее в Осипа-но Опокими и свалил его на землю. Потом изрубил его, сложил [останки] в лохань для кормления лошадей и зарыл их в землю.
Услышав о случившемся, сыновья Итинопэ-но Опокими, Окэ-но Опокими и Вокэ-но Опокими[273] (двое) скрылись. Когда они прибыли в Карипави, что в Ямасиро, и приступили к трапезе, к ним подошел старик с татуировкой на лице[274] и отобрал у них еду. Двое принцев сказали: «Нам еды не жалко. Но скажи — кто ты такой?» Тот отвечал: «Я — Викапи из Ямасиро». Потом они переправились через реку Кусуба и добрались до земли Парима. Войдя в дом жителя этой земли по имени Сизиму, они укрылись там. Их стали использовать [как скотников] — они присматривали за лошадьми и коровами.
Опопатусэ-но Вакатакэру-но Микото пребывал во дворце Асакура, что в Патусэ, и правил Поднебесной. Государь взял в жены Вакакусакабэ-но Опокими, младшую сестру Опокусака-но Опокими.
Ещё он взял в жены Кара Пимэ, дочь Тубура Опоми. У них родились дети: Сирака-но Микото[275], затем — младшая дочь Вакатараси Пимэ-но Микото.
Для престолонаследника Сирака были учреждены сирака-бэ в виде минасиро. Ещё были учреждены пацусэбэ-но тонэри, и еще были учреждены капасэ-но тонэри. В это время [в Ямато] переправились люди из Курэ[276]. Эти люди из Курэ обосновались в Курэпара. Поэтому это место и называется Курэпара.
Вначале, когда государыня пребывала в Кусака, [государь] проследовал в Капути по дороге Тадагоэ. Когда он поднялся на гору и оглядел страну[277], он увидел дом с балками на крыше[278]. Государь спросил об этом доме: «Чей это дом с балками на крыше?» Ему ответили: «Это дом Сики-но Опоагатануси». Государь рек: «Раб! Он построил дом, похожий на дворец государя!»[279] Так сказав, он отправил людей, чтобы они сожгли дом. Тогда Агатануси склонился в страхе и сказал: «Я, раб, дрожу от страха, ибо по ошибке построил [дом], рабу не подходящий. Поэтому преподношу вещь, предназначенную для почтительных приношений». Покрыл материей белую собаку[280] и повесил ей колокольчик, взял у своего родственника Косипаки собачий поводок и преподнес все это.
Поэтому [государь] повелел не поджигать его дом. Он проследовал к Вакакусакабэ-но Опокими и подарил ей собаку, велев передать ей так: «Эту диковинную вещь я обрел сегодня по дороге. Это — свадебный подарок». Сказав так, подарил.
Вакакусакабэ-но Опокими велела передать государю так: «Очень страшно, что ты идешь, имея солнце за спиной[281]. Лучше я пойду прямо [в твой дворец] и буду служить тебе». Поэтому он отправился во дворец и [по пути туда] взошел на гору и спел так:
Затем [государь] велел доставить песню к [Вакакусакабэ-но Опокими].
Ещё, уже в другое время, государь совершал путешествие и прибыл к реке Мива. У реки была девушка, которая стирала белье. Она была очень красива. Государь спросил девушку: «Ты чья?» Отвечала: «Меня зовут Пикэтабэ-но Акавико». Государь повелел: «Не выходи замуж. Вскоре призову тебя». Сказав так, вернулся во дворец.
Акавико почтительно ждала государя, и так прошло восемьдесят лет. И тогда Акавико подумала: «Много лет прошло, пока я ждала повеления государя. Тело стало худым и увяло, надежды больше нет. Но если не покажу, как я ждала, не смогу побороть печаль». Подумав так, она приказала поставить сотни столов с подарками и пришла, чтобы преподнести их [государю]. Государь же уже забыл о своем обещании. Он спросил Акавико: «Как тебя звать, старуха? Зачем ты пришла?» Акавико отвечала: «В такой-то год и месяц я получила повеление государя и почтительно прождала восемьдесят лет до сегодняшнего дня. Теперь я стала старой, и надежды больше нет. Но я пришла затем, чтобы ты увидел мое [верное] сердце».
Государь был очень удивлен: «Я уже забыл об этом. Но ты оставалась верной мне и ждала меня, попусту растратив свои лучшие годы. Я очень сожалею». В глубине сердца он задумал взять ее в жены, но поскольку она была очень стара, не смог жениться на ней. Жалея ее, он подарил ей песню. В песне говорилось:
И еще он спел так:
Слезы Акавико промочили рукава ее красных одежд. В ответ на песню государя она спела так:
И еще она спела так:
После этого [государь] щедро одарил старуху и отослал ее домой.
Эти четыре песни называются ситуута.
Когда государь направлялся во дворец Ёсино, на берегу реки Ёсино ему повстречалась девушка. Девушка была хороша собой. Поэтому он женился на ней. Потом вернулся во дворец [Асакура в Патусэ]. Позднее, когда государь снова направлялся во дворец Ёсино, он остановился на том месте, где ему повстречалась девушка. Воздвигнув там помост, он сел и стал играть на кото, а девушке велел танцевать. Поскольку девушка танцевала хорошо, он сложил песню:
Проследовав на равнину Акиду, государь охотился там. Он сидел на помосте. Тут слепень ужалил его в руку. Сразу же появилась стрекоза, проглотила слепня и улетела. Государь же сложил песню. В песне говорилось:
Поэтому с тех пор эту долину называют долиной Стрекозы — Акиду.
Однажды государь взошел на вершину горы Кадураки. Тут появился большой кабан. Государь выпустил в него звенящую стрелу. Кабан разъярился и стал пыхтеть. Государь убоялся этого пыхтения и взобрался на ольху. Потом пропел так:
В другой раз, когда государь взбирался на гору Кадураки, его сопровождающие были облачены в голубые одежды с красными поясами[287]. В это время с другой стороны горы поднимались люди. Они походили на сопровождающих государя: их одежды и облик были таковы, что их было невозможно отличить [от сопровождающих государя].
Увидев их, государь спросил: «Кроме меня в стране Ямато нет государя. Что это за люди?» Ему ответили так же, как он спросил. Государь пришел в страшную ярость и натянул лук. Его сопровождающие тоже натянули луки. Тогда и те люди тоже натянули луки. Тогда государь сказал еще раз: «Скажите ваши имена. Все назовем наши имена и выпустим стрелы». Ответ был таков: «Ты спросил меня первым. Поэтому назову свое имя сначала я. Я — бог слова. Плохие дела решаю одним словом, хорошие дела решаю одним словом. Я — Кадураки-но Питокотонуси-но Опоками»[288].
Тут государь испугался и сказал: «Мне страшно. Я не знал, что моего великого бога можно увидеть». Сказав так, почтительно преподнес [богу] свой великий меч, лук и стрелы, а также одежды сопровождающих, которые он повелел им снять с себя. Тут Питокотонуси-но Опоками хлопнул в ладоши и принял подношения. Когда государь стал возвращаться, великий бог проводил его от вершины горы и до подножия горы Пацусэ. Так Питокотонуси-но Опоками впервые обнаружил себя.
И еще, когда государь отправился в Касуга, чтобы взять в жены Водо Пимэ, дочь Вани-но Сатуки-но Оми, он встретил по дороге одну девушку. Завидев его, она убежала на холм и скрылась там[289]. Поэтому [государь] сложил песню. В песне говорилось:
Поэтому тот холм называют Канасуки — холм Железных Мотыг.
И еще, когда был устроен пир, и государь пребывал под столистным деревом цуки в Патусэ, Унэмэ из Мипэ, что в Исэ, преподнесла ему большую чашу вина. И тогда лист со столистного дерева цуки упал в чашу с вином. Унэмэ не заметила, что в чаше плавает лист, и поднесла праздничное вино. Государь увидел лист, плавающий в чаше, велел Унэмэ лечь и приставил меч к горлу, собираясь пронзить ее. Тогда Унэмэ сказала государю: «Не губи меня! Мне есть что сказать тебе». Сказав так, она спела:
Когда она преподнесла эту песню, [государь] простил ее преступление. Затем государыня [Вакакусабэ-но Опокими] пропела песню. В ней говорилось:
Тогда государь пропел:
Эти три песни называются амагатари-ута[295].
На этом пиру Мипэ-но Унэмэ превозносили и множество подарков было сделано ей.
В день, когда был этот пир, Касуга-но Водо Пимэ преподнесла праздничное вино, и государь пропел так:
Эта песня называется уки-ута[297].
Водо Пимэ преподнесла песню. В песне говорилось:
Эта песня называется ситу-ута.
Прожил государь сто лет и еще двадцать четыре года.
Его гробница находится в Такаваси, что в Тадипи в Капути.
Его сын, Сирака-но Опоямато Нэко-но Микото, пребывал во дворце Микакури, что в Ипарэ, и правил Поднебесной. У этого государя не было государыни, не было и детей. Поэтому сирака-бэ были учреждены [для него самого] в виде минасиро. После кончины государя не было принца, который мог бы править Поднебесной. Тогда стали искать принца, который бы наследовал солнцу. В это время Осинуми-но Иратумэ, младшая сестра Итинопэ-но Осипавакэ-но Опокими, которую звали также Ипитоё-но Опокими[299], пребывала во дворце Туносаси в Осинуми-но Такаки, что в Кадураки.
Когда Ямабэ-но Мурази Водатэ был назначен управителем земли Парима, он отправился отпраздновать постройку нового дома, владел которым человек из этой земли по имени Сизиму. Когда выпили уже достаточно, все стали танцевать. Там было два мальчика, которые следили за огнем и сидели возле очага. Этим мальчикам приказали танцевать. Тогда один из них сказал: «Мой старший брат, танцуй сначала ты!» Тогда старший брат сказал: «Ты сначала танцуй!» Когда они вот так уступали друг другу очередь, собравшиеся там люди смеялись над тем, как они препирались. В конце концов старший брат стал танцевать первым. Когда же младший брат собирался танцевать, он пропел так:
Водатэ-но Мурази услышал это, удивился, упал со своего сидения и удалил людей, которые находились в помещении. Посадив двух принцев — одного на правое колено, другого — на левое, он плакал и горевал. Собрав людей, он возвел временный дворец, поместил [принцев] в этот временный дворец и отправил гонцов. Их тетка, Ипитоё-но Опокими, услышала о том, возрадовалась и взяла их в [свой] дворец.
Когда [новый государь][302] собирался приступить к управлению Поднебесной, предок Пэгури-но Оми по имени Сиби-но Оми появился на празднике утагаки и взял за руку девушку, которую Вокэ-но Микото надумал взять в жены. Эта девушка была дочерью [рода] Уда-но Обито. Звали ее Опуво. Вокэ-но Микото тоже пришел на утагаки. Тут Сиби-но Оми спел так:
Спев так, попросил, чтобы песня была закончена. Тогда Вокэ-но Микото спел:
Тогда Сиби-но Оми снова спел так:
Здесь принц снова спел так:
Сиби-но Оми рассердился еще больше и спел так:
Здесь принц снова спел так:
Вот такими песнями они состязались до рассвета[308], пока не разошлись. Наутро Окэ-но Микото и Вокэ-но Микото стали совещаться, говоря: «Все придворные утром идут ко двору, а днем собираются в доме Сиби. Сейчас же Сиби наверняка спит. В его доме никого нет. Если не действовать сейчас, то потом будет трудно». И тогда они подняли войска, окружили дом Сиби и убили его.
Здесь принцы стали уступать друг другу право править Поднебесной. Окэ-но Микото уступал младшему брату Вокэ-но Микото, говоря так: «Если бы ты не назвал наши имена, когда мы жили в доме Сизиму в Парима, мы не стали бы правителями Поднебесной. Так случилось только благодаря тебе. Поэтому хоть я и старший брат, править Поднебесной первым тебе». Сказав так, твердо настаивал на своем. Вокэ-но Микото не смог отказаться, и первым Поднебесной правил он.
Сын Изаповакэ-но Опокими и Итинопэ-но Осипа-но Опокими, Вокэ-но Ипасувакэ-но Микото[309], пребывал во дворце Такату-Асука и правил Поднебесной восемь лет. Государь взял в жены дочь Ипаки-но Опокими по имени Нанипа-но Опокими. Детей у них не было.
Когда государь искал останки своего отца, Итинопэ-но Опокими, простая старуха из земли Апуми подошла к нему и сказала: «Только я знаю, где похоронены останки принца. Его можно опознать по зубам».
Подняли людей, и они стали копать землю в поисках останков. Когда обнаружили останки, на горе к востоку от равнины Кая построили гробницу и захоронили их там. Детей Карабукуро поставили охранять гробницу[311]. Но потом останки выкопали.
Когда [государь] возвращался во [дворец], он призвал старуху и наградил ее именем «старуха Окимэ» за то, что она все приметила и точно знала, где находятся [останки]. Он призвал ее во дворец и согрел своей добротой. Дом для старухи был построен вблизи дворца, и государь каждый день призывал ее. Возле дверей Большого Дворца повесили колокол, и когда государь желал призвать старуху, то он звонил в этот колокол. Ещё он сложил песню. В песне говорилось:
Здесь старуха Окимэ сказала так: «Очень я стара стала. Хочу вернуться в свою землю». Отпустив ее, как она и просила, государь, провожая ее взглядом, пропел так:
А еще искали старика по имени Викапи[312], который похитил еду, когда государя постигла беда, и он скрывался. Его нашли и привели. Его казнили у реки Асука. Всем его родственникам перерезали сухожилия на ногах. Поэтому и сейчас, когда его потомки бывают в Ямато, они непременно начинают хромать. То место, где был обнаружен старик, назвали Симэсу[313].
Государь [Кэнзо:] сильно возненавидел государя Опопатусэ[314], который убил его отца-принца. Он решил отомстить духу покойного. Задумав разрушить гробницу государя Опопатусэ, он отправил туда людей. В это время его старший брат, Окэ-но Микото, сказал так: «Нельзя посылать других, чтобы разрушить гробницу. Я сам отправлюсь туда и, в соответствии с волей государя, разрушу ее и вернусь». Государь рек: «Отправляйся и сделай, как сказал».
Тогда Окэ-но Микото отправился туда и возле гробницы вырыл маленькую ямку. Вернувшись обратно, он докладывал: «[Гробница] срыта». Но государю показалось странным, что он вернулся так быстро, и он спросил [Окэ-но Микото]: «Как же ты разрушил ее?» Тот отвечал: «Выкопал немного земли возле гробницы». Государь рек так: «Чтобы отомстить за принца-отца, я непременно хотел срыть всю гробницу. Отчего же ты выкопал только немного [земли]?» [Окэ-но Микото] отвечал: «Желание отомстить духу покойного за то, что он поступил жестоко с нашим принцем-отцом, — справедливо. Государь Опопатусэ поступил жестоко с отцом, но он наш дядюшка[315]. И, кроме того, он — государь, правивший Поднебесной. Если мы будем охвачены только желанием отомстить за отца и разрушим гробницу государя, правившего Поднебесной, то люди в будущем проклянут нас. Но нельзя и не отомстить врагу принца-отца. Поэтому я выкопал небольшую ямку возле гробницы[316]. Этого бесчестия достаточно для того, чтобы дать знать людям будущего, [что случилось]». Так он сказал. Тогда государь рек: «Верно говоришь. Да будет так».
Поэтому когда государь скончался[317], Окэ-но Микото наследовал небесному солнцу.
Прожил государь три десятка и еще восемь лет. Он правил Поднебесной восемь лет. Его гробница находится на холме Ипатуки в Катавока.
Окэ-но Опокими[318], старший брат Вокэ-но Опокими, пребывал во дворце Исоноками, что в Пиротака, и правил Поднебесной. Государь взял в жены Касуга-но Опо-иратумэ, дочь государя Опопатусэ-но Вакатакэру[319]. У них родились дети: Такаги-но Иратумэ, потом Такара-но Иратумэ, потом Кусуби-но Иратумэ, потом Тасирака-но Иратумэ, потом Вопатусэ-но Вакасазаки-но Микото, потом Мавака-но Опокими. Ещё он взял в жены Нука-но Вакуго-но Иратумэ, дочь Вани-но Пицума-но Оми. У них родился ребенок: Касуга-но Ямада-но Иратумэ. Всего семь столпов. Среди них был Вопатусэ-но Вакасазаки-но Микото, который правил Поднебесной.
Вопатусэ-но Вакасазаки-но Микото[320] пребывал во дворце Намики, что в Патусэ, и правил Поднебесной. У этого государя не было наследников. Поэтому Вопатусэ-бэ были учреждены в качестве его микосиро. Его гробница находится на холме Ипатуки, что в Катавока. После того как государь скончался, не было принца, чтобы наследовать солнцу. Поэтому потомок государя Помуда[321] в пятом колене, Воподо-но Микото, был доставлен из земли Тикату-Апуми, и вместе с Тасирака-но Микото[322] ему была дарована Поднебесная.
Потомок Помуда-но Опокими в пятом колене, Воподо-но Микото[323], пребывал во дворце Тамапо, что в Ипарэ, и правил Поднебесной. Государь взял в жены Вака Пимэ, прародительницу Миво-но Кими[324]. У них родились дети: Опоиратуко, затем — Идумо-но Иратумэ.
Ещё он взял в жены Мэко-но Иратумэ, младшую сестру Опоси-но Мурази. У них родились дети: Пирокуни Оситакэ Канапи-но Микото[325], затем — Такэво Пирокуни Оситатэ-но Микото[326].
Ещё он взял в жены Тасирага-но Микото, дочь государя Окэ.
У них родился ребенок: Амэкуни Осипаруки Пиронипа-но Микото[327].
Ещё он взял в жены Вокуми-но Иратумэ, дочь Окинага-но Матэ-но Опокими. У них родился ребенок: Сасагэ-но Иратумэ о.
Ещё он взял в жены Куро Пимэ, дочь Саката-но Опомата-но Опокими. У них родились дети: Камусаки-но Иратумэ, затем — Умакута-но Иратумэ.
Затем он взял в жены Сэки Пимэ, дочь Мамуда-но Мурази Вомоти. У них родились дети: Мамуда-но Иратумэ, затем — Сирасака-но Икупи-но Иратумэ, затем — Но-но Иратумэ, другое ее имя — Нагамэ Пимэ.
Ещё он взял в жены Ямато Пимэ, младшую сестру Миво-но Кими Катабу. У них родились дети: Опоиратумэ, затем — Мароко-но Опокими, затем — Мими-но Опокими, затем — Акапимэ-но Иратумэ.
Ещё он взял в жены Абэ-но Паэ Пимэ. У них родились дети: Вакая-но Иратумэ, затем — Тубура-но Иратумэ, затем — Аду-но Опокими.
Всего у государя было девятнадцать детей-столпов.
Один из них, Амэкуни Осипаруки Пиронипа-но Микото, правил Поднебесной. Ещё один, Пирокуни Оситакэ Канапи-но Микото, [тоже] правил Поднебесной. Ещё один, Такэво Пирокуни Оситатэ-но Микото, [тоже] правил Поднебесной. Ещё одна, Сасагэ-но Опокими, молилась в храме Исэ.
Во время этого правления Тукуси-но Кими Ипаи ослушался государя и совершил много непочтительного. Поэтому Мононобэ-но Аракапи-но Опомурази и Опомото-но Канамура-но Мурази были посланы, чтобы убить Ипаи[329].
Прожил государь сорок лет и еще три года.
Его гробница находится в Ави, что в Мисима.
Его сын, Пирокуни Оситакэ Канапи-но Опокими, пребывал во дворце Канапаси, что в Магари, и правил Поднебесной.
У этого государя детей не было.
Его гробница находится в деревне Такая в Пуруити, что в Капути.
Его младший брат, Такэво Пирокуни Оситатэ-но Микото, пребывал во дворце Ипорино, что в Пинокума, и правил Поднебесной. Государь взял в жены Татибана-но Накату Пимэ, дочь государя Окэ[332]. У них родились дети: Иси Пимэ-но Микото, затем — Воиси Пимэ-но Микото, затем — Кура-но Вакаэ-но Опокими.
Ещё государь взял в жены Капути-но Вакуго Пимэ. У них родились дети: Понопо-но Опокими, затем — Эпа-но Опокими. Всего у государя было пять детей-столпов.
Понопо-но Опокими.
Эпа-но Опокими.
Его младший брат, государь Амэкуни Осипаруки Пиронипа, пребывал в большом дворце в Сикисима и правил Поднебесной. Государь взял в жены Иси Пимэ-но Микото, дочь государя Пинокума[333]. У них родились дети: Ята-но Опокими, затем — Нунакура Путотамасики-но Микото[334], затем — Касанупи-но Опокими.
Ещё он взял в жены свою младшую сестру Воиси Пимэ-но Микото. У них родился ребенок — Ками-но Опокими.
Ещё он взял в жены Нукако-но Иратумэ, дочь Касуга-но Питума-но Оми[335]. У них родились дети: Касуга-но Ямада-но Иратумэ, затем — Мароко-но Опокими, затем — Сога-но Кура-но Опокими.
Ещё он взял в жены Китаси Пимэ, дочь Сога-но Инамэ-но Сукунэ Опооми. У них родились дети: Татибана-но Тоёпи-но Микото[336], затем младшая дочь Ипакума-но Опокими, затем — Атори-но Опокими, затем Тоёмикэ Касикия Пимэ-но Микото[337], затем Мароко-но Опокими, затем — Опоякэ-но Опокими, затем — Имикаго-но Опокими, затем — Ямасиро-но Опокими, затем — младшая дочь Опотомо-но Опокими, затем — Сакурави-но Юмипари-но Опокими, затем — Мано-но Опокими, затем — Татибана-мото-но Вакуго-но Опокими, затем — Нэдо-но Опокими.
Ещё он взял в жены Воэ Пимэ, тетку Китасибимэ-но Микото. У них родились дети: Умаки-но Опокими, затем — Кадураки-но Опокими, затем — Пасипито-но Анапобэ-но Опокими, затем — Саки-кусабэ-но Анапобэ-но Опокими, другое имя — Сумэиродо, затем — Патусэбэ-но Вакасазаки-но Микото[338].
Всего у государя было двадцать пять детей-столпов. Один из них — Нунакура Путотамасики-но Микото — правил Поднебесной. Затем Татибана-но Тоёпи-но Микото правил Поднебесной. Затем Тоёмикэ Касикия Пимэ-но Микото правила Поднебесной. Затем Патусэбэ-но Вакасазаки-но Микото правил Поднебесной. Всего четверо его детей правили Поднебесной[339].
Его сын, Нунакура Путотамисики-но Микото, пребывал во дворце Восада и правил Поднебесной четырнадцать лет. Этот государь взял в жены свою единокровную сестру, Тоёмикэ Касикия Пимэ-но Микото. У них родились дети: Сидукапи-но Опокими, его другое имя — Капитако-но Опокими, затем — Такэда-но Опокими, его другое имя — Вокапи-но Опокими, затем — Вопарида-но Опокими, затем — Кадураки-но Опокими, затем — Умори-но Опокими, затем — Вопари-но Опокими, затем — Тамэ-но Опокими, затем — Сакурави-но Юмипари-но Опокими.
Ещё он взял в жены Вогумако-но Иратумэ, дочь Исэ-но Опока-но Обито. У них родились дети: Путопимэ-но Микото, затем — Такара-но Опокими, ее другое имя — Нукадэ Пимэ-но Микото.
Ещё он взял в жены Пиропимэ-но Микото, дочь Окинага Матэ-но Опокими. У них родились дети: престолонаследник Осисака Пикопито, его другое имя — Мароко-но Опокими, затем — Саканобори-но Опокими, затем — Удзи-но Опокими.
Ещё он взял в жены Оминако-но Иратумэ, дочь Касуга-но Накату Вакуго. У них родились дети: Нанипа-но Опокими, затем — Купата-но Опокими, затем — Кусага-но Опокими, затем — Опомата-но Опокими.
Всего у государя было семнадцать детей-столпов. Один из них, престолонаследник Пикопито, взял в жены свою единокровную сестру Тамура-но Опокими, которую также называли Нукадэ Пимэ-но Микото. У них родился ребенок — государь, который правил Поднебесной из дворца Вокамото[340]. Затем — Накату-но Опокими, затем — Тара-но Опокими.
Ещё он взял в жены Опомата-но Опокими, младшую сестру Ая-но Опокими. У них родились дети: Тину-но Опокими, затем — младшая дочь Купата-но Опокими.
Ещё он взял в жены свою единокровную сестру Юмипари-но Опокими. У них родились дети: Ямасиро-но Опокими, затем — Касанупи-но Опокими.
[Государь] скончался шестого дня четвертой луны первого года Дракона[341]. Его гробница находится в Синага, что в Капути.
Его младший брат, Татибана-но Тоёпи-но Опокими, пребывал во дворце Икэнопэ и правил Поднебесной три года. Государь взял в жены Опогитаси Пимэ, дочь Инамэ-но Сукунэ-но Опооми. У них родился ребенок — Тамэ-но Опокими.
Ещё он взял в жены свою единокровную сестру Пасипито-но Анапобэ-но Опокими. У них родились дети: Упэ-но Мия-но Умаято-но Тоётомими-но Микото[342], затем — Кумэ-но Опокими, затем — Вэкури-но Опокими, затем — Мумуда-но Опокими.
Ещё он взял в жены Ипимэноко, дочь Тагима-но Курано Обито Пиро. У них родились дети: Тагима-но Опокими, затем — младшая дочь Сукасироко-но Иратумэ.
Гробница государя находилась над прудом в Ипарэ, но затем была перенесена в гробницу, что в Синага.
Его младший брат, Пацусэбэ-но Вакасазаки, пребывал во дворце Сибакаки, что в Курапаси, и правил Поднебесной четыре года.
Его гробница находится на холме Курапаси.
Его младшая сестра, Тоёмикэ Касикия Пимэ-но Микото, пребывала во дворце Вопарида и правила Поднебесной тридцать семь лет.
Её гробница находилась на холме Опоно, но затем была перенесена в большую гробницу, что в Синано.
АБИКО. Один из стариннейших наследственных титулов, всего дважды встречающийся в «Кодзики».
АГАТА. Старая единица территориально-административного деления, упраздненная реформами Тайка (645 г.). При дворе Ямато существовало также шесть «священных (или императорских)
АГАТАНУСИ. До реформ Тайка главы сельскохозяйственных областей, относившиеся к правящим кланам данной местности и располагавшие определенной независимостью.
АСОМИ. Второй из восьми
АТАПЭ. Старый наследственный титул, по-видимому, соответствующий положению главы большой провинции.
БЭ. Социальные группы или корпорации, просуществовавшие вплоть до реформ Тайка. Объединяли крестьян, рыбаков, ремесленников и т. п. Имена они получали или по роду своей деятельности, или по местности, где жили, или по имени высокопоставленного клана, который обслуживали. Добыча и рабочая сила в этих объединениях представляла собой достояние всей общины, сохранявшей определенную автономию. Корпорации
ВАКЭ. В древности группа кланов, восходящих к императорскому или наиболее приближенным к нему родам. Выходцы из этих родов, занимая главенствующие должности в провинциях, обычно принимали имена, связанные с данной местностью.
ИНАКИ. До реформ Тайка высокая должность в местной администрации, следующая после
КИМИ. Один из рангов
КУНИ-НО МИЯТУКО. Во времена Ямато глава местной управы, управитель провинции, прежде это был, вероятно, владетель местности, вроде мелкого князя. С реформами Тайка его власть была упразднена, хотя в ряде мест
МИКОСИРО. Социальная группа или корпорация, принадлежавшая роду императора. Институт
МИНАСИРО. Примерно то же, что
МИЯКЭ. До реформ Тайка дворцовая управа, ведавшая налогами, надзиравшая за крестьянами, проводившая деловые записи. Название ее, по-видимому, восходит к рисовому амбару.
МУРАЗИ. Один из родовых титулов, относящихся к понятию
ОБИТО. Низший разряд
ОМИ. Во времена Ямато высший из титулов
СУКУНЭ. Вэпоху Нара (по официальной хронологии: 710–794)один из рангов, жалуемый родам уровня
ТОНЭРИ. Титул придворного, приближенного императора, со смешанным кругом обязанностей. Его также носил наследный принц.
ФУБИТО. Дословно «писец». Один из низших
1. Кодай каё:сю [Собрание фольклорных песен древности]. т. 2, 3 / Коммент. Добаси Ютака. Токио, 1968. (Нихон котэн бунгаку тайкэй) [Главные произведения японской классической литературы].
2. Кодзики. Т 1 / Коммент. Саэки Арикиё, Кобаяси Ёсинори. Токио, 1983. (Нихон сисо: тайкэй) [Главные произведения японской мысли].
3. Кодзики. Норито. т. 1 / Коммент. Курано Кэндэи. Токио, 1970. (НКБТ).
4. Манъё:сю. т. 4–7. Токио, 1969. (НКБТ).
5. Нихонги. т. 67, 68. Токио, 1967. (НКБТ).
6. Синтэн [Собрание синтоистских свитков]. Йокогама, 1936.
7.
8.
9.
10.
11.
12. Идзумо-фудоки / Пер., предисл., коммент. К.А. Попова. М., 1966.
13.
14.
15. Каталог гор и морей [Шань хай цэин] / Пер., предисл., коммент. Э.М. Яншиной. М., 1981.
16.
17. Кодзики — Записи о деяниях древности / Пер., коммент. Е.М. Пинус. СПб.: ШАР, 1994. (Литературные памятники древней Японии. I).
18.
19. Манъё:сю [Собрание мириад листьев]. т. 1–3 / Пер. А.Е. Глускиной. М., 1971–1972.
20.
21.
22.
23.
24.
25.
26.
27. Норито. Сэммё / Пер., иссл. и коммент. Л.М. Ермаковой. М., 1991. (Памятники письменности Востока. XCVII).
28.
29.
30.
31.
32.
33.
34.
35.
36.
37.
38.
39.
40.
41.
42.
43.
44. Нихон бунгакуси [История японской литературы] / Под ред. Хисамацу Сэнъити. Токио, 1981.
45. Нихон-но миндэоку бунка кэнкю [Исследования по культуре японского народа]. Токио, 1959.
46. Нихон сюкёси кодэа [Лекции по религиям в Японии]. т. 1. Токио, 1971.
47.
48.
49. Синва дэнсэцу дзитэн [Энциклопедия мифов и преданий]. Токио, 1969.
50. Синто дайдзитэн [Энциклопедия синто]. т. 1–3. Токио, 1941.
51.
52.
53.
54.
55.
56.
57.
58.
59.
60.
61.
62.
63. Japanese culture and behavior / Ed. by T.S. Lebra and W.P. Lebra. Honolulu, 1974.
64.
65.
66.
67. Kogoshui. Gleanings from ancient stones / By Genchi Kato and Hiroshiro Hoshino. Tokyo, 1926.
68. Kojiki / Transl., Introduct., Notes by D.L. Philippi. Princeton; Tokyo, 1969.
69.
70.
71.
72.
73. Nihongi. Chronicles of Japan from the earliest times to AD 697 /Transl. by W.G. Aston. Tokyo, 1975.
74.
75.
76.
77.
78. Sources of Japanese tradition /Comp, by Ryusaku Tsunoda. N.Y.; L., 1958.
79.
80.
К70 — Кодзики. Норито. т. 1 / Коммент. Курано Кэндзи. Токио, 1970. (Нихон котэн бунгаку тайкэй) [Главные произведения японской классической литературы].
К83 — Кодзики. т. 1 / Коммент. Саэки Арикиё, Кобаяси Ёсинори. Токио, 1983. (Нихон сисо: тайкэй) [Главные произведения японской мысли].
КК — Кодай каё:сю [Собрание фольклорных песен древности]. т. 3 / Коммент. Добаси Ютака. Токио, 1968. (Нихон котэн бунгаку тайкэй).
НКБТ — серия «Нихон котэн бунгаку тайкэй» («Главные произведения японской классической литературы»).
СДД — Синва дэнсэцу дэитэн [Энциклопедия мифов и преданий]. Токио, 1969.
Далее — НКБТ.
Там же. с. 120–131.
Там же. с. 132–144.
Там же. с. 156–157.
Перевод В.Н. Марковой.
Дзимму — посмертное имя, данное в соответствии с китайской традицией. По-видимому, было присвоено этому легендарному персонажу в начале периода Хэйан (нач. IX в.), по значению иероглифов это имя переводится как «божественный воин», «воин богов». Датировка его правления, как и других императоров этого свитка, восстанавливается, главным образом, по материалам последующего мифологического свода «Нихонги», составленного в 720 г. Однако эти датировки недостоверны — в соответствии с характерной тенденцией периода становления государственности история страны обычно значительно удревняется по сравнению с действительной. Приводим список этих мифических правлений, отраженных во втором свитке:
Дзимму — (660)-585 до н. э.
Суйсэй — 581-549
Аннэй — 549-511
Итоку — 510-477
Ко:сё: — 475-393
Ко:ан — 392-291
Когрэй — 290-215
Ко:гэн — 215-158
Кайка — 158-98
Судзин — (97)-30
Суйнин — (29 до н. э. — 70 н. э.)
Кэйко — (71)-130
Сэйму — (131)-190
Тю:ай — (192)-200
Ко:го: — 201-269
О:дзин — (270)-310.
В «Кодзики» императора Дзимму, легендарного первовластителя Японии, зовут Каму-ямато-ипарэбико-но микото, другие его имена — Вакамикэну-но микото, Тоёмикэну-но микото («Кодзики»), Пикопоподэми («Нихонги»). (Оговоримся сразу, что называть властителей Японии императорами нет никаких оснований, поэтому употребление этого слова в комментариях — лишь дань традиции, достаточно давно сложившейся в отечественном и западном японоведении.)
Легендарные походы Дзимму на восток и его завоевания, как доказано нынешними японскими учеными, не имеют никаких исторических параллелей. Примечательно, что в довоенной Японии отмечался праздник Дзимму-тэнно, во время которого воспроизводился его поход на восток в виде обряда
В преданиях разных родов и кланов, служивших при последующих императорах периода Нара или поставлявших рис к трапезе императора, сохранились сюжеты, вошедшие в цикл о походе Дзимму: о Вороне восьми мер величиной; о Савонэтупико, плавающем верхом на черепахе; о хвостатом божестве Земли; о Нигипаяпи-но микото, другом сыне небесных богов, который первым спустился с Неба в Ямато на Небесном Каменном Корабле. В частности, считается, что предания о военной доблести Митиоми-но микото и воинской корпорации Кумэ послужили основой для создания танца
Слово
Относительно самого Дзимму существуют разнообразные точки зрения. Например, некоторые историки (в частности, Цуда Сокити) предполагали, что Пимука (соврем. Хюго) на Кюсю, откуда Дзимму отправлялся в свой легендарный поход, вовсе не связано с географическим названием Пимука, а, исходя из значения иероглифов («направление к солнцу»), означает священную местность, которую, как говорится в молитвословиях
Ряд исследователей (Вада Тэцуро и др.), напротив, видят в этих мифах отражение реальных исторических событий. Они полагают, что племена, жившие на северном Кюсю и изготовлявшие бронзовые мечи и копья, покорили население Кинай с его культурой бронзовых колоколов
С этим циклом связана и нашумевшая в свое время «теория всадников» японского историка Эгами Намио, утверждавшего, что в мифах о Дзимму воспроизведена действительная история переселения с материка одного из племен, говорящего на языке алтайской группы и сохранившего связь с номадическим типом хозяйственной деятельности.
Особый интерес представляет сюжетное сходство мифологического цикла о Дзимму с хрониками, рассказывающими о последующих легендарных императорах. Например, с одной из них, повествующей о десятом по счету правителе, — Судзин-тэнно. И Дзимму, и Судзин именуются в сводах «небесный владыка, впервые правивший». О восьми императорах, правивших между ними, не сообщается практически ничего, кроме названий их резиденций, возраста, местоположения могил и генеалогических связей. Из этой и других особенностей текста некоторые японские историки сделали вывод, что первым объединителем страны является именно Судзин, к преданиям о котором были впоследствии добавлены мифологические нарративы о первопредке-первовластителе Дзимму. Другим историкам более убедительным кажется отождествление Дзимму с императором Кэйтай. Наиболее распространенной в настоящее время точкой зрения можно считать гипотезу Иноуэ Мицусада, устанавливающую связь между Дзимму и императором О:дзин, речь о котором пойдет ниже.
При этом, как уже говорилось, все эти точки зрения представляют собой не вполне доказанные гипотезы, хотя каждая из них, безусловно, заслуживает рассмотрения.
В «Нихонги» о Дзимму говорится более развернуто. В конце раздела «эры богов» сообщается, что его детское имя было Сано-но микото. Однако в начале свитка о нем все рассказывается заново и с прибавлениями — личное его имя здесь Поподэми-но микото, — говорится и о его родителях: отец — Угая-пуки-апэзу-но микото, мать — Тамаёри-пимэ, дочь божества моря. Кстати, последнее обстоятельство, по-видимому, может означать своего рода политический союз между племенем
«Два божества-столпа» — здесь и далее мы посчитали уместным переводить счетное слово
Итусэ-но микото — согласно сюжету «Кодзики», единоутробный старший брат Дзимму. Храм, в котором почитается Итусэ-но микото, находится в преф. Вакаяма и именуется храмом Чудесного риса. Таким образом, как предполагают этнографы, местное божество риса, отождествленное с предком могущественного клана, было включено в генеалогию императорского дома (СДД. с. 68–69).
Тукуси — впоследствии Тикудзэн и Тикуго.
«Дворец на одной опоре» — в тексте буквально сказано «на одной ноге». Иероглиф
«Человек» — согласно «Нихонги», это рыбак на ладье. То, что он размахивал крыльями, толкуется по-разному в разных комментариях к памятнику, начиная с «Кодзикидэн». Судя по употреблению этого словосочетания в поэтической антологии VIII в. «Манъё:сю», отражение «размахивание крыльями» служит постоянным эпитетальным клише (
«Я — земное божество» — по «Нихонги», а также по регистрам семей и родов, генеалогии которых восходят к различным божествам, имя этого божества реконструируется как Утупико.
Намипая — имеется в виду, вероятно, пролив Нанива.
«Бухта Сираката, что под светлыми облаками» — оборот «светлые облака» (
Томибико — сокращенное имя Нагасунэбико из Томи, означающее Молодец из Томи.
«Буду сражаться к солнцу спиной» — в «Нихонги» эти слова после ранения брата произносит сам Дзимму: «Поскольку я — сын Солнца, то двигаться против Солнца — значит двигаться против Пути Неба (Небесного Дао)». В «Кодзики», в свитке об императоре Юряку, говорится: «идти спиной к солнцу весьма опасно», что, по-видимому, свидетельствует о существовании разного рода табу, связанных с местоположением относительно этого светила.
«Ниц повалились» — в «Нихонги». говорится, что в это время боги «выдыхали ядовитое
Такакурази — в работах выдающегося японского этнографа Оригути Синобу это имя толкуется как Хозяин высокого амбара богов. По данным не вполне достоверной хроники «Кюдзи хонги», уцелевшей в фрагментах, Такакурази — сын божества Нигипаяпи-но микото, первопредка рода Мононобэ из Исоноками. Как считают авторы СДД, этот род некогда участвовал в ритуалах усмирения души (об этих ритуалах и использовании меча в магических целях см. коммент. 33 и 37).
«Меч „одного взмаха“» — перевод названия меча условен:
Близкий по типу сюжет имеется в корейской хронике «Самкук саги»: после соответствующего обряда с принесением даров на драгоценный меч падают лучи небесного духа, и все враги окрест оказываются повержены. Комментаторы К83 усматривают также сходство итого сюжета с верованиями алгонкинских индейцев (К83. с. 366).
«Аматэрасу, Превеликая богиня» — см. коммент. Е.М. Пинус в «Словаре имен богов и топонимов» в первом свитке, статья «Аматэрасу Оо-ми-ками» (Кодзики — Записи о деяниях древности. СПб.: ШАР, 1994. с. 207, далее — т. 1). К сказанному там можно добавить, что фигура Аматэрасу вызывает разноречивые мнения ученых. Некоторые, в частности Цуда Сокити, считают, что эта верховная богиня, возможно, первопредок клана императорского рода, оказалась в роли солярного божества не ранее VI в. Ей предшествовал на Островах культ божества солнца Опопиру-мэмути, впоследствии же эти фигуры слились в одну (Опопирумэмути, согласно сводам, другое имя Аматэрасу).
Некоторые связывают корень слова
Существует также точка зрения, согласно которой этому божеству солнца раньше приписывался мужской род, а впоследствии, с усилением роли жриц, божество превратилось в женское.
Добавим к приведенным мнениям еще то соображение, что рождение богини солнца Аматэрасу из левого глаза Изанаки и божества луны Тукуёми из его правого глаза точно воспроизводит сюжет о рождении солярного и лунарного божеств из глаз Пань-гу, как он представлен, например, в китайской хронике «Сань у ли у цзи».
Такаки-но ками — еще один вариант прочтения этого имени — Такаги-но ками, что значит Бог высоких деревьев. Чаще в сводах он именуется Такамимусуби-но ками, т. е. относится к классу божеств
Такэмикадути-но ками — Е.М. Пинус толкует только одно имя: «Такэмикадзути-но-о-но-ками… Божество, явившееся от бога Огня, убитого Идзанаги» (т. 1. с. 261). Однако в первом свитке много позже действует другое божество с тем же именем, называемое сыном Бога Священного Расширяющегося Клинка. В генеалогии богов оно отстоит довольно далеко от своего тезки, и функции сына Бога Священного Расширяющегося Клинка принципиально другие, чем у Божества, явившегося от бога Огня. Последнее подчиняет и усмиряет страну, готовя ее для воцарения Ниниги-но микото (см. т. 1, гл. 27, 28). То есть в «Кодзики» присутствуют два разных божества с этим именем, которых, по-видимому, не следует смешивать.
«А еще одно имя — Путо-но митама» — под этим именем меч почитается в храме Исоноками в области Ямато. Там же хранятся «десять божественных сокровищ» рода Мононобэ (они еще именуются «знаки Неба — драгоценные сокровища») и «божественные сокровища» Идуси и Идуми (Синто дайдзитэн. Токио, 1988. с. 117). Все эти «сокровища» — магические предметы, служащие для усмирения души (прежде всего — души императора), дабы она не отлетала от тела (см. также коммент. 143).
В песнях, сложенных представителями рода Мононобэ, часто упоминается большой меч в Исоноками. Если принять точку зрения Оригути Синобу относительно участия Мононобэ в ритуалах усмирения души, то весь этот фрагмент «Кодзики», связанный с Такакурази, может быть интерпретирован как этиологический миф, рассказывающий о происхождении обряда (СДД. с. 283).
«Ворон восьми мер величиной» — и в «Кодзики», и в «Нихонги» он послан Аматэрасу; и этот ворон приводит Дзимму в землю Ямато. Потом Дзимму посылает ворона братьям Э-Укаси и Ото-Укаси (см. ниже в том же мифологическом сюжете).
Согласно летописи «Когосюи», составленной священнослужителями Имибэ, этот ворон — предок распорядителей императорских угодий в Камо (Когосюи. Йокогама, 1936. (Синтэн). с. 897). О том же говорится и в «Новом списке семей и родов»: «Распорядители угодий в Камо: когда Камуяматоипарэбико-но микото (посмертное имя Дзимму) вознамерился отправиться в срединные земли, потерял он дорогу среди горных круч. И тогда Камо-но такэту-но ми-но микото, внук бога Камимусуби-но микото, оборотившись большим вороном, слетел к нему и в путь повел, так и прибыл [государь] в срединные земли. И тогда небесный государь войско свое поздравил и особливые хвалы вознес. Отсюда и началось имя ворона восьми мер величиной [как имя рода]» (Синсэн сёдзироку. Йокогама, 1936. (Синтэн). с. 1757).
Согласно уложению «Энгисики» («Кодекс годов Энги»), составленному около 921 г., в Ямато, в селении Уда, в те времена существовал храм Ворона. Во фрагментах «Ямасиро-фудоки» говорится, что этот ворон был посланцем императора Дзимму, а затем его перевели из Ямато в Ямасиро, в Камо. То есть, скорее всего, верования в ворона как гонца богов, связанных с культами, принятыми в Камо, были вплетены в цикл сюжетов о восточном походе Дзимму.
Представления о птицах как посланцах горных божеств прослеживаются в верованиях в ворона-гонца в Кумано, в обрядах созывания птиц, которые проводятся во всех провинциях во время празднования Нового года, они же запечатлены в прихрамовых торжествах ворон и действах «кормление птиц» (СДД. с. 438).
Весьма вероятна связь этого мотива с понятием солнечного ворона, распространенным в Китае, Корее, Юго-Восточной Азии. Изображение ворона — посланца Аматэрасу — имеется на стене внутреннего помещения древнего курганного захоронения, находящегося в Мэдзурасидзука, в преф. Фукуока.
«Бамбуковая ловушка для рыб» — вид рыболовной снасти, по-видимому, весьма распространенной в те времена. Упоминание о ней встречается и в «Манъё:сю» — например, в песне № 2832. Как считают комментаторы К83, в сюжете описывается круг обязанностей поставщика птицы и рыбы ко двору императора.
Нипэмоту-но ко — должно быть, он и есть этот будущий поставщик рыбы и дичи (
«Хвостатый человек» — японские комментаторы, склонные к рационализации национальных мифологических сюжетов, отрицают наличие хвоста у этого персонажа. По мнению Курано Кэндзи, комментатора «Кодзики» в издании НКБТ (Токио, 1970, далее — К70): «…вряд ли это в самом деле был хвост. Скорее это был силуэт, производивший такое впечатление. Думается, что хвост был приписан, чтобы объяснить имя Випика, содержащее иероглиф
«Раздвинув скалы» — в имени еще одного хвостатого человека выражен этот самый смысл: Ипаосиваку — Раздвигающий скалы.
В обоих сводах приводятся их песни, которые заканчиваются некими губными щелканьями (
Интересна такая культурная деталь — в песнях
Уда-но укати — в слове
«Звенящая стрела» — Курано Кэндзи, комментатору текста К70, этот фрагмент напоминает миф о Нимвроде. По-видимому, имеется в виду мусульманская версия мифа — насильник Нимврод, потерпев поражение в строительстве Вавилонской башни, поднимается в небо на четырех орлах и пускает стрелу, которая возвращается к нему окровавленной, и Нимврод думает, что попал в самого Бога.
Стихотворение «На высоком холме в Уда» — как и многие другие песни «Кодзики», кажется не связанным с сюжетом мифа. Это явление объясняют по-разному, в частности, тем, что данная песня была важна в другом контексте, впоследствии утраченном, или что ее автор (первый исполнитель) играл особенно важную роль в жизни племени, или же что она представляет собой основной набор магических песен того или иного племени (рода). Д. Филиппи предполагает также, что, поскольку в песне упоминается топоним Уда, она и была использована в сюжете, повествующем о походе императора Дзимму в Уда. Песня о кулике, возможно, относится к классу песен, исполняемых на пиру в честь охотничьей победы. В ней также в комическом стиле излагаются правила дележа добытой пищи между женами в полигамной семье.
Это стихотворение есть и в «Нихонги» со следующим пояснением: «Эта песня именуется песней Кумэ. Ныне, когда ее исполняют при Дворцовой управе музыки, [то различают] большие и малые хлопки ладонями, тонкие и грубые звуки. Этот обычай идет из древности» (Нихонги. с. 198–199). Песня из следующего фрагмента «Кодзики» также считается в «Нихонги» песней Кумэ, поэтому есть основания предполагать, что обе песни являются частью фольклора племени Кумэ, из которого рекрутировались воины для боевых действий ранних объединителей Ямато.
В песне есть ряд неясных моментов, в частности, кит (
Можно было бы привести здесь ботанические комментарии (также неоднозначные), которыми японские филологи поясняют фитонимы
«Восемь десятков» — эта цифра, как и любое другое число, включающее восьмерку, означает «множество».
«Так сейчас налечу!» — в трех приведенных песнях Кумэ содержатся постоянные клишированные эпитеты:
В этой песне название горы Инаса, как и некоторые другие топонимы, начинающиеся со звука
Нигипаяпи-но микото — данный мифологический персонаж в тексте свода ранее не встречается. В «Нихонги» этот герой, родоначальник сильной воинской корпорации Мононобэ, именуется Куситама-нигипаяпи-но микото, о нем сообщается, что он, потомок небесных богов, спустился с небес на Каменном корабле Неба. Согласно не вполне достоверному, сохранившемуся в кратких фрагментах своду «Кю:дзики», его родословная возводится к двум верховным божествам-предкам, прародителям императорского рода тэнно, и один из его титулов начинается словами
«Явив знаки небесные» — Нигипаяпи-но микото предъявляет небесные регалии, что в глазах Дзимму-тэнно должно удостоверять его происхождение от основных богов Неба — Аматэрасу и Такамимусуби. В «Нихонги» о них говорится подробнее: это походный колчан и стрелы, именуемые
Опомононуси-но ками — божество горы Мива, часто имеющее вид змея, т. е. хозяина горы. Согласно «Нихонги», это одно из имен Опокунинуси-но ками (см. т. 1, гл. 15 и далее), создателя земли Идзумо и культурного героя мифологического цикла Идзумо, рожденного от Сусаново. Вероятнее всего, это позднейшая контаминация двух божеств, имевшая целью включить Опокунинуси-но ками в пантеон Ямато, к которому принадлежит божество горы Мива.
В версии «Нихонги» Опомононуси-но ками приходит к деве Ямато-тотомомосопимэ только по ночам, и когда она просит его показать свои истинный облик, тот является ей в виде змейки, она от испуга укалывает себя в «тайное место» и умирает.
Далее во втором свитке «Кодзики» приводится легенда о любви бога горы Мива и девы Икутамаёрипимэ, которая втыкает в одежду юноши, приходящего к ней по ночам, иголку с продетой нитью, нить протягивается через замочную скважину к горе Мива. Вариант этого сюжета имеется также в «Ямасиро фудоки», где рассказывается, как божество молнии местности Камо превратилось в стрелу, выкрашенную красным лаком, и приплыло по ручью к деве Тамаёри-пимэ. Та взяла стрелу домой, положила у ложа и вскоре родила сына, который впоследствии вознесся на небо. Связь молнии со змеем широко распространена в японских поверьях. Существуют также многочисленные сказки со сходным сюжетом, так что цикл преданий о браке божества горы Мива с женщинами окрестных сел довольно обширен и, вероятно, отражает давние культы, связанные с этой горой.
Примечательно, что храм Опомива (соврем. Оомива) занесен в списки храмов, составленные еще в начале X в. и включенные и «Энгисики» («Регистры годов Энги»), однако, ни тогда, ни теперь никакого храма на горе Мива не было и нет — уникальное обстоятельство для культуры с подробно развитой храмовой религией. В качестве храма в данном случае выступает сама гора (на которой обитает множество змей), и поныне она считается священной, подъем на нее запрещен, а вход перегорожен священной веревкой из соломы (
Характерный мотив, возникающий в этом сюжете, — стрела, покрытая красным лаком, скорее всего, атрибут солярного божества, наделенного рождающей силой. Нельзя не отметить богатые параллели этого мотива в корейской мифологии, проанализированные в труде М.И. Никитиной (Древняя корейская поэзия в связи с ритуалом и мифом. М., 1982).
Эта песня, как и предыдущие три, по-видимому, соответствует определенным правилам сватовства, хотя точно описывать эти правила по данным песням довольно затруднительно.
Курано Кэндзи полагает (вслед за Мотоори Норинага), что поскольку у всех птиц, названных в песне Исукэёри-пимэ, круглые глаза с острым взглядом, последний используется для сравнения со взглядом свата Опокумэ-но микото. Кроме того, все эти птичьи названия могут быть поняты в духе омонимической игры, и тогда получится следующий смысл: «Между Небом-Землей ты человек, способный одолеть тысячу врагов. Зачем же тебе татуировка, как простому воину?» Курано, впрочем, завершает свое рассуждение словами о том, что эта песня вообще с трудом поддается объяснению (К70. с. 162–163).
По мнению Добаси Ютака, выражение «почему татуировка вокруг открытых глаз» надо понимать как «почему так широко открыты глаза». При этом японское слово
Очевидно, что это песня-пророчество, предупреждающая об опасности, равно как и последующая, также уведомляющая «о ветре с горы Унэби».
«Священные сосуды поместили» — по-видимому, это приношение богам было общим и для придворных ритуалов, и для народных обрядов. В пятистишиях «Манъё:сю» упоминаются прошедшие обряд освящения сосуды с вином, накрытые свешивающейся вниз бумазейной тканью, — в частности, такое приношение совершается матерью человека, в 733 г. в составе посольства отправившегося в Китай.
«Младшая сестра… служила в Великих храмах Исэ» — считается, что это первое упоминание в сводах об отправлении культа божеству солнца. Согласно «Нихонги», ранее Аматэрасу прославляли в обители императора, но, убоявшись могущества богов, Судзин поручил попечение над душой Аматэрасу своей дочери, а местом служб назначил селение Касанупи (соврем. Касануи).
«Изгородь из людей» (старояп.
Согласно сведениям «Нихонги», при императоре Суйнин этот обычай был отменен. В одном из списков «Кодзики» также стоит пометка переписчика в виде иероглифа «прекращен» (т. е. «обычай отменен»), что обратило внимание Мотоори Норинага. В «Нихонги» эта история рассказывается так: когда скончался младший брат императора по матери, люди, прислуживавшие ему, были собраны и зарыты живыми стоймя недалеко от гробницы усопшего. «Шли дни, а они все не умирали, днем и ночью стонали и рыдали. Наконец они умерли и начали гнить и разлагаться. Их жрали собаки и вороны. Услышав этот плач и рыдания, император горевал и страждал. И повелел вельможам: „Это невыносимо тяжко — следовать за покойником тем, кто любил его при жизни. Пусть это старинный обычай, но он нехорош, так почему же надо ему следовать? Посовещайтесь меж собой, и отныне следовать ему не будем“» (Нихонги. с. 272).
Когда через четыре года умерла императрица, император собрал своих министров и приказал привезти из Идзумо сто гончаров, вылепивших из глины фигурки воинов, коней и разные другие предметы, которые с тех пор стали замещать в захоронениях живых людей. Эти фигурки, как сказано в «Нихонги», получили название
Разумеется, невозможно достоверно связывать отмену этого обычая именно с правлением императора Суйнин, но, вероятно, в целом это достоверное объяснение функции
«Божественное ложе» (старояп.
Об этом сюжете и его главном персонаже, змее-хозяине горы Мива, здесь проходящем через замочную скважину, уже было сказано выше (см. коммент. 53). Совет родителей разбросать у ложа красную глину комментаторы объясняют тем, что последней приписывалась магическая сила. Возможно также, что тождество «змей — красная стрела — молния» в данном случае расщепляется на отдельные атрибуты, и красный цвет стрелы придается чудесной глине.
Эта песня, вероятно, относится к классу так называемых «детских напевов» (яп.
«Я никаких слов не говорила. Только песню спела» — противопоставление песенно-поэтического текста всякому другому характерно на определенном этапе культуры, когда песня (поэзия) относится к особому классу речевых явлений, обслуживающих сферу коммуникации со сверхобыденным миром. Следы этого явления надолго сохраняются в любой культуре. В частности, в средневековых японских повестях жанра
В тексте песни отсутствуют грамматические и лексические формы вежливости, обязательные в тех случаях, когда речь идет об императоре. Комментаторы объясняют это тем, что, как предполагается, устами девочки говорит божество, которому эти нормы соблюдать не обязательно.
Здесь, как и раньше, священные сосуды выставляются в качестве жертвоприношений богам для обеспечения удачного пути. Горный перевал, как граница пространственных зон, является одним из сакрально отмеченных мест, где обычно происходило взаимодействие с богами (см. также коммент. 56).
Обмен священными (прошедшими очистительные обряды) стрелами имел магическое значение и, по-видимому, предрешал исход сражения.
«Дань от мужчин — с бороздок лука, от женщин — с кончиков пальцев» — аналогичные сведения встречаются в «Нихонги» и в «Когосюи» («Дополнения к древним сказаниям»). Имеется в виду, что мужчины должны платить дань в виде охотничьих трофеев — мясом и шкурами животных, женщины — полотном.
«Небесный владыка… первый страной управлявший» — в К70 этот титул предлагается интерпретировать как величальную формулу первого правителя-человека (а не божества или полубожества). Как уже говорилось в коммент. 19, некоторые ученые на основании этого титула (полностью совпадающего с титулатурой Дзимму) отождествляют Дзимму и Судзина, утверждая, что объединителем страны является Судзин, и это его подвиги и восточный поход были приписаны легендарному Дзимму для удревнения истории. Существует также точка зрения, согласно которой Дзимму был первым правителем, а Судзин учредил государственную систему и упорядочил политическую и ритуальную сферы деятельности раннего Ямато.
«Скончался он в двенадцатую луну пятого года Тигра» — это — первая датировка, встречающаяся в «Кодзики». Она дается по китайскому календарю — имеется в виду 15-й год шестидесятилетнего цикла. В европейском календаре этой дате соответствуют 43 г. до н. э., 18 г. н. э., затем — 78, 138, 198, 258 и 318 гг. Традиционная японская историография придерживалась веры в наиболее раннюю из этих дат, современные историки полагают сравнительно достоверной одну из двух последних. В принципе, датировки «Кодзики» сдвинуты по сравнению с приводимыми в «Нихонги», и по ряду обстоятельств ученые больше доверяют хронологии «Кодзики».
По мнению комментаторов К83, тогдашняя мера в 1
«Повелел изготовить тысячу мечей и поднес их храму… Исоноками» — судя по материалам сводов, оружие нередко использовалось в качестве жертвоприношения храму. Исходя из текстовых данных, Д. Филиппи предполагает, что в храме Исоноками должен был скопиться целый арсенал (
«Совершала службы в храме Превеликой богини в Исэ» — первоначально (при предыдущем правителе Судзин) службы Аматэрасу отправляла его дочь. Затем, согласно «Нихонги», было назначено дочери следующего государя, Суйнин, прибыть в Исэ, и окрестности реки Исудзу, чтобы там учредить поклонение Аматэрасу в соответствии с приказом самой богини: «Исэ, где дует ветер богов, — это страна, куда возвращаются волны их Вечной страны Токоё, тяжелые волны. Страна прочная и прекрасная. В ней хочу пребывать» (Нихонги. с. 270–271).
Позднее имя Яматопимэ, видимо, становится на некоторое время титулом посвященной жрицы. С этой дочерью императора и в «Кодзики», и в «Нихонги» связан ряд анахронизмов, объяснимых, вероятно, попыткой исторической интерпретации происхождения святилищ Исэ. Как гласит легенда, когда Яматопимэ прибыла на место, оказалось, что эта земля уже посвящена солнечному божеству, именовавшемуся просто
Перед тем, как избранная дочь правителя выезжала в храмы из столицы, на семи дорогах вокруг города проводились обряды изгнания скверны. Если кто-нибудь во дворце (даже собака) умирал, то вновь проводилась церемония великого очищения, а отъезд откладывался. В день отъезда император втыкал жрице в волосы так называемый «прощальный гребень» со словами: «В сторону столицы не оборачивайся» — считалось, что если она хоть раз обернется, царствующий правитель должен ждать скорой смерти.
Жизнь жрицы в храмах была строго регламентирована и подчинена разнообразным ритуалам. Интересно, что существовал список табуированных слов, вместо которых посвященная принцесса-жрица должна была употреблять эвфемизмы: Будду называть «средний ребенок», вместо слова «сутры» говорить «крашеная бумага», вместо «болезнь» — «отдых», вместо «могила» — «комок земли». В основном эти табуации связаны с болезнью и смертью (т. е. со скверной в архаическом понимании), а также с буддийскими реалиями (тем более, что похоронная обрядность со временем отошла в ведение буддийских монахов и храмов).
Как полагают комментаторы К83, этиологическая концовка о происхождении пословицы про яшмоделов введена в повествование на этапе записи, т. е. здесь произошла контаминация двух разных сюжетов.
Помутивакэ-но мико — это имя содержит часть
«Кто теперь распустит драгоценный шнурок, что ты завязала?» — распускание шнурка нижних одежд в песнях «Манъё:сю» означало предстоящую ночь любви, обычно утром супруги завязывали их друг другу и до следующей встречи шнурки оставались завязанными. Например: «Верно, тоскует обо мне / Моя возлюбленная — / Спал я долгим сном в пути, / На изголовье из трав, / И развязался шнур моих одежд» (№ 3145). Здесь, однако, говорится о каком-то другом шнуре, возможно, поясе, который служит тем же символом.
«Высокое гадание» (
«Великое божество Идумо» — Опокунинуси-но ками (см. коммент. Е.М. Пинус к глоссу «Оокунинуси-но ками» — т. 1. с. 249–250).
«Обет» (
По-видимому, такая встреча могла принести несчастье, и ее следовало избежать.
«Украшение в виде горы из деревьев с зелеными листьями» — вероятно, один из типов временного святилища, где приносятся жертвы богам.
Асипарасиково-но опоками — одно из имен главного божества земли Идумо (Идзумо), Опокунинуси-но ками (см. также коммент. Е.М. Пинус к глоссу «Асихарасикоо-но ками» — т. 1. с. 220).
Тадима-мори — далее рассказывается о происхождении этого персонажа от божества Амэ-но пибоко.
Токоё — как сказано Е.М. Пинус, это «Страна вечной жизни, мифическая страна, „находящаяся далеко за морем“» (т. 1. с. 266).
К этому глоссу можно добавить, что представления о стране Токоё, вероятно, формировались под влиянием китайских преданий о Горе Бессмертных, однако сходные верования, видимо, существовали и до китайского влияния. В песнях «Манъё:сю» с Токоё связаны представления о возможности омоложения. По мнению этнографов, ряд придворных ритуалов при возведении на трон нового императора и новогодний обряд черпания «молодой воды» (
Общепринята в японской этнографии ассоциация страны Токоё с рюкюской мифической страной Нирайканай, обителью радости, откуда приходит богатство и щедрый урожай. На Окинаве считается, что Нирайканай — источник риса, оттуда его принесли журавль и орел. Оттуда же явилось земледелие. Впрочем, и на Хонсю также распространена легенда о рисовых зернах, упавших с неба.
В представлениях о стране Токоё часто отмечаются черты, встречающиеся в солярных мифах, так что можно предположить существование некоторых общих для Рюкю и Ямато мифологических мотивов, связанных с верованиями в остров на востоке, далеко за морем, откуда восходит солнце. Иногда эта страна отождествляется с морским царством Вататуми (Ватацуми), а также с Нэ-но куни, Страной Корней, и Соко-но куни, Страной Дна.
Сходные верования встречаются в Корее, Китае, Юго-Восточной Азии, Океании (СДД. с. 332).
Не очень ясный фрагмент текста. Возможно, имеется в виду, что короткие ветки были связаны в пучки, а длинные, похожие на копье, были по отдельности.
Воусу-но микото — в японской истории знаменит под именем Яматотакэру, Храбрец из Ямато, эпический герой, прославившийся военными подвигами.
«Ещё взял он в жены Кагуро-пимэ» — как пишет Д. Филиппи, это один из самых фантастических браков «Кодзики» (где и так достаточно вконец запутывающих генеалогию браков с собственными тетками, племянницами и т. п.). В этом случае получается, что Опотарасипико-осировакэ, т. е. император Кэйко, женится на своей пра-пра-правнучке (
«Речной домик» (старояп.
Кумасо-такэру — судя по данным «Нихонги», речь идет о воинах племени
Относительно племени
«Ещё связывал волосы на лбу» — т. е. еще не прошел посвящения и не был принят в категорию взрослых мужчин.
«Верхние одежды и юбку» — эти предметы представляют классический случай волшебных средств, полученных от волшебного дарителя (кстати, в официальной версии «Нихонги» Яматотакэру с самого начала облачается в наряд девочки по собственному почину). Здесь, поскольку Яматотакэру получает женскую одежду от Ямато-пимэ-но микото, жрицы храма Аматэрасу в Исэ, стоит предположить, что в роли волшебного дарителя выступает сама богиня-первопредок, покровительница императорского рода.
Это песня-насмешка, подобная победным песням воинов Кумэ. По мнению ряда ученых, из гибких веток плюща сплетали нечто вроде ножен меча, чтобы крепить его к поясу. Таким образом, в песне выражается следующая мысль — хоть и много плюща пошло на ножны, хоть они красивы, но не забавно ли, что самого меча нет.
Оборот «где восьмислойные облака встают», как и в песне Сусаново в первом свитке (см. т. 1. с. 60), представляет собой
«Меч Кусанаги» — см. т. 1, коммент. 162 [Меч, именуемый в «Кодзики»
Рассказ о действиях бога Суса-но-о в стране Идзумо — спасении им девушки Кусинада-химэ, битве со змеем Ямата-но-ороти, получении чудесного меча
Ученый раскрывает реальную основу фольклорного образа змея Ямата-но-ороти: в нем нельзя видеть просто воображаемое чудовище. В образе извивающегося змеиного тела отражается извилистое течение реки Хи, проложившей себе путь через горы и долины; растущие на теле змея деревья — это ее лесистые берега. В крови, сочащейся из брюха Ямато-но-ороти, можно усмотреть железистую воду реки Хи, русло которой состоит из железистого песка. Название меча
Этот меч добыл Сусаново из хвоста разрубленного им змея. Е.М. Пинус в своем комментарии следует традиционному толкованию слова
Меч входит в число трех императорских регалий — яшма, зеркало и меч (тот же их набор характерен для правителей алтайского ареала).
«На них она и спустилась» — схожее описание имеется в первом свитке — когда Ховори-но микото спустился в глубины морские и входил во дворец морского божества, ему настелили циновки из тюленьих шкур и шелковые циновки, и те, и другие — в восемь ярусов. Исходя из этого, комментаторы К83 полагают, что этот мотив означает брачный союз Ототатибана-но микото и божества данного пролива (морского бога).
«Взяли… гребень, возвели гробницу и туда его положили» — захоронение гребня или шкатулки для гребней как заместителя покойника встречается и в других литературных памятниках периода Нара-Хэйан, например, в «Харима-фудоки» (см.: Древние фудоки. М., 1969. с. 263).
Адума (в соврем. произносительном варианте Адзума) — топоним, содержащий слово
«Старец, что там костер поддерживал» — речь идет о страже, чьей обязанностью было поддерживать огонь по ночам для освещения окрестностей.
Выражение «принц Солнца» — титул Яматотакэру, свидетельствующий о его происхождении от богини солнца Аматэрасу.
«Вознес словеса» (буквальный перевод оборота
Восклицания
Мипэ — название этой местности может быть истолковано двояко, поскольку в старых текстах иероглиф, обозначающий ритуальную лепешку, означал еще «изгиб дороги».
Вероятно, это хвалебная песнь, гимн, исполняемый правителем в ритуале
В этой песне выражение «что циновками устлана» представляет собой постоянный эпитет
«Песни грусти» — по-видимому, речь идет о мелодическом типе, музыкальном характере песен. В ранних письменных памятниках можно обнаружить указания на то, что музыкальный тип древних песнопений играл важную роль и в обрядовой сфере, и в области становления классических форм поэзии. Музыкальный тип исполнения свидетельствовал о клановой принадлежности автора, служи чем-то вроде родовой метки, соотносился с магическими целями песни, ее общей тематикой и т. п.
В этой песне речь, вероятно, идет о деве Миязу-пимэ и о мече Кусанаги, который Яматотакэру оставил, собираясь усмирить божество горы голыми руками (о мече Кусанаги см. также коммент. 93).
Такаги Итиносукэ и некоторые другие авторы считают, что это — одна из народных лирических песен о любви.
Эта песня по-разному интерпретируется исследователями Добаси Ютака полагает, что это фольклорная песня-загадка «почему
«В его руке был кусочек мяса, похожий по форме на
«Песчаный дворик» — перевод по иероглифам, имеется в виду священный или «чистый двор», где с помощью определенных магических процедур можно было узнать волю божества.
«Эта страна» — подразумевается одно из трех корейских королевств, королевство Силла (яп. Сираги). Комментаторы К83 предполагают, что в рассказе о богатствах королевства Сираги отразилась развитая культура его бронзы, в частности, — литья колоколов. Однако об этом можно говорить лишь применительно к VI в., так что в нарративе имеется явный анахронизм. Скорее всего, более позднее состояние Сираги было объединено с сюжетом об императоре Тю:ай. Разумеется, последующий военный поход Дзингу:, супруги императора Тю:ай, завершившийся захватом корейских владений, — чистый вымысел, который не имеет никаких исторических оснований.
«Изволь отправиться единственной дорогой» — т. е. дорогой смерти.
«Смертный дворец» — открытый гроб, куда временно помещалось тело для проведения разного рода ритуалов до окончательного захоронения.
«…Отыскали прегрешения разные» — в японской мифологии понятие скверны связано прежде всего с мифом об осквернении Изанаки в Стране Мрака Ёми (см. т. 1, гл. 9) и с его последующим очищением. Скверна, таким образом, проистекает от соприкосновения с иным миром, смертью, болезнью, уродством, нарушениями разного рода табу. В молитвословии (
«Прегрешенья небесные — разрушенье межей, засыпка канав, желобов разрушенье, повторный посев, вбивание кольев, сдирание заживо шкур, сдирание шкур сзади к переду, нечистот оставление» (Норито. Сэммё / Пер., иссл. и коммент. Л.М. Ермаковой. М., 1991. Памятники письменности Востока. XCVII. с. 111). Первым в японской истории персонажем, нарушившим эти табу, был бог Сусаново, который разрушил межи на священном поле Аматэрасу, оставил свои нечистоты в ткацкой зале и вдобавок просунул в залу шкуру пегого жеребенка, освежеванного с хвоста (см. т. 1, гл. 12).
Надо сказать, что свежевание шкур, а также снятие коры с веток (т. е. труд корзинщика) вплоть до нового времени считались нечистыми занятиями, и социальные страты, связанные с деятельностью такого рода, считались кастой отверженных, наподобие индийских неприкасаемых (даже в наши дни молодому человеку из этой социальной группы, называемой
«Прегрешенья земные» в том же
«В утробе этого божества… великого» — в данном случае под божеством имеется в виду императрица.
Сокотуту-но во, Накатуту-но во и Уватуту-но во — эти три божества, скорее, одно тройное божество, именуемое Сумиёси (или Суминоэ, в древнем произношении Суминое). Все они явились во время омовения Изанаки на равнине Апаги после посещения страны мертвых. Это божество мореплавателей, быть может, божество-дракон. По мнению этнографов, Сумиёси поклонялись приморские племена. Одно время его функции были сконтаминированы с военными (видимо, в VII–IX вв. приморские племена древней Японии совершали воинственные набеги на побережье Кореи и Китая). Затем это божество стало почитаться как покровитель поэзии пятистиший (
«В тыкву вложить пепел священного дерева» — вероятно, подразумевается магическое средство: тыква, плывущая по волнам с пеплом священного дерева внутри, должна по принципу сходства обеспечить военной ладье благополучный морской переход.
«Плоские блюда» — их изготовляли из листьев дерева
Кудара — одно из трех королевств древней Кореи.
«Чтобы усмирить священное чрево, государыня взяла камень и привязала к бедрам на юбке» — относительно этих камней существуют различные толкования. Японский этнограф Ёсида Ацухико связывает сюжет о родах Окинагатарасипимэ-но микото с ирано-кавказским мифом о Сослане. Д. Филиппи приводит цитату из «Тукуси-фудоки», где говорится о том, что камни эти были белыми и круглыми, словно отполированными, что дает возможность трактовать камень как яйцо и ассоциировать этот сюжет с мифологемой рождения предка из яйца. Кроме того, в ряде текстов, в частности в песнях «Манъё:сю», камень не связан с родами, а служит магическим средством усмирения души (в данном сюжете камни должны усмирить душу будущего императора Помуда, чтобы он родился позже).
«Охота по гадательному обету» — речь идет об обете (
«Прически» — имеется в виду, что волосы у воинов собраны в пучок и высоко подняты вверх.
В этой песне выражается намерение ее автора покончить с собой. Слово «нырять» связано с названием птицы (разновидности нырка) по типу постоянного эпитета и определяемого (
«Вино ожидания» — его ставили бродить на время отлучки ушедшего в путешествие, чтобы этим магическим способом обеспечить удачный исход предприятия и благополучное возвращение. Одновременно это была ворожба с целью узнать об успехе или неудаче путешественника и о шансах его возвращения. Так, в «Манъё:сю» № 555: «Что ж, одной мне теперь пить / На равнине Ясу / То „сакэ ожидания“, / Что для тебя я сбраживала? / Ведь нет со мною друга…»
Сукуна — см. т. 1, гл. 22.
Эта песня — благодарственный гимн священному вину. Существуют разные толкования отдельных ее фрагментов, в частности, в К70 приводится объяснение одной из строк как «рядом со ступкой барабанчик поставив», в КК — «словно ступку, барабанчик поставив». Сбраживание риса для изготовления сакэ в те времена осуществлялось с помощью ступки. Само слово «сбраживание» (
«Дела „Гор и Морей“» — имеется в виду, что Опоямамори-но микото поручен контроль за рода́ми, связанными с морскими промыслами, а также с деятельностью в горных районах страны.
«Наследовать солнцу небесному» — т. е. стать наследным принцем. Поскольку генеалогия императорского рода возводится к богине солнца Аматэрасу, то линия наследования именуется
Эта песня относится к категории «песен восхваления страны». В ней также явственно прослеживается связь магической силы взгляда императора с процветанием страны (см. также коммент. 103).
Песня о крабе — самая длинная во всем своде. Вероятно, она часто сопровождала пиры. Добаси Ютака в комментариях к КК делит ее на три части: первая, из 17-ти строк, вводит тему девушки, вторая, тоже из 17-ти строк, дает ее описание, третья, из 7-ми строк, — объяснение цели всей песни. Некоторые авторы предполагают, что мясо краба, как особый деликатес, подавалось императору во время пиршества, это и подсказало предмет песни.
Сравнение с орехами — разновидность постоянного клише для тех случаев, когда из возможных предметов или слоев выбирается средний.
«Цянь цзы вэнь» (яп. «Сэндзимон») — «Письмена из тысячи знаков». Нечто вроде китайской азбуки раннего средневековья, содержавшей основные сведения о китайской культуре — от мифологии до классических учений ее мудрецов — и представлявшей своего рода культурную матрицу китайского мира. Этот текст в Китае и Японии ученики должны были заучивать наизусть. Памятник датируется приблизительно VI в. н. э.
Пата (соврем. чтение хата) и Ая — два рода, происходящие от корейских эмигрантов. Представители этих родов основали в Японии ткачество.
«От вина надежного» — комментаторы предполагают, что этому вину приписывалась волшебная сила, предохраняющая от болезней и пожаров.
По-видимому, этот диалог представляет собой замещение «охоты по обету», предвещающей исход предприятия, в данном случае — неблагоприятный (см. также коммент. 123).
Комментаторы предполагают, что в этой песне под деревьями подразумевается Опоямамори-но микото, под государем — император О:дзин, под возлюбленной — супруга Опоямамори-но микото.
Не исключено, что эти племена принадлежали к древней австронезийской группе, некогда населявшей юг Китая. С одной стороны, они занимались мореплаванием и рыболовством (возможно, поддерживая контакты с южными племенами Китая), с другой — составили род амакатарибэ — рассказчиков, хранителей песен и сказаний. Первоначально они были локализованы на Кюсю, но впоследствии, как говорится в «Нихонги», по приказу императора О:дзин, были расселены по многим местностям Японии. Их главными божествами были божества-драконы, всякого рода морские боги — например, Вататууми-но ками (в соврем. произношении Ватацуми), а также тройное божество Сумиёси (Суминоэ) — см. также коммент. 118. Странствуя по разным провинциям, профессиональные рассказчики
Этот сюжет о жемчужине — континентального происхождения, по-видимому, заимствованный из корейских источников. Очевидно, что действие в нем разворачивается намного раньше царствования императора О:дзин. «Нихонги» датирует прибытие сына корейского правителя в Японию третьим годом правления императора Суйнин, поскольку его пра-пра-правнук Тадима-мори служил этому императору, однако эта датировка, разумеется, мифична.
Имя Амэ-но пибоко (кор. Чхонджиильмо) означает Копье Небесного Солнца. В фундаментальном труде М.И. Никитиной «Древняя корейская поэзия в связи с ритуалом и мифом» (М., 1982) подробно анализируется связь этого фрагмента «Кодзики» с рядом корейских средневековых повествовании (в частности, — с хроникой «Самкук юса») и мифологических мотивов, реконструируемых исследователем.
В «Нихонги» в аналогичном сюжете вместо жемчужины фигурирует белый камень. И красная жемчужина, и белый камень — солярные символы, в то же время, по мнению японских исследователей, эти предметы восходят к мотиву рождения из яйца и могут быть возведены к мифологеме рождающего мирового яйца.
Характерно также, как указывает и М.И. Никитина, что рождение (зачатие) происходит близ воды, в данном случае — около болота (лагуны), на границе земли и воды, что подразумевает участие в зачатии обоих этих начал. По ее мнению, то обстоятельство, что простолюдин едет верхом на корове (быке), в сопоставлении с параллельным материалом должно интерпретироваться как след зооморфной природы этого персонажа. Красная жемчужина от женщины переходит к этому человеку, который носит ее завернутой у пояса — тоже превращенный вид вынашивания плода. Таким образом, с точки зрения исследовательницы, красная жемчужина рождается от этой пары, причем женщина-простолюдинка в ходе развития сюжета заместила собой корову, а следы зооморфности мужского персонажа исчезли, превратившись в ритуальную пару человек (жрец) — корова. В прошлом же состоянии сюжета, как предполагает М.И. Никитина на основании выполненных ею реконструкций, в этой роли выступали дракон и черепаха, рождающие чудесное существо.
Как считают комментаторы К83, данный сюжет распадается на шесть отдельных фрагментов, имеющих разное происхождение, и каждый из них надо интерпретировать порознь. По мнению авторов СДД, например, миф о рождении Акарупимэ, Светящейся Девы, восходит к корейскому преданию о рождении из яйца посредством солнечного света, и Акарупимэ изначально выступала в роли супруги солярного божества, а Солнечное Копье, возможно, было магическим аксессуаром жрицы этого божества.
Согласно Д. Филиппи, опиравшемуся на работу Мисина Акихидэ «Ниссэн синва дэнсэцу-но кэнкю:» (Исследование мифов и преданий Японии и Кореи. Осака, 1943), до сих пор остающуюся авторитетным источником для японских мифоведов, сюжет о женщине, зачавшей от солнечного луча, сложился в Корее под маньчжурско-монгольским влиянием.
Рождение же первопредка из жемчужины, восходящей к мифологеме яйца, — распространенный в мировой мифологии сюжет, который можно встретить почти повсюду — от Индии, Тибета, Индокитая до Филиппин, Тайваня и Кореи. По мнению Мисина, сюжет о рождении первопредка из яйца не характерен для континентальной Азии, и корейцы восприняли его с юга, а затем произошло заимствование этого сюжета в Японии. Д. Филиппи напоминает также, что камни, которые привязывала к пояснице императрица Дзинго, чтобы отсрочить рождение младенца, тоже имели яйцевидную форму (
Примечание переписчика означает, что Таканукапимэ-но микото — мать императрицы-регентши Дзингу:.
Чудесные предметы, привезенные Амэ-но пибоко, служили магическими орудиями в ритуале усмирения души (
«Речной домик» — см. коммент. 88.
«Зеленая человеческая трава» — Е.М. Пинус в первом свитке переводит этот оборот (
Этот текст представляет собой единственный в «Кодзики» случай
См.: Кодзики — Записи о деяниях древности / Пер., коммент. Е.М. Пинус. СПб.: ШАР, 1994. с. 32.
«Девятнадцать государей» — в действительности — восемнадцать. Разночтение связано с тем, что автор этого вступительного замечания, сделанного, как принято считать, в период Хэйан, ошибочно включил в число государей Ипитоё-но Опокими (см. с. 203).
Опосазаки — имеется в виду Нинтоку, традиционные даты правления 313–399 гг. Вся хронология «Кодзики» имеет полулегендарный характер и отражает не действительность, а реалии исторического сознания составителей памятника. В основном тексте «Кодзики» приводятся прижизненные имена государей. Поскольку, однако, общеприняты посмертные имена, то в комментариях мы даем это соответствие.
Тоёмикэ Касикия Пимэ — государыня Суйко (592–628). Даты жизни персонажей «Кодзики» в тексте памятника почти не встречаются. Поэтому отдаем предпочтение годам правления.
Ипа-но Пимэ-но Микото — первая из государынь, которая происходила не из рода правителей. Большинство героев упоминаются в памятнике только один раз. В дальнейшем подобные случаи мы оставляем без комментария.
Кадураки-но Соту Бико — сын Такэси Ути-но Сукунэ, см. 2-й свиток, гл. [Государь Ко:гэн].
Изапо Вакэ-но Микото — государь Ритю: (400–405).
Тадипи-но Мидупа Вакэ-но Микото — государь Хандзэй (406–410).
Воасатума Вакуго-но Сукунэ-но Микото — государь Ингё: (412–453).
«Кадураки-
«Ещё были вырыты пруды Вани и Ёсами» — запись об этом уже была сделана в правление государя Судзин (97–30), см. 2-й свиток, гл. [Государь Судзин].
«Канал Нанипа… канал Вобаси… гавань Суминоё» — эта запись свидетельствует о возрастающей активности государства в проведении общественных работ. Необходимой предпосылкой для нее была внутригосударственная консолидация Ямато, определенность властных отношений, достаточно высокий уровень производительности труда и его отчуждения.
«Окинув взглядом все четыре стороны» — вероятно, имеется в виду ритуал «оглядывания страны» (
«Не вижу дыма в стране» — т. е. дыма очагов, на которых готовят пищу.
«Отовсюду поднимался дым» — ср. с песней государя Дзёмэй, в которой он воспевает изобильность своей страны и с удовлетворением отмечает, что среди равнин поднимается густой дым (см.: Манъё:сю. т. 1 / Пер. А.Е. Глускиной. М., 1971. с. 67).
«Правление мудрого государя» — выражение характерно для китайской исторической традиции. Ср. также аллюзию на этот эпизод, окрашенный типично конфуцианскими тонами, в Предисловии Ясумаро (см.: Кодзики — Записи о деяниях древности / Пер., коммент. Е.М. Пинус. СПб.: ШАР, 1994. с. 30, далее — т. 1).
Масадуко — по всей вероятности, другое имя Куро Пимэ. Или же Нинтоку использует здесь песню, сочиненную кем-то ранее по другому случаю.
«Где бьются-переливаются волны» (
«Остров Апа» (соврем. Ава) — см. т. 1. с. 205.
«Остров Оногоро» (Оногородзима) — см. т. 1. с. 40.
«Вижу и остров Адимаса, / Вижу остров Сакэ» — упоминаний о двух этих островах больше нет. Поскольку первые два острова встречаются в креативном мифе об Изанаги-Изанами и тоже не имеют географической привязки, можно предположить, что и они представляют собой осколок неизвестного нам мифа. Данную песню относят обычно к разряду
«В сторону Ямато» — вариант этой песни есть в «Танго фудоки» (см.: Фудоки. т. 2. Токио, 1958. (Нихон котэн бунгаку тайкэй.) [Главные произведения японской классической литературы]. с. 474).
«Отбывавший трудовую повинность» (
«В ведомстве по доставке воды ко двору» (
Миту — согласно «Нихон сёки», месту, где были выброшены листья, присвоили название Касипа (см.: Nihongi. Vol. 1 / Tr. by W.G. Aston. p. 285, далее —
«Вверх по каналу» — имеется в виду канал Нанипа.
«Где гора за горой» —
«Дерево растет
«Земля голубой глины» (
«Земля маленьких щитов» (
«Это Такамия в Кадураки, / Где мой дом» — государыня Ипа-но Пимэ была родом из Кадураки. Имя ее отца, принадлежащего к одному из родов, происходивших от Такэси ути-но Сукунэ, — Кадураки-но Соту Бико. Направление движения, которое описывается в песне и в прозе, — не совпадает. Лишний раз это свидетельствует о том, что многие песни «Кодзики» бытовали и до составления памятника, а их исполнение героями повествования имеет исключительно символическо-ритуальный смысл.
«Человек из Кара» — Кара — одно из древних названий Кореи.
«На Равнине Большого Кабана» (
«Ведает ли сердце твое / Обо мне?» — или же «думаем ли мы друг о друге в наших сердцах?» Единственная в этой серии песня, которая отсутствует в «Нихон сёки».
«Голубые одежды» (
«Эти шесть песен… называются
«Не имеет побегов» — Ята-но Ваки Иратумэ была бездетна (см. с. 170). Согласно «Нихон сёки», она стала государыней после смерти Ипа-но Пимэ (
«Чистая» (
«Ята-
«Для летающего высоко / Паябуса Вакэ» — Паябуса Вакэ означает Сокол-мужчина. Само имя Мэдори переводится как Женщина-птица.
«Поймай же трясогузку!» — имя государя Нинтоку — Опосазаки — переводится как Большая Трясогузка.
«Крутая, / Как лестница, / Гора Курапаси» — «крутая, как лестница» является постоянным эпитетом к
«И не кажется она крутой» — мотивы данной, а также предыдущей, песни содержатся в «Хидзэн-фудоки» и «Манъё:сю». «Хидзэн-фудоки» не оставляет сомнений, что эти песни «Кодзики» относятся к разряду
«Его приговорили к смертной казни» — в «Нихон сёки» содержится другая версия этой истории. Там после смерти Ипа-но Пимэ похищенное украшение обнаруживает Ята-но Ваки Иратумэ, сестра Мэдори и государыни (
«Дикая гусыня снесла на острове яйцо» — поскольку эти птицы (
«Полирующий драгоценные камни!» (
«Дольше всех на свете» — «Нихон сёки» определяет возраст Такэути-но Сукунэ в 290 лет.
«В стране неба» —
«Звук… был слышен за семь
«Четвертый год Зайца» — соответствует 427 г. н. э. «Нихон сёки» датирует смерть Нинтоку 399 г.
«Мимихара, что в Мозу» — курган (
«Праздник первых плодов» (
«Поджег Большой дворец» — «Нихон сёки» утверждает, что ссора произошла из-за соперничества братьев за Куро Пимэ (см.:
Тикату-Асука — народная этимология топонима. Асу означает «на следующий день». Тикату — Ближняя.
«Совершу обряд очищения» — чтобы очиститься от ритуальной скверны, навлеченной на него убийством
Топоту-Асука — Дальняя Асука.
«Шестьдесят лет и еще четыре года» — согласно «Нихон сёки», государь Ритю: прожил семьдесят лет.
«Девятый год Обезьяны» — 432 г. «Нихон сёки» датирует смерть Ритю: 405 г.
«Девять
«В два
«Походили на жемчужины в ожерелье» — известно, что форме зубов японцы придавали большое значение еще в глубокой древности. Уже в период неолита (период Дзёмон согласно традиционной японской периодизации) некоторые зубы подвергались экстракции и подпиливанию. В средневековье был распространен обычай чернения зубов. См. также коммент. 310.
«Четвертый год Быка» — 437 г. «Нихон сёки» датирует смерть государя Хандзэй 410 г.
Воасадума Вакуго-но Сукунэ-но Опокими — младший брат двух предыдущих государей — Ритю: и Хандзэй. Все трое были сыновьями Нинтоку.
Осисака-но Опонакату Пимэ-но Микото — эта принцесса и ее брат были внуками государя О:дзин (270–310).
«Свет от ее тела просвечивал сквозь одежды» — имя Сотопоси-но Опокими буквально означает: «одежда-сквозь-принцесса».
Анапо-но Микото — будущий государь Анко: (433–456).
Опопатусэ-но Микото — будущий государь Ю:ряку (456–479).
«Роды» (
«Титулы родов» (
«Пришли в беспорядок и перепутались» — проблема аутентичности родства начиная с этого времени становится для японского общества одной из центральных (подробнее см.:
«Первый год Лошади» — 454 г. «Нихон сёки» датирует смерть Ингё: 453 г.
«Ноги устали» (
«К принцу Анапо» — брат принца Кару, будущий государь Анко:.
«Стрелы
«Стрелы-анапо» — стрелы с металлическим наконечником, которые вытеснили такое же оружие, но с медным наконечником к концу курганного периода —
«А деревенщине — нельзя!» — считается, что эта песня принадлежит к кругу
«Летящая по небу» (
«На источники Иё» — согласно версии «Нихон сёки», в Иё была сослана Кару-но Опоиратумэ, а принц Кару покончил жизнь самоубийством в доме Опомапэ-но Сукунэ.
Сотопоси-но Опокими — т. е. Кару-но Опоиратумэ.
Апинэ — топоним, который может также означать «спать вместе».
«Покрытом летней травой» —
«Дерево
«В стране, где хоронятся» (
«Подняты стяги» — имеются в виду стяги, поднимаемые во время похоронного ритуала.
«В верховьях / Реки Патусэ» — данная песня приводится в «Манъё:сю» (свиток XIII, № 3263).
«Священный шест» (
«Они убили себя» — наиболее раннее свидетельство ритуального «двойного самоубийства», широко распространенного в период сёгуната Токугава (1603–1867).
Опопатусэ-но Мико — будущий государь Ю:ряку.
Сакамото-но Оми — см. 2-й свиток, гл. [Государь Ко:гэн].
Опокусака-но Опокими — сын государя Нинтоку, дядя Анапо-но Мико.
«Корона с каменьями» (
Нагата-но Опоиратумэ — родная сестра Анапо-но Мико.
«Почивал днем на божественной постели» (
«Пять десятков и еще шесть лет» — «Нихон сёки» датирует смерть Анко: 456 г.
«И он умер» — согласно «Нихон сёки», Куропико-но Мико убежал вместе с Маёва-но Мико и был сожжен вместе с ним в доме Тубура Опоми.
«Стрелы летели, как осыпающиеся [цветы] тростника» (
«Взял копье и, используя его как посох…» (
«Восемь раз поклонился» — здесь «восемь» употреблено в значении множественности. См. также т. 1, коммент. 16 [
и т. 1, коммент. 30 [
«Люди
«Не известно нам, чтобы принц скрывался в доме оми» — ср. с эпизодом, когда принц Кару искал прибежища в доме Опомапэ-но Вомапэ-но Сукунэ (см. гл. [Государь Ингё:]).
Итинопэ-но Осипа-но Опокими — сын государя Ритю: (400–405), двоюродный брат Опопатусэ-но Опокими.
«Нужно взять с собой оружие» — «Нихон сёки» прямо утверждает, что государь Анко: выбрал Осипа-но Опокими в качестве престолонаследника, и потому Опопатусэ-но Опокими убил его (см.
«Окэ-но Опокими и Вокэ-но Опокими» — будущие государи Нинкэн (488–498) и Кэнзо: (485–487).
«Старик с татуировкой на лице» — татуировка использовалась, во-первых, как средство наказания и, во-вторых, как знак принадлежности к определенным социальным группам.
Сирака-но Микото — будущий государь Сэйнэй (480–484).
«Люди из Курэ» — переселенцы из царств У в Китае.
«Поднялся на гору и оглядел страну» — другой пример совершения обряда
«Дом с балками на крыше» (
«Дом, похожий на дворец государя!» — данный пассаж указывает, что на постройку домов такого типа существовали определенные социальные ограничения.
«Покрыл материей белую собаку» — белые животные (например, олень) считались священными.
«Очень страшно, что ты идешь, имея солнце за спиной» — другой пример запрета нахождения государя спиной к западу см. 2-й свиток, гл. [Государь Дзимму].
Миморо — другое название этой священной горы — Мива. Простым смертным запрещалось появляться в сакральной дубовой роще.
«Поле Пикэта» — Акавико происходила из рода Пикэтабэ.
«Пальцы божества / Перебирают струны
«Остров Стрекозы» — Акидусима (Аки-цу-сима). Одно из названий земли Ямато, упоминающееся в Предисловии Ясумаро, гл. 1, п. 7 (см. т. 1. с. 30). Первоначально — местность в окрестностях соврем. города Нара. Потом было распространено на все «внутренние провинции» (Кинай) и страну в целом. Акиду означает «осенняя бухта». Термин
«Взобрался на ольху, / Что растет на холме» — «Нихон сёки» приписывает эту песню человеку, сопровождающему государя.
«Голубые одежды с красными поясами» — в одежды этих цветов облачались во время важнейших синтоистских церемоний.
Кадураки-но Питокотонуси-но Опоками — буквально: Великий бог-хозяин одного слова из Кадураки. Данный эпизод, вероятно, связан с падением рода Кадураки и захватом государевым родом его привилегий.
«Она убежала на холм и скрылась там» — «Харима-фудоки» сообщает об обычае, согласно которому девушка, получившая предложение, должна была убежать и спрятаться. Жениху же полагалось найти ее и уже тогда жениться на ней (Древние фудоки. с. 70).
«Дворец Писиро / В Макимуку» — дворец государя Кэйко: (71-130). Это несовпадение (дворец Ю:ряку находился в Патусэ) доказывает, что готовая песня была инкорпорирована в повествование позже.
«Из древесины
«Листья… падают, плавают / Как масло / В драгоценной чаше» — в этой песне, начинающейся с похвалы государю и его дворцу, Унэмэ умело объединяет концепцию «мирового древа» с креативным мифом («в то время, когда земля еще не вышла из младенчества, и, подобно выплывающему маслу, медузой носилась [по морским волнам]…» — см. т. 1. с. 38), чем и заслуживает прощение Ю:ряку.
«В наплечных платках» (
«Как трясогузки / Со скрещенными хвостами» — имеются в виду шлейфы платьев придворных дам.
«Дочь оми, / Водолея» — Касуга-но Водо Пимэ была дочерью Вани-но Сатуки-но Оми.
«Шестой год Змеи» — соответствует 489 г. н. э.
Ипитоё-но Опокими — дочь государя Ритю:. Согласно «Нихон сёки», перед смертью государя Сэйнэй разыскали принцев Опокэ и Вокэ, которые были назначены наследниками.
«Мой воин / Любимый носит / Меч у своего бедра» — песня записана не фонетически, как другие песни «Кодзики», а иероглифами в их смысловом значении.
Изаповакэ — государь Ритю:.
[Новый государь] — имеется в виду Вокэ, получивший посмертное имя Кэнзо:.
«Рушатся углы» — песня в форме
«За восьмислойный плетень [владений] Оми» — Сиби-но Оми высмеивает нерешительность принца. Одновременно в песне содержится намек на то, что Вокэ-но Микото не может добиться благосклонности Опуво.
«Тунец» (
«На его плавниках» (
«И этот плетень можно поджечь» — единственная песня в «Кодзики», имеющая поэтическую форму
«Вот такими песнями они состязались до рассвета» — подобный обмен песнями, носивший ритуальный характер, послужил впоследствии основой для эстетического действа, известного под названием
Вокэ-но Ипасувакэ-но Микото — государь Кэнзо:.
«Его зубы были растроенными, как стебли
«Детей Карабукуро поставили охранять гробницу» — согласно «Нихон сёки», Карабукуро был замешан в убийстве Осипа-но Опокими. Государь Кэнзо: отменил смертный приговор и сделал его охранником гробниц (
Викапи — старик с татуировкой на лице, см. упоминание о нем на с. 192, а также коммент. 274.
«То место, где был обнаружен старик, назвали Симэсу» — народная этимология, по созвучию с
Опопатусэ — государь Ю:ряку.
«Но он наш дядюшка» — Ю:ряку и Осипа-но Опокими, отец принцев Окэ и Вокэ, были двоюродными братьями.
«Возле гробницы» — захоронение Ю:ряку намного меньше, чем, скажем, гигантские курганы Нинтоку и Ритю:.
«Когда государь скончался» — «Нихон сёки» датирует смерть Кэнзо: 487 г. На государе Кэнзо: заканчивается нарративная часть «Кодзики». Далее сообщаются лишь данные, относящиеся к генеалогии.
Окэ-но Опокими — государь Нинкэн.
Опопатусэ-но Вакатакэру — государь Ю:ряку.
Вопатусэ-но Вакасазаки-но Микото — государь Бурэцу (498–506).
Помуда — государь О:дзин.
Тасирака-но Микото — дочь государя Нинкэн, сестра государя Бурэцу.
Воподо-но Микото — государь Кэйтай (507–531).
«Прародительница Миво-но Кими» — ср. с записью, относящейся к правлению Суйнин (см. 2-й свиток, гл. [Государь Суйнин]).
Пирокуни Оситакэ Канапи-но Микото — будущий государь Анкан (531–535).
Такэво Пирокуни Оситатэ-но Микото — будущий государь Сэнка (535–539).
Амэкуни Осипаруки Пиронипа-но Микото — будущий государь Киммэй (539–571).
«Три столпа» — разные списки приводят здесь разное количество детей.
«Чтобы убить Ипаи» — см.
«Четвертый год Овна» — 527 г. «Нихон сёки» датирует смерть государя Кэйтай 531 г.
«Второй год Зайца» — 535 г.
«Татибана-но Накату Пимэ, дочь государя Окэ» — ее имя не значится в списке детей государя Нинкэн.
«Взял в жены… дочь государя Пинокума» — имеется в виду Сэнка, пребывавший во дворце Пинокума. Называть государя по местоположению его дворца было принято в древности.
Нунакура Путотамасики-но Микото — государь Бидацу (572–585).
«Дочь Касуга-но Питума-но Оми» — другая его дочь была замужем за государем Нинкэн.
Татибана-но Тоёпи-но Микото — государь Ёмэй (585–587).
Тоёмикэ Касикия Пимэ-но Микото — государыня Суйко (592–628).
Патусэбэ-но Вакасазаки-но Микото — государь Сусюн (587–592).
«Всего четверо его детей правили Поднебесной» — имеются в виду Бидацу, Ёмэй, Сусюн и Суйко. «Кодзики» не приводит данных, касающихся смерти государя Киммэй. «Нихон сёки» датирует его смерть 571 г.
«Государь, который правил Поднебесной из дворца Вокамото» — государь Дзёмэй (629–641). Последний по времени правления государь, упоминаемый в основном тексте «Кодзики». Приходился отцом будущим государям Тэнти (668–671) и Тэмму (673–686).
«Первый год Дракона» — 584 г. «Нихон сёки» датирует смерть государя Бидацу 585 г.
Упэ-но Мия-но Умаято-но Тоётомими-но Микото — принц Сётоку-тайси (574–622), покровительствовавший, как это известно из более поздних источников, буддизму (см. о нем:
«Четвертый год Овна» — 587 г.
«Девятый год Крысы» — 592 г.
«Пятый год Крысы» — 628 г.