«Когда он прикасается ко мне, небо и земля меняются местами».
Вот уже шесть дней Джемма Сэйерс киснет в гостиничном номере в компании джина, фастфуда и жалости к себе. К неприятностям ей не привыкать, но все же к хаосу, наступившему после того, как знаменитый возлюбленный публично ее унизил, Джемма оказалась совершенно не готова. Теперь, когда сказка закончилась, она полна решимости забыть о прошлом и найти новую мечту. Однако есть одно но: у нее нет ни денег, ни жилья, ни работы.
У Лэндона Янга тоже хватает забот. Днем он серфер, а вечером бармен, и у него нет ни желания, ни времени становиться чьим-то прекрасным принцем. А воспоминания о том, что случилось два года назад, лишь усугубляют сложившуюся ситуацию.
«Это небо» — глубокая, веселая история о подорванном доверии, неожиданной любви и надежде, которая теплится где-то в глубине души.
Начало
Мы договорились с самого начала:
«Никаких обязательств. Никаких сожалений».
Мы лежали, запутавшись в паутине простыней,
Рук, ног и тусклого света,
И вручали друг другу обещания, будто скользкие звезды.
Ты сказала, что пытаешься оправиться от
Разбитого сердца.
А я ответил, что пытаюсь оправиться от
Разбитой жизни.
«Бывает», — рассудили мы и захохотали.
Мы писали историю на наших телах.
Середина и финал
Отпечатались на ступнях и ладонях.
Наши надежды обозначились черно-серыми буквами
На белой плоти.
Мы перебрасывались словами, будто крошечными каплями растопленного сахара.
«Сначала, — сказала ты, — была только вода».
Ты распутала меня.
Нить за нитью.
У меня не осталось ничего, кроме кожи,
Сердца
И крови.
Глава 1
Журнал «Жизнь сёрфера»
Куда пропал Лэндон Янг?
Раннее утро. Среда. Огненные солнечные лучи только начинают пробиваться из-за горизонта. Каждую секунду взвеваются всполохи света, оплетая туманный пейзаж дымчато-золотыми и розовыми вспышками.
Я еду на пляж, к крыше машины привязана доска. Во всю мощь грохочет музыка, в открытые окна влетает соленый воздух. Ветер задувает волосы в лицо, жжет губы и глаза. «Обалденно».
К тому моменту, когда я торможу на пустой улице и глушу двигатель, небо окрашивает все вокруг в красно-розовый цвет. Обвожу взглядом темный гравий, песчаные дюны и дохожу до того места, где сияет вода, словно ведро медных монет.
Тянусь к заднему сиденью, чтобы забрать гидрокостюм, но передумываю. Сейчас начало ноября, но мягкий ветерок говорит, что еще довольно тепло и я обойдусь без него. Приняв решение, раздеваюсь до облегающего рашгарда, снимаю ботинки и убираю ключи от машины в маленький мешочек на молнии, который привязан к талии. Бреду к пляжу, шагаю по плотному скрипучему песку и захожу по щиколотку в пенистый Тихий океан, где набегающие волны целуют берег.
Опускаю сквош-тейл и, минуя песчаную отмель, в кружевной пене гребу туда, где ждут остальные. Этим утром на брейке нас шестеро: небольшой рассветный патруль. Вода поднимается, зеркальные волны, которые я так обожаю в это время года, бьются о берег частыми сетами.
Осваиваюсь и осматриваюсь. Внизу в привычном ритме покачивается вода. Вверху встает новое солнце, пробиваясь сквозь молочную завесу утренних облаков.
Парни определяют очередность: Бретт, Куин, Нико, Парсонс, Тоби и я. Но это не заплыв, и пришел я не для того, чтобы вгрызаться в глотки. Торопиться некуда. Останавливаюсь чуть поодаль и машу всем.
— Готов? — бросает Бретт.
— Пока нет, — отвечаю я.
Я жду идеальную волну, которая затянет меня и принесет к берегу.
— Эта волна твоя, Янг!
«Я справлюсь».
Предугадав бег волны, щурюсь на солнце и начинаю считать.
Раз.
Два.
Три.
Каждый счет отдается внутри тяжелым ударом.
Четыре.
Пять.
«Жди, Лэндон. Жди».
Быстро разгребаю руками бурлящую воду, а потом запрыгиваю на доску. Высокая волна чуть не сталкивает меня к сине-зеленой подошве. Но я напрягаю живот и хватаюсь за палубу. Мышцы ног сводит.
Тогда оно и случается.
Ловлю волну.
Резко меняю направление. Ноги закреплены. Стою по центру. Гребень волны вынуждает подогнуть пальцы ног и крутить головой, быстро тянет вбок. Пульс скачет. Берусь за рейл. Наклоняюсь вправо, пальцы щекочет шелковистая вода, взметающая брызги соли.
Я ветер.
Я волна.
Я океан.
Солнечный свет и соленая пена размывают все вокруг, но прозрачная кромка берега по-прежнему видна. Гребень загибается, окружающий мир становится синей водой. На долю секунды я свободен. «Вот», — думаю я. Вот оно. Этого момента я жду. Это своего рода волшебство — та разновидность, которая мне теперь доступна. Я распадаюсь на части, оживаю, разлетаюсь на тысячи блестящих капель.
Это я.
«Совершенно секретно»
ГРОМКОЕ РАССТАВАНИЕ!
Сразу хочу пояснить: это не пересказ моего прошлого.
Вам не придется запоминать список моих детских страхов или выслушивать подробности, как в шесть лет меня вырвало в кинотеатре. Это вонючее позорище я пережила. Точка.
Не стану тратить ваше время, объясняя, зачем я в принципе перебралась в Эл-Эй. Тяга к славе? Тупость? Скорбь по Эндрю? Некий бунт против хиппующих родителей?
Это вообще важно?
Не стану расписывать события последних двух с половиной лет. Ни к чему вам знать про отказы, провальные пробы или паршивую квартиру на Лорена-стрит, где текла ржавая вода и каждый вечер я засыпала под яростный рев тачек и споры соседей, которые то сходились, то расходились.
Не стану вспоминать первую встречу с Реном и рассказывать, как все было вначале. Не стану растолковывать, с чего вдруг я решила, что наши отношения — настоящее золото, которое можно убрать в карман и хранить всю жизнь: честно говоря, неохота, чтобы кто-то посмеялся над моей наивностью.
Главное — это не эксклюзивные откровения и не сеанс психотерапии за триста долларов, так что подробности скандала, перепалки и разрыва — табу.
Договорились?
Поехали дальше.
Вам нужно знать следующее: время течет иначе, когда переживаешь нечто важное. У меня оно замедляется, тащится на скрипучей колымаге, но вдруг взрывается ржавый двигатель, и я остаюсь ни с чем, кроме скотча небесного цвета.
Такое ощущение, что прошло лет сто, хотя на самом деле всего пять дней.
Пять тягостных, ужасных дней.
Я лежу навзничь на колючем покрывале, под головой примятая подушка, а еще одна — под ногами. Из наушников льется песня, тоскливая, как одинокая луна. Таращусь в потолок с водяными подтеками, пытаюсь себя загипнотизировать пыльными деревянными лопастями вентилятора.
Едва песня затихает и начинается новая, я вытаскиваю наушники и перекатываюсь на бок. Скинув пустую бутылку, нащупываю на прикроватном столике черный пульт, запрятанный где-то под мерзостной горой конфетных оберток и скомканных салфеток.
«Ага!»
Спустя секунду телевизор оживает, мне показывают «Магазин на диване». Супер. В этом выпуске продают массажное кресло со встроенной аудиосистемой, восьмью режимами, подогревом сиденья и двумя подстаканниками.
«Подогрев сиденья?»
Заинтриговали.
Не обращая внимания на тошноту и неприятный привкус мокрого картона, обжигающий горло, я прислоняюсь к холодному деревянному изголовью. Впиваюсь глазами в маленький экран, где ведущий опускается в кресло из черной кожи. Громко вздохнув, он поднимает ноги и удовлетворенно закрывает глаза.
«Мне нужно это кресло».
Камера дает общий план, а потом выхватывает лицо одного из зрителей. Как и ожидалось, его приглашают на сцену проверить кресло, и все начинают хлопать. Пока он взбирается по ступеням, меня терзают сомнения, подставной он или нет. Безукоризненно причесанные волосы, короткая эспаньолка и деревенские папины шмотки. Скорее всего, обманщик. Ну кто в здравом уме будет гладить джинсы для того, чтобы посидеть в студии?
— Актер, — бормочу я, косясь на Уибита. — Что думаешь? Настоящий или липовый?
Он не отвечает, потому что… как известно, шиншиллы вялые и равнодушные.
На экране ведущий задает зрителю вопросы: откуда он, кем работает, жена, дети и тому подобное. Они часто кивают и вежливо смеются. Потом размалеванная девица в облегающем белом платье включает массажное кресло.
Камера ловко показывает лицо зрителя крупным планом. Вопрос, подставной он или нет, отпадает сам собой: он не сумел бы сыграть такое блаженство на лице. Он закатывает глаза под лоб и ухмыляется, будто за всю жалкую чопорную жизнь ему еще ни разу так не передергивали.
«Мне очень нужно это кресло».
Пять минут спустя, обеднев на восемьсот девяносто девять долларов и девяносто девять центов плюс налоги, я вешаю трубку и проверяю время на электронных прикроватных часах. По зловещей завесе темноты и гадкому запаху алкоголя не догадаться, но сейчас десять утра.
Друзья, добро пожаловать в город Разбитые Сердца. Неделю назад меня избрали мэром.
Сентиментально вздохнув, я подбираю ноутбук с пола и просматриваю почту. Ящик забит всякой чепухой, но есть и несколько тревожных писем от Джули:
Понятное дело, она волнуется. Если не считать нескольких походов к гостиничному автомату и позорной сдачи анализов на мелодично звучащие заболевания вроде хламидиоза, гонореи и сифилиса, всю неделю я не выходила из номера, о чем Джули известно.
В последнем письме она пишет: если в ближайший час я не сообщу, что до сих пор дышу, она пришлет поисковую группу. Учитывая мое везение, поисковая группа превратится в рейд ФБР, а я попаду в паршивую программу про борьбу с преступностью, которая ночью идет в прямом эфире.
Вздыхаю и печатаю ответ, надеясь, что подруга оценит мой мерзкий юмор.
Разгребаю кучу спама и по меньшей мере десяток запросов от журналистов, которым удалось добыть адрес моей почты.
Удалить.
Удалить.
Удалить.
Неудивительно, что от родителей никаких новостей. В понедельник они прислали письмо, где призывали изучить «суть моей личности» и поработать над сердечной чакрой.
Спасибо, обойдусь. Уж лучше калякать дрянные стишки про расставание в туалетах Лос-Анджелеса.
Наверное, с родителями мы еще долго не пообщаемся. Они пробудут в Африке до середины февраля. Насколько я знаю, в деревне, где они живут, нет ни водопровода, ни электричества. Допускаю, что, когда им удается выйти в интернет, сплетни о дочери на голливудских сайтах волнуют их в последнюю очередь.
Перехожу к следующему заголовку, и внутри все скручивается:
Дни в образе принцессы Пенелопы — самого популярного члена королевской семьи в «Счастливой жизни» — подошли к концу. Вчера начальство решило, что «схожу с ума от горя» не повод прогуливать четыре дня подряд.
— Да я, собственно, их и не осуждаю, — бормочу я Уибиту.
Я как раз хочу закрыть страницу, но вдруг срабатывает оповещение. Морщусь, заметив, что написал очередной журналист.
Письмо начинается словами:
Пять дней.
Пять дней назад мой мир взорвался.
Пять дней назад я засекла, как мой парень дрючил официантку ресторана, где мы ужинали.
Пять дней.
Стоит вспомнить, как они терлись друг о друга, вжимаясь в мраморную стену, пыхтели и стонали, внутри все сжимается, будто я проглотила ливерную колбасу, облитую желчью и приправленную полным трындецом.
Мне становится легче, оттого что фанатка Рена из соседней кабинки снимала все на телефон?
Нет.
Меня успокаивает, что наше расставание стало сенсацией на «Ютубе»?
Ни капли.
Тихо застонав, швыряю подушку в другой конец комнаты. Вместе с торшером она падает на пол. Глухой стук пугает Уибита. Он соскакивает с полочки и с выпученными глазами бежит к металлическим прутьям клетки.
— Извини, братец.
Пять дней.
Пять дней в гостиничном номере в компании барахла, сложенного в мусорные мешки и чемоданы.
Пять дней я рыдаю.
Пять дней смотрю паршивые каналы.
Пять дней прогуливаю работу и много сплю.
Пять дней в желудке пустота. Я пичкаю себя только гадостью вроде искусственных красителей и консервантов.
Тяжело вздохнув, вставляю наушники и просматриваю любимые плей-листы. Нахожу очередной унылый сборник песен «Горе мне». Нажимаю «Перемешать», падаю на кровать и закрываю глаза.
Дорогой мир, ты полная фигня. С любовью, Джемма.
Глава 2
Загорается экран мобильника, пронзительное блеяние оповещает меня о входящей смске.
Отключаю звонок и просматриваю сообщения. Сердце переворачивается. Последнее пришло от Эбби.
Набираю номер, но потом сбрасываю. Из жизни ее выкинуть нельзя, так пусть хоть подождет часок-другой. Клаудия первая заявила бы, что Эбби заслуживает всего наихудшего. Наверное, Клаудия права.
Рывком открываю ящик и убираю телефон. Запускаю пальцы в волосы и свешиваю голову на грудь. «Так будет всегда?»
Резко выдохнув, осматриваю пустую спальню и останавливаю взгляд на пяти досках, выстроенных вдоль стены рядом со шкафом. Еще одна — шестая — лежит на балконе прямо за входной дверью. На прошлой неделе я сломал квад, попав в сет беспокойных волн на пляже Сан-Онофре. Жалко. В ближайшем будущем заменить не получится. Чаевые в последнее время скудные. Из-за оплаты аренды и помощи Эбби с деньгами туго.
Клаудия утверждает: все наладится, если я пущу в ход обаяние. Какое еще обаяние? Два дня назад она на полном серьезе предложила носить бейджик, чтобы посетители, сопоставив лицо и имя, пожалели меня.
Еще чего. Ни за что.
Из белого пузырька, стоящего рядом с компьютером, вытряхиваю две таблетки. Всего лишь обезболивающее. Провалиться мне на этом месте.
Глотаю таблетки и зажмуриваюсь, а открыв глаза, снова отчетливо вижу экран компьютера. Делаю успокаивающий вдох, пытаясь разложить все по полочкам.
Вот правда: когда-то я считал, что жизнь сложилась. Ничто в этом мире не способно мне помешать. Считал, что могу получить все что захочу.
Считал, что к двадцати двум годам стану миллионером. Считал, что куплю домик на пляже и крутой красный спорткар. Считал, что найму агента, чтобы он разбирался с контрактами, а толпы фанатов ради автографа окружат меня со всех сторон.
Я считал, что прошлое можно убрать в маленькую коробку, запереть на замок и запихнуть в темный угол. Считал, что уйду не оглядываясь. Считал, что превращусь в важного человека. Считал, что стану храбрым. Неуязвимым.
Как оказалось, я напридумывал всякую белиберду.
Я не важный. Я не храбрый. И уж тем более не неуязвимый.
Я как все. У меня есть тайны. Я обычный человек. Ненавижу спам и пробки на дорогах. Зевающие щенки кажутся мне милыми. Первые десять минут мультика «Вверх» я рыдал.
В лучшем случае я середнячок. Во мне нет изюминки. Мне было дано то же, что и всем остальным.
Один шанс.
Одна жизнь.
И эта жизнь — результат выбора и возможностей. Сделанного выбора и подвернувшихся возможностей. Совершив неудачный выбор и использовав не те возможности, я получил по заслугам.
И остался ни с чем.
Наверное, поэтому уже десять минут я таращусь на белый экран, не имея понятия, с чего начать. Нервно барабаню пальцами по столу. На экране мигает маленький черный курсор, отсчитывая секунды.
Скривив губы, третий раз читаю памятку.
Писать и получать удовольствие? Это вряд ли.
Это задание для писательских курсов — нелепого факультатива, куда я ввязался, потому что он подходит по условиям и вписывается в график. Мне удается серфить по утрам и работать по вечерам.
Пока что семестр был легким. Мне приходилось подбирать ассоциации к словам и разбирать неумелые стихи. Я понял, что, если часто кивать и произносить слова вроде «гамма», «сардонический» и «метания», меня оставят в покое.
Но на сегодняшнем занятии профессор — женщина, помешанная на косынках и массивных украшениях, которая говорит с нами, будто со второклашками, — сообщила, что оставшийся месяц учебы мы должны вести дневник.
Идиотский дневник. О чувствах.
В такие моменты приходится себе напоминать, что могло сложиться хуже. После случившегося я мог до конца жизни жарить гамбургеры на жирном гриле. Или развозить китайскую еду, или, что еще страшнее, сидеть в камере, ожидая досрочного освобождения.
Но благодаря студенческой ссуде и чаевым, полученным за работу барменом в «Тете Золе», я живу в двухкомнатной квартире. Я не там, где рассчитывал оказаться, однако по-прежнему гоняю по волнам. Чаще всего этого достаточно.
Клаудия переживает. Она считает, я часто бываю один. Говорит, мне надо с кем-нибудь подружиться и чем-нибудь заняться, будто я восьмилетний мальчуган, с которым никто не сидит за обеденным столом. «Одиночество не идет тебе на пользу, Лэндон».
Она не понимает, что неважно, где я: в лекционном зале в окружении сорока студентов, в ресторане или смотрю дома телевизор. Никакой разницы. Я один. Всегда один.
Один в этом теле.
Один в этой жизни.
Касаюсь клавиатуры. Опускаю пальцы на черные клавиши, а затем печатаю.
Слова медленно появляются на белом экране.
Утром седьмого дня, что выпадает на пятницу, до меня доходит: я в шаге от того, чтобы позвонить экстрасенсу.
Что-то должно измениться.
Свешиваю ноги с кровати и беру телефон. Ерзая, разминаю затекшие зад и бедра и пишу Джули зловещее сообщение:
Сделав длинный вдох, смотрю на клетку.
Уибит водит серыми ушами. Берет кусочек корма и грызет, глядя на меня через прутья.
Ему непривычно видеть меня такой. Наверное, он скучает по вменяемой хозяйке — по той, которая принимает душ и не воняет сахаром и джином. По хозяйке, которая по утрам поет любимые бродвейские песни и обожает романтические книги со счастливым финалом и бескрайними возможностями. Этот человек правда существовал всего неделю назад?
— Намекаешь, что нам пора отсюда выбираться?
Стряхиваю с ног крошки шоколадного печенья и разминаю шею.
Уибит опять шевелит ушами.
Стопроцентно на языке шиншилл это означает «да». Хватаюсь за край кровати и нависаю над клеткой.
— Как ты относишься к цирку?
Уибит внимательно на меня смотрит, а потом прячется в маленьком синем иглу. Видимо, шиншилле надоел мой бред.
Выключаю музыку на ноутбуке, встаю на ватные ноги и, споткнувшись, чуть ли не вваливаюсь в крошечную ванную. Зажигаю верхний свет и осматриваю отражение в зеркале.
Гнездо из волос? Есть.
Опухшие покрасневшие глаза? Есть.
Шоколадная паста на подбородке? Есть.
Голова немного кружится. Держусь за металлическую вешалку для полотенец. Опустив подбородок и сгорбив плечи, включаю воду и силком запихиваю себя в кабину. Несколько минут я просто стою под обжигающими струями, прижавшись лбом и ладонями к холодной плитке. Намыливаюсь гостиничным мылом, наблюдая, как с кожи стекает грязь и спиралью из белых пузырьков испаряется в сливе.
Когда я перестаю напоминать рвотную массу и возвращаю человеческий облик, я выхожу из душевой, заворачиваюсь в тонкое махровое полотенце и оглядываю номер. Всю неделю я не впускала горничную — комната будто пережила стихийное бедствие. На полу грязные вещи и пластиковые контейнеры. Скомканные простыни свисают на пол. Косметичка опрокинута, содержимое рассыпалось по тонкому ковру. Вздохнув, даю Уибиту семечек и поглаживаю его по мягкой серой шерстке за круглыми ушами.
На потрепанном комоде вибрирует телефон. Даже не глядя на экран, я знаю, что звонит лучшая подруга.
— Ты звонила?
Джули так рявкает, что мне приходится, стиснув зубы, убрать трубку от уха:
— Я звонила? Шутишь, что ли? Какого фига происходит? О чем твое сообщение? О вампирах или о втором пришествии? Если у тебя начался религиозный бред, будто Господь говорит с тобой через чипсы в виде Иисуса, я приеду и надаю тебе зонтом по голове.
«Зонтом?»
— И тебе привет, — уныло говорю я, выискивая среди гор мусора спрятанные вещи.
— Боже, Джем. — Слышится шорох. — Подожди секунду. — Опять шорох, а потом голос звучит уже по-другому: — Я здесь.
— Где «здесь»?
— На прослушивании в кампусе, — переводя дыхание, сообщает она. Джули учится на театральном факультете сан-диегского колледжа Меса. — Читаем «Кошку на раскаленной крыше». Мне досталась роль Мэгги. А сейчас я в шкафу.
— В шкафу?
Повисает пауза. Долетают звяканье и затрудненное дыхание, будто она передвигает что-то тяжелое.
— Здесь лучше слышно. Занятно. Тут хранят костюмы эпохи Возрождения. Только что я нашла доспехи.
Типичная Джули Акерман.
— Значит, ты кричала на меня при одногруппниках?
— Какая разница? Мы же трагики. Для ребят любые эмоции — отличный стимул. Извини, что накричала, просто перенервничала, — жалуется она. — После дурацкого письма мы не общались. У меня не получалось собраться с мыслями. Я все представляла, как ты лежишь в какой-нибудь канаве в пушистом розовом халате и рваных тапочках. — Помолчав, она продолжает: — Пришлось читать сплетни в интернете. Знаешь, насколько грустно и неприлично просматривать дрянные статьи, чтобы узнать о личной жизни лучшей подруги?
Я уже говорила, что Джули любит перегибать палку?
Выбираю черные лосины и полинявшую черную футболку с названием группы, на концерт которой мы с Реном ходили в прошлом году. Вздохнув, раскладываю одежду на кровати. Черное на черном. Без осуждений, ладно? У меня траур.
— У меня больше нет личной жизни, Джулс. Теперь это просто жизнь. Да и то вряд ли.
На пару секунд становится тихо. Слышно только, как она дышит в трубку.
— Ты до сих пор в этом мерзком отеле?
— Да. — Расчесываю влажные каштановые волосы. — Пора отсюда выбираться. Уибит намекнул, что здесь паршивое постельное белье, и начал жаловаться, что в меню скудный выбор фруктов.
— Что еще за Уибит? Сразу вспомнился четвертый класс. Тогда ты заявила, что у тебя невидимый друг, мы должны звать его Рикардо и опускать при нем голову, потому что он не любит, когда долго смотрят в глаза.
— Рикардо был чудачеством. — Зажимаю трубку между плечом и ухом и мажу подмышки дезодорантом. — А Уибит настоящий. Он шиншилла.
Опять тишина.
— Шиншилла? Это какое-то кодовое слово?
— Нет, он маленький серый грызун. Я купила его месяц назад. — Натягивая черные лосины, рассеянно продолжаю: — Готова поклясться, что рассказывала тебе.
— Нет, ты не говорила, что купила шиншиллу.
— Он настоящий. С радостью отправлю тебе фотку.
— Отправляй. — Опять доносится звяканье. Наверное, она снова перемещает доспехи. — Ну и какие планы насчет того, чье имя нельзя произносить?
Пытаюсь пропихнуть голову и телефон в горловину черной футболки.
— Планы? Нет у меня планов.
— То есть ты не станешь обращаться к колдунье, чтобы она навела чудовищную порчу на его причиндалы?
Я фыркаю.
— Мне это даже на ум не приходило.
Она разочарованно вздыхает.
— Ты не собираешься карябать ключом его машину и протыкать шины?
— Нет. Мы вроде уже окончили школу.
— Ну ты и зануда, — хнычет Джули.
Пробую пошутить:
— Мне говорили.
На наживку она не клюет.
— Джемма, тебе что, не хочется кричать от злости?
— Конечно, хочется. Моя жизнь кончена. Мне негде жить. По «Ютубу» гуляет видео, где мой парень занимается сексом с какой-то девкой. А у этой девки, между прочим, гигантские сиськи, как у порнозвезды, — понуро добавляю я, глядя на свою маленькую грудь. Судорожно вздыхаю и продолжаю: — И дело не только в этом, Джулс. Такое ощущение, что я не могу выйти из номера без бумажного пакета на голове. Обо мне говорят незнакомые люди. Они считают, что я либо недотрога, либо идиотка, раз даже не догадывалась об изменах Рена. Естественно, я злюсь. Злюсь, сгораю со стыда, чудовищно выгляжу и… да, мне хочется кричать! — К концу тирады я перехожу на визг, и Уибит вытаращивает глаза.
— Так-то лучше, — шепчет Джули. — Что будешь делать?
Сдерживаю горький смешок и взмахиваю рукой.
— Без понятия. Реветь? Беситься? Я не утверждаю, что схожу с ума, хотя и обратного сказать не могу.
— Что говорят Холли и Билл?
Для справки: Холли и Билл — мои родители.
— Ты же их знаешь. — Подбираю с пола грязную одежду. — Они считают, что эта ситуация поможет мне развиться. Отец говорил что-то про поиски блаженства.
— Что это? Какой-то обряд?
— Да кто его знает. Мама прислала имя ауроведа на случай, если я решу посоветоваться по телефону.
— Да ладно?
— Да, — безрадостно признаюсь я, нахожу в косметичке футляр для линз и откручиваю крышку.
Джули весело хмыкает.
— Думаешь переждать бурю в Сакраменто?
— Никак. Родители сдали дом. — Вставляю линзу и моргаю. — Наверное… наверное, им не понравилось, что он долго будет пустовать.
Джули сочувственно вздыхает. Только она понимает, что происходит в моей расколотой семье.
— И куда подашься?
Смотрю на Уибита, бегающего в колесе.
— Пока не знаю.
— Но варианты-то есть?
— Варианты? — Кусаю внутреннюю сторону щеки. — Приют для бездомных. Мост. Картонная коробка. Мы с Уибитом обсуждаем цирк. На этом все.
— Спустись с небес на землю.
— Уже давно спустилась, Джулс. Мы поставим неплохой номер. Я возьму трость и надену цилиндр, а он — накидку. Добавим немного блесток. Может, даже пушку.
Джули ворчит. Представляю ее — круглолицую, со светло-рыжими волосами и огромными небесно-голубыми глазами — в темном шкафу среди чопорных платьев эпохи Возрождения и серебряных доспехов.
— Тебе совсем не к кому пойти в Эл-Эй?
— Совсем, — честно отвечаю я. — Все друзья наверняка останутся с Реном. Он же известный актер, а меня уволили из тематического парка. Вот и прикинь.
— Тебя выгнали?
— Меня выгнали, — печально говорю я.
Серьезно? Это моя жизнь? Бездомная, безработная, публично высмеянная? Если это не приводит к статусу «НЕУДАЧНИЦА», тогда не знаю, что еще должно случиться.
— Принцесса в парке не самая лучшая халтура, но…
— Ты носила тиару, — ловко вставляет она.
— И блестящие белые перчатки.
— Ну все, хватит. Приезжай ко мне.
— Нет-нет! Тебе надо думать о занятиях и спектаклях. Не хочу лезть в твою жизнь со своей драмой.
— Не спорь. Это же супер, — тараторит она. Опять слышится шорох. По-видимому, она закрывает шкаф. — Я напишу адрес новой квартиры и жду тебя к обеду.
— А Уибит?
— Привози его с собой.
Обхватываю затылок.
— Точно?
— Садись в тачку, Сэйерс! И шиншиллу захвати! — вопит она и отключается.
Я уже говорила, что Джули Акерман, лучшая подруга, фанатка старомодной одежды и маринованных огурцов, любит покомандовать?
Глава 3
Солнечные лучи, падая на лобовое стекло, переливаются бело-оранжево-желтым калейдоскопом. На выезде из города я опускаю на глаза очки и убираю волосы с лица. По сравнению с утром в голову приходят лишь светлые мысли.
Я думаю: «Пошла к черту официантка и ее упругие буфера четвертого размера».
Я думаю: «Пошел к черту Рен Паркхерст и его улыбка Чеширского Кота».
Я думаю: «На этого придурка я потратила больше двух лет и не стану тратить больше ни секунды».
Я думаю: «Я еду к лучшей подруге. Все наладится».
Впервые за долгое время — с тех пор как с Реном все пошло не так — чувствую себя свободной. С души будто камень упал. Я не подружка на побегушках. Я не актриса-неудачница, которая не может пройти пробы. Понятия не имею, кто я или кем стану, но может, ничего страшного тут нет.
Это имел в виду отец, говоря о поиске блаженства?
— Если пробка небольшая, доберемся часа за полтора, — сообщаю я Уибиту.
На переноску, стоящую на пассажирском сиденье, направлен кондиционер. Уибита обдувает ветерок. Он лежит на полотенце, которое я стащила из гостиницы, и жует сухую траву.
Когда пробка рассасывается, а Лос-Анджелес превращается в серо-коричневое пятно в зеркале заднего вида, я вскидываю кулак и кричу исчезающему городу:
— Счастливо оставаться!
Подключаю мобильник к стерео, открываю новый плей-лист и прибавляю громкость. Опустив голову на подголовник и поправив очки, я подпеваю и выстукиваю мелодию о руль. Одна песня сменяет другую. Голос начинает жить своей жизнью.
Музыка настолько поглощает, что я незаметно пролетаю Мишен-Вьехо, Сан-Клементе, Оушенсайд. Только на съезде я смотрю на приборную панель: оранжево-красная лампочка подсказывает, что машина на последнем издыхании.
Не имея понятия, как долго горит лампочка, я не в том положении, чтобы привередничать, и заезжаю на первую попавшуюся заправку. Ничего роскошного. Надпись на вывеске выцвела и облупилась. Железная крыша над бензоколонками посередине провисает. Жухлая трава коричневыми пучками торчит из трещин в сером асфальте.
Заправка до того убогая, что терминал, подключенный к колонке, не работает. На листке, приклеенном серым скотчем, сказано, чтобы я платила в магазине.
Мысленно проклиная богов оплаты возле колонки, я отстегиваю ремень и плетусь к серой лачуге под названием «Газмарт».
Над грязной стеклянной дверью звякает колокольчик. Останавливаюсь у входа и осматриваюсь. Неподалеку от кассы пухлая женщина в розовых бигуди прижимает к большой груди стопку проверенных лотерейных билетов и смотрит на жевательную резинку. В дальнем углу зажигает пацаненок в наушниках, потягивая ярко-красный коктейль через прозрачную трубочку. Напротив меня парень в темной шапке щипцами достает хот-дог из гриля.
Подумываю взять кофе, но стоит увидеть черную жижу на дне кофеварки, меня тут же начинает тошнить. Прекрасно. С чем вам подать радиоактивные фекалии? С сахаром и сливками?
Поморщившись, я возвращаю кофейник на место и по узким проходам пробираюсь к кассе. Возле картофельных чипсов я случайно врезаюсь в угрюмого старика в темно-зеленой кепке.
— Извините! — пищу я, вжимаясь в витрину с «Доритос».
В ответ он приглушенно матерится, пронзая меня ледяным взглядом.
Сурово, однако.
Наклонив голову, я проскальзываю мимо него к стойке и, вымученно улыбаясь, говорю девушке-кассиру, что хочу оплатить двадцать долларов за седьмую колонку. Вытаскиваю из сумки телефон и проверяю время. Остановка на заправке не была запланирована, но я все равно должна успеть к Джули до обеда. Разве что…
— Отклонена.
Отвлекшись от размышлений, я вскидываю глаза.
— Простите, что?
— Отклонена, — со скучающим видом повторяет девушка, одетая в красную футболку-поло. Верхний свет заостряет внимание на маленькой родинке у нее на лице и редких темных волосках над верхней губой. На бейджике написано: «Линди».
— Что? Я не…
— Ваша карта. — Линди машет серебристой карточкой. — Ее отклонили. Платеж не прошел.
В глазах мутится, сердце так больно щемит, что приходится опереться о стеллаж с китчевыми брелоками в форме Калифорнии и блестящими открытками с Тихим океаном.
Мысленно прокручиваю цифры на банковском счете. Начинаю с мизерной суммы, депонированной десять дней назад. Вычитаю оплату мобильного телефона, покупки в «Магазине на диване», ежедневный гостиничный счет.
Я морщусь.
Массажное кресло не вписывалось в бюджет, как и дурацкие праздничные свитеры, купленные позавчера. А про светильники на солнечной батарее и сырорезку, которая превращает хаварти в произведение искусства, лучше вообще промолчать.
— Мэм?
«Черт, черт, черт».
— У вас есть другая?
Смотрю на нее глупым взглядом. Сердце бешено колотится, кровь ведрами приливает к лицу.
— Что «другая»?
Кто-то гневно ворчит. Я съеживаюсь всем телом и украдкой гляжу через плечо. Разумеется, на меня злобно таращится Кепка. Он держит большую пачку чипсов и постукивает грязно-желтым ботинком по полу, недвусмысленно намекая, что у него нет времени ждать. Розовые Бигуди и Мальчик-Коктейль тоже следят за ходом событий.
— Другая карточка, — язвительно говорит Линди, привлекая внимание к стойке.
— А, да. Подождите секунду.
Грудь тяжело вздымается, сердце больно стучит. Лезу в черную кожаную сумку, висящую на плече, и откапываю кошелек.
Краем глаза замечаю, что Розовые Бигуди шагает ближе и наклоняет голову. Может, меня кто-нибудь узнал? Может, все они фанаты Рена? Может, они смотрели туалетное порновидео, читали статьи и связали все воедино?
Наверное, у меня начинается паранойя.
— У меня… у меня здесь карточка.
Стараясь сохранять спокойствие, с трудом расстегиваю молнию и протягиваю «Американ Экспресс». Если Линди и замечает, что у меня трясется рука, срывается голос, а слова вылетают сплошным потоком, виду она не подает.
Она проводит новой карточкой по терминалу и постукивает крепким пластиком по кассе, ожидая завершения оплаты.
Проходит секунда.
Вторая.
Она касается родинки на лице, а взглядом как бы говорит: «Да вы, должно быть, шутите».
— Отклонена.
— Что…
Сердце с жутким грохотом падает на обшарпанный мозаичный пол. Хватаюсь за грудь и судорожно дышу. Что-то не так. Все не так.
— Из… извините. Я не…
Перед глазами все плывет. Кажется, будто на заправку сбросили чан с вазелином. Оторопев, я отхожу от стойки. Телефон выпадает из безвольной руки и с неприятным треском приземляется на пол.
«О боже». Как я до такого докатилась? Как можно было свалить в кучу глупость и безответственность? Будто у меня и без того мало проблем.
Линди фыркает и чешет нос.
— Хотите позвонить в банк? Или я могу пригласить управляющего.
— Не знаю, — хриплю я, вытирая лицо.
Супер. Я рыдаю. Рыдаю!
— Давайте я оплачу, — произносит за спиной хриплый грудной голос.
— Что?
Парень, которого я видела возле хот-догов, кладет на стойку синий спортивный напиток и пачку арахисовых конфет. Хот-Дог слегка касается грудью спины и придерживает меня за локоть, а потом обращается к Линди:
— Пробейте все вместе.
Желчь поднимается к горлу. Я реву. Всхлипываю. Сопли текут. Мерзость.
— Вы не обязаны, — дрожащим голосом бормочу я. Может, уже хватит позориться?
— Ерунда. С кем не бывает. К тому же мне нравится ваша футболка.
«Футболка?»
— О чем вы? — До меня доходит, что он говорит о группе. — А, ну да. — Голос звучит так, будто его заглушают шлакоблоки.
Он поднимает с пола телефон и проверяет экран. Вкладывая трубку мне в ладонь, он чуть царапает ногтями слишком чувствительную кожу, отчего по руке прокатывается тепло. Удивившись, я крепко обхватываю телефон и резко отдергиваю руку.
— Вам стоит быть осторожнее, — говорит он, не глядя на меня. — Такие экраны устанешь менять.
Хот-Дог высокий и загорелый. Низко натянутая серая шапка скрывает лоб и глаза. На длинных ногах поношенные черные шлепанцы. На колене телесная повязка. У него есть локти. Нос. Недельная темная щетина на подбородке. Сквозь влажную пелену, что заволакивает глаза, я больше ничего не вижу.
— Вы не можете за меня платить.
— Могу. Уже заплатил. — Не сводя глаз со стойки, он убирает чек в задний карман.
Я должна хоть как-то объясниться, но что здесь скажешь? «Здравствуй, незнакомец. Жизнь катится под откос, потому что мне изменил парень. Хочешь, покажу вирусный ролик? Вдобавок я опустошила банковский счет, потому что целую неделю скупала ненужное барахло, пытаясь заполнить зияющую черную пропасть в душе».
Не пойдет.
Хлюпнув носом и едва слышно сказав спасибо, я начинаю пятиться.
— На здоровье, — отзывается он.
Я киваю. Хот-Дог пытается встретиться со мной взглядом, наклонив голову так, как делают высокие люди, когда хотят заглянуть в глаза.
— Все хорошо? — Он шагает вперед.
Крепко стискиваю ключи с телефоном и прижимаюсь к стеклянной двери.
— Да.
— Могу кому-нибудь позвонить.
Задержав дыхание, я качаю головой и торопливо выхожу. Возле колонки я откручиваю крышку бензобака и вставляю пистолет, молясь про себя, чтобы следующие несколько минут прошли спокойно.
— Пожалуйста, скорее, — подгоняю я колонку.
Три доллара пятьдесят два цента… шесть долларов восемьдесят четыре цента… десять долларов…
Застонав, поднимаю лицо к небу, а затем перед «Газмартом» замечаю стеллаж с журналами и дерзкие заголовки, написанные кричащими черными буквами.
«ПОХОЖДЕНИЯ ПАРКХЕРСТА».
«Реакция фанатов «Воя» на СКАНДАЛЬНОЕ видео!»
«НОВЫЕ шокирующие откровения».
Оставив пистолет в баке, я огибаю машину. Между свадебным журналом и безглютеновыми рецептами зажата моя фотография. Это я! Делаю еще шаг. Заголовок теперь виден полностью.
«Беременную подружку довели до СЛЁЗ!»
Чтобы лучше понять, насколько мне стыдно, вам нужно представить, как я выгляжу на снимке.
1) На мне ужасная желтая кофта с рюшами. Я одела первое, что подвернулось под руку.
2) Волнистые волосы напоминают заросли из сальных каштановых колтунов, рот открыт, глаза почти закрыты.
3) Макияжа нет, а на правой щеке прыщ.
Такое ощущение, что журналисты с фотографами собрались и решили: «Давайте сделаем фото, где она похожа на больную атипичной пневмонией, одетую в тюльпан».
Пока я перечитываю заголовок, мысли разбегаются. Я сама не своя. Как бы не упасть в обморок. Беременна? С чего они взяли?
Кофта, волосы и отсутствие макияжа подсказывают, что фото сняли четыре дня назад, когда я ходила сдавать анализы на венерические заболевания. «Умно», — сказала тогда Джули. Теперь уж и не знаю.
Беру журнал и яростно листаю. Статья занимает четыре страницы. Вверху первой страницы заголовок: «Я рожу его ребенка в одиночестве!» Чуть ниже большой снимок, где я на парковке с темноволосой женщиной в синей больничной форме. Припоминаю, что во время визита к врачу я забыла телефон в регистратуре, а медсестра бежала за мной, чтобы его вернуть.
— О нет, — всхлипываю я.
По фото кажется, будто я убегаю, а она догоняет. Переворачиваю страницу. Тупая боль в голове и сердце усиливается. Сжимаю журнал потными пальцами и читаю. В центре страницы фото, где Рен обнимается с партнершей по «Вою», Сьеррой Симмс. В подписи сказано, что фото снято два дня назад.
«Офигенно».
К горлу подступают рыдания, слезы повисают на ресницах. Делаю шаг и тут же врезаюсь в стену из хлопка и трясущейся плоти. Моргаю. Я налетела на Розовые Бигуди. Лотерейные билеты рассыпаются, словно листья при сильном ветре. Она корчит мину и кричит с английским акцентом:
— Смотри, куда идешь!
— Извините! — воплю я сдавленным хриплым голосом.
Я так быстро разворачиваюсь, что сердце не поспевает. Она говорит что-то еще, но я ничего не понимаю и качаю головой. Опускаюсь на жесткий асфальт, ищу два прямоугольных лотерейных билета.
— Из… извините, — повторяю я, щеки пылают огнем, слезы текут по лицу.
Поднимаюсь с земли. Хот-Дог наблюдает за всем, стоя у входа в «Газмарт», а когда мы встречаемся взглядами, он губами спрашивает: «Вы в порядке?»
Меня накрывает волна стыда.
А я в порядке? Конечно, нет. Меня трясет от усталости. Я ничего не соображаю. Мне неловко. В карманах пусто. Хочется, чтобы этот день, эта неделя, эта жизнь завершились.
Уняв очередную истерику, я сую спасенные билеты Розовым Бигуди и ставлю журнал на стеллаж. На ватных ногах бреду к машине, вытирая слезы, и выдергиваю пистолет из бака. Через секунду я уже поворачиваю ключ. Делаю глубокий вдох и, утопив педаль газа в пол, увожу себя и Уибита с заправки. После меня остаются лишь тучи пыли, гравия и неслыханного унижения.
~**~
Два с половиной года назад, когда я решила бросить учебу и попытать счастья в мясорубке под названием Лос-Анджелес, я была девушкой с мечтой в руке и песней в сердце. Ничто меня не волновало. Я перенесла много несчастий и выжила. Я думала, что справлюсь со всеми испытаниями.
Какое-то время я справлялась. Полтора года я сносила провальные пробы, суровые отказы и разочарования. Я не забывала о том, чего хотела.
Только когда Рену предложили сняться в рекламе отбеливающей пасты, я всерьез начала сомневаться в выборе профессии. Однажды вечером, после того как один напыщенный режиссер безжалостно меня послал, я посмотрела на себя по-настоящему. Разнесла себя в пух и прах. Поразилась тому, насколько я отличалась от начинающих актрис, с которыми соперничала. Тогда я все поняла.
Это фарс.
Лицо слишком заострившееся, кожа слишком бледная. Уши очень торчат. Я слишком низкая. Там, где не надо, слишком худая. Волосы слишком каштановые. Глаза слишком серые. Я слишком скучная.
После того вечера я ни разу не ходила на пробы. Ни для кино. Ни для сцены. Ни для рекламы. Я удалила свое имя из всех списков, а неделю спустя устроилась работать в «Счастливую жизнь», где объемный белокурый парик, тонна тонального крема и розовое бальное платье скрывали мою заурядность.
Рен назвал это «лопнувший пузырь», но на самом деле это было нечто большее. Необходимая перемена, возвращение в реальность. Вроде превращения гусеницы.
Знаю, о чем вы думаете. Как только я упомянула гусеницу, вы представили, как она вылупляется из ярко-зеленого кокона и взмахивает разноцветными крыльями. Вы вообразили бабочку.
Вам кажется, что это метафора. Вы наверняка слышали сотни историй о перерождении гусеницы, полных витиеватых оборотов и светлых образов. Вы видели их в мультфильмах. Слышали в песнях. Может, они даже вам снились.
Однако некоторые гусеницы не становятся бабочками. Некоторые гусеницы становятся молью.
Это я.
Моль.
Выбросив из головы путаные мысли, я громко вздыхаю и сосредотачиваюсь на дороге. Проверяю адрес квартиры Джули. Включаю поворотник и съезжаю на Тихоокеанское шоссе. Морской ветер задувает в окно, льется мягкая музыка. Несколько километров спустя местность сменяется с городской на жилую. Скачущее сердце наконец-то унимается, а гнев и смятение улетучиваются.
К тому моменту, когда я сворачиваю на дорогу, окруженную песчаными холмами, меня уже почти не трясет.
Дорога уходит влево и становится шире, а солнце, пробиваясь сквозь кроны деревьев, заливает мир золотой патиной. Наклонившись к рулю, я осматриваю место, где мне предстоит жить.
Двухэтажное здание в ярком солнечном свете выглядит мрачновато. Плоская крыша из оранжево-терракотовой черепицы придает зданию вид ветхой асьенды, похожей на старую закусочную. Несколько окон треснули, а штукатурка возле крыши осыпается. Водосточная труба отделена от стены, по всему зданию змеится грязно-коричневая плесень.
Ищу на приборной панели листок с адресом Джули. Надо проверить, туда я приехала или нет. Но найти адрес я не успеваю: распахивается черная железная калитка и к машине несется малорослая девушка с широкими округлыми бедрами и рыжевато-золотистыми волосами, собранными в высокий хвост. На ней синий свитер с рукавами три четверти в стиле рокабилли, украшенный белыми и черными цветами, и горчичная юбка клеш.
Выбираюсь из машины. Лучшая подруга подпрыгивает на носочках, размахивая руками, и радостно кричит:
— Это ты! Это ты!
— Это я! — кричу я в ответ, машинально приподняв уголки губ.
Джули бросается ко мне в объятия и наклоняет нас вбок.
— Я так по тебе соскучилась.
— Я тоже соскучилась, — пискляво отзываюсь я.
— Как себя чувствуешь? — спрашивает она, впиваясь ногтями мне в руки.
Задумываюсь, тяжело дышу. В голове не укладывается, что я опять готова разрыдаться.
— Пока что сложно ответить.
Джули делает шаг назад и всматривается в мои слезящиеся глаза.
— Оно и понятно, Джем. — Она забирает из машины косметичку и чемодан на колесиках. — Идем в квартиру.
Вздохнув, я беру переноску и показываю Уибита Джули. За клеткой и остальными вещами можно вернуться позднее.
— У меня столько планов, — говорит она, шагая по неровному тротуару к боковому входу.
Миновав узкий коридор, мы попадаем во двор. Звуки шагов из гулких становятся мягкими. Мы проходим по террасе с четырьмя каменными ступенями, что ведут к прямоугольному бассейну, наполненному зеленоватой водой.
Двор заброшен и пуст, если не считать несколько горшечных алоэ, рваных пальм и шезлонгов, сложенных возле гриля. Чуть живая лоза обвивает южную стену, тянется до второго этажа и опутывает железную изгородь.
— Все хорошо?
— Да, отлично.
— Ты побледнела, Джемма.
— Разрушенная жизнь и не такое с тобой сделает, — огрызаюсь я.
Что бы она подумала, если бы увидела меня несколько часов назад? Здорово, что перед отъездом я приняла душ и оделась в чистые вещи.
— Знаю. — Она останавливается у лестницы. — Но теперь ты здесь.
— Извини, — качаю я головой, чувствуя себя ужасно.
Не хочу ругаться с Джули. Родители и Рен исчезли с горизонта. Кроме нее, у меня больше никого не осталось.
— Ты права. Я здесь.
— Клянусь, все наладится, — ласково говорит она, а я облегченно улыбаюсь. — Если хочешь, можно сегодня куда-нибудь сходить. Или останемся дома, накрасим ногти ярко-розовым лаком и слопаем традиционное мороженое. Можно есть пиццу, пока не затошнит, и до рассвета смотреть кино.
— Давай посмотрим какой-нибудь драматический сериал о неблагополучной семье, — шучу я.
Я насчитываю двенадцать квартир: шесть наверху и шесть внизу.
— Может, сопливую историю о вампирах? — хохочет она.
— Голосую за мюзикл о скромной девушке, которая получает главную роль в школьной пьесе.
— Или можно посмотреть все серии «Шерлока».
— Другой разговор.
Бенедикт Камбербэтч — мой земляк.
— У него такое длинное лицо, он старый и белый, как швейцарский сыр, но что-то в нем есть. — Она пожимает плечами. — На сто процентов крут.
— И он британец.
Она взлетает по ступеням, волоча за собой чемодан, останавливается возле квартиры рядом с лестницей и два раза стучит кулаком по двери.
— Здесь живут Клаудия и Смит. Помнишь, я тебе рассказывала?
— Та самая Клаудия, которая готовит хумус с песто?
— Нет, это Смит, ее возможный парень. Мы с Клаудией учимся на одном факультете. В августе, когда мне увеличили плату за жилье, она нашла эту квартиру.
— Точно. — Пытаюсь вспомнить, что она рассказывала о соседях. — А что значит «возможный парень»?
Джулс пожимает плечами.
— Они друзья. Любовники. Бисексуалы. Очень прогрессивно. Разобраться я так и не смогла, поэтому вопросы задавать перестала.
— Просто смирилась?
— Именно. — Она резко тормозит перед дверью 6В и ищет в кармане юбки ключи. — Напротив Риа и Лэндон. В конце миссис Хили. С ней аккуратнее. Если зазеваешься, она припрет тебя к стенке.
— Это плохо?
Лучшая подруга стреляет в меня безумным взглядом и крутит пальцем у виска.
— Она с приветом.
Я морщусь.
— В каком смысле? Вроде серийного убийцы?
— Нет, ничего такого. — Она вставляет ключ в замочную скважину. — Поначалу она кажется нормальной бабулей, но потом выясняется, что пришельцы проводят над ней опыты, а правительство следит за каждым шагом. Поверь на слово, Джем, ее теория заговора вызывает серьезное беспокойство. Если не будешь осторожна, гарантирую, что спать ты не сможешь неделю.
Опасения усиливаются. Я заглядываю за угол. У стены стоит серфборд, а рядом — дверь, украшенная стеганым венком и деревянной черно-зеленой птичкой. Наверное, это квартира миссис Хили.
— Ладно.
— Дверь заклинивает… — Поворачивая ключ, она крутит ручку и давит плечом на дверь. — Приходится шевелить ручку.
Беру поудобнее переноску и подхожу ближе.
— Вот так, — ворчит она.
С громким щелчком дверь распахивается, и я в ужасе отпрыгиваю. Джули моей реакции значения не придает.
— Кухня здесь. Не обращай внимания на гудящий холодильник. Он сломан. — На входе она оборачивается. — Моя комната здесь, ванная в конце коридора. — Она бросает ключи в керамическую миску в форме павлина и зажигает свет. — Я покажу, как включать душ. Он живет своей жизнью. Горячая вода иногда становится холодной, а холодная — горячей.
— Хорошо.
Почти всю квартиру видно с того места, где я стою. Слева кухня-столовая. На стенах плитка цвета авокадо и отвратительные желто-коричневые обои. Прямо передо мной гостиная. В центре выгоревший на солнце красный диван, заваленный комковатыми подушками. Деревянное пианино, старое кресло, полки из «Икеи», заставленные книгами и прикольными безделушками, занимают почти всю комнату. В центре стены окно в металлической раме, которое нужно опускать.
— В кухне бери что хочешь. — Джули открывает шкаф. — Я купила мороженое. После расставания оно необходимо. Еще есть чипсы и куча… — она заглядывает в буфет и хохочет, — шоколада.
Смотрю на то, о чем она говорит. На полке лежат упаковки с конфетами и шоколадные плитки, причем столько, что ими можно лет десять кормить детей-сладкоежек.
— Распродажа после Хэллоуина, — поясняет она, застенчиво улыбаясь.
— Оно и видно, — фыркаю я.
— У тебя будет свой уголок.
Она указывает на крошечную нишу, закрытую цветочной занавеской, где уместились промятый коричневый футон и исцарапанный низкий стол. Не удивлюсь, если в прошлой жизни его жевала собака.
— Квартирка маленькая, зато уютная, да и пляж недалеко. — Джули отодвигает занавеску и ставит чемодан рядом с футоном. Отступив, она упирает руки в бока и протяжно вздыхает. — Знаю, обстоятельства кошмарные, но мы повеселимся, обещаю.
Повеселимся?
Сил нет. Жизнь разлетелась вдребезги. На душе кошки скребут. Меня унизили. Раздавили. В кармане ни гроша.
Какое уж тут веселье?
Веселье было привязано к ракете и запущено в озоновую дыру.
Веселье вращается вокруг солнечной системы в другой галактике.
Очень хочется надеть пижаму, свернуться калачиком, зажмурить глаза и уснуть на футоне лет на десять. Плюс-минус несколько месяцев.
Однако Джули ведет себя так, будто уже все решено. Будто ее назначили штурманом, вручив компас и карту, которые выведут меня из преисподней.
— Да уж, повеселимся, — лгу я. — Как в театральном лагере.
Она радостно улыбается.
— Есть хочешь? Можем что-нибудь заказать. Или сначала разберем вещи? Я разгребла шкаф в коридоре и освободила место в ванной.
Я поднимаю переноску.
— Думаю, сначала надо принести клетку для этого приятеля.
Плеча касается незнакомая рука, а мягкий мелодичный голос произносит на ухо:
— Если хочешь, могу помочь.
Вскрикнув от удивления, я уворачиваюсь от прикосновения.
— Из-за тебя у нее чуть сердце не остановилось! — ворчит Джули, но от улыбки в уголках глаз проступают морщинки.
Прижав переноску к груди, я оказываюсь лицом к лицу с незнакомцем.
— Прости, не хотел пугать, — говорит он, сцепив руки на затылке, будто я его арестовала. Он высокий, густые волосы убраны от лица и стянуты в низкий хвостик.
Джули кивает на него.
— Это Смит.
— Маркус Смит. Но все зовут меня Смит.
— Точно. Звезда хумуса с песто, — улыбаюсь я.
Он смеется.
— Верно. А ты Джемма?
— Звезда порноролика? — В дверях возникает девушка.
Джули, морщась, хватает девушку за локоть.
— Джем, не слушай то, что она несет.
— Она не следит за языком, — добавляет Смит.
Девушка упирает руки в бока.
— Чтобы ты знала: я слежу за языком, правда, не всегда.
— Буду знать. — Я протягиваю руку.
— Клаудия Янг.
Язык тела ей явно ни о чем не говорит, да и в личное пространство она не верит. Вместо того чтобы пожать руку, Клаудия кидается с объятиями.
Она примерно с меня ростом. Стройной, поджарой фигурой она напоминает стайера. Зачесанные набок платиновые волосы обрамляют овальное лицо. Стиль можно описать как смесь скейт-панка и постмодерна. У нее глубоко посаженные темно-карие глаза и широкие красивые губы.
— Тебе здесь понравится, — замечает она, протискиваясь мимо меня. — Нехватку удобств мы восполняем характером. — Она наклоняется к переноске, изогнув красные губы в улыбке, глаза становятся похожи на блюдца. — А это кто? Толстая белка?
«Толстая белка?» Взглянув на комочек сероватого меха, я вздыхаю и стараюсь не обижаться.
— Уибит не белка. Он шиншилла.
Она снова глядит на Уибита и достает из холодильника банку газировки. Смит следует за ней.
— Шиншилла? Другое дело.
Я привыкла к такой реакции. Шиншиллы не редкость, но и не очень популярны. Рен, например, решил, что я тронулась умом, когда в прошлом месяце я пришла с Уибитом и гигантской клеткой. Я попыталась объяснить, что мне скучно и одиноко, потому что он много снимался. Рен ответил: «Раз тебе скучно, чаще занимайся спортом. Тебе пойдет на пользу».
— У меня аллергия на кошек, а шиншиллы чистоплотные, тихие и милые. Не бойся, он не укусит.
— Тогда я тоже не буду кусаться. — Клаудия плюхается на диван, поправляет подушки и как бы между прочим говорит: — Мы слышали, тебя продинамил Рен Паркхерст.
Всплеснув руками, Джули злобно вопит:
— Клаудия!
— Да в чем дело? — Клаудия, прибывшая с планеты Без Фильтра, убирает со лба светлый завиток и морщит нос. — Я констатирую факт. И вопроса про беременность я не задала.
Джули кричит:
— Речь не о том! Это гадко — вот так все вываливать, когда…
— Ничего, Джулс! — перебиваю я, привлекая к себе внимание, и беспечно машу рукой. — Давайте проясним: я не жду ребенка от Рена.
Джули сутулится и заливается смехом.
— Слава богу. А то я боялась спрашивать.
Клаудия с равнодушным видом открывает банку газировки и делает длинный глоток.
— Рада за тебя. Клянусь, я не хотела производить плохое впечатление. Просто подумала, ты должна быть готова к комментариям. Люди все равно будут поднимать эту тему. Видео, где ты теряешь сознание в туалете, пока твой парень чпокает какую-то девицу, отложилось у людей в памяти.
Я киваю. «Спасибо, что напомнила».
— Надо отдать тебе должное: ты стала частью поп-культуры. Многие пытались, но мало кому удалось. — Она поднимает банку газировки, будто произнесла тост.
— Да. — Опять киваю. Я так много киваю, что комната накреняется.
— В общем, должна тебя предупредить: я люблю Хантера Дигби. Люблю, — подчеркивает она.
Смит фыркает, а Джули бросает на нее испуганный взгляд.
— Ты хоть понимаешь, зачем Джемма приехала? — Лучшая подруга свешивает голову на грудь и закрывает глаза. — Она только что с ним рассталась. Незачем ей слушать, как сильно ты его любишь.
— Я не говорила, что люблю Рена, — оправдывается Клаудия, выпрямив спину и опустив ноги с дивана. — Я сказала, что люблю Хантера Дигби. Это не одно и то же. Джемме хватит мозгов это понять.
Хантер Дигби — это персонаж, которого Рен играет в «Вое», поганом сериале про оборотней, чьи рейтинги начали расти около полугода назад. Сейчас это главный сериал для американок в возрасте от тринадцати до восемнадцати лет. Популярности играет на руку и то, что Хантер Дигби (он же мой бывший, переспавший с официанткой) обладает сверхъестественными способностями и почти все время ходит с голым торсом, перемазанным маслом. При правильном освещении он способен растопить женские сердца.
— Это почти одно и то же, — сердито утверждает Джули, качая головой. — Ни за что бы не подумала, что ты фанатка «Воя».
— Сериал банальный, но в восхитительном смысле. Мне нравится. Я рыдала над десятой серией, где умирает отец Хантера. Прощание с лесной эльфийкой Фелисити в конце прошлого сезона вызвало мурашки. А какое у него стройное, мускулистое тело. А руки… о да!
— Мы же говорили: за языком она не следит, — обращается ко мне Смит. Он качает головой и игриво шлепает Клаудию по руке.
Конечно, слушать, как хвалят Рена, — все равно что провести по коже сырорезкой, но меня эти слова не удивляют.
У бывшего до неприличия острые скулы. Зеленые с поволокой глаза созданы для того, чтобы смотреть в объектив камеры. О прессе и блестящих золотистых прядях ходят легенды.
Интерес мне вполне понятен.
Плавали.
Знаем.
Глава 4
Несколько часов и три тысячи калорий спустя мы вчетвером сидим вразвалку в гостиной. Клетка стоит в углу рядом с футоном. Уибит наблюдает за нами через прутья, уплетая сырой овес.
На экране в черном пальто расхаживает Бенедикт Камбербэтч. Намотанный вокруг шеи красный шарф добавляет внешнему виду утонченной элегантности.
Кофейный столик загромождают пустые контейнеры, скомканные фантики, доска для игры «Категории». Недавно Клаудия исчезла на десять минут, а вернулась под звуки мариачи в детском сомбреро и с кувшином «Маргариты».
Стоит сознаться: несмотря на то что она влюблена в Рена, она нравится мне все больше.
— Бадминтон не командный спорт. — Джули, заглядывая мне через плечо, подсматривает ответы. — Лучше внеси бейсбол или баскетбол, Джем.
— Я не разобралась, — отвечаю я, хотя это не совсем правда. Лучше сказать так, чем пояснять, что мне мешает думать маленький таймер, отсчитывающий секунды, как часы Судного дня.
— Я внес боулинг. — Смит хмуро глядит на свой список.
Джули кривит губы.
— Боулинг тоже не командный спорт.
Клаудия поднимает палец.
— Здесь можно поспорить. Посмотри, сколько существует лиг.
Следующие пять минут обсуждаются заслуги боулинга как командного спорта. Раздаются крики, по комнате летают крендели, предлагаются штрафные шоты.
Понаблюдав несколько минут, я наконец-то осмеливаюсь броситься в драку:
— В прошлом декабре рождественский корпоратив у нас проходил в боулинге. Играли принцы против принцесс, суммировались очки. В этом случае боулинг считается командным делом?
— То-то и оно! — Смит благодарно ухмыляется и дает мне пять.
Джули кидает на меня свирепый взгляд.
— И ты, Брут?1
Клаудия не обращает на нее внимания и бросает кубик, чтобы узнать следующую букву.
— Джули не рассказывала, как вы подружились.
— В театральном лагере, — хором отзываемся мы с Джули.
— Нас связала любовь к музыкальным шоу, — объясняет она.
— И инструктор, от которого несло сигарами. Он больше любил флиртовать с девочками, чем преподавать Шекспира. Это была дружба с первого взгляда.
Джули ухмыляется.
— Еще помогли фейерверки и зажигательная музыка.
— В театральном лагере? — переспрашивает Смит. — Значит, к нашему маленькому стаду прибилась еще одна актриса?
— Да, — выпаливает Джули.
— Раньше я хотела быть актрисой, — поправляю я. — Теперь — нет.
— Хватит, Джем, — закатывает глаза Джули. — Ты не серьезно.
— Серьезно. Я уже тебе говорила, что двести отказов излечили меня от актерского вируса.
Ее уверенность непоколебима.
— Ты передумаешь.
Я качаю головой.
— Я решила выбрать новый карьерный путь. Разрываюсь между страховым агентом и пчеловодом.
— Пчеловодом? — с забавным видом переспрашивает она, выгнув брови.
— Не знаю, слышала ты или нет, Джули Энн Акерман, но мы столкнулись с серьезным пчелиным кризисом. Это катастрофа для экосистемы. Если пчел будет мало, только подумай, сколько растений не опылят, сколько меда не сделают. — Прикладываю руку к сердцу. — При помощи оснащения и инициативы я внесу свою лепту.
Лучшая подруга качает головой.
— Какая ересь.
Я приподнимаю бровь.
— То есть ты хочешь жить в мире без растений? Намекаешь, что ты против пчел?
— Я не против пчел! — смущенно вопит она. — Но это вздор — бросать актерское мастерство и становиться пчеловодом.
— Может, у меня долг перед миром, — настаиваю я.
— Речь не о пчелах и не о твоем долге. — Она хватает меня за руку. — Правда в том, что ты боишься отказов.
— Ну и что? — Я отдергиваю руку. — После недели, которую я пережила, я имею право чувствовать что хочу.
Смит кивает.
— Верно!
— Отказы — это жесть. — Клаудия подносит к губам печенье, покрытое взбитыми сливками, арахисовой крошкой и радужной присыпкой. За последние несколько часов я пришла к выводу, что, несмотря на стройную фигуру, Клаудия обожает вредную пищу. — Стоит забыть о прослушиваниях. Мы должны написать сценарии и сняться сами, как Сильвестр Сталлоне сделал с «Рокки».
— Или Бен Аффлек и Мэтт Деймон с «Умницей Уиллом Хантингом», — добавляет Смит.
Клаудия, пережевывая, смотрит на меня.
— Напиши сценарий о Рене и о том, как ты наткнулась на них с той девицей.
— С официанткой, — уточняю я.
— С официанткой. Ясно. — Она криво ухмыляется. — У меня есть знакомый, который снимает десятиминутные вебизоды. Надо вас свести.
— Не знаю. Как-то прискорбно зацикливаться на бывшем.
Клаудия наклоняет голову.
— Для комедии — нет. Больше похоже на месть.
— Джем, признай, что это отличный материал, — говорит Джули.
— Ты права. Уже слышу, как щелкает хлопушка, а режиссер кричит в мегафон: «Сцена «Слепая подружка». Дубль первый!» — язвлю я.
— Секс продается, — кивнув, умничает Смит.
— Понимаю, но секс даже не пылкий. Оранжево-красный свет свечей не мерцает на гладкой потной коже. По полу не разбросаны лепестки роз. Из проигрывателя не мурлычет Эл Грин. Видео сняли в туалете. Оно больше похоже на записи с тюремных камер, чем на художественное порно. Из освещения только люминесцентные лампы. Из декораций твердая плитка, рулоны туалетной бумаги и дозатор для тампонов. В шкафах на заднем плане наверняка отыщутся вантуз и швабра. Это можно посчитать сексуальным, только если вам по вкусу всякая пошлятина.
Клаудия, хохоча, закидывает печенье в рот.
— То есть во время прелюдии ты не пользуешься чистящими средствами? Многое упускаешь.
— Я люблю отбеливатель, — шутит Смит.
Гогоча, Джули хлопает себя по бедру.
— Я не против очистителей для унитаза.
— Чистящие средства не самое ужасное, — повышаю я голос. — Самое ужасное, что звезда ролика мой парень, а его партнерша не я.
Я на подхвате. Точнее, я актриса второго плана. Роль у меня простая, ее можно разбить на три части.
Шаг первый: войти в туалет.
Шаг второй: увидеть, как возлюбленный занимается сексом с официанткой.
Шаг третий: упасть в обморок.
— От голливудской подружки до голливудской бывшей подружки за пять секунд. Какая банальность. — Мне самой от себя противно. — Знаю, звучит глупо, но мне казалось, что у нас с Реном все по-настоящему.
— Серьезно? — Джули ставит бокал с «Маргаритой».
— Ну да. Я была с ним два года. У тебя другое мнение?
Она наклоняет голову.
— Не знаю, Джем. Раньше говорить не хотелось, потому что ты переживала, но я сомневаюсь, что в последнее время ты была счастлива с Реном.
Провожу языком по острому краю верхних зубов. Из-за слов Джули внутри все сжимается.
— Я была счастлива.
— Правда? Как по мне, тебя попросту все устраивало, а счастье — это совсем другое.
— Я понимаю, что ты делаешь, Джулс.
Она округляет глаза.
— И что же я делаю?
Взмахиваю рукой.
— Ты пытаешься все перекрутить. Пытаешься убедить, что я ничего не потеряла и мне лучше без Рена.
— Получается?
— Без понятия. Наверное.
Перебираю воспоминания. Вспоминаются ночи, когда я просыпалась рядом с Реном, паниковала и думала о том, что я здесь забыла, молчаливые ужины, когда мы играли в телефонах, чтобы не общаться.
Выходит, все это время я себя обманывала? Два года жизни были затянувшейся шуткой? А главный прикол в том, что я нашла Рена в туалете?
— Хоть Рен и привлекательный, он тебя не зажигал, — заявляет Джули, возвращая меня к беседе. — Это тебе ни о чем не говорит?
Сглатываю и отхлебываю «Маргариты».
— Это говорит о том, что меня нельзя зажечь.
— Тебя окрыляют книги и пьесы. Тебе снесло крышу от мистера Дарси и Хитклиффа. Может, вспомним двухлетнее помешательство на фильме «Амели»?
— Это другое дело, — настаиваю я. — Все это вымысел.
— Ну и что? Ты не хочешь испытать то же самое? Не хочешь того, что было у Амели, Элизабет и Кэтрин?
— Кэтрин умерла, — едва слышно напоминаю я.
Джули вздыхает.
— Меня бесит, что ты утратила веру! Раньше ты мечтала о влечении, страсти и переживаниях!
— Наверное, я поменялась. — Я рассказываю о гусенице, которая вместо бабочки становится молью.
— Вдохновляет, — иронично замечает Клаудия и грызет очередное печенье.
— Ты не моль! — изумленно хохочет Джули, вглядываясь мне в лицо. — Знаешь, что тебе нужно?
— Работа? — шучу я.
— Да, но я не об этом. Рен и Эл-Эй вытянули из тебя все силы. Тебе нужно вернуть уверенность в себе.
— Уверенность? А что это?
Она выгибает рыжеватую бровь.
— Мне напомнить о великой разборке с Мелиссой Макси?
Клаудия переводит взгляд то на меня, то на Джули.
— Выкладывайте. Кто такая Мелисса Макси и чем бедняжка заслужила разборку?
Я издаю стон, а Джули начинает рассказ:
— Мелисса Макси не была бедняжкой. Она была злющей, сварливой дьяволицей, которая ходила с нами в драмкружок. Они с Джеммой претендовали на роль Виолы из «Двенадцатой ночи». Само собой, Джемма поставила Мелиссу на место.
— Дурость, сударь, вроде как солнце, всюду разгуливает и везде поспевает светить, — цитирую я пьесу, привнося драматизма.
— Ты поставила ее на место знанием Шекспира и обаятельной улыбкой? — спрашивает Смит.
— А еще синей краской для волос, глазированными пончиками и надувной куклой, — уклончиво откликаюсь я.
— Надувной куклой? — Он принимает озадаченный вид.
— Смысл в том, — с нажимом произносит Джули, — что ты была великолепна. Тебя ничто не останавливало. Ни одна Мелисса Макси, ни один Рен Паркхерст в мире не могли тебя осадить. Знаешь почему?
— Почему? — в унисон выдаем мы.
Она поднимает руки, как проповедник за кафедрой. Не будь она такой серьезной, я бы покатилась со смеху.
— Потому что ты верила в себя, Джемма!
Клаудия наклоняет голову и восторженно хлопает.
— Аллилуйя!
— И у меня, — продолжает Джули, — есть план, как вернуть уверенность.
— Какой же? — интересуюсь я.
— Тебе нужны отношения наподобие бридж-кредита.
В замешательстве я морщу лоб.
— Бридж-кредита?
— Это краткосрочный кредит. Например, если ты не готова к долгосрочному кредиту, эти деньги помогут продержаться, пока ты не перейдешь к следующему этапу, — объясняет Джули, тем самым напоминая, что родители у нее финансисты. — В твоем случае бридж-кредит — это временный парень. Два по цене одного: уверенность в себе и страсть, завернутые в идеальную дешевую упаковку.
Клаудия с планом согласна. Она говорит, что для интрижки «есть повод», бормочет что-то о негодниках, цепях и черной коже.
— Еще хлысты, — с ухмылкой добавляет Джули.
— Чистящие средства!
Опираюсь на локти и качаю головой.
— Нет.
У Клаудии вытягивается лицо.
— Что именно «нет»? Хлысты?
— Цепи?
— Отбеливатель?
Показываю, чтобы они остановились.
— Все.
— Кто в твоем вкусе? Спортсмен? Ковбой?
— Гангстер?
— Как насчет художника, который разбирается в красках, любит фильмы Уэса Андерсона и обсуждает французский романтизм?
— Нет.
Клаудия задумывается.
— Дровосек?
— Разве дровосек — это типаж? — Я фыркаю через нос.
— О да, дровосеки крутые, — отвечает Джули. — Питаться подножным кормом — это очень сурово и по-мужски. Они честно трудятся и потеют. — Она закрывает глаза и удовлетворенно вздыхает.
Мы глядим на Смита. Сейчас его черед высказываться. Он качает головой и поднимает руки.
— На меня не смотрите. Я до сих пор пытаюсь понять, что Джемма сделала с надувной куклой.
— Очень рада, что у вас добрые сердца, но интрижка — это ужасная идея, — твердо заявляю я. — Начнем с того, что в этой ситуации я оказалась из-за парня. Вряд ли я решу проблемы, если побегу искать нового.
— Интрижки нельзя обдумывать. Они просто случаются, — всплескивает руками Джули. — Ты не ищешь того, за кого выйдешь замуж. Ты всего-навсего повеселишься.
Я отвожу взгляд.
— Я не готова доверять мужчинам.
— Мы не говорим о принце на белом коне. Мы говорим о пожирании мужчин. Мы говорим о том, что ты вонзишь в парня зубы и задашь ему жару. Мы говорим о сексе, Джемма. О СЕКСЕ, — по буквам проговаривает она. — Для этого не нужно доверять. Нужен только презерватив.
Как ни странно, я начинаю смеяться.
— Джулс!
Она дерзко ухмыляется.
— Уверяю тебя: покувыркаешься с умелым парнем и забудешь об этом дебиле и о том, что он сделал.
Я морщусь. Не потому, что она употребила слово «дебил», а потому что очень сомневаюсь, что кто-то или что-то поможет мне забыть про Рена и публичное унижение.
Клаудия осушает бокал и щелкает пальцами.
— Решено. Мы должны куда-нибудь выбраться и начать искать.
— Вместо того чтобы считать это финалом, — говорит Джули, покручивая шоколадную конфету между большим и указательным пальцами, — считай это началом.
— Началом чего? — бормочу я.
— Чего-нибудь хорошего, — хлопает ресницами Джули. — Началом тебя.
К тому моменту, когда я ступаю на песок, солнце начинает растворяться в Тихом океане, а сумеречное небо испускает теплое сияние.
Положив доску, я падаю на колени и расстегиваю гидрокостюм. Свесив голову на грудь и крепко зажмурив глаза, я стряхиваю с волос соленую воду, как собака после мытья.
Стягиваю костюм, который издает чмокающие звуки. Наконец-то вернув способность нормально дышать, я провожу руками по влажной липкой груди и резким движением вытряхиваю воду из уха.
В последнем сете меня, как тряпичную куклу, снесла правая волна. Подбородок болит в том месте, куда ударила доска, тело и голову ломит, будто я пережил трехдневную попойку. Под лопаткой ноет, правое бедро свело судорогой.
Приспускаю коленную повязку, вытягиваю ногу, упираясь пяткой в песок. В месте удара колено красное. По виду и ощущениям кажется, будто меня огрели клюшкой для лакросса.
Смена пройдет фигово, если весь вечер я буду хромать. Однако без этого никак. Мне нужно забираться в воду и избавляться от недельного шлака.
Сдержав стон, возвращаю повязку на место и опираюсь на локти. Мокрый песок натирает поясницу и продавливается. Оглядываю пляж, глубоко вздохнув. Вдоль берега прогуливается пара, держась за руки и окуная пальцы в воду. По ту сторону пирса виднеется силуэт серфера. Наверное, это Пэт. Он один из первых меня принял, когда я был еще юнцом. Сейчас ему за семьдесят, но каждый день, несмотря на погоду, он гоняет так, будто от этого зависит его жизнь. Насколько мне известно, так и есть.
На лестницах возле душевых валяют дурака скейтбордисты. Долетают стук деревянных досок о металл и ругань, заглушаемые плеском волн. Видимо, они пытаются одолеть перила.
В нескольких шагах от меня две девушки, пришедшие минут десять назад с пачкой сигарет и янтарной бутылкой с длинным горлышком. В угасающем свете вспыхивают оранжевые кончики сигарет. Краем глаза вижу, как они передают друг другу бутылку, хихикают и делают селфи.
Стараюсь ни о чем не думать, перевожу взгляд на волны, набегающие на берег, ползущие по песку, словно холодные темные пальцы. Свежий воздух, успокаивая, наполняет ноздри.
Убаюканный рокотом волн, что возвращаются к берегу, я закрываю глаза и впадаю в полудрему. Спокойные мысли рассыпаются, покидая меня, лениво плывут над чернильно-черной водой, как туман. Где-то грохочет музыка. Щекой чувствую, как кружит ночной ветерок. Вспоминаю о дневнике — о том, что веду для занятий. Может, написать, как дядя Дин водил меня на пирс послушать трибьют-группу «Фиш»? Мы стояли в самом конце. Сине-красные огоньки танцевали у нас на лицах. Он делал вид, будто играл на гитаре, хотя сомнений в том, что он сроду не держал в руках инструмента, у меня не было. Он взглянул на меня и губами проговорил: «Чувствуешь?»
Да, чувствую.
В какой-то момент окружающие звуки меняются. Мне снится сон. Поначалу расплывчатый, но потом я попадаю в видение. Этот сон я вижу всегда. Я на доске в спокойном океане. Развожу руки в стороны, касаясь пальцами воды. Что-то не так, но я не знаю что. Вдруг внутренний голос начинает вопить, но уже слишком поздно. Ко мне приближается сет бурлящих волн, а я не готов. Когда меня накрывает первая волна, я слетаю с доски. Гребу руками, шевелю ногами, но вынырнуть не успеваю: обрушивается следующая волна, которая крупнее предыдущей. Чувствуя тошноту, я замечаю, как сильные руки хватают меня за лодыжки. Холодные толстые пальцы впиваются в кожу.
Пытаюсь брыкаться, изо рта вырываются серебристые пузырьки. Но пальцы лишь усиливают хватку. Мне никуда не деться.
Я почти сдаюсь, допускаю, чтобы меня уволокли во тьму, но вдруг улавливаю звуки и движения. Распахиваю глаза, втягиваю воздух, осознавая, что сон закончился и я могу дышать.
Где я? На пляже?
Поначалу я сбит с толку, вижу только обрывки сна и белые звезды, украшающие свинцовое небо. Однако вскоре все начинает проясняться, и я сосредотачиваюсь на незнакомом лице.
— Вам помочь? — испуганно спрашиваю я, сердце грохочет в ушах.
Девушка, моргнув, застенчиво улыбается.
— Простите, не хочу мешать, но мы с подругой вас увидели.
Она бросает взгляд через плечо. До меня доходит, что это одна из девчонок, которые курили и фоткались.
— Да? — Я сажусь, убрав со лба жесткие от соли волосы.
Она смущенно, даже, наверное, немного кокетливо смеется и приближается настолько, что я чувствую запах сигаретного дыма. Да, точно флиртует.
— Нам стало интересно… — она надменно наклоняет голову, — вы, случайно, не…
Черт. Твою мать.
Сон как рукой снимает. Ненавижу, когда меня узнают. Ненавижу. Сразу вспоминается, как я все испортил и провалился. Хорошо, что серферов узнают не так, как футболистов, музыкантов или актеров. Мне не приходится это терпеть каждую минуту каждого дня. По понятным причинам чаще всего меня узнают на пляже.
— Я никто, — ворчу я, резко поднимаясь. Песок летит во все стороны.
Она оглядывается, с сомнением скривив лицо.
— Вы не Лэндон Янг? Вы очень на него похожи и… — она театрально показывает на воду, — умело гоняете.
— Сказал же: я никто, — повышаю я голос. Может, носить табличку: «Здесь не на что смотреть. Топай дальше»?
— Да я готова поклясться. Я видела его незадолго до ареста. Огромная потеря, да?
— Да.
Это я. Потеря.
Покачав головой, подбираю гидрокостюм, доску и ухожу. На ее болтовню я не реагирую, поднимаюсь по пляжу туда, где стоит машина. Проверяю время на водонепроницаемых часах. Если не потороплюсь, опоздаю.
На то, чтобы ехать мыться и переодеваться, времени нет. Сегодня сойдет пляжный душ.
Прикрепив доску к багажнику на крыше, забираю полотенце и небольшую сумку с дезодорантом, мылом и ополаскивателем для рта. Сбегаю по ступеням, ведущим к маленькому патио и распылителям, поворачиваю ручку и жду, когда капли превратятся в струю. Вода пахнет солью и серой, по ощущениям напоминает слизь, но хотя бы можно смыть песок. Опускаю голову под холодный поток, промываю волосы, а затем намыливаюсь шампунем.
Вытираюсь, вслед за тем меняю шорты на неофициальную форму: темные джинсы и мятую, но чистую черную рубашку. Перед тем как убрать сумку в машину, я вытряхиваю две таблетки обезболивающего и запиваю их теплой водой.
«Тетя Зола», ресторан, где я работаю барменом, находится неподалеку от пляжа. Мне хватает времени купить чизбургер в одном из фургонов, что припаркованы на главной улице. В этом фургоне правильно готовят бургеры: сыр из коровьего молока, острый перец чили, хрустящий салат и красный лук.
Дожевывая остатки бургера, я нахожу место на парковке для сотрудников и иду к боковому входу.
Вытирая теплую горчицу с подбородка, я осматриваю людей: одни направляются к главному входу, другие показывают документы Кори и Алеку, сегодняшним вышибалам. Для столь раннего часа толпа уже приличная. Чаевые должны быть отличными.
У дороги стоит девушка. С этого ракурса почти не видно лица, только подбородок, кончик носа и мягкий изгиб скулы, освещенные красными огнями, что вспыхивают над головой, но меня странно к ней тянет. Она среднего роста, длинные каштановые волосы. Плечи она втянула и обнимает себя, будто пытается держать себя в руках. Синее платье подчеркивает тонкие ноги. Наверное, это меня и цепляет.
Сердце бьется чуть быстрее. Я жадно разглядываю бледную кожу между лопаток. Она вскидывает голову, что-то говорит, однако слов не разобрать. Не успеваю и глазом моргнуть, а ее уже поглощает толпа.
Крепко зажмуриваюсь, выводя себя из транса, но уже слишком поздно.
Девушка исчезла.
Сердце екает, в груди возникает странное ощущение, теплое и в то же время холодное. Спустя секунду я догадываюсь, что это такое, чешу голову и вздыхаю. Разочарование.
Хештег: КАПЕЦ.
«Чувствуешь?»
Пытаясь избавиться от этого чувства, вынимаю из заднего кармана ключи и распахиваю огромную металлическую дверь. Снова проверяю время. Шагая по коридору, угрюмо здороваюсь с Тиш, которая в кабинете возится с документами. В кухне с разделочного стола я беру морковные палочки, чтобы избавиться от привкуса горчицы и перца во рту. Долговязый Мика, стоящий перед грилем, кивает и спрашивает про сегодняшние волны. Я рассказываю про южные волны, предсказанные для Треслс-Бич и Дель Мар, а потом выскакиваю за створчатую дверь, что ведет на первый этаж «Тети Золы».
Музыка, голоса, звон бокалов, лязганье металла о металл. Насчет толпы я угадал. Народа столько, что нечем дышать.
Едва я попадаю за барную стойку, Джейми тараторит:
— Слава богу.
— Скучал?
— Винсент и Марго обслуживают важных шишек. — Он наливает в стакан двадцать грамм водки, добавляет газировку и выжимает лайм. — А ты разбирайся с девичником в патио.
— Да ладно? — Осматриваюсь в поисках поднятых рук. Да кого я обманываю? Я ищу девушку в синем платье.
— Они напиваются и ведут себя игриво. Одна из них только что просила сфоткать мой пенис для какого-то опросника. — Он направляет меня к стойке.
— Два бакарди с колой!
— Шот калуа!
— Бурбон. Чистый.
Заказы выкрикиваются. Напитки смешиваются и разливаются. Деньги платятся.
Не обращаю внимания на боль, работаю, низко опустив голову. «Столичная» с ананасом. «Бад Лайт» в бокале. Шоты «Пиклбек».
— Бармен! — нетерпеливо кричит кто-то.
Поднимаю голову.
Бармен.
Вот кто я.
Забудьте о Лэндоне Янге, восходящей звезде серфинга.
Он здесь больше не живет.
Глава 5
Узкие улочки, пересекающие пляжный променад крест-накрест, вечером оживают.
Над головой переливаются неоновые огни, отбрасывая на меня замысловатые красно-зеленые узоры. Люди повсюду: плетутся мимо маленького фургончика в конце квартала, где продают острые хот-доги и жареные сырные палочки, высыпают из темного клуба, нестройными рядами стекаясь на улицу. Они исчезают из вида, растворяются, ускользая к стоянкам такси, выплывая, как пылинки, из затененных коридоров и заворачивая за углы.
Стоя на тротуаре, я заправляю волосы за ухо и закрываю глаза. Из широкого прохода между одноэтажными зданиями ветерок приносит терпкий запах гвоздики и готовящегося мяса.
— Идешь?
Невинный вопрос скорее задан с любопытством, чем со злостью.
Распахиваю глаза. Огни возвращаются, приобретают четкие очертания. На меня, беспокойно хмурясь, смотрит Джули.
— Да, извини. Надо было перевести дух.
Вместе со Смитом и Клаудией мы проходим сквозь толпу. Кажется, они знакомы со всеми, включая вышибал у двери.
Причмокиваю и поправляю ненавистный наряд, который меня вынудила надеть Джули. Такое ощущение, что на меня стошнило примерочную какого-нибудь магазина. Без шуток. Широкий ремень из кожзаменителя больше подошел бы Чудо-женщине, если бы на вечер она решила стать Дианой Принс, на ногах у меня блестящие черные туфли с километровыми каблуками, которые, как утверждает Джули, приманивают мужчин. Ага, как же. Чуть раньше она заявила, что надетая на мне тряпка цвета электрик — это платье, но я не сомневаюсь, что она ошибается и на самом деле это бюстгальтер-бандо либо манишка. Даже в Эл-Эй, стране силиконовой груди, пластики ягодиц и ботокса, прикид сочли бы стриптизерским. Он до того короткий, что ветер щекочет бедра и все пялятся на мои бледные ноги.
— Хватит. Тебе очень идет, — в сотый раз заверяет она и, схватив за локоть, тащит меня по короткой лестнице.
— Нравится? — перекрикивает Клаудия оглушительную живую музыку.
Проморгавшись, я привыкаю к тусклому освещению, и все становится на свои места. Разглядываю занятые столики, танцоров, группу из четырех человек, выступающую на сцене в форме полумесяца, что втиснута между фиолетовыми амбарными дверьми. Чего уж греха таить, ничего хорошего я не ждала, оттого приятно удивлена.
— Здорово! — кричу я в ответ.
Ресторан классный, но стильность не бросается в глаза, — самая стильная разновидность стильности. Представьте себе людей, которые делают покупки в «Хол Фудс». Представьте себе измученного татуированного музыканта в очках, как у Бадди Холли. Представьте себе Ист-Бей.
Одно не вяжется с другим, но смотрится круто. На стенах затейливые рисунки. Рядом со стойкой менеджера зала висит масляная картина, где изображен чихуахуа в котелке и бабочке. Над кабинками из зеленой кожи тянется проволочная полка, заставленная причудливыми керамическими кошками.
Клаудия привстает на цыпочки.
— У барной стойки вроде есть свободные места! Пойду займу! — выкрикивает она, устремляясь прочь и уводя с собой Смита.
Мы с Джули идем следом, неторопливо минуя обеденные столы, полчище раскачивающихся потных тел. Когда мы наконец-то доходим до Смита, он поднимает сверкающий бокал с пенистой зеленой смесью и интересуется:
— Ну и что мы пьем?
— Шоты? — предлагает Клаудия, стоя за стойкой, на плече у нее висит белое полотенце.
— Ты здесь работаешь? — вытаращиваю я глаза.
Очень надеюсь, что она туда забралась не для того, чтобы приколоться. Не хочу, чтобы нас выгнали.
— Да.
— Поэтому у тебя получилась замечательная «Маргарита»?
— Поэтому, — шевелит она бровями.
Я захожусь в хохоте.
— Ну? Что выпьете? Еще «Маргариты»?
Джули задирает юбку и залезает на барный стул. Она рассматривает цветные бутылки, стоящие на полках, длинный ряд пивных кранов.
— Пожалуй, остановлюсь на «Лавовом потоке».
— Что в нем? — задаю я вопрос.
Джули пожимает плечами и издает звук, напоминающий лопнувший шарик.
— Он розовый, пенистый и со вкусом сладкой ваты, зато шибает по мозгам. Какая на фиг разница, что в нем?
Разумно.
— А тебе? — спрашивает у меня Клаудия.
Пытаясь усесться, я поправляю подол синего платья и отвечаю, что сойдет вода.
— Вода? — резко повернувшись ко мне, с ужасом переспрашивает Джули.
Такое ощущение, будто я заказала сырую кошатину и кровь новорожденного.
— Что за отсебятина? Я обесдачена.
— Что? — прыскаю я со смеху.
— Обесдачена. Типа обескуражена, озадачена… стараюсь понять или найти следы божественного вмешательства. — Она прикрывает глаза и хмурится. — Ты не поняла, что сегодня ты топишь в алкоголе свои чувства и ищешь мужчину? У нас задание, Джем. — Очень медленно и невероятно серьезно она проговаривает: — Возможно, это задание дано Богом.
Прикусываю губу и отвожу глаза.
— Не забывай, что у меня нет денег. Мне самое место в бесплатной столовой.
Она фыркает и отмахивается от моего беспокойства:
— Я угощаю. Вернешь, когда станешь богатой и знаменитой.
Она показывает Клаудии два пальца, говоря, что нам нужно два «Лавовых потока».
— Нет, Джулс. Я и так живу у тебя. Не хочу пить за твой счет.
— Не спорь, Сэйерс. Мы отмечаем твою независимость! — щебечет она и разворачивается на стуле, чтобы осмотреть место действия. — Давай-ка найдем парня для тебя и, возможно, парня для меня. Вышел месяц из тумана, — машет она пальцем. — Вынул парня из кармана. Если от него воняет, пусть идет лесом. Моей лучшей подруге нужен только самый лучший. Вот он!
Указательным пальцем она тычет в высокого парня в очках с темной оправой и в белой рубашке.
— Симпатичный, — признаю я.
— Гей, — вкрадчиво говорит Смит.
— Откуда тебе знать?
Он вскидывает брови и хлопает ресницами.
— Поверь, я знаю.
— Ясно. — Джули кривит губы. — Что насчет мистера Мужественность?
Она смотрит и показывает на бородатого инфантила с широко расставленными ногами и массивными плечами, одетого в черные ботинки и клетчатую рубашку, облегающую все нужные места. Что-то подсказывает, что на поле для регби он крушил бы всех и вся или запросто завалил бы быка голыми руками.
— Похоже, к концу вечера тебе придется молить о пощаде.
— А мне оно надо?
Я переставляю ноги и ерзаю. Стул, на котором я сижу, шатается. Никак не получается удобно устроиться.
— Конечно, надо. Разве не понятно, что я имела в виду под дровосеком? — бормочет она, прикрыв веки и приоткрыв губы.
— Да парень может быть пожарным, или футболистом, или вяжет с бабушкой колпаки на чайники.
— Плевать. Он все равно подходит. — Певучим голосом она затягивает: — Веселье начинается, я кричу: «Берегись!»
— Лучше двигайся, лучше танцуй! — заканчиваю я знакомые строчки, и мы фыркаем от смеха.
Смит закрывает рукой лицо и отворачивается.
— Так будет весь вечер, да?
Джули мельком взглядывает на него и снова заходится от смеха.
— Выше нос!
Кто-то бьет меня по руке. Это Клаудия с выпивкой и салфетками.
— Смит брюзжит?
— Он же парень, — улыбаюсь я.
Возникший дух товарищества доставляет удовольствие. Когда в последний раз я чувствовала нечто похожее? В Эл-Эй все, с кем мы общались, так или иначе имели отношение к Рену.
— Что насчет него?
Джули показывает на парня с черными вихрами, который сидит за столиком с девушкой.
— Джулс, у него свидание.
— И что?
— И что? — повторяю я, испепеляя ее взглядом.
— Загони его в угол, когда он пойдет в уборную. Я уверена, что он тебя заценивал. Кстати, я не стану тебя стыдить и называть шлюхой.
— Ты вообще без тормозов, — закатываю я глаза.
— Мне нравится! — кричит она.
Смеюсь, запрокинув голову, обвожу взглядом бар и останавливаюсь на широкой мускулистой спине.
Обалдеть, какой клевый бармен.
Ростом где-то метр восемьдесят. Темные джинсы с низкой посадкой облегают узкие бедра. Он тянется за бокалом, плотная черная кофта задирается, обнажая полоску кожи, а заодно и боксеры.
— А это кто? — спрашиваю я, подмечая контуры тела и непослушные каштановые волосы с блестящими золотистыми кончиками.
Сердце стучит в ушах и в горле.
— Мой брат, — не глядя, отвечает Клаудия.
— Твой брат? — разеваю я рот.
— Да.
— Твой брат?
Клаудия все же смотрит на меня.
— Да, Лэндон мой брат, если точнее, брат-близнец. И он тоже твой сосед.
Наверное, Лэндон слышит, как Клаудия произносит его имя: он оглядывается и в знак приветствия лениво машет рукой. Я мельком вижу чисто выбритое лицо и загорелые жилистые предплечья.
Ничего себе.
— У тебя в соседях весь Сан-Диего? — хрипло шепчу я.
Джули пожимает плечами, не отвлекаясь от разговора со Смитом. А у меня в груди трепыхается стая диких птиц.
Брат Клаудии, Лэндон, нетерпеливо барабанит длинными пальцами по барной стойке, выслушивая чей-то вопрос. Он кивает, берет серебристый шейкер и выливает прозрачную жидкость в высокий, наполненный льдом стакан, украшает долькой лайма и плавно толкает по стойке.
Присмотревшись, я нахожу сходства между братом и сестрой: серьезный пухлый рот, узкий нос, большие темные глаза. У Клаудии черты лица мягкие и изящные. А у ее брата мужественные и привлекательные. Почему-то. Попробуй разберись.
— Клаудия, — зову я.
Я откидываюсь на спинку и отпиваю коктейль. Сердце переворачивается, меня того и гляди прошибет пот. Об этом говорила Джули, когда упомянула страсть?
Я громко откашливаюсь. Затем падаю со стула.
Серьезно.
Я.
Падаю.
Со.
Стула.
Пол, это Джемма.
Джемма, это пол.
Знаю, смахивает на поступок поддатой любительницы Джейн Остин, которая встретила настоящего мистера Дарси. Я и правда люблю книги Джейн Остин, но клянусь, все совсем не так, как кажется.
Клянусь!
Конечно, в голове вспыхивают варианты развития событий, ладони липкие, а дыхание прерывистое. Да, брат у Клаудии сексуальный, но не поэтому я валяюсь на полу, сверкая перед всем честным народом бело-розовыми трусами.
Я зацепилась каблуком за подставку для ног, потеряла равновесие и свалилась. Сила притяжения.
Как только я встаю, вернув платье на место, а Джули и Смит прекращают сипло гоготать, я бросаю взгляд на Лэндона.
Он сверлит меня глазами, выгнув бровь. Руки скрестил на груди. Взгляд твердый, губы он сжал в прямую линию — ни капли дружелюбия.
Супер, я тут ищу, с кем замутить, и первый интересный парень считает меня либо пациенткой психушки, либо алкоголичкой. Подумываю схватить Джули за руку и рвануть к ближайшему выходу с воплем: «Отбой! Отбой!»
Клаудия, спокойно воспринявшая мое падение, произносит:
— Джемма, у меня есть идея.
Я до сих пор в ужасе и поглощена мыслями о рослом темноволосом злыдне.
— Что за идея?
— Ты говорила, что тебе нужна работа.
— Да. Вроде как.
— Что насчет этого ресторана? — Она добавляет диетическую колу в бокал с бурбоном и льдом. — На прошлой неделе у нас уволился официант, и нам нужен сотрудник.
Эти слова привлекают мое внимание.
— Ты предлагаешь мне работать здесь?
Клаудия, рассердившись, отступает от барной стойки.
— Знаю, «Тетя Зола» не роскошное заведение, но это работа, да и платят прилично.
Трясу головой, собираясь с мыслями и приказывая сердцу биться помедленнее.
— Я не про то, что мне неинтересно. Просто я никогда не работала в ресторане. И если ты забыла, пять секунд назад я плюхнулась на задницу. Это лучше всяких слов говорит о моей координации. Представляешь меня с подносом?
Клаудия тихонько бурчит:
— Подруга, если хочешь помериться причинными местами, я выиграю. Однажды я свалилась со сцены на глазах у зрителей, когда должна была произносить серьезный монолог о смерти.
Я хохочу, а она продолжает:
— Не волнуйся, что у тебя нет опыта. Я сама тебя научу. В основном ты будешь обслуживать столики и выходить на подмену. Это как два пальца об асфальт. Плюс у тебя есть грудь — это большое преимущество, когда приходится разбираться с пьяными придурками.
— В точку, — поддакивает Смит.
Прикусываю внутреннюю сторону губы и с надеждой поднимаю глаза.
— Ты серьезно?
Клаудия кивает.
— Если хочешь, познакомлю тебя с Тиш и Джейми. Они здесь главные и принимают все решения, но если я замолвлю словечко, тебя возьмут.
— Не… не знаю, как тебя благодарить, — лепечу я, чувствуя, как проясняется в голове. Если получится, на одну проблему станет меньше. — Было бы здорово.
— Что было бы здорово? — гремит новый голос.
Лэндон.
— Я уговариваю соседку Джули работать с нами, — сообщает Клаудия.
Он заходит за стойку и устремляет на меня темные глаза.
— Соседку Джули?
С такого расстояния мне отлично видны губы и сильный квадратный подбородок. Стараюсь не вздрагивать, оттого что сердце начинает по-дурацки кувыркаться.
— Это я.
«Это я?» Очень умно, Джемма.
— Привет, — холодно бросает он.
Я лыблюсь, как чокнутая.
— Привет.
Он кивает, но даже не пытается улыбнуться.
Ладно…
— Ну… — радостно пищу я.
Я сглатываю и с прищуром гляжу на него, не зная, куда себя деть.
Лэндон хмурится.
Я хмурюсь в ответ.
Он проводит языком по нижней губе.
— Хочешь здесь работать?
Признаться, я понятия не имею, как отвечать. При всем том что мне отчаянно нужны деньги, так ли уж я горю желанием работать с братом Клаудии, в чьи обязанности, по-видимому, входит свирепо пялиться на посетителей?
— Угу, — буркаю я, подавляя порыв сбежать от этого парня с ледяным выражением.
Он сдвигает брови — две четкие линии на симпатичном лице. Я резко вбираю воздух, в голове крутится: «Да в чем дело-то?»
— Ты когда-нибудь работала в баре? — спрашивает он, вцепившись в меня взглядом. — Или в ресторане?
— Нет, — тихо отзываюсь я.
Наверное, слишком тихо. Лэндон подносит руку к уху, показывая, что не слышит. Я откашливаюсь и осмеливаюсь заглянуть в его решительные глаза. Господи, он нагоняет страх. Он должен ходить с мечом, носить мех и сниматься в «Игре престолов».
— Нет, в ресторане я не работала, — повышаю я голос. — Последнее место работы — принцесса в тематическом парке. Столики обслуживать не доводилось, зато я научилась ныть и приказывать верным подданным.
Я жду смеха или хотя бы подобия улыбки.
И-и-и-и… ничего.
Он что-то бубнит и отворачивается, словно то, что я сказала, навевает на него скуку. А может, он решил, что я совершенно никчемна и не стою того, чтобы тратить на меня драгоценное время.
Вот те раз!
Растерянная и, как ни странно, обиженная, я обращаюсь к остальным в поисках поддержки, но они лишь смотрят поочередно на нас с Лэндоном.
— Продолжайте. Это восхитительно, — бормочет Клаудия и, прихлебывая спиртное, машет рукой.
— Согласна, — произносит Джули.
— Круто, — бухчу я, свесив голову на грудь, стараясь не обращать внимания на пьянящий трепет внизу живота и кровь, которая, я знаю, приливает к светлой коже, как обжигающие лучи паутины.
Ссутулившись, я таращусь на коктейль. Сосредотачиваюсь на цветах: розовая жидкость, зеленая долька лайма на стакане. Я беру соломинку в рот и неторопливо втягиваю прохладный, сладкий и невероятно крепкий напиток, от которого слезятся глаза и горит горло.
Лэндон все всматривается в меня. Тяжелым взглядом он буравит висок, скользит по лбу и глазам, отслеживает движения губ и подбородка. По меньшей мере минуту он не сдвигается с места. Не произносит ни слова. Не шевелит ни единым мускулом. Скрестив руки на груди и наклонив голову вбок, он просто стоит…
— Грозный. Ты грозный, — глядя исподлобья, говорю я.
У него дергается губа, на привлекательном лице появляется ошеломленное выражение. Он подается ближе, и водоворот смятения, в котором я нахожусь, останавливается, застывает на месте. Как будто мы играли в музыкальные стулья, и музыка только что прекратилась.
Лэндон близко — так близко, что я чувствую его дыхание. Едва слышно из-за живой музыки он спрашивает:
— Как тебя зовут? Сестра не сказала.
Я тяжело сглатываю, унимая дрожь. Нервозность, которую я раньше не замечала, сковывает все тело. Я не могу оторвать глаз от серых теней, пляшущих над верхней губой и по гладкому подбородку. Представляю, каково это — дотронуться до него. Воображаю, как провожу языком по мягким изогнутым губам, чувствую теплую кожу и…
Дыхание сбивается.
Что «и»?
Я настолько ненормальная?
Брат Клаудии только и делал, что грубил, а я сижу и думаю… как бы его поцеловать? Соблазнить? Облизать ему лицо, как изголодавшаяся по вниманию собака?
Может, меня уже накрыл «Лавовый поток»? Может, «Маргарита» была крепче, чем почудилось?
— Ты в порядке?
Я киваю, и он повторяет вопрос:
— Как тебя зовут?
— Ой, извини. Джемма Сэйерс.
— Она живет у меня, — влезает Джули, наконец-то решив помочь сестре. Она придвигается к стойке, почти закрывая меня, и продолжает: — Прямо по коридору.
— Какая разница? — выпаливаю я.
Пинаю Джули по голени, и она вскрикивает. То-то же, дорогая подружка. Надеюсь, у тебя останется синяк, чтобы ты помнила о своем предательстве.
Лэндон кивает, складывает руки перед лицом, будто что-то учит.
— Лэндон.
— Приятно познакомиться, Лэндон, — говорю я срывающимся голосом.
Убираю челку с лица и неуверенно улыбаюсь. Он опускает глаза, морщит лоб, раздувает ноздри.
— Да мы вроде уже знакомы.
Чуть отклоняюсь назад. Что-что?
— Погодите-ка, — поднимает руку Клаудия. — Вы знакомы?
— Я… — сердце перестает грохотать и начинает переворачиваться, — мы знакомы?
Лэндон кивает.
Поднимаю брови домиком. Встряхиваю головой. Что он несет? Может, нас знакомили, пока я лежала в коме? В противном случае я бы его запомнила. Он не сливается с толпой. С таким-то лицом. С таким-то телом. С такими-то глазами.
— Мы точно встречались? — взволнованно интересуюсь я. — Извини, ничего не приходит в голову.
Он отступает от стойки со странным, можно сказать, выжидательным видом.
— Сегодня днем.
— То есть несколько часов назад?
Замешательство лишь усиливается.
— В слова «сегодня днем» обычно вкладывается именно этот смысл.
Окидываю его долгим взглядом.
— На заправке, — подсказывает он и ждет, пока я соображу.
— На запр…
Мать честная!
Губы.
Загорелая кожа.
Глаза.
Пламя осознания занимается в ступнях, растекается по ногам, распространяется до тех пор, пока все тело не охватывает жар.
Хот-Дог.
Брат Клаудии — это Хот-Дог.
— Я… я… — В голове каша, дышать не получается. Не представляю, что делать. — Ты побрился, — вырывается у меня.
Вот же идиотка.
— Иногда я бреюсь, — наклоняет он голову.
— И на тебе была шапка.
Я нескладно показываю, как натягиваю шапку на голову.
Он приподнимает уголок губ. Клянусь, если бы я не положила руки на барную стойку, я бы опять свалилась со стула. Лицо у него полностью меняется. Озаряется, словно вспышкой фотоаппарата. Я ошарашенно глазею на крошечные морщинки, разбегающиеся вокруг губ, и прямые белые зубы.
— Иногда я ношу шапку, — говорит он, возвращая меня к беседе.
— Что случилось на заправке? — любопытничает Джули, чуть ли не усаживаясь ко мне на колени.
Я не придаю значения ее словам и обращаюсь к Лэндону:
— Ты меня спас.
— Я бы так не сказал.
— Странно, да?
— Странно, — кивает он.
Я закрываю глаза. Может, хватит с меня унижений?
— Не… не думала, что снова тебя увижу. Спасибо. Наверное, я должна все объяснить.
— Что объяснить? — интересуется Клаудия, крутит головой и часто моргает.
Лэндон не спускает с меня карих глаз.
— Ты не должна ничего объяснять. Рад был помочь. Кто знает, — пожимает он плечами, будто это ерунда, — вдруг однажды ты отплатишь той же монетой.
Он уходит.
А я таращусь туда, где он стоял, сердце екает.
«Рад был помочь».
— Джемма, что это значит? — вздыхает Джули.
Клаудия упирает руки в бока.
— Пожалуйста, объясни, откуда ты знаешь моего брата.
— И что там с заправкой? — задает вопрос Смит.
Я тихонько хнычу и прячу лицо в ладонях. Как такое могло случиться?
— Сегодня, когда мои карточки отклонили, он купил мне бензин. Я его не узнала.
— Он купил тебе бензин? — переспрашивает Клаудия, повысив голос. — Мы говорим о моем брате?
Я опять хнычу:
— Давайте забудем и вернемся к тому, как было пять минут назад.
— Забудем? — сопит Клаудия. — Ничего я не забуду. Обычно брат не такой…
— Болтливый? — подсказывает Смит.
— В точку.
— Это называется «болтливый»? — с сомнением спрашиваю я.
Они одновременно кивают.
— Это называется «болтливый».
Фыркнув, я стучу по краю стакана.
— Вы неправильно понимаете значение этого слова.
— Болтливость зависит от человека, который болтает, — заявляет Клаудия.
— Они правы, — подтверждает Джули. — По соседству с Лэндоном я живу с августа, за все время мы сказали друг другу слов пятнадцать. В основном он только кивает и что-то бухтит.
— Говорила же, — упорствует Клаудия, — это называется «болтливый».
Смотрю туда, где Лэндон принимает заказ у зеленоволосого парня.
Видимо, Смит замечает, как я меняюсь в лице, потому что ставит стакан и ахает:
— О нет.
— О нет? — повторяет Клаудия.
Я молчу. Делаю вдох. Пытаюсь придать лицу другое выражение.
— Серьезно, Джемма?
— Что? — принимаю я невинный вид.
— Ты никого не обдуришь, — закатывает глаза Джули. — У тебя на лице все написано.
— Ничего там не написано, — машинально отзываюсь я.
— Что там написано?
Клаудия всматривается мне в лицо. Джули хранит молчание.
— Ладно, — сознаюсь я, скрывая хрипотцу за кашлем. — Может, там что-то и написано, но не… в том смысле, — заканчиваю я, не в силах подобрать слова получше.
— А я думаю, что в том, — говорит Джули и кладет мою руку себе на колени.
— Мы опять обсуждаем шашни? — спрашивает Клаудия.
— Мы обсуждаем то, что Джемма взбудоражилась.
— Из-за моего брата?
— Нет, — отвечаю я, пытаясь говорить уверенно.
Смит собирает с края стакана красный сахар.
— Предупреждаю: Лэндон не подходит для того, что ты себе напридумывала.
Подавляю смешок, смущенная и в то же время заинтригованная.
— Ничего я не напридумывала.
Он слизывает сахар с пальца.
— Ага. У меня четыре сестры и Клаудия. Я знаю, как женщины мыслят.
— Смит пытается сказать, — встревает Клаудия, — что с моим братом не легко и не просто. Лэндон сложный.
— Сложный? — вздергиваю я бровь.
— Как сложное уравнение, — откликается Клаудия.
— Он постоянно хандрит, — поясняет Смит. — Таких людей называют сломленными.
— Это нечестно, — хмурится Клаудия, затем обращается ко мне: — Он не зануда, Джемма. Он…
Мысль она не заканчивает, потому как в «Тете Золе» гаснет свет. Группа прекращает играть, голоса смолкают, ресторан погружается в жуткую тишину.
— В чем дело? — шепчу я, нащупав в темноте плечо Джули.
— А теперь, — гремит из динамиков зычный голос, — давайте поприветствуем леди Катарину!
В уши бьют начальные аккорды песни. Пульсирует ярко-розовая подсветка, привлекая внимание к сцене, где среди участников группы стоит артистка в платье-рыбке, расшитом пайетками.
У нее темная помада на губах, блестящие на кончиках ресницы, пышный начес. Меня берет оторопь. Похоже на ситуацию, когда сидишь на кушетке, ждешь врача и тут со стетоскопом врывается Леди Гага.
— Что это? — шиплю я, признав старую песню Уитни Хьюстон.
— Девочка, это пятничное драг-шоу, — присвистывает Смит. — Добро пожаловать в «Тетю Золу»!
Прежде чем мне удается заговорить, Джули волочет меня к сцене.
— Бери коктейль!
Оглядываюсь на барную стойку, где Лэндон ложкой убирает пену с пива. Меня посещает то же ощущение, что и раньше: сердце безумно екает.
Он находит меня глазами, сжимает губы в линию, вопросительно вскидывает густые брови.
Я грызу губы и чуть не падаю, а чтобы устоять на ногах, хватаю Джули за руку. Коктейль выливается из стакана, течет между пальцами, капает на запястье. По рукам бегут мурашки.
А мне ведь даже не холодно.
Девчонка с заправки сидит у барной стойки. У моей барной стойки.
На ней синее платье.
Ей нужна работа.
Она живет в моем доме.
Она сдружилась с моей сестрой.
Какова вероятность, что такое может случиться? Один шанс из тысячи? Из миллиона?
Узкие миндалевидные глаза в обрамлении темных ресниц. На мягких губах красный блеск и конфетти из огней. Прямой нос. Растрепанные волосы цвета виски, доходящие до середины спины.
Вспоминаю, что произошло на заправке. Первое, что бросилось в глаза, — это футболка группы «Тайфун». Затем я увидел симпатичный зад, обтянутый узкими черными лосинами. Потом я, конечно же, заметил, что у нее выдался паршивый день и она на грани срыва, после чего на зад я внимание обращать перестал.
Говорить я не умею, и я точно не рыцарь в сияющих доспехах, но мне вдруг приспичило ей помочь.
И вот я здесь, нервничаю и чувствую себя так, будто накачался наркотой. Так и тянет принять на грудь, чтобы успокоиться, но при такой биографии это кошмарная идея.
На миг закрываю глаза и нарочно стою к ней спиной, разливая по стопкам «Пожар прерии». Не хочу смотреть на Джемму Сэйерс, хотя выглядит она прекрасно. Не скажу, что она меня заботит. Мне по барабану, что она здесь, и живет в моем доме, и будет работать в «Тете Золе». Вообще параллельно.
Отойдя чуть в сторону, я забираю пустые пивные бокалы и наличку. Хрущу пальцами и разминаю плечи. Остается пережить еще несколько часов. Всего несколько часов.
Работа может задать жару, особенно после занятий или когда я ловлю волны, как сегодня. Но после того как два года назад меня, обнищавшего и одуревшего в самом ужасном смысле слова, отстранили от соревнований, мне было не до выбора. Мне надо было работать, и Клаудия пустила в ход знакомства.
— Повтори!
Сейчас лишь начало одиннадцатого, тех, кто пришел после работы, становится меньше, вечеринка в самом разгаре. Катарина, ростом метр восемьдесят, кандидатка в форварды, только что вышла на сцену в колготках, тесном платье и синем парике.
«Ред Страйп» в бутылке. Водка с тоником. «Космо» с двумя лаймами для цыпочки с серебряным гвоздиком в носу. Два мохито с двойной мятой для пары, что тискается у всех на виду. Бокал каберне для одного из столиков Марго. Шоты для девичника.
Едва все утрясается, я беру перерыв. Колено по-прежнему саднит. Музыка и биение скачущего сердца просачиваются в голову, вытесняя тревожные мысли и действуя на нервы.
Матерясь вполголоса, я бросаю на нее взгляд. Всего лишь взгляд, потом второй, потом третий.
Я смотрю чересчур долго. Чересчур пристально.
Медного цвета волосы меняют оттенок в свете огней, мерцающих над сценой. Золотистые вспышки сияют на щеках и подчеркивают губы.
Закрываю глаза, вспоминая, как во время нашего разговора колотился пульс у нее на шее. Я видел, как он бился под гладкой белой кожей. Я видел, как она пыталась дышать нормально, когда я подался ближе. Признаться, меня это зажгло. Господи, да я извращенец.
Распахиваю глаза. Она все еще здесь, следит за движениями Катарины, прижавшись к Джули. Она задрала голову и чуть приоткрыла губы. Она что-то говорит, переминаясь с ноги на ногу, осторожно опускает глаза и одергивает подол ярко-синего платья. В свете мигающих огней я мельком улавливаю стройные бледные ноги.
«Грозный, — сказала она, вскинув на меня испуганные серые глаза, вцепилась в стакан, как в спасательный круг. — Ты грозный».
Я действительно был грозным и вел себя как первоклассный говнюк.
То, что я никогда не умел разводить ля-ля, паршивое оправдание моему поведению. Честно говоря, даже без футболки и подтеков туши на розовых щеках я тут же ее узнал. Что-то пустило в груди ростки и росло до тех пор, пока не надавило на сердце.
Наверное, я мог бы поступить и лучше, но что делать, когда вам суют в руки гранату, выдергивают чеку и советуют найти выход из ситуации? Сам черт ногу сломит.
Встревожившись, я отрываю взгляд от Джеммы и обращаю внимание на льдогенератор. Его опять заклинивает. Провожу пальцем между холодным металлическим дозатором и пластиковой кнопкой. Ничего не происходит, хотя я знаю, что там застрял большой кубик льда. Я наклоняюсь, прячась за аппаратом, и чувствую, что рядом кто-то стоит. Клаудия.
Напрягаю плечи, внутри все скручивается.
— Что?
— Она симпатичная.
Клаудии ни к чему произносить «Джемма». Достаточно сказать «она».
Запихнув палец глубже, я кидаю на Клаудию хмурый взгляд. В ответ она пожимает плечами и отводит глаза.
— Что, Лэндон? Она симпатичная.
— Не заметил, — бросаю я.
— Ну еще бы, — улыбается она во весь рот и шевелит бровями. — Она не знает, кто ты.
— Вряд ли она интересуется серфингом.
Расправив плечи, я занимаюсь льдогенератором. Большим пальцем добираюсь до кубика и давлю. Лед вываливается, выскальзывает из руки и падает в металлическую раковину. Аппарат в ответ радостно урчит.
Вытираю руки о джинсы, не сводя глаз с блестящей стойки, и выпрямляюсь во весь рост.
Нет у меня желания вести бессмысленный разговор. Не глядя на Клаудию, я нахожу инвентаризационную ведомость и пролистываю до алкоголя. Начинается утомительный пересчет бутылок, выставленных на полках. Делаю пометки, за какими бутылками послать Винсента.
Клаудия с едва различимой улыбкой смотрит на меня. От досады перехватывает горло.
— В чем дело?
— Ни в чем, — щурится она.
Естественно, не «ни в чем». Она моя сестра-близнец. Мы знакомы с утробы — мне прекрасно известно, когда она что-то утаивает. Я знаю, как она переплетает нити и делает выводы по молчанию.
— Да говори уже. Рано или поздно ты все равно выложишь, что у тебя на уме.
Она опускает голову и рассеянно касается пальцем пивного крана. В тишине проходит еще минута.
— Ты дергаешься больше обычного, и мне стало интересно, как это связано с Джеммой. Вот и все.
«Вот и все».
— Никак, — снова хмурюсь я. — Просто устал. Заплыв вышел утомительным, я не успел заехать домой и принять душ.
Клаудия замирает, внимательно наблюдая за мной, и кривит рот.
— Мы со Смитом поболтали с ней. Она остроумная. И милая.
Я откашливаюсь.
— Зачем ты это рассказываешь?
Она корчит мину.
— Я уже поговорила с Джейми насчет работы, и он сказал, что пообщается с ней. Она отлично сюда впишется, как думаешь?
— Я вообще о ней не думаю, — нарочито равнодушно произношу я.
Клаудия огорчается. Она переводит глаза на сцену и морщит нос.
— Она недавно рассталась с Реном Паркхерстом.
У нее только что закончились отношения?
В горле встает ком.
— Здорово.
— Прикалываешься, что ли? — Сестра с вызовом выгибает бровь. Она пыхтит и трясет головой. — Я говорю, что она встречалась с Реном Паркхерстом, а ты отвечаешь: «Здорово»? И все?
— А что ты хочешь услышать?
Закатив глаза, Клаудия вздыхает, бросает через плечо:
— Горбатого могила исправит, — и удаляется.
Секунд пятнадцать я стою столбом, не обращая внимания на посетителей. Смотрю на слегка трясущиеся руки, которыми сжимаю ручку. Представляю, как пишу на полях ведомости два коротких слова:
Стучу ручкой по бедру. Надо сосредоточиться на том, что я должен делать. Я на работе.
Да пошло оно все.
Догоняю Клаудию возле танцпола и резко останавливаю.
— Расскажи-ка про этого Рена, ее бывшего.
Она запрокидывает голову и удивленно хохочет.
— Значит, тебе все-таки интересно?
Пропускаю волосы сквозь пальцы и отвожу взгляд.
— Мне неинтересно, — качаю я головой.
«Мне… интересно». Я съезжаю с катушек. Нарастает паника. На лбу выступают влажные бисеринки — меня бросает в пот. Не понимаю я ни влечения, ни желания, закипающих внутри. Почему в голове крутятся песни? Почему я беспрерывно вспоминаю ее глаза? Шею? Я вообще ее не знаю. Мы виделись лишь однажды. Дважды, если считать заправку.
— Ты сама подняла эту тему.
— Рен Паркхерст. Звезда «Воя». Ни о чем не говорит?
Я качаю головой, и она повышает голос, всплескивая руками:
— Актер. Он занимался сексом в туалете.
Я разеваю рот, мысленно перебирая крохи, известные мне о поп-культуре.
— Это он был на том видео, что ты показывала на прошлой неделе?
— Он самый. — Она наклоняется ко мне, заговорщицки шепча: — Собственно, из-за видео Джемма спит у Джули на футоне и ищет работу. Она жила с ним, но, понятное дело, съехала.
Я провожу рукой по волосам.
— Она встречалась с актером?
— Необязательно говорить с таким презрением. Ты помнишь, что я студентка театрального?
Пропускаю ее слова мимо ушей, хлопая глазами. Актер?
Поганый актеришка из паршивого мистического сериала для подростков?
Джемма встречалась с этим чуваком?
С этим чуваком?
Я разочарован. Она не похожа на девушку, которую можно впечатлить крутыми тачками, блеском славы и богатством. Картинка не складывается. Это как в детстве, когда узнаешь про молекулы и атомы, про то, что в мире все состоит из одного и того же, смотришь то на звезды, то на воду, то на ноги и думаешь: «Как такое возможно?»
— Как она? — вдруг спрашиваю я.
Сестра строит гримасу.
— А сам-то как думаешь? Ее растоптали и опозорили. Мир перевернулся с ног на голову.
Обхватываю затекшую шею. Теперь понятно, почему карточки отклонили и Джемма была в таком ужасном состоянии. Теперь понятно, почему она чуть не упала в обморок, увидев журналы.
Вздыхаю, вспоминая розовый румянец, мягкие губы, контрастирующие с полыхающими глазами. Думаю о парне, который променял это на сиськи и быстрый перепих, и хочу по чему-нибудь ударить.
— Ну и засранец.
— Знаю. Представляешь, когда-то я по нему сохла.
— Неудивительно, — невозмутимо заявляю я. — Я всегда сомневался, что ты умеешь выбирать мужчин.
Она пытается принять обиженный вид, но не получается.
— Говорит парень, который все лето писал стихи про Мэдди Тейлор.
— Тебе не кажется, что пора закрыть эту тему? — Сжимаю шею сильнее. — Нам было девять, а Мэдди Тейлор пятнадцать, плюс она носила лифчик. Само собой, я чутка увлекся.
— Она за нами присматривала.
— И что? — пожимаю я плечами.
— Теперь она снимается в фильмах для взрослых. Ты уже забыл отрывок из «Похоти в космосе», абы как сляпанной помеси научной фантастики и порно?
— Забудешь тут, как же. Думаю, жанр лучше назвать «Научная гимнастика».
Клаудия покашливает.
— Признак апокалипсиса.
— При чем тут апокалипсис? — наклоняю я голову.
— При том! — Она тычет в меня пальцем. — Ты покупаешь бензин незнакомке, ведешь себя почти дружелюбно, шутишь. Ты никогда не шутишь.
— Я шучу, — огрызаюсь я.
— Правда, что ли? Ты, Лэндон Янг, король сдержанности? Ну-ка скажи, когда ты шутил?
Скрещиваю руки на груди, притворяясь, будто размышляю.
— Да было как-то раз.
— Ну да. Как-то раз. — Она приподнимает бровь. — Так занятно. Появляется Джемма, болтает с тобой несколько минут, и твое поведение полностью меняется. Ты похож на прежнего Лэндона.
— На прежнего Лэндона?
Сестра закрывает глаза.
— Ты знаешь, о чем я.
— Так совпало.
Машинально отыскиваю Джемму. Она наклонилась, поэтому мне видны лишь нижняя часть спины и едва прикрытые бедра.
Номер Катарины становится образным в том смысле, что распутство зашкаливает выше крыши. Джемма вытаращивает живые глаза все сильнее, и сильнее, и сильнее.
Не удержавшись, я прыскаю смешком.
Клаудия мычит и опускает голову.
— Теперь ты еще и смеешься.
Улавливаю, к чему она клонит, и предупреждаю:
— Перестань.
— Сам перестань, — таким же тоном отзывается она.
— Очень рад, что ты переживаешь, но ничего не будет. — Поджимаю губы, пытаясь собрать мысли в кучу. Это прошлое, оно давно поросло быльем. — У Джеммы непростой период, не хочу тянуть ее в свой долбанутый мир.
Она вздыхает и морщится.
— Тебе не помешало бы с кем-нибудь сблизиться.
Хочу сказать, чтобы она отцепилась, но не успеваю произнести ни слова. Нашему разговору кладет конец шквал аплодисментов.
Катарина вытащила флаеры на бесплатные напитки. Девица в надежде получить флаер стоит на стуле, задрав футболку и виляя задницей. Улюлюканье и свист звучат все громче.
Никогда не перестану удивляться тому, на что люди готовы ради халявной выпивки. Мотаю головой и украдкой отыскиваю Джемму, чтобы оценить реакцию. Она закрывает лицо рукой, но и так понятно, что она ухмыляется: точеные плечи сотрясаются от смеха. Меня посещает странное желание подойти и… и что?
Черт.
Я стискиваю зубы, как только к ней подходит парень не из завсегдатаев. Я цепенею, когда он, опустив руку на поясницу, что-то бубнит Джемме на ухо.
Джемма чуть разворачивается, а я перестаю дышать. С такого расстояния не разобрать, что он мелет, зато я вижу, как она растягивает губы в улыбке и приплясывает. Я щурюсь и пропускаю волосы сквозь пальцы. Непривычно испытывать отвратительное чувство, что выворачивает наизнанку, обжигает, от которого я напрягаюсь всем телом. Ревность, мать ее.
«Хорош, Янг. Помни: тебе параллельно».
Незнакомец опять что-то трещит, а Джемма чуть приоткрывает рот и широко распахивает глаза. Она качает головой, скрестив руки на груди и пятясь от него. Что за фигня? Он ее оскорбил? Может, вмешаться? Злобно выдохнув, я делаю шаг в ее сторону.
— Осторожнее. — Клаудия останавливает меня, опустив руку на плечо. — Только что вошла Эбби.
Возле главного входа маячит знакомая светловолосая голова. Страх сжимает сердце.
— Наверное, деньги нужны, — с отвращением предполагает Клаудия.
— Клаудия… не надо. Она старается.
— Ага, конечно. Еще я слышала, что Санта ищет подмастерье.
Качаю головой, изо всех сил стараясь дышать ровно.
— Клаудия, прошу тебя.
— Не понимаю. Зачем ты это позволяешь? Ты ничего ей не должен.
— Не так все просто, — возражаю я.
Я вне себя, ясно мыслить не выходит.
— Да чего здесь сложного?!
— Если я могу измениться, почему она не может?
— Сейчас мне не до этого разговора, — протяжно вздыхает сестра. — Пошла я отрываться с друзьями.
Я перевожу глаза на Джемму. К моему облегчению, с парнем она уже не разговаривает. Она зажата между Джули и Смитом. Я эгоистично надеюсь, что она останется там до конца вечера.
— Присоединяйся после смены, — продолжает Клаудия, мазнув взглядом по Эбби. — Как я уже говорила, Джемма симпатичная. Не ври, Лэндон, ты заметил.
Я держу язык за зубами.
Потому что я правда заметил.
Глава 6
Я просыпаюсь в холодном поту. Влажные волосы прилипли к шее. В голове отдается стук сердца, напоминающий пулеметную очередь. Майка задралась до груди, руки запутались в тонкой простыне.
Доносится резкий скрип, отчего я дышу чаще. Затуманенный мозг пытается сообразить, где я.
Футон.
Гул холодильника.
Квартира Джули.
Я протираю глаза, откидываю со лба влажную челку и замечаю, что Уибит бегает в колесе. Отсюда пронзительный визг металла, из-за которого я проснулась.
Кондиционер обдувает мокрую кожу. Я выпутываюсь из простыни и вытягиваю ноги. Сажусь и отвожу волосы от шеи. Позже захочется вздремнуть, но пока что уснуть не получится.
Вздохнув, я ногой нашариваю очки и телефон.
Нацепляю очки на нос и включаю телефон. Не обращая внимания на уведомления, я проверяю время: еще даже нет шести. До рассвета целый час. Кошмар.
На цыпочках я крадусь по коридору, бесшумно минуя спальню Джули. В ванной жадно пью воду из-под крана, после чего возвращаюсь в закуток и насыпаю в миску Уибита корм.
Чем бы заняться?.. Чем бы заняться?.. Телевизор не вариант, он может разбудить Джули.
Может, почитать? До того как жизнь рухнула, я чередовала важнейших американских авторов с банальной эротикой про пиратов. Ну что сказать? Люблю разнообразие.
Обвожу взглядом вещи, разбросанные рядом с футоном, но не нахожу ни читалку, ни книгу.
Пойти поискать кафе? Вчера Джули сказала, что кофе она больше не пьет. Она пьет чай. Она пьет газировку. А я, ужаснувшись, ответила, что это не одно и то же.
Рассудив, что вряд ли кто-то встает в такую рань, я остаюсь в пижаме, откапываю балетки и легкий свитер, вслед за тем беру сумку и выскальзываю за дверь.
Мое второе утро в Сан-Диего холодное и тихое. Слабый предутренний свет придает коже бледно-голубой оттенок. По пути вниз за мной следуют тени, снующие по стенам, ныряющие в тонкие трещины, растворяющиеся в неровных бликах лунного сияния.
Стоящий во дворе тяжелый запах мокрого бетона проникает в горло и оседает, как пелена морозного утреннего тумана. Я прижимаю сумку к груди, неуклюже натягивая свитер, и вытаскиваю волосы из овального выреза. Сажусь на ступень и включаю телефон. Хочу найти ближайшее заведение, где можно выпить кофе. Настоящий кофе. Кофе из свежемолотых импортных зерен. Черный ароматный кофе с пенистым молоком.
Вчера в заднем кармане грязных джинсов я нашла двадцать долларов. Можно раскошелиться на маленький стакан кофе.
В то время как я просматриваю результаты поиска, выбирая между «Старбаксом» и заведением, где якобы подают свежайшие круассаны в округе Сан-Диего, за спиной вырисовывается темная фигура, что-то холодное и мокрое утыкается в шею. Я громко взвизгиваю и дергаюсь, ударившись локтем о металлические перила. Телефон падает на камни.
Мокрое нечто перемещается на щеку, и я снова взвизгиваю, правда, на этот раз со смесью смущения и облегчения: до меня доходит, что это собачий нос.
Собака?
Он до смешного милый. Спутанная кремово-серая шерсть торчит во все стороны. Одно ухо висит, второе стоит. Он обнюхивает мое лицо, облизывает, тычется носом. Хвост не что иное, как жалкий дрожащий обрубок.
Глажу его по голове, пропуская жесткую шерсть сквозь пальцы. Он садится, высунув розовый язык, мигая огромными светло-карими глазами.
— Откуда ты взялся? — Встав для удобства на колени, я переворачиваю ошейник и гляжу на маленькую металлическую бирку в форме кости, висящую у него на груди. — Уайт, — шепчу я, читая кличку и номер телефона, выгравированные на тусклом металле. — Ты невероятно симпатичный, да, Уайт?
Чешу его сильнее, а когда добираюсь до курчавой белой шерсти под подбородком, он в знак одобрения урчит. Я смеюсь, делая руками круговые движения.
— Нравится?
Он снова урчит.
Слышится хлопок двери, затем грудной мужской голос кричит:
— Уайт! Где ты?
Пес водит ушами и отдергивает голову от моей руки, устремив глаза на лестницу.
— Уайт!
Пес в ответ тонко скулит и плюет на наше общение.
Взявшись за перила, я задираю голову. Ко мне, перескакивая через ступень, приближается Лэндон Янг, окутанный призрачным предрассветным свечением.
Он в той же вязаной шапке, в которой два дня назад был на заправке. На плече висит маленький рюкзак, под мышкой серфборд.
Он серфер?
Наверное, он чувствует, что я здесь, потому что останавливается, занеся ногу над ступенькой, и поворачивает голову в мою сторону. В глазах вспыхивает удивление. Он щурится, словно не верит, что я живой человек, а не сгусток тени.
— Привет.
— Привет, — откликаюсь я ровным голосом, который не вяжется с безумным состоянием: мне хочется сбежать и в то же время остаться.
Я встаю. Мы шагаем в одну и ту же сторону, следом все повторяется уже с другой стороной. Этот танец становится еще несуразнее из-за серфборда, в который мы врезаемся, и пса, выписывающего зигзаги у нас между ног. В итоге Лэндон берет меня за руку и удерживает на месте, протискиваясь мимо.
— Прости, — бормочет он, когда мы соприкасаемся бедрами.
Невольно вспоминается, как пятничным вечером меня пронял пьянящий трепет. Вчера я списала реакцию на алкоголь и нервы, однако этим утром ощущение возвращается. С удвоенной силой.
— Нет… это моя вина, — с трудом произношу я, во рту пересыхает, ладони начинают потеть.
Лэндон отступает, но я по-прежнему чувствую дыхание на щеке, боюсь, что он слышит бешено колотящееся сердце.
Он поправляет серфборд и впивается в меня пристальным взглядом.
Я смотрю то на лестницу, то на бассейн, то на колени, то на тонкие серебристые полоски на носках. Я трясусь и шумно дышу. Лэндон, скорее всего, думает, что я нюхнула несколько дорожек и запила парой банок «Ред Булла».
Он щурит внимательные глаза.
— Все хорошо? Почему ты здесь?
— А?
Помимо того, что я дергаюсь, я еще и нервно тру руки. Да в чем дело-то?
— Не можешь попасть к Джули?
— Что?.. Нет.
Опускаю руки и откашливаюсь — смахивает на то, будто кошка пытается выплюнуть комок шерсти. Все настолько плохо, что Лэндон, приподняв брови, хлопает меня по спине.
— Все нормально?
— Да, нормально, — отвечаю я, умоляя голову с телом угомониться.
— Точно?
Я вдруг замечаю, что стоим мы очень близко друг к другу, и украдкой смотрю на него. Он симпатичный. Подбородок покрывает темная щетина. Внимание привлекают губы. Спору нет, губы у него превосходные.
Не успеваю опомниться, как перед глазами встают образы: я обнимаю Лэндона Янга за широкие плечи, нажимаю языком на нежную линию между губами. Даже возникает ощущение, что я запускаю пальцы ему в волосы, покусываю колючий подбородок. Он гладит меня, просовывает длинные пальцы за развевающиеся края пижамных шорт…
Стоп. В голове срабатывает тысяча тревожных звоночков, в животе порхает миллион крылатых существ.
Да что со мной?
«Сломленный», — встряхнувшись, напоминаю я себе. Из-за такого привлекательного парня, как Лэндон Янг, с выгоревшими на солнце каштановыми волосами, пугающими глазами и квадратным подбородком запросто можно потерять голову. Признаться, мне это ни к чему. И без того есть от чего растеряться.
— Ты вроде бы немного растерялась, — произносит он, приподняв брови чуть выше.
Лицо вспыхивает. Я что, говорила вслух? От стыда открываю рот. Закрываю. Опять открываю.
— Нет, я…
Что? Думаю, что ты сексапильный?
Лэндон оглядывает двор и морщит лоб, увидев, что я уронила телефон.
— Тебе надо быть осторожнее. — Он подбирает мобильник. — Такие экраны…
— Устанешь менять, — заканчиваю я его же словами, сказанными на заправке.
— Вот-вот.
Оттого что Лэндон смотрит мне в глаза, к лицу приливает кровь. Он усмехается, а я близка к тому, чтобы привалиться к перилам.
— Ты так и не ответила на вопрос. Почему ты сидишь здесь посреди ночи? Не можешь попасть к Джули?
— Не сказала бы, что сейчас ночь. — Я тереблю свитер. Надеюсь, он не заметил, что на мне короткие шорты с маленькими ярко-розовыми фламинго. — Мне не спалось, и я решила поискать место, где готовят кофе. У Джули его нет, — сообщаю я, словно о преступлении.
Да чего уж там, это должно считаться преступлением.
— А-а-а.
Низкий звук, который он издает, пробирает до мурашек.
— А ты почему не спишь в такую рань?
— Люблю серфить рано поутру, если погода позволяет. Народа меньше, да и волны мощнее.
— Ездишь каждый день?
— Стараюсь.
Ничего толком не зная о серфинге, если не считать маленького бзика, когда я на повторе смотрела «Голубую волну» и думала, что мне надо перебраться на Гавайи и стать отпадной серфингисткой, я киваю, что может означать «ясно», или «круто», или «без разницы».
На несколько секунд повисает тишина. Мы мнемся. Вздыхаем. Опять мнемся.
Лэндон откашливается и бросает взгляд на пса, который наблюдает за нами, свесив язык набок.
— Я так понимаю, с Уайтом ты уже познакомилась.
— Да.
— Надеюсь, он вел себя любезно.
— Он безупречный джентльмен. — Я сажусь на корточки и почесываю пса под подбородком в том месте, где ему понравилось. В ответ он машет куцым хвостом и топает задней лапой по земле. — Ты всегда берешь его с собой?
— Если есть время уехать подальше. Не все пляжи разрешают приводить собак, поэтому все зависит от того, на какой брейк я еду.
— Логично.
Вытираю руку о свитер и встаю.
— Хочешь поехать со мной?
Несколько раз мысленно прокручиваю слова, чтобы наверняка понять правильно. Глаза у меня чуть ли не выскакивают из орбит.
— На пляж? С тобой?
— Ну да. Думаю, вдруг… не знаю… — Лэндон отводит глаза цвета ночи, снимает шапку, проводит рукой по волосам. Он выдыхает через нос и произносит: — Сестра сказала, тебя взяли на работу.
В пятницу Клаудия настояла, чтобы я осталась в «Тете Золе» и прошла собеседование с Тиш и Джейми. Вчера днем я ходила заполнять документы.
— Да, взяли, — подтверждаю я. — Завтра твоя сестра начнет меня обучать.
— Хорошо, — кивает он, не глядя на меня, между бровями залегает огромная складка. — В общем, я тут подумал: раз уж мы соседи и будем вместе работать, надо все исправить.
В замешательстве качаю головой.
— Что исправить?
— Наше знакомство.
— Знакомство? — тихо повторяю я.
— Да, на заправке и потом… — Он чешет голову. — Все получилось через одно место, да?
— Нет, все было нормально, — выпаливаю я, пытаясь скрыть нервозность. — Это я опозорилась с кредиткой. Кстати, я до сих пор тебе должна.
Едва различимая улыбка превращается в настоящую. Он церемонно протягивает руку — это настолько идет вразрез со взлохмаченными волосами и серфбордом, что я еле сдерживаю смех.
— Лэндон Янг.
— Джемма Сэйерс, — вспомнив о вежливости, протягиваю я руку.
Рукопожатие больше похоже на то, будто мы даем друг другу пять. Мы соприкасаемся ладонями, обхватываем пальцами запястья друг друга. Спину начинает покалывать.
Как неловко.
— Рад познакомиться.
— Я тоже. Странно, — задумчиво говорю я, опустив руку и зажав свитер между двумя пальцами. — У меня дежавю. Такое ощущение, что мы уже встречались.
Улыбка превращается в ухмылку, которая действует на меня как порыв прохладного ветра в жаркий душный день.
— Странно.
Я с серьезным видом киваю, надеясь, что в глазах не отражаются мятежные мысли.
— Еще как.
Повисает молчание. Внутри все трясется. В голове шумит. Я не знаю, как реагировать на вернувшееся влечение. Надо попрощаться. Надо выйти за ворота и найти кофе. Надо перестать на него пялиться, но пересилить себя не выходит.
— Ну что, на пляж? — наклоняет Лэндон голову.
— На пляж?
Он бросает на меня веселый взгляд, будто я шизофреничка или глухая.
— Со мной.
— А, да, — киваю я. — Дело в том, что я не сажусь в машину и не езжу на пляж с тем, с кем только познакомилась.
— А мы только познакомились? — кривится он.
Я щурюсь, наморщив нос и грызя ноготь на большом пальце.
— Примерно пять секунд назад.
— А если я тебя заверю, что Уайт будет вести себя прилично?
Смотрю на пса: он сидит на задних лапах, наблюдая за мной. Смотрю на небо, на тусклые лавандовые полоски, неспешно пробивающиеся сквозь облака. Смотрю на Лэндона Янга, стоящего с серфбордом под мышкой и вопросительным выражением на лице.
На странный напряженный миг чудится, что все на своих местах.
— А во время этой экспедиции кофе найдется? — спрашиваю я, постукивая носком ботинка по бетону.
Он вытаращивается, дернув кадыком.
— Может быть.
— Может быть или найдется? Во всем, что касается кофе, неясность меня не устраивает.
— Кофе найдется, — хмыкает он.
— Тогда ладно.
— Ты согласна? — выгибает он бровь.
— Я согласна.
— Хорошо.
Он опускает глаза на мои губы, медленно идет ко мне. Мелькает шальная мысль, что он меня поцелует. Я закрываю глаза и замираю. Не дышу. Даже кровь вроде бы перестает бегать по венам. Чувствую, как он проводит кончиками пальцев по щеке, затем за ухом.
Я охаю, распахнув глаза. Сердце начинает сильно биться.
Моргаю снова и снова.
Он отступает и, заметив растерянность у меня на лице, поясняет:
— Волос.
И все. Волос. Ну конечно же. Это был всего лишь дружеский жест. Все равно что сказать человеку, что у него в зубах застрял шпинат.
Пока я размышляю, Лэндон уже вышагивает по двору. Подняв задвижку на воротах, он оглядывается через плечо туда, где я стою, блестяще изображая пень.
Он вскидывает брови. Сердце у меня сжимается.
— Готова?
Я киваю, а сама думаю: «А я готова?»
Пляж был плохой идеей.
Я это понял, как только слова соскочили с языка.
Пока Джемма общалась с Тиш и Джейми насчет работы в «Тете Золе», и без того поганое настроение стало еще хуже. Мало того что Эбби приходила просить денег, так еще и не получалось собраться с мыслями, нормально дышать и думать о работе. Из головы не шли короткое синее платье, длинные красивые ноги.
Я вспоминал звук ее голоса. То, как она наклоняла голову вбок, как жестикулировала, когда говорила.
Я представлял ее губы.
Я представлял ее язык.
Я представлял ее нижнее белье.
Нижнее белье.
Как извращенец.
Вытирая столы и пополняя запасы в баре, я бубнил под нос, что ничего не будет, несмотря на то что у нее стальные глаза, а кожа по белизне затмит слепоглазку.
Когда я выдергивал себя с утра пораньше из кровати, одевался и заталкивал барахло в рюкзак, я не ожидал, что она будет сидеть на ступени, словно явилась ко мне из сна. Я не ожидал растрепанных каштановых волос, спадающих на плечи волнами, или шорт с розовыми фламинго. Я не ожидал очков. Вот очков я ну никак не ожидал.
Мне вдруг стало противно оттого, что я отнесся к ней по-свински. Противно, что я повел себя равнодушно, грубо, а в самом начале еще и покуражился. Противно, что из-за влечения я все испортил. Противно, что она испугалась и нервничала: вращала глазами, сжимала предплечья, теребила низ свитера.
Во время натянутой беседы Джемма, такая юная, печальная, усталая, чувствовала себя не в своей тарелке. На несколько секунд я позабыл обо всем и смотрел на нее — по-настоящему смотрел.
Хотелось отмотать время на два дня назад; тогда я был услужливым парнем, заплатившим за бензин. Хотелось быть тем, кому она говорит спасибо и улыбается. Хотелось, чтобы она разглядела во мне не только закоренелого неудачника с сомнительным прошлым и без будущего.
«Хочешь поехать со мной?»
Я даже не успел сообразить, что же я спрашиваю, а слова уже слетели с губ.
По пути на пляж голова забита вопросами, которые хочется задать. Я хочу выяснить о Джемме все. Хочу узнать о ее семье, откуда она родом. Хочу услышать о прошлом, узнать любимый фильм. Хочу узнать, боится ли она темноты или высоты, бесят ли ее соцсети и политические передачи так же, как меня. Хочу спросить о бывшем. Хочу узнать, почему она грызет ногти, как такое возможно, что от нее так восхитительно пахнет.
Но вопросов я не задаю. Держу рот на замке и смотрю на дорогу. Тридцать пять минут мы с Джеммой едем до пляжа в гнетущем неловком молчании. Мы лишь перекидываемся парой слов о группе, чью песню крутят по радио, заезжаем за кофе, куда Джемма бросается так, словно мы три дня ехали по Сахаре и впервые увидели воду.
Не понимаю, что со мной такое. Не скажу, что я монах, давший обет безбрачия и никогда не общавшийся с девушкой. Во времена соревнований девиц было хоть отбавляй. По всему земному шару было одно и то же: мы появлялись на пляже, а они в откровенных купальниках уже ждали, что кто-нибудь из нас их заметит. Предложение простое: одна ночь без обязательств.
В последнее время девушек стало меньше. Нет, они никуда не делись, но, как правило, я их в упор не вижу. Признаюсь, иногда мне надо забыться. Нужно к кому-нибудь прижаться, почувствовать теплые губы, сердцебиение.
Это нормально. Даже хорошо. Но к утру я всегда готов, что девушка уйдет. Ни разу я никого не просил остаться. Я не готовлю завтраков, не пытаюсь поговорить, не прошу номер и не даю лживых обещаний. Я жду, когда она выйдет за дверь, а после того как она уходит, вздыхаю с облегчением.
Сейчас же все иначе. Джемма другая. Звучит избито, но я хочу знать, что творится у нее в голове.
Когда в последний раз меня посещало такое желание? Меня хотя бы раз посещало такое желание?
Я оглядываюсь. Она, наклонив голову, смотрит в окно. Уайт сидит между нами, пускает слюни и пыхтит, будто с недавних пор курит по две пачки в день.
В машине он любит ездить на заднем сиденье, упершись передними лапами в центральную консоль, чтобы все видеть через лобовое стекло. Естественно, стоит мне остановить машину или повернуть, его мотает туда-сюда и он чуть ли не падает. Всякий раз Джемма рассеянно спрашивает, все ли у него хорошо. Я стараюсь не зацикливаться на том, насколько это мило — задавать псу вопросы, будто он вдруг возьмет да ответит.
Даже на пляже мы почти не разговариваем. Джемма молча наблюдает, как я снимаю доску с крыши машины и натягиваю на руки гидрокостюм. Перед тем как направиться к прибою, я большим пальцем показываю на воду, а она понимающе кивает.
Я должен радоваться сегодняшнему дню. Ветер дует справа, крутые волны разбиваются возле пирса и быстро катятся к берегу. Но вместо того чтобы кайфовать, сорок минут я бултыхаюсь в пенистой воде, как профан, который ни черта не умеет. Ничего не получается. Стоит споткнуться на катбэке или ошибиться в простейшем эйре, мне все больше становится не по себе.
Втягивая соленый воздух, я осматриваю воду за брейком на случай, если кто-нибудь решил незаметно ко мне подобраться. Останавливаюсь на минуту и расслабляюсь.
Холодная вода блестит на гидрокостюме, облизывает рейлы доски. Надо сосредоточиться на моменте, но я то и дело возвращаюсь взглядом к берегу, где Джемма съежилась, подогнув под себя ноги. Руками она упирается во влажный песок, а Уайт положил маленькую голову ей на колени.
На миг я задумываюсь, каково это — быть с ней на пляже. Представляю, как под нами хрустит твердый песок, каштановые волосы расплетаются, мы излучаем тепло. Вспоминаю, как утром касался мягкой кожи, вспоминаю выражение ее лица, когда я заправил волос за ухо. В глубине души что-то пробудилось.
Пробую еще несколько раз, но грохнувшись из-за оказавшегося рядом чувака, я решаю, что на сегодня издевательств хватит. Окунаю голову, чувствуя силу воды каждой клеточкой тела, и поднимаю, моргая, машинально устремляя мутные глаза на пляж.
Джемма стоит, выгнув спину; огромный свитер раздувается, как парус, поймавший ветер. Она видит, что я приближаюсь, встает на цыпочки и прикрывает глаза от ветра. Она улыбается.
Сердце ухает.
Я сглатываю кровь, соль и собственную глупость и гребу к берегу.
Глава 7
— Мы играем в молчанку? — шепчет она.
Еще нет десяти утра. Мы с Джеммой едем домой. На пляже я сменил гидрокостюм на брюки-багги и легкую светло-зеленую футболку. Я липкий и мерзкий, в тесном салоне машины она наверняка чувствует, как от меня воняет.
— Нет, я… — перевожу глаза с дороги на нее, — о чем ты?
Она бросает взгляд на заднее сиденье и хмурится.
— С тех пор как Уайт заснул, стало тихо. Ты молчишь. Я как будто помешала твоему утреннему ритуалу. Не стоило падать тебе на хвост, да?
Сжимаю рычаг переключения передач и стискиваю зубы. Молчу я не потому, что нет желания с ней разговаривать. И уж точно не потому, что она помешала моему утреннему ритуалу.
— Нет, я хотел, чтобы ты поехала. Я совсем не против компании.
И это правда.
Она охает, теребя носик на крышке пустого кофейного стакана.
— Хотя тебе, наверное, было скучно.
— Не было, — улыбается она.
Ну и как это понимать?
— Джемма, я не хочу молчать, я…
Я мнусь, прокручивая слова в голове. Все сводится к одному: а что, собственно, я могу рассказать, чтобы Джемма не удрала с воплями? «Я бывший профессиональный серфер, которого два года назад отстранили от турнира за наркотики и потасовки». Да, самое то.
— Я давно этого не делал, и получается погано.
— Давно не разговаривал? — принимает она скептический вид.
— Нет, — говорю я, поворачивая направо. — Давно не рассказывал о своей жизни.
— Может, ты не в курсе, но моя жизнь слишком заунывна, чтобы о ней рассказывать.
Она улыбается, но в голосе улавливается печаль, сжимающая сердце, точно тисками.
— Клаудия говорила о твоем расставании, — произношу я, чувствуя себя придурком.
На щеках проступает легкий румянец, и она прыскает смешком.
— Значит, ты знаешь, что я встречалась с Реном Паркхерстом. Знаешь, что я, как полная идиотка, застукала его с официанткой. Небось, слышал уже, что все можно посмотреть на «Ютубе».
Я откашливаюсь.
— Джемма, этот парень…
— Лэндон, давай обойдемся без речей на тему, что все наладится. Я в порядке. — Она делает длинный успокаивающий вдох. — Скажем так, на куски я не разваливаюсь. Мне не совсем паршиво, но и не очень хорошо.
— Знакомое ощущение, — честно отвечаю я.
— Супер. Так что давай пропустим болтовню о прошлом и поговорим о чем-нибудь другом, пока тишина не свела меня с ума. — Она наклоняет голову к окну и касается указательным пальцем верхней губы. — Что тебя бесит больше всего?
— Хочешь знать, что меня бесит? — выгибаю я брови.
— Почему бы и нет? — Она разворачивается лицом ко мне. — То, что действует человеку на нервы, очень показательно. Если судить по пятничному вечеру, кипятишься ты часто.
Пытаюсь сделать вид, будто фраза меня задела, но актер из меня скверный, да и права она. В этом я преуспел.
— Ну, — настаивает она.
Над зданием поднимается солнце, освещая лобовое стекло и ее лицо. С близкого расстояния я вижу, что ошибся. При свете солнца я замечаю, что глаза у Джеммы не серые, а разноцветные. Голубые и зеленые крапинки пробуждают мысли о небе, истекающем дождем, грозе, колышущихся бездонных водах. Она хлопает тяжелыми черными ресницами, а я подумываю ее поцеловать. Просто притянуть к себе и заткнуть поцелуем на середине фразы. От души удивить.
— Что тебя бесит? Те, кто дышат ртом? Ковыряют в носу? Лопают пузыри из жвачки?
— Обзвонщики, — решаюсь я.
— Обзвонщики? — Она разочарованно качает головой. — И все?
Я смеюсь и пробую еще раз:
— Те, кто мусорят на улице.
— Лучше, — ухмыляется она и тут же отводит глаза.
— Когда пишешь, а карандаши постоянно ломаются.
Она согласно кивает.
— Когда наступаешь на жвачку.
— Молнии, которые заклинивает.
Джемма задумывается.
— Пафосные любители вина.
— Те, кто дают маленькие чаевые.
— Те, кто курят сигары.
— Люди, чья любимая книга «Над пропастью во ржи», — бросаю я.
Она сжимает кулак и вопит:
— Фанаты Холдена Колфилда отравляют мне жизнь.
Меня смешит то, что вид у нее серьезный и вместе с тем глупый.
— Те, кто едут медленно по скоростной полосе, — говорю я.
— Угги летом.
— Люди, которые просят автограф.
— Корка льда на мороженом, — выдает она.
— Дебильный Джастин Бибер.
Она издает звук, будто ее тошнит.
— А как тебе те, кто в людных местах говорят по громкой связи? Как будто кому-то охота слушать, что кто-то готовит на ужин во вторник или как девица расстроена, что из-за лекарств ее парень стал импотентом.
— Кстати о телефонном этикете: давай вспомним об эгоистичных недоумках, которые переписываются или балаболят во время фильма.
Она ежится, словно то, что кто-то говорит по телефону в кинотеатре, причиняет ей боль.
— Когда при личной встрече человек играет в телефоне. И ты такая: «Я здесь!»
Я смеюсь, прекрасно понимая, о чем речь.
— В баре я вижу таких людей постоянно. Они подходят заказать выпивку, потом начинают обновлять статус или чекиниться, а я стою и жду.
— Отвратительно. Поэтому я не сижу в соцсетях. Пока что. — Она кривит губы. — Еще меня бесит, когда люди говорят о протеине и качалках.
Я играю бицепсом и рычу:
— То есть тебе неинтересно узнать про палеодиету и силовые тренировки?
— Господи, нет!
Джемма всплескивает руками и гогочет. Смех у нее фантастический. Как привязчивая новая песня, которую хочется проигрывать на повторе, пока не запомнишь все слова. Слушать смех — это замечательно, но еще лучше ее смешить.
— Крошки в ресторанной кабинке.
— Крошки в постели, — парирует она.
Притормаживаю на светофоре и перевожу взгляд на Джемму. Она перекидывает на плечо волосы цвета меди и выдыхает.
— Когда разминулась с почтальоном и приходится шлепать на почту и стоять в очереди за посылкой.
Я снова смотрю на дорогу.
— Когда в кафе стоишь за человеком, который только у кассы решает, что заказать.
Она косится на меня.
— А как тебе ситуация, когда ты стоишь в очереди, чтобы купить хот-дог, а у стоящей перед тобой девушки проблема с кредитками и тебе приходится платить за ее бензин?
— В мой список это не входит.
Она усмехается, отвернувшись к окну.
— Наверное, ты посчитал меня неудачницей.
— Читать мысли ты не умеешь: мне это даже в голову не приходило. Не переводи тему на меня. Сама начала этот разговор.
— Цыц, я думаю. — Она стучит пальцем по стеклу. — Когда закупаешься в продуктовом и слишком поздно понимаешь, что у стоящего перед тобой человека огромная папка с купонами.
— Или чековая книжка, — вставляю я.
— Или он быстро вынимает папку с купонами, всем папкам папку, выписывает чек и стоит с двадцатью покупками у экспресс-кассы.
— Когда человек набирает много товаров, дает кассиру кучу купонов, выписывает чек, а потом оставляет тележку посреди парковки, и она въезжает в чью-нибудь машину.
Она вскидывает руки.
— Сдаюсь! У меня голова сейчас лопнет.
— Ты согласна, что таким людям уготовано место в аду? — выгибаю я бровь.
— Согласна.
Мы покатываемся со смеху и кидаем друг на друга пытливый взгляд. Может, всему виной любопытство. Может, что-то еще. Поди разберись.
Едва смех затихает, я начинаю беспокоиться, что вернется неловкое молчание, но этого не происходит.
Джемма принимается болтать. Разговор обо всем и ни о чем не досаждает. Она веселая, умная. Все, что она говорит, кажется блестящим и ярким, будто слова подсвечиваются фонариком.
Она рассказывает о первой книге, что растрогала ее до слез («Цветок красного папоротника»), о любимом мороженом (манго-ананас), о том, как в двенадцатом классе они с Джули ездили в Сан-Франциско и у них лопнули две шины.
Она смеется над собой. Часто.
Она говорит о том, что любит кофе, о галереях, которые посетила в Эл-Эй, о группе, которую нашла несколько месяцев назад.
С улыбкой глядя в окно, она поясняет:
— Такую музыку хочется слушать лежа в траве, растворяясь в небе. Такое ощущение, что кожу припекает солнце.
На раз-два я пропал. Попался на крючок. Дело не в том, что она симпатичная (а она симпатичная). Дело в том, как она говорит, как жестикулирует, рисуя пальцами в воздухе, двигая руками в одном ритме со словами. В том, как она теребит кончики волос, постоянно поправляет очки. В том, как она задерживает дыхание, точно волнуется. Дело в ней.
Доехав до дома, мы стоим на балконе рядом с квартирой Джули, не замечая, как вокруг кипит жизнь. Уайт наматывает круги вокруг наших ног, фыркает, слизывает высохшую соленую воду с моих икр.
Джемма смотрит на него и заливается смехом.
А я смотрю на Джемму. Она великолепная, жизнерадостная. Овсяного цвета свитер висит на руке. Мягкие каштановые волосы спадают на обнаженные плечи, щекоча кожу под ключицей. Тонкие лучи солнечного света заливают лицо, отчего становится видна россыпь бледных веснушек на переносице и щеках.
Меня как будто втягивают в нечто важное и мощное. Время словно тянется, вызывая прилив сил. Вспоминается момент, когда под водой зарождается волна. Этого никак не увидеть, можно лишь ощутить то, как поток воды затягивает в пучину океана.
Впервые я не думаю о пустоте, о гнетущей боли, что грызет изнутри. Не думаю о том, что я неудачник. Не думаю о прошлом. Не думаю об Эбби. Не думаю об учебе, счетах. Не думаю ни о чем, кроме этого момента.
— Вот.
— Вот, — повторяет она, приподняв уголок губ.
— Вот… — улыбаюсь я.
— Что случилось? — указывает она на колено, где бледно-красный шрам выглядывает из-под телесной повязки, которую я надеваю на серфинг.
— Акула напала.
Она вытаращивает изумленно-любопытные глаза, разевает рот, обнажая кривоватые нижние зубы.
— Да ну? — выдыхает она.
Она чешет крошечную морщинку посередине лба, прямо над очками. Это так мило. Тянет рассмеяться, но я прячусь за маской строгости, складываю губы в серьезную линию.
— Если точнее, большая белая акула, — киваю я.
Она приваливается к двери, сощурив разноцветные глаза.
— Прикалываешься?
— Прикалываюсь, — хмыкнув, сознаюсь я. — В четырнадцать лет я порвал связку. После операции все зажило, но иногда, если не беречься, все равно беспокоит. Повязку я ношу на всякий случай, если вдруг приходится напрячься.
— Как ты ее порвал?
— Серфил. Тогда я был в юниорском туре. Во время состязания меня приложил серфер, и я отключился. Позже мне сказали, что я как-то странно ударился о дно и колено выгнулось назад. Повезло, что я вообще всплыл.
Она удивлена, может, даже чуточку поражена.
— В юниорском туре? Впечатляет. Это что-то вроде соревнований по серфингу?
«Вроде соревнований по серфингу?» Стараюсь безразлично пожать плечами.
— Типа того.
Я умалчиваю, что через несколько лет я участвовал в профессиональном турнире и чуть не увез домой звание чемпиона АПС. Умалчиваю, что меня выбрали новичком года, в «Спортс иллюстрейтед» обо мне написали статью на шесть страниц. Умалчиваю, что два года назад я получил почти миллион долларов призовых и подписал пятилетний рекламный контракт. Я об этом не говорю, потому что придется объяснять про наркотики, арест, чувство вины. Придется сказать, что я все профукал.
Здорово, что она понятия не имеет, кто я. Я чистый лист — никто ничего от меня не ждет, не строит догадок, не осуждает. Если бы Джемма обо всем знала, она все равно видела бы во мне интересного человека?
— В четырнадцать?
— Да.
— Круто, — ослепительно улыбается она. — Очень круто.
В голосе слышится любопытство, она того и гляди начнет расспрашивать о серфинге, о юниорском туре, поэтому я решаю сменить тему:
— А ты какой была?
Она наклоняет голову вбок, хмурится, чуть выпячивает подбородок.
— Когда?
— В четырнадцать.
Она всматривается мне в лицо, цвет глаз меняется, светлеет до зеленого металлика.
— Не знаю. В основном убогой.
От такой откровенности в груди зарождается нечто незнакомое.
— Не верю.
— Это правда. Я хотела стать актрисой, если тебе это о чем-то говорит.
— Драмкружок?
— О да. Драмкружок, лагерь, шекспировские цитаты. До кучи родители у меня настоящие хиппи. Я приносила в ланч-боксе фигню вроде батончиков с зернами киноа и льна и подсолнечным маслом. Ни одна нормальная девчонка в четырнадцать лет не любила книги, старые черно-белые фильмы и Уолта Уитмена так, как я.
Смысл я улавливаю.
— Убогостью и не пахнет.
— Спасибо, конечно, но разуй глаза. В старших классах это не клево.
— Но ты же с кем-нибудь дружила?
— У меня была семья: родители и брат, — говорит она, и что-то во взгляде меняется. — В школе я дружила только с Джули, а в свободное время играла в джин рамми и сумасшедшие восьмерки с пожилой соседкой и ее друзьями.
— Сумасшедшие восьмерки? — смеюсь я.
Мне нравится представлять, как Джемма играет в карты с пожилыми дамами.
Воображаю ее за круглым столом с сигарой во рту и котелком на голове.
— Да. Барб пекла мерзкий яблочный пирог и жульничала в карты. — Она кривится. — А у тебя что?
Я могу сыграть только в сундучки.
— У меня все в норме.
Джемма убирает челку со лба и фыркает.
— Я имела в виду, каким ты был в четырнадцать.
— В джин рамми со старушками я не играл.
— Ну еще бы, — кивает она, словно о чем-то вспомнила. — Правда, я уверена, что ты излучал флюиды убойного серфера.
— Убойного серфера? — приподнимаю я бровь.
— Не скромничай. Ты прекрасно меня понял. — Она переходит на ужасный серферский говор, оттопыривает большой палец и мизинец в жесте шака: — Сделай-ка ханг тэн на этой крутой волне, братан!
— Братан? — смеюсь я.
— Извини, я тебя обидела? — хохочет она.
— Нет, — качаю я головой. — Люблю стереотипы.
— Хочешь сказать, ты не в курсе, что девчонки сходят по такой фигне с ума? — спрашивает она уже нормальным голосом.
Сейчас мне интересно, от чего сходит с ума только одна девчонка.
— Не хотелось бы обламывать тебя, братан, но «ханг тэн» уже лет пятьдесят не говорят.
— Я общалась с соседкой восьмидесяти лет и любила старые черно-белые фильмы. Старомодный жаргон ко мне прилип.
Хохоча, я разворачиваю ее руку, излишне долго касаясь кончиками пальцев согретой солнцем кожи.
— Когда делаешь жест шака, всегда разворачивай ладонь к себе.
Она морщит нос.
— Извини. Если честно, я избегала ваших, как чумы.
— Наших?
— Да, — расплывается она в улыбке, похожей на солнце. — Твоего племени.
Я невольно улыбаюсь в ответ.
— Большинство просто не понимает ощущений после отличного серфинга. Вокруг нет ничего, кроме тебя, воды и ветра. Только серфер знает, что такое испытывать судьбу. Кажется, что все бесконечно. — Я задумываюсь. Закрываю глаза и вытягиваю руку, словно хочу коснуться воды. — Забыться проще простого.
Мне боязно, что за долгую болтовню она поднимет меня на смех. Но нет. Она выдыхает и говорит:
— Звучит восхитительно.
— Так и есть. Тебе надо попробовать.
Замечаю, как темные ресницы смотрятся на фоне светлой кожи. На миг я представляю, как касаюсь губами нежных ресниц, чувствую, как они трепещут.
— Да ни за что, — говорит она, разрушая фантазию.
— Почему?
— По кочану.
— Ты живешь в Калифорнии.
— И что?
— А то, что ты калифорнийка.
Сердцебиение учащается. Может, потому, что пять секунд назад я подумывал впиться ей в губы, а может, потому, что сейчас я представляю Джемму на воде, гидрокостюм облегает все изгибы, влажные волосы растекаются по спине.
— И что это значит?
— Ты должна хотя бы раз попробовать посерфить. Это записано в кодексе чести штата.
— Как обязанность голосовать?
— Да. Как болеть за «Лейкерс», непонятно за что ненавидеть «Фресно», считать, что с авокадо и замороженным йогуртом все становится вкуснее.
С минуту она задумчиво молчит.
— Ты забыл, что на днях я грохнулась со стула?
Разразившись громовым смехом, я вспоминаю тот случай: Джемма распласталась на полу, синее платье облепило бедра, лицо пылало огнем.
— Нет, не забыл. И вряд ли забуду.
— Тогда тебе должно быть понятно, что я ни за что в жизни не удержусь на крошечной доске. Да еще и на воде.
— Отмазывайся, отмазывайся.
— Я не отмазываюсь. А говорю как есть. Некоторые вещи не меняются. Первый закон Ньютона. Законы Кеплера о планетных движениях. Теория относительности. Несовместимость Джеммы Сэйерс и спорта.
Я опять смеюсь. Она мне нравится. Очень нравится.
— Всего разок, — подстрекаю я.
— Да я без понятия, что делать.
— Я научу.
«Пожалуйста, соглашайся».
— Кошмар. Я опозорюсь.
— Вначале у всех не получается. Когда я серфил первый раз, я разбил губу и доской поставил себе фингал.
— Если ты пытаешься меня успокоить, то выходит паршиво, — тычет она в меня пальцем.
Я хохочу.
— Я возьму у Клаудии гидрокостюм, и на неделе попробуем.
Она таращит на меня разноцветные глаза.
— Не представляю Клаудию на серфе. Она больше похожа на задиристую эмо-герл.
— У нее неплохо получается, — пожимаю я плечами. — В свое время наш дядя был знаменитым серфером и сделал все, чтобы с раннего детства мы стояли на досках.
Джемма задумывается. Прикусывает губу.
— Соглашайся, — тихо подбиваю я, перед глазами плывет, губы онемели. — Соглашайся.
Мне настолько хочется, чтобы она согласилась, что аж становится неловко.
По тому, как она хмурится, видно, что я ее уговорил. Сдержав победный вопль, я жду того, что она скажет.
— Может быть.
— И на том спасибо, — шепчу я, пока она не передумала. — Джемма?
Она наклоняет голову и пальцем поправляет очки. Прелестно.
— Да?
Без раздумий я слегка обхватываю подбородок и большим пальцем провожу по нежному уголку рта. Опрометчивый поступок, но я не сожалею. Кожа на ощупь мягкая, Джемма стоит настолько близко, что я чувствую теплое дыхание. Даже улавливаю запах клубничного блеска для губ.
Она едва различимо смеется. Похоже на вздох, который вдруг превратился в смех.
— Волос?
— Нет. — Я медленно отступаю, не сводя с нее глаз. Уайт следует за мной, прижимаясь к ногам. — На этот раз не волос.
Глава 8
Последующие дни проходят как в тумане.
Я то реву из-за Рена и проверяю звонки с почтой, то зацикливаюсь на Лэндоне и утре на пляже. Вспоминаю, как он выглядел, как сверкал на солнце, вытирая соленую воду. Думаю о том, как он коснулся пальцами щеки и меня затрясло. Ей-богу, затрясло.
Говорю Джули, что сердце у меня, скорее всего, страдает романтической шизофренией, а она советует съесть мороженого.
В понедельник я приступаю к работе в «Тете Золе» и выясняю, что обслуживать столики утомительно и весело. В первый вечер я как тень хожу за Клаудией от стола к столу. К среде мне достаются два вип-стола и три кабинки.
Я надеюсь увидеться с Лэндоном на работе или возле дома, но на этом фронте сплошная печаль.
Подумываю пойти и постучаться к нему в квартиру, но что сказать, понятия не имею. Может, сочинить соседскую отмазку вроде: «Я тут готовлю кексы. У тебя, случаем, нет яиц?»
На ум приходит только полная ахинея, поэтому я сижу сложа руки.
Я утешаюсь тем, что смотреть старые фильмы с Уибитом гораздо безвреднее, чем распахивать душу перед очередным парнем.
Как раз когда я почти начинаю верить, что Лэндон Янг был плодом помутившегося от горя воображения, он собственной персоной возникает у двери с двумя серфбордами.
— Привет. Готова к первому уроку?
Хлопаю глазами. Я что, брежу?
— Так ты говорил серьезно?
Я опять в пижаме, на голове кошмар, в руке наполовину пустая миска с размякшими хлопьями. А вот Лэндон в пляжных шортах и футболке смахивает на современного греческого бога.
Он покачивается с пятки на носок, и сердце у меня переворачивается.
— Так ты говорил серьезно? — повторяю я.
Вот интересно, мы с Лэндоном хоть раз увидимся, когда я не одета как бомжиха или не падаю со стула? Неужели я прошу о многом?
— Конечно, серьезно, — отвечает он, делая шаг ближе, вглядываясь мне в лицо. — А ты нет?
— Раз.
Она вытягивает руки.
— Два.
Она опускает ладони на палубу.
— Три.
В окружении песчаных брызг она быстро выпрямляется, для равновесия раскидывает руки в стороны. Она сгибает ноги в коленях и ставит стопы перпендикулярно стрингеру.
Я тренирую Джемму на пляжном симуляторе. За сорок пять минут, что мы здесь, я рассказал об основах: как ловить волны, как выгребать к берегу.
— Ну? — оборачивается она, выжидательно глядя на меня.
Солнечные лучи путаются в темно-золотистых прядях, глаза лучатся невероятным синим светом.
— Лучше.
Перешагнув через нос доски, я встаю у нее за спиной, причем настолько близко, что чувствую запах шампуня и пота.
— Я тоже так подумала, — кивает она.
— В следующий раз попытайся немного развернуть левую ногу. — Оценивающим взглядом я смотрю, как она выворачивает стопу. — Будет удобнее, если ты поставишь ноги на пару сантиметров шире и чуть глубже прогнешься.
Кончиками пальцев давлю на поясницу, прямо над резинкой тянущихся темно-серых плавок.
— Поняла, — кивает она.
— Обычно хочется посмотреть вниз, увидеть, как ноги стоят на палубе, но если не опускать подбородок и глаза, держать равновесие проще.
— Ладно.
— И бедра, — говорю я, провожу рукой по изгибу талии, прижимаюсь бедрами к ее бедрам, — должны быть вот так.
Большим пальцем дотрагиваюсь до края плавок, сдерживая порыв двинуться дальше.
— Хорошо.
Джемма нагибает шею так, что я дышу ей на ухо. Тяжело сглатываю и через силу отступаю. Все утро я сомневаюсь в каждом шаге. Хотя нет, не так. Я сомневаюсь в себе всю неделю.
Может, подойти и поговорить? Или лучше держаться подальше? Мысли о ней засели в голове. В понедельник я даже попросил Тиш изменить график, потому что не был готов встретиться с Джеммой на работе. Я думал, что проглазею на нее весь вечер. Детский сад какой-то.
Стыдно от того, насколько чутко я реагирую на каждое ее движение. Стоять близко, касаться мягкой кожи, видеть, как она усердно выполняет шаги, растягивая гибкие мышцы, — это издевательство.
У нее трепещут ресницы, а у меня внутри все переворачивается. Она смеется, а у меня бешено колотится сердце. Она мимоходом трогает меня за запястье, и меня трясет. Какой парень двадцати двух лет будет дергаться из-за девчонки?
Джемма потягивается, выпятив грудь.
— Ну что, сенсей, каков вердикт?
— У тебя неплохо получается, — говорю я, отведя глаза, чтобы не пялиться на грудь.
Она судорожно выдыхает и трет руки.
— Спасибо. Это сложнее, чем я думала, а ведь я даже не на воде.
И не говори-ка.
— Да, это сложно, но как только разберешься, с серфингом ничто не сравнится. Остальное испаряется.
— Забывается?
Рукой она заслоняет глаза от солнца. Легкий ветерок усиливается, обдувает, кончики ее волос щекочут мне предплечья.
— В точку, — улыбаюсь я и беру гидрокостюмы. — Ну что, готова проверить свои возможности?
— Сейчас? — разевает она рот.
— Да, сейчас.
С сомнением кивнув, Джемма берет гидрокостюм, который мы позаимствовали у сестры, и прикусывает нижнюю губу.
— По-твоему, я смогу? Давай еще потренируемся на пляже. Я думала, до воды мы доберемся где-то через неделю.
Просовывая ногу в гидрокостюм, я киваю туда, где в легком предсказуемом ритме плещутся волны.
— Условий лучше не найти. Ребята в основном новички, можно не волноваться, что на нас нападут.
Джемма хлопает глазами.
— Нападут? — еле слышно спрашивает она.
— Серферы охраняют свои брейки, но вон там, — тычу я пальцем в людей, — опасности нет. Они просто развлекаются.
— Откуда тебе знать?
— Поверь. Ничего серьезного не случится: волны пологие.
— Пологие? — морщит она нос.
— То есть мягкие, медленные. Для обучения самое то.
— Хорошо, — нерешительно отзывается она, но пропихивает ногу в гидрокостюм.
— Давай помогу. Если вывернуть наизнанку, натянуть на ноги гораздо проще.
Джемма смотрит на меня так, будто я говорю на мандаринском наречии.
— Вывернуть наизнанку? Как же я его надену, если он вывернут наизнанку?
Я со смехом подхожу к ней.
— Вот так.
Деликатничать не удается. Гидрокостюмы сидят как вторая кожа, без прикосновений не обойтись. Из-за того, что я помогаю втиснуться в костюм, приходится ее трогать. Везде.
Я осторожно натягиваю упругий неопрен на округлые ягодицы, поправляю на бедрах, сдерживая стон. Материал гладкий — холодное черное масло, скрывающее кремовую кожу.
Когда она просовывает руки в рукава, я перекидываю ее волосы через плечо, задев пальцами шею, коснувшись чувствительного местечка между подбородком и ухом.
Джемма резко вдыхает и медленно выдыхает. Я тоже.
— Спасибо, — говорит она через плечо, криво ухмыляясь.
— На здоровье.
Застегиваю молнию и отступаю. Грудь ходит ходуном быстрее, чем должна, быстрее обычного.
Соберись, тряпка!
Поднимаю с песка доски. Свой серфборд беру под мышку, а доску, которую я захватил для Джеммы, ставлю.
— Для устойчивости я взял тебе лонгборд. При такой скорости волн ты не уйдешь под воду.
С горящим лицом она разворачивается ко мне всем телом.
— Уйду под воду?
— Ну да. Чем медленнее катишься, тем выше вероятность, что тебя затянет под воду.
Она собирает глаза в кучку.
— Но…
— Но, — перебиваю я, — ты будешь на лонгборде с толстыми рейлами. Во-первых, на нем легче учиться держать равновесие. Во-вторых, при низкой скорости он выдержит большую нагрузку.
— Лэндон, я даже не запомнила термины, которым ты меня учил. Вряд ли я готова.
— Ты готова, — обнадеживаю я. — Чтобы серфить, термины ни к чему. Чередуй руки, когда гребешь, и стой подальше, чтобы нос оставался на воде. Советую первые два раза не вставать полностью. Стой на коленях.
Как только слова слетают с языка, мне становится неловко. Какой клевый сексуальный намек.
Благо Джемма ничего не замечает.
— А если я упаду? — хрипит она.
— Если упадешь? Замени «если» на «когда».
Она прячет лицо в ладонях и мяукает, как кошка.
— Первое время ты чаще будешь падать, чем стоять, — хохочу я. — Когда это случится, постарайся отплыть от доски, чтобы не схлопотать по голове. И не забывай: это всего лишь вода. При такой скорости, как сегодня, бояться нечего.
Джемма выглядывает через щелку между пальцами. Она прелесть.
— А где будешь ты? — испуганно спрашивает она.
Ей нечего опасаться, не из-за чего волноваться. Я хочу, чтобы она веселилась, наслаждалась вместе со мной.
Я наклоняюсь к ее лицу. Она должна знать, что говорю я серьезно. Джемма моргает, внимательно глядя на меня ясными глазами. Я сглатываю. Такое ощущение, что грудь вот-вот разорвется.
— Я буду рядом с тобой. Постоянно.
Глава 9
Три дня спустя я все еще в смятении.
«Я буду рядом с тобой. Постоянно».
Слушайте, я в курсе, что я женщина, или девушка, или как там называют бестолковую двадцатиоднолетнюю особу, которая пытается привести жизнь в порядок? Возможно, я фантазерка, падкая на красивые слова, но фраза-то правда отличная: «…рядом с тобой».
Успокойся, взволнованное сердце.
— Джем, ты совсем с катушек слетела. Скоро слюни пускать начнешь. Ты так же вела себя в девятом классе, когда прочитала «Комнату с видом».
— Ты же хотела, чтобы я пошла вразнос. — Я с силой хлопаю себя по груди. — Сама же сказала, что я утратила веру и должна начать заново.
Джули смотрит на меня оценивающим взглядом.
— Я помню, что я сказала, но ты должна была оклематься после расставания, больше ничего.
Мы стоим у стойки в «Старбаксе». Я сыплю в капучино сахар. Джули добавляет корицу в горячий шоколад.
— Этим я и занята, — киваю я.
— Точно? Мы же ничего не знаем о Лэндоне. Ты отказываешься расспрашивать Клаудию и Смита, ты даже не искала его в «Фейсбуке», — с негодованием произносит она.
— Я удалила страницу. Уж кому-кому, а мне известно, что это все фигня.
— Все-таки… я боюсь, что ты на него запала.
— Да не запала я на него, — утверждаю я, хотя в душу закрадывается сомнение.
— Значит, только влечение и секс? Никому не будет больно?
Я прячу неуверенность и салютую.
— Да, мэм.
— Ладно. Я помню твои слова, но все-таки пора пообщаться с Клаудией и разработать подробный план.
— Нет! Ты обещала, — грозно напоминаю я. — Я не уверена на сто процентов, что нравлюсь ему. Может, я насочиняла.
— Джем, в тебе говорят комплексы. — Она отпивает горячий шоколад.
— Джулс, я могу опозориться похлеще, чем с Реном и официанткой. Прикинь, я рискну, а Лэндон такой: «Что ты вытворяешь, ненормальная?»
— Или же: «Да, мэм, спасибо большое. Я надеялся, что ты сделаешь первый шаг».
— Это если я ему нравлюсь.
— Поверь, Лэндону ты нравишься.
— Откуда тебе знать?
— А что в тебе может не нравиться?
— Ты не объективна. Ты моя самая лучшая подруга на планете, а значит, ты по закону обязана любить меня и считать замечательной. А вот парни вроде Лэндона…
— Ты встречалась с мегапривлекательным актером. Уж с барменом как-нибудь справишься.
— Ну да, ведь с мегапривлекательным актером все получилось, — шучу я.
На лице у Джули появляется маска спокойствия.
— Прекрати придуриваться, Джемма.
Я вздыхаю, глядя на стакан с кофе.
— Наверное, после того, что произошло с Реном, я принимаю все близко к сердцу. А вдруг он не ответит взаимностью?..
— Боже мой!
Только секунду спустя до меня доходит, что говорит не Джули.
— Прости-и-и-ите!
Меня трогают за плечо, и я поворачиваю голову: передо мной стоит круглолицая девушка примерно моего возраста. Опускаю глаза, думая, что я наступила ей на ногу или вроде того. Но с ногами в ярко-розовых балетках с блестящими фиолетовыми бантиками полный порядок. Занятно.
Весело повизгивая, она скачет и выплескивает на меня радость:
— Я… я так и знала, что это ты! Я сомневалась, а потом услышала, как ты говорила… и я… боже мой! Я угадала, да?..
Я растерянно хлопаю глазами.
— Простите, что?
Она смущается. Щеки краснеют. Она фыркает от смеха, накручивает локон на палец.
— Ты та самая? Девушка из… из ролика? Ролика с Реном Паркхерстом?
Убейте меня. Серьезно. Если у кого-то под рукой есть пила или капсула с цианидом, я застолблю.
— Ты подружка, да?
Я цепенею всем телом. Она с улыбкой обхватывает лицо руками.
— Обалдеть. У меня столько вопросов. Ты жила с Реном, поэтому должна знать…
Поверх моего плеча Джули пригвождает девицу убийственным взглядом.
— Остановись сейчас же.
Девушка хлопает ресницами, отступает на шаг, но не замолкает:
— Я только хотела…
— Нет, — опять перебивает Джули.
— У меня…
Но лучшая подруга не ведется:
— Нет.
— …очень похожая ситуация с парнем…
— Нет.
— …с которым я ходила на уроки химии, так что…
Джули встает передо мной.
— Слушай, торопыжка! Хорош тарахтеть. Уходи. Серьезно.
Девушка сопит и сердито трясет головой.
— Нельзя даже…
— Что «нельзя»? Поверить, что мы с подругой пьем кофе и имеем наглость не делиться личной информацией с незнакомкой?
— Я никогда…
Она бросает на меня смущенный взгляд, после чего быстро сматывается. Джули берет стакан с горячим шоколадом и топает к двери, продолжая недавний разговор:
— Ну так вот…
Я стою столбом. Я так ошарашена, что даже рот разинула.
— Ну так вот? — Я не кричу, но и не шепчу. Я вся онемела. — Не хочешь поговорить о том, что произошло? О том, что меня узнали в «Старбаксе» в центре Сан-Диего?
Она выпрямляет плечи, вешает сумку на руку.
— Об этом мы говорить не будем.
— Что? — изумленно пищу я.
— Об этом мы говорить не будем. Я тебя знаю. Если мы начнем обсуждать, ты распсихуешься, перенервничаешь из-за того, что нельзя изменить.
Приходится бежать, чтобы ее догнать.
— Ты забьешь на то, что случилось? Серьезно?
— Серьезно. — Она стреляет в меня глазами. — Это единичный случай. Она услышала имя Рена, и все. Это не норма, ясно?
В глазах мутится. Я удивленно мотаю головой.
— Ясно.
— Так вот, до сих пор отношения с Лэндоном были платоническими, да?
Я делаю успокаивающий вдох и смотрю перед собой.
— Да.
— По моему экспертному мнению, вы с Лэндоном зависли в зоне ожидания.
— В зоне ожидания? — переспрашиваю я и отхлебываю кофе, сосредотачиваюсь на том, как горьковатая жидкость прокатывается по горлу.
— Да. Вы не умеете делать первый шаг и держитесь за то, что есть, — улыбается она. — Сила в действии.
— Ясно.
— Если Лэндон будет завтра на работе, тебе надо его соблазнить.
— Не хочу расстраивать, но с соблазнением беда, — грустно пожимаю я плечами. — Ты же знаешь.
— Все просто, Джем. — Джули качает головой и со свистом выдыхает сквозь зубы. — Крути задницей. Сжимай сиськи. Надувай губы. Любой ценой сделай так, чтобы все сложилось.
— Любой ценой, — киваю я, делая вид, что раздумываю.
— Помни: ты должна его сцапать. Ни во что не впутывайся. Все должно быть весело и легко. Расправь крылья, но не забывай, что ты не в «Комнате с видом».
Я вскидываю брови и шучу:
— Откуда тебе знать? Может, я настоящая Люси, а он настоящий Джордж.
— Возьми себя в руки, Сэйерс! — фыркает Джули.
— Я здесь благодаря Судьбе, — цитирую я книгу, чтобы ее побесить. — Но вы можете назвать Судьбу Италией, если вам это больше нравится.
— Господи! — Она бросает салфетку мне в лицо. — Ну ты и ботаничка.
— Зато не реву, — расплываюсь я в дрожащей улыбке.
Она смеется, но в смехе улавливается волнение. Нежные голубые глаза мерцают.
— Зато не ревешь.
Я протираю глаза большим и указательным пальцами и оглядываю полицейский участок.
Передо мной маленькое окошко, которое открывается и закрывается. Сидящий за столом мужчина в черной форме разговаривает по телефону. Справа торговый автомат, который двадцать минут назад съел мой последний доллар. Слева ряд пластиковых синих стульев и белая полка с брошюрами про безопасное вождение и прием наркотиков. У дальней стены спит парнишка (ему не больше шестнадцати), подложив под голову зеленый рюкзак.
Пахнет плесенью, потом и кофе. За два часа я не получил ответа ни на один вопрос. Все отделывались общими фразами: «Заполните», «Посидите здесь, сэр», «Мы вернемся через минуту».
Наконец из кабинета выходит Эбби. Одежда мятая. Тушь размазалась по щеке. На руке висит серебристая сумка, расшитая бисером. Лямка черной майки оторвана по шву и болтается.
Проходя мимо, она даже не здоровается и через дребезжащую стеклянную дверь вываливается в ночь. «Я тоже рад тебя видеть».
Смотрю в глаза дежурному, по-прежнему говорящему по телефону.
— Мы закончили?
— У нее должны быть документы для суда, — быстро кивает он.
Супер.
Когда мы проезжаем несколько километров, Эбби заявляет, что хочет молочный коктейль.
— Сейчас три часа ночи, — напоминаю я.
«Тебя арестовали за попойку и хулиганку».
— И что? — Высокомерно вздернув подбородок, она вынимает сигарету и зажигалку. Я молчу. Я уже давно перестал уговаривать ее не курить в машине. — Хочу молочный коктейль. Я не ела больше суток.
— И кто в этом виноват? — бурчу я.
Поворачиваю машину к автокафе, заказываю ванильный молочный коктейль со взбитыми сливками, фри и гамбургер. Она всегда была тощей, а сейчас почти что скелет.
— Куда тебя отвезти? — спрашиваю я, когда она открывает засаленный пакет и принимается за фри.
— На Бей-стрит, — пережевывая, отвечает она. — Останусь у друга.
— Я его знаю? — интересуюсь я, чувствуя себя надоедливым родителем.
— Нет.
Во время поездки в машине тихо, если не считать того, что она шумно втягивает коктейль, жует и вытирает рот салфеткой. Я не спрашиваю про обвинение. Я не спрашиваю, под кайфом она или нет. Наверное, лучше не знать. Наверное, лучше вообще ничего про нее не знать.
— Приехали, — указывает она на подъездную дорожку.
Даже во тьме видно, что это гадюшник: трава коричневая и переросшая, по левой стороне гаража тянутся колючие лозы, краска на окнах облупилась и выцвела, на ступенях стоит велосипед без переднего колеса.
— Миленько, — вежливо говорю я.
Она не обращает внимания и тянется к ручке.
— Спасибо за фри и коктейль. Я позвоню.
Я выдыхаю через нос. Сжимаю руль.
— Эбби, тебе нельзя продолжать в том же духе.
— Что хочу, то и делаю, — фыркает она через плечо.
— Тогда не поступай так со мной. Это больше не моя жизнь.
Она не отвечает. Она выбирается из машины, захлопывает дверцу и растворяется в ночи.
Глава 10
— Поверить не могу, что он не выходил на связь.
Клаудия кладет вилку с ножом на развернутую салфетку и скручивает, как суши. Я равнодушно пожимаю плечами. На прошлой неделе я расстраивалась из-за того, что Рен не пытается со мной связаться, но с каждым днем я думаю об этом все меньше и меньше.
— Вчера я написала ему с почты Джули, попросила прислать вещи. — Я умалчиваю, что среди вещей должны быть массажное кресло, светильники на солнечной батарее и три праздничных свитера. — А так мы не контачили.
— Ты явно умнее меня, — замечает она, беря еще одну вилку. В «Тете Золе» послеобеденное затишье, уже почти час мы с Клаудией готовим столы и заворачиваем приборы. — После фотки, где он сосется с потаскухой Сьеррой Симмс, я бы поехала в Эл-Эй, разрезала его трусы на промежности и почистила унитазы его зубной щеткой.
— Фу, мерзость какая, — шепчу я.
Клаудия корчит скучающую мину.
— Чика, я только начала.
— Рен не стоит того, чтобы я тратила деньги на бензин, — сглотнув, говорю я. — Между нами все кончено.
— Правда, что ли? — выгибает она бровь.
— Меня не должно волновать, что он делает и с кем, — резко киваю я.
— Не должно, но волнует?
Оглядывая бесконечную стопку салфеток, я размышляю над вопросом. Меня заботит, что Рен спит со всеми голливудскими девицами? Я хочу, чтобы он позвонил и попытался меня вернуть? Я хоть чуть-чуть по нему скучаю?
— Нет, ни капли, — честно отвечаю я.
Да? С каких пор?
— Иди ты в жопу, — говорит она, запустив руки в ведро с вилками.
— Сама иди, — приподнимаю я уголок губ.
Клаудия хмыкает и отбрасывает светлые пряди с шоколадных глаз. У ее брата такие же глаза, теплые и проницательные. С этой шальной мыслью я отвожу взгляд, шея начинает гореть.
— Как только я узнала и полюбила тебя, этого паскудного козла я разлюбила.
— Н-да?
Она машет рукой.
— Да. Актеры надоели.
— Вот Смит-то обрадуется.
Я так и не разобралась, что у них за отношения, но держу любопытство в узде. Однажды я все-таки спросила, и Клаудия ответила, что у них очень широкие взгляды. Как хочешь, так и понимай.
— На днях я увидела в универе мужскую футбольную команду и подумала, что лучше уделять внимание спорту, — хитро подмигивает она.
— Серьезно?
Она разглядывает меня, тихо спрашивает:
— А ты думала о футболистах? Или… не знаю… о серферах?
Суть я улавливаю и чуть ли не давлюсь от смеха.
— Боже! Ты специально завела этот разговор, чтобы спросить про брата?
Выпученными невинными глазами она себя выдает.
— Кто? Я?
— Да, ты! — смеюсь я.
— Я пыталась быть тактичной, — ухмыляется Клаудия. — Хотя бы раз в жизни.
— Тактичность тебе не идет, — морщу я нос.
— Наверное, ты права, — вздыхает она, закатывает глаза, как бы говоря: «По-любому», потом поворачивается ко мне и упирает руки в бока. — Меня бесит то, что я ничего не знаю. Лэндон молчит. Ты молчишь. Перебор с неясностью.
Смущенная волнением, дрожью, тошнотой, я качаю головой.
— Вряд ли нам стоит об этом говорить. Ты его сестра. — Последнее слово я произношу так, будто она забыла.
Она медленно вздыхает, отбрасывает прядь волос и мило надувает губы.
— Ладно. Раз тебе охота меня помучить, придется с этим жить.
— Видимо, да.
— Видимо, — с пришибленным видом повторяет она.
Мы замолкаем. Время от времени сердитая Клаудия недовольно вздыхает. Я же стараюсь не отвлекаться от работы. Вилка. Нож. Салфетка. Скрутить и повторить.
Когда тишина становится чересчур напряженной, я сдаюсь.
— Ладно. Если говорить о Лэндоне гипотетически, что ты хочешь обсудить?
Как я и думала, Клаудия оживляется.
— Да! — победно кричит она. — Он тебе нравится. Он же тебе нравится, да?
— Нет, — выдаю я. — Ты не о том подумала.
— О том!
Я бросаю салфетку и тру глаза. Кожа горячая, будто у меня температура. Лэндон ушел из ресторана полчаса назад, но я все равно уверена, что он слышит этот позорный разговор сквозь стены времени и расстояния. Мне неловко, я жестом показываю, мол, говори тише.
— Может, и о том. Не знаю. Я разучилась флиртовать, сомневаюсь, что правильно понимаю сигналы.
— С чего вдруг? — озадаченно спрашивает она. — Он же возил тебя серфить.
— Откуда ты знаешь?
— Он брал у меня гидрокостюм.
— А, ну да.
Клаудия с ухмылкой тычет в меня пальцем.
— Он возил тебя серфить. Какое еще доказательство тебе нужно?
— Ну… — глубоко вздыхаю, собираясь с мыслями, — у нас вроде что-то складывалось, но сегодня опять все сложно.
Она всплескивает руками и качает головой.
— Пожалуйста, объясни.
— Он… — «Не обратил на меня внимания», — и слова не сказал, когда я пришла в ресторан.
— Он работал, — уверяет Клаудия. — Лэндон не в восторге, когда вокруг много людей. Он боится слухов и всякого такого.
Оно понятно.
— Наверное… не знаю, чего я ждала, не хочу сравнивать свою жизнь с песней Кэти Перри, но с тех пор как Лэндон заплатил за бензин, он то один, то другой. То соглашается, то спорит.
— То в теме, то где-то витает? То веселый, то подавленный? — хохочет Клаудия.
— Ошибается, когда должен быть прав.
— Джемма, пойми: мой брат осмотрителен. — Она оглядывается, желая убедиться, что нас никто не подслушивает. — Он знает, что ты недавно порвала отношения. Знает, что закончилось все скверно.
— Поэтому он меня сторонится?
— Необязательно. Но и бегать за тобой он не станет, пока ты не дашь понять, что тебе это надо. Иногда приходится разжевывать.
— Спасибо за совет.
— Не за что. — Она кладет очередной рулон в кучу. — Хочешь узнать что-то еще?
Кусаю внутреннюю сторону щеки.
— Мне интересно то, что на прошлой неделе сказал Смит.
— Про то, что Лэндон сломленный?
Я киваю.
— Он неправильно выразился. Лэндон не травмирован.
Она тщательно подбирает слова. И как это понимать? Девушка, которая гордо заявляет, что не следит за языком, следит за языком. С чего бы?
— Последние годы были нелегкими и… — она качает головой, — не знаю, как объяснить, чтобы ты поверила. Просто не верь тому, что про него услышишь.
Не верить тому, что я про него услышу?
Клаудия понимает мой беспокойный вид и добавляет:
— Ему не везло.
— Не везло?
Чем дальше, тем страшнее.
Она морщится. До нее доходит, что лучше не стало.
— Я все свалила в кучу! У нас с Лэндоном… было тяжелое детство. Он пострадал больше меня.
На миг кажется, будто она меня не видит. Затем она встряхивает головой, округляет глаза и со сдержанной улыбкой смотрит мне в лицо.
— Не понимаю.
— Иногда я тоже не понимаю. Может, ему повезет с тобой. — Она улыбается увереннее. — Не забывай, что это не романтический фильм и не роман Николаса Спаркса. Не надо прикидываться грустной принцессой, которую нужно спасти из башни злой ведьмы. В жизни ты спасаешь себя сама, Джемма. Если видишь то, что хочешь, тогда пойди и возьми.
~**~
Я щурюсь, даю глазам привыкнуть к тусклому свету в кладовке. Широкая, но маленькая комната разбита на лабиринтные секции металлическими полками, что тянутся до потолка.
Добираюсь до алкоголя, вожу пальцем по этикеткам, проверяя список, который дала Клаудия, и снимаю бутылки с полки.
— Ты и ты, — бормочу я бутылкам.
— Ты разговариваешь со всеми неодушевленными предметами?
От бесплотного голоса сердце подскакивает, волоски на руке встают дыбом, будто меня ударили током.
— Или только с алкоголем?
Перевожу дыхание и заглядываю за стеллаж.
В дальнем углу сидит Лэндон. Темноволосую голову он наклонил вбок, коленки подтянул к груди. Маленький луч света из коридора падает на лицо, высвечивает ярко выраженные скулы.
Я успокаиваюсь, после чего выдавливаю из себя:
— Ты меня напугал. Не… не знала, что ты вернулся.
То, что Лэндон смущенно улыбается, вызывает мурашки. Он вынимает из ушей белые наушники.
— Извини. Не хотел пугать.
— Дело не в этом. — Я тяжело сглатываю, стараюсь дышать нормально. — Я думала, ты ушел с работы больше часа назад.
Он поднимает и опускает плечи.
— Не уходил.
— Вижу.
— Это самое тихое место, где можно позаниматься. Дома меня достанет Уайт, он будет умолять, чтобы я повел его гулять или побросал фрисби. А в университетской библиотеке стулья хуже пола.
У него на коленях лежит тетрадь на пружине. Подхожу ближе и нависаю над ним.
— Ты пишешь?
— Удивлена? — вскидывает он брови.
— Нет. — Хотя да, удивлена. — Просто… — я ставлю бутылки на пол и сажусь рядом с ним, — в кладовке темно, нет?
— Сойдет. — Он берет мобильник и показывает, как светит на страницу.
— Над чем работаешь? — указываю я на тетрадь, наслаждаясь окутывающим меня теплом.
— Над дневником для курсов писательского мастерства.
— Писательского мастерства? — скептически переспрашиваю я.
— Это факультатив, — приподнимает он уголок губ. — Задания глупые. Постоянно приходится сочинять то стихи, то рассказы.
— Какая у тебя специальность?
Фу, какой тупой вопрос.
— Еще не выбрал, — выгибает Лэндон бровь.
В голове вертятся советы от Джули и Клаудии: «Крути задницей. Сжимай сиськи. Надувай губы. Любой ценой сделай так, чтобы все сложилось», «Если видишь то, что хочешь, тогда пойди и возьми».
Оттого что Лэндон касается меня бедром, тело покалывает. Ровно восемнадцать секунд проходят в тишине. Я в курсе, потому что разрывающееся сердце отсчитывает время, как секундомер.
О дневнике, наверное, спрашивать неприлично, зато можно спросить о музыке.
— Что слушаешь?
Без слов он протягивает наушник. Я убираю волосы и вставляю его в ухо. Вытаращиваю глаза, узнав группу «Тайфун». Футболка с названием этой группы была на мне, когда я ехала из Эл-Эй в Сан-Диего. В день, когда Лэндон заплатил за мой бензин.
Мы слушаем новую песню, слова о любви, страданиях и надежде увлекают.
Как только песня заканчивается, Лэндон включает другую группу. Ритм цепляет. Ударные бодрят.
— Похоже на электропоп. Мне нравится.
— Это австралийская группа.
Ритм сбивается, слова перетекают в проигрыш.
— Напоминает группу «Фантограм».
— Мне тоже, — вытаращивается Лэндон. Он прокручивает экран телефона. — Слышала этих парней? «Смолпулс»? Они из Эл-Эй.
— Вряд ли.
Лэндон, придвинувшись ближе, включает фрагменты разных песен. Я слушаю с закрытыми глазами, головой прислоняюсь к стене.
— Мне нравится мешанина. Тут и фанк, и поп, и даже регги. — Он включает песню группы, о которой я никогда не слышала. — Звучанием смахивает на «Гласс Энималс».
— Обожаю «Гласс Энималс».
Начинает играть музыка.
— Ага, конечно.
Его тон вынуждает открыть глаза.
— Правда.
— Да ну? — хмурится Лэндон и выключает песню.
— В смысле «да ну»? — Я злюсь. Лицо вспыхивает. Трясу головой, наушник выпадает из уха. — Когда я о них узнала, я послушала альбом минимум раз десять.
Лэндон прижимает руку к груди.
— Я тоже.
Я вздыхаю и смеюсь.
— А ты считал себя членом тайного фан-клуба?
— Нет, что за бред? — хохочет он. — Просто они малоизвестны.
Он проводит пальцами по волосам, мы встречаемся взглядами. Лэндон протягивает мне тетрадку. Я изумленно смотрю на исписанную страницу. Подношу тетрадь к лицу, чтобы лучше видеть, и читаю рассказ о группе, вокалиста которой за день до важного концерта укусил зомби. Рассказ абсурдный, мерзкий, веселый, на удивление колкий. Я смеюсь, когда барабанщик пытается пришить певцу глаз.
— Здорово, — серьезно говорю я.
Лэндон наблюдает за мной из темного угла. Кажется, будто у нас есть что-то общее. Не только музыка и слова.
— Для занятия написал.
Когда я поднимаю взгляд, становится ясно: он хочет знать, что я думаю.
Я заглядываю Лэндону в лицо. Он разворачивается ко мне, выжидательно глядит на меня. Он вцепляется пальцами в джинсы, безжалостно прожигает меня темными глазами.
— В царстве тьмы наши зомбированные сердца хотят биться, — читаю я последние слова из рассказа. — Круто.
В полной тишине слышно, как в кухне бряцают кастрюли и сковородки. Слышно наше легкое дыхание, гул воздуха, глубокий стук его сердца, колотящегося в широкой груди. Момент хрупкий, как тонкий лист бумаги, который держат над паром.
«Сломленный», — напоминаю я себе.
Нарочито медленно он проводит кончиками пальцев по губам, протягивает руку к моему лицу, как воскресным утром.
От касания я испытываю настолько мощный кайф, что даже страшно, но я не отстраняюсь. Я глотаю воздух, прижимаюсь щекой к возбуждающе теплой ладони. Большим пальцем он скользит по губам, мизинец опускает под подбородок, царапая чувствительную кожу.
Лэндон зорко следит за рукой, которой гладит меня по щеке, точно не верит, что трогает меня. Я впиваюсь глазами в его пухлые губы и думаю: каково это — поцеловать его, почувствовать губы, попробовать язык? «В царстве тьмы наши зомбированные сердца хотят биться».
Он наклоняется, я чувствую мягкое, как перышко, дыхание. Пульс скачет, я закрываю глаза, запрокидываю голову, а потом тянусь к нему, как цветок тянется к солнцу. Лэндон не то матерится, не то умоляет о чем-то, свободной рукой берет меня за коленку, обжигая через ткань штанов, притягивает ближе.
— Джемма, — настороженно говорит он, будто сомневается, что имеет право произносить мое имя.
Распахиваю глаза: в роскошных шоколадных радужках читается вопрос.
— Ты нашла…
Дверь громко скрипит, яркий свет заливает кладовку, льется на нас, как ведро ледяной воды. Мы с Лэндоном отодвигаемся друг от друга, но уже слишком поздно. Нас заметили.
— Вот черт!
— Прости!
Вскакиваю на ноги, быстро отряхиваюсь, будто стираю воспоминание о его близости. В голове крутятся безумные безудержные мысли.
— Я… не хотела мешать. — В дверном проеме стоит Клаудия с виновато-радостным лицом. — Я думала, Джемма не может найти то, за чем я ее послала, и решила проверить.
— У нас все нормально, — спокойно отзывается Лэндон. Мне бы его спокойствие. Он берет меня за запястье. — Джемма?
Мне страшно встречаться с ним глазами, я вырываю руку и бегу к бутылкам, оставленным несколько минут назад. Боюсь, что пылающая кожа расплавится и от меня останутся одни кости.
— Джемма? — опять зовет Лэндон, но я на него не смотрю.
— Прости. — Голос звучит визгливее, чем хотелось бы. Я мчусь мимо Клаудии как угорелая. — Я отвлеклась.
После того как я переношу рассказ в ноутбук, пальцы болят. Сохраняю документ, хрущу костяшками и отталкиваюсь от стола. Стул на колесиках останавливается у кровати. Уайт сидит на задних лапах и пялится на меня грустными глазами. Он смотрит на меня так с тех пор, как я пришел домой из «Тети Золы».
Я задумываюсь.
— Прогуляемся?
Я даже не успеваю договорить вопрос, а он уже скачет кругами.
— Ладно, ладно.
Беру поводок, ключи и выхожу за дверь.
Из квартиры Джули доносятся голоса и музыка. Сердце частит, но я не останавливаюсь. Не моргаю. Гляжу перед собой, шустро перебираю ногами, и вот я уже шагаю по Паркер-стрит, потом поворачиваю направо и иду к Броварду. На задворках сознания копятся мысли, капают из уголков глаз, как невидимые слезы.
Мысли о том, что случилось. Мысли о том, кем я когда-то был, кем хочу стать сейчас. Мысли о том, как все рассыпалось в прах, что, возможно, я снова рассыпаюсь в прах. Мысли о Джемме.
Завязываю поводок петлей вокруг велосипедной стойки и в угловой кафешке беру кофе. Сюда я водил Джемму, когда мы ездили серфить.
Кофе беру черный. Джемма, как я заметил, любит послаще.
Черт.
И вот опять внутренний голос кричит то, что слушать я не хочу. Но ничего не поделать. Весь день она не выходит у меня из головы: голос, мягкие пухлые губы, безграничные возможности.
Шагая по тихому пустынному переулку, по мрачной паутине из дыма и призрачного света, волоча за собой Уайта, я вспоминаю прозрачные тени вокруг ее лица, то, как я прильнул к ней, чуть не утонул в блестящих глазах. Вспоминаю, как рядом с ней тепло, как я двигал руками, как меня поглотила мощная тяга. Вспоминаю сбивчивый пульс, трепещущие черные ресницы, шепот дыхания на шее.
Сжимаю руки в кулаки.
Понимаю, что дошел до пляжа, только когда встаю в пяти метрах от воды. Я сажусь, скрестив ноги, притягиваю к себе Уайта и отцепляю поводок. Собакам на этот пляж нельзя, но сейчас жаловаться некому. Едва он убегает к маленькой дюне, я упираюсь руками в песок и наблюдаю за волнами.
Таращусь на Тихий океан. Меня беспокоит, что я хочу невозможного. Меня беспокоит Джемма и то, что она меня зацепила.
Закрываю глаза, бью кулаком по песку. Сердце в груди стучит ровно.
Раз.
Два.
Три.
Глава 11
Я замечаю ее раньше, чем она меня.
Сначала она лишь призрак, стройный силуэт, образовавшийся из густых теней пурпурно-черного неба. Пока я поднимаюсь по лестнице, призрак превращается в девушку, а когда останавливаюсь на верхней ступени, он становится конкретной девушкой.
Впиваюсь в нее взглядом, перекладываю в другую руку поводок и пакет с китайской едой. Она стоит перед моей дверью, решает, стучать или нет. «Стучи, — думаю я. — Стучи».
— Джемма?
При звуке голоса она цепенеет, напрягает шею, выпрямляется, руки опускает по швам. Она судорожно вздыхает и поворачивается ко мне.
— Привет. — Она оглядывается, смущаясь того, что я подкрался. — Ты меня застукал. Я…
Делаю шаг. Мы так близко, что я мог бы запросто ее коснуться. Так близко, что слышно, как колотится сердце, как она дышит.
— Что?
Джемма смотрит на бледные звезды в ночном небе, на Уайта, на меня.
Даже в темноте видны розовые пятна на щеках, в серо-голубых глазах отражаются слабые блики света. На ней тонкая облегающая футболка без рукавов, открывающая нежные плечи. Волосы заплетены в косу, змеящуюся до середины спины. Волнистые пряди падают на лоб и уши.
— Я думала о том, что случилось, — лопочет она, а следом досадливо кривит губы, словно поражается тому, что сказала.
Ободряюще кивнув, я делаю еще шаг вперед.
— Я подумала… — она опускает тонкие веки, — я тебя совсем не знаю. Может, вопрос дурацкий, но…
Реагирую мгновенно: пронзаю пальцами холодный промежуток, что нас разделяет, и дотрагиваюсь до запястья, где частит пульс. А как тут устоять? Кажется, будто касание снимает тупую внутреннюю боль.
— Что «но»?
— Ты тогда…
Хлопая ресницами, она смотрит на мои пальцы, простодушно заглядывает в глаза. Ее тепло вытесняет весь воздух. Так и подмывает сгрести ее в объятия.
— Ты хотел меня поцеловать?
— Да, — шепчу я. А какой смысл врать? — Я хотел тебя поцеловать.
— Я тоже хотела, — задумчиво кивает она.
Мы молчим, не осмеливаемся ни говорить, ни дышать. Я сосредотачиваюсь на стуке сердца, форме губ, на том, как покалывает пальцы там, где они соприкасаются с ее кожей.
— Последние две недели были странными, — говорит она, поднимает подбородок так, что мы оказываемся лицом к лицу.
А, ну да. Разрыв. Я благополучно о нем забыл.
— Я понятия не имею, что творю. — Она опускает глаза на мои губы и наклоняет голову вбок. — Но кажется…
— Что «кажется»? — настойчиво спрашиваю я, нагнувшись к ней.
— Когда я с тобой, все это неважно, — произносит она и при этом обдает меня дыханием. — Знаю, звучит безумно.
— Нет, не звучит, — заверяю я, скользя ладонью по ее руке.
Пропускаю кончики волос сквозь пальцы. Большим пальцем провожу по подбородку.
— Правда?
Я поджимаю губы и киваю.
— Не думай, мне ничего от тебя не надо, — пристально глядя на меня, говорит она.
Перед тем как мы зайдем дальше, мне нужно кое-что сказать. Я скрывал правду о прошлом, боялся, что если Джемма узнает, то не захочет со мной общаться. Но сегодня все изменилось. Не хочу ничего замалчивать.
— Джемма, тебе надо кое-что услышать.
Но она не слушает. Она делает шаг. Жмется ко мне. За шею привлекает к себе и целует.
Наверное, я издаю удивленный возглас, потому что она отшатывается и ловит мой взгляд. На розовых щеках нервно трепещут ресницы.
— Я не то…
Фраза перетекает во вздох, потому что я пробегаюсь кончиками пальцев по шее и мы встречаемся губами. Она скользит языком по языку, пробует, посасывает. По телу прокатываются колючие волны. Она притягивает меня ближе… ближе… ближе… Мы прижимаемся бедрами вплотную, ноги зажаты между моими ногами, сказать, кто где, сложно.
— Джемма, — шепчу я.
Накрываю ее щеку ладонью, меня захлестывают эмоции. Пульс у Джеммы скачет, дает понять, что она хочет этого не меньше меня.
Китайская еда позабыта. Шуршащий пакет падает на пол, картонные коробки мнутся. На хрен курицу с кунжутом и жареную свинину с рисом. На хрен яичные рулеты. На хрен двенадцать долларов восемьдесят четыре цента. Еда подождет. А вот это — нет.
Освободившимися руками я обнимаю ее за талию, вцепляюсь пальцами в футболку. Она издает глухой звук, нечто среднее между вздохом и стоном, и я углубляю поцелуй, кружу языком.
Она прислоняется к перилам, увлекает меня за собой. Расставляю ноги шире, чтобы мы не сорвались с балкона. Глажу ее по бокам, по плечам, по шее, зарываюсь пальцами в волосы, ладонями обхватываю лицо. А в голову приходит: «Может, мы уже сорвались, только не с балкона, а с катушек?»
«Если видишь то, что хочешь, тогда пойди и возьми».
Я взяла, а теперь однозначно млею.
Лэндон припечатывает меня к стене, запускает руку под футболку. Большим пальцем скользит по горячей коже под пупком и останавливается на пуговице шорт. «Чуть ниже», — мысленно молю я.
— В постель, — сиплю я.
Мы на ощупь движемся в темноте, нас затягивает в водоворот касаний, одежд и пылкой страсти. Я так взвинчена, боюсь, что так и останусь в прихожей. Где-то за спиной Уайт волочит поводок, остывает китайская еда.
— Вряд ли мы доберемся, — говорит он мне в губы.
Мы смеемся, но замедляемся. В окружении теней мы дышим глубже, жадный поцелуй становится нежным, теплым, безумно настоящим.
Хватаюсь за его бицепсы. Хочется запомнить, как он ко мне прижимается, гладит по подбородку, ласкает губы и шею горячим влажным, как бьющееся сердце, языком, стискивает ногами ноги. Хочется поймать момент в сачок, спрятать в надежном месте, а лет сорок спустя вынуть, покрутить в руках и снова пережить неистовый блистательный накал, пронизывающий все тело.
— Джемма.
Лэндон произносит имя, как мольбу, мне в губы, руками обхватывает лицо. С тяжелым вздохом он заправляет волосы за уши.
— Лэндон, я…
Я давлюсь словами, меня настолько переполняет жажда, что я даже говорить не могу. Голова не соображает.
Лэндон улыбается, потом щекочет языком линию между губами. Он не спешит, вдребезги меня разносит постепенно. Меня хватает только на то, чтобы широко открыть рот.
— Скажи, когда захочешь остановиться, — неуверенно произносит он.
— Не… не хочу.
Запускаю руку под кофту и щупаю пресс. Я ненасытна. Хочу узнать его тело. Хочу узнать рельеф мышц, то, как они перекатываются. Хочу узнать каждый сантиметр и запомнить.
— Джемма?
Со вздохом опускаю ладонь на твердые мышцы и решительно говорю Лэндону на ухо:
— Я не хочу останавливаться.
Лэндон с утробным рыком вжимает меня в стену. Залезает рукой за пояс шорт. Сначала одним пальцем. Потом вторым. Потом третьим.
Я чувствую набухший член, в душе пылает пожар, жаркое дыхание опаляет шею. Мне нужно нечто большее, иначе я умру.
Зарываюсь пальцами в волосы и увеличиваю темп поцелуя. «Я не хочу останавливаться. Я не хочу останавливаться».
Без предупреждения Лэндон падает на колени. Изумившись, я чуть сползаю по стене. Он держит меня за бедра, не давая сдвинуться с места, касается губами обнаженного живота, слегка царапает зубами пупок. Ведет ладонью от щиколотки до шорт, до края трусиков. Внизу живота нарастает давление, я вскидываю бедра и вскрикиваю.
Лэндон смотрит на меня чуть ли не со страдальческим видом и вздыхает. Затем прислоняется ко мне лбом и целует чуть выше бедра. Касания влажного языка заводят еще сильнее. Тяну его за волосы и издаю настойчивый стон.
— Сюда, — скрипит он, поднимается на ноги и отбрасывает волосы с лица.
Мы улыбаемся друг другу.
Лэндон прикладывает палец к губам, и я игриво его кусаю. Он хмыкает, ведет ладонями по плечам, локтям, запястьям и берет меня за руки. Вслед за тем он проводит меня по квартире, мимо маленькой кухни и спартанской гостиной.
Губы едва соприкасаются.
Пальцы бродят по мягкой коже.
Глаза мерцают горячим желанием.
Когда Лэндон меня разворачивает, я упираюсь ногами во что-то твердое. Шелестят мягкие, как перышко, хлопковые простыни. Чувствую матрас. Взявшись за его бицепсы, я привстаю на цыпочки, снова его целую, упиваюсь грубостью щетины над верхней губой. Он стонет и вращает бедрами.
— Да, — ахаю я.
Мы валимся на кровать, я обхватываю ногами его бедра. Волосы, выбившиеся из косы, падают на лицо.
— Ты восхитительна, — пыхтит он, скользя ладонями по телу.
Кажется, он уже на грани, физически не может держать руки при себе.
Стоит Лэндону добраться до груди и осторожно сжать соски через два слоя ткани, я пронзительно скулю. Он со смешком повторяет то же самое.
— Восхитительна, — продолжает он. — Когда я увидел тебя в баре…
— Расскажи, — шепчу я, зажимаю кофту в кулаках и облизываю кадык, различая привкус пота.
— Господи, Джемма, как же я тебя захотел. Вообще ничего… — он целует меня, проникает теплым языком между губами, дышит мне в рот, — ничего не соображал.
Хорошо, потому что я тоже ничего не соображаю.
— А тем утром на пляже, — продолжает он, перейдя к чувствительной коже за ухом, — я хотел привести тебя сюда, запереть в спальне на неделю и показать, что ты со мной делаешь.
— Тогда почему на тебе до сих пор вот это? — тяну я за кофту.
Со смешком Лэндон стягивает кофту через голову.
— Лучше? — приподнимает он уголок губ.
Вместо ответа прохожусь пальцем по поясу джинсов, намекая на то, чего хочу.
Лэндон закрывает глаза, дышит прерывисто. Очень медленно поднимается, отступает от кровати на шаг и опускает руки на металлическую пуговицу. У меня грохочет пульс.
— Их? — играючи спрашивает он.
Я встаю на колени, держа для равновесия руки по швам, и киваю.
— Только джинсы? — выгибает он брови.
Как правило, я не смелая, но сейчас, когда Лэндон у моих ног, в глазах плещется страсть, грудь вздымается и опадает, будто ему не хватает воздуха, впервые в жизни я теряю голову от женского могущества. «Ничего себе, — думаю я. — Я его соблазняю».
Делаю круговое движение пальцем и наглым тоном говорю:
— Все.
Он запрокидывает голову и хохочет, потом раздевается и опускается на кровать. Я жадно шарю руками по его груди. Лэндон со свистом выдыхает. Он придвигается ближе, заключает меня в объятия и чмокает.
— Твоя очередь, — шепчет он.
Опускаю глаза и осторожно принимаюсь за одежду. Спешить некуда. Впервые я забываю про комплексы и сомнения, живу здесь и сейчас. Обращаю внимание на то, как покалывает спину, как прогибается матрас, на тяжелое теплое дыхание в волосах, на холодный хлопок.
Футболка.
Шорты.
Лифчик.
Когда я просовываю большие пальцы под резинку трусиков, я смотрю Лэндону в глаза. Он прожигает меня взглядом.
Глядя, как я себя поглаживаю, он сдавленно вздыхает.
Дохожу до груди, запрокидываю голову, чувствуя, как прядки волос падают на плечи, чувствуя каждое место, где тело соприкасается с простынями. Он цокает языком, тихо чертыхается.
Я этого хочу.
Очень хочу.
Хочу продолжения.
Жесткого.
Быстрого.
Не успеваю я стянуть трусики до лодыжек, как Лэндон ложится на меня, раздвигает коленом ноги, кончиками пальцев пробегается по обнаженному телу. Сильными руками он хватает меня за бедра, подминает под себя; мы падаем в водоворот касаний и телодвижений, выходим из-под контроля. Одной рукой он дотрагивается до щеки, обхватывает шею, а второй ведет по внутренней стороне бедра.
Он продвигается выше, и я выгибаюсь дугой, запрокинув голову.
— Ты невероятно красива.
Он посасывает нижнюю губу. Оттого что я его обнимаю, Лэндон резко вздыхает. А потом он испаряется; слышно, как он открывает ящик, роется в поисках презерватива. Замечательно. Я рада, что он думает о защите, потому что сил волноваться у меня нет.
— С тобой так хорошо, — говорю я, перекатившись на бок, и пробегаюсь пальцами по его груди, облизываю дорожку темных волосков над пахом.
Он закрывает глаза и стонет:
— Джемма, хватит. — Он наматывает мои волосы на руки и гладит большим пальцем по щеке. — Я хочу, чтобы все прошло хорошо, но ты сводишь меня с ума.
— Кто? Я?
Невинно хлопая ресницами, прохожусь пальцами по его животу. Лэндон со смехом берет мое лицо в ладони, притягивает к себе и целует в кончик носа. В ответ я закрываю глаза.
— Иди сюда.
Лэндон подминает меня под себя, прижимается так, что между нами не просачивается даже воздух. Он целует меня, напрягает бедра и делает толчок.
Пульс подскакивает, приземляется где-то на Луне, и я вскрикиваю.
— Все хорошо? — Он замирает.
— Хорошо, — бормочу я, сминая его ягодицы.
Пожалуйста…
Лэндон прячет лицо на шее. Горячо дышит в ключицу. Проникая глубже, обжигает языком так, что кажется, будто Солнце сталкивается с Землей.
— Да, — шепчу я и чувствую, как он складывает губы в улыбку. — Да.
Глава 12
— Доброе утро. — Слова обволакивают меня, как гладкая вода. — Джемма.
Я сплю? Мне снится сон?
Со вздохом распахиваю глаза, пытаюсь сообразить, где я.
Комнату заливает смутный голубой свет раннего утра. Мягкие серые простыни опутали щиколотки, обвились вокруг икр и согнутых коленей.
— Доброе утро, — говорит Лэндон нежным голосом, которого я прежде не слышала. Слова будто завернуты в прохладный атлас.
Я хлопаю ресницами, привыкая к тусклому свету. Комната маленькая, примерно такого же размера, как спальня Джули. Грязно-белые стены голые, если не считать календарика у стола и плаката с океаном над низким комодом. У шкафа стоят пять серфбордов разной высоты. В углу на маленькой подстилке спит Уайт.
Лэндон рядом со мной. Он опирается на локти и смотрит на меня. Кожа после сна теплая, лоснящаяся. На груди от мятых простыней остались крошечные розовые полоски. Уголок губ приподнят. Глаза раскосые. Лоб наморщен. На щеках щетина того же оттенка, что и корни взъерошенных волос.
Он выглядит невероятно.
— Доброе, — хриплю я. В тишине комнаты голос скрипит, напоминает визг тормозов или мнущееся железо.
Лэндон вздыхает и, можно сказать, смеется. Он царапает грубой щетиной мою обнаженную грудь.
— Будить тебя рано, но я сомневался… ты издавала этот звук…
— Какой звук?
Вместо ответа он целует ключицу.
Мне некогда смущаться того, какой звук я издавала, или ужасного запаха изо рта, или насколько во рту мерзко, потому что он проводит языком прямо под подбородком и я попадаю в сон — в прекрасный сон, где мы не можем друг от друга оторваться.
Запускаю пальцы в его волосы. Лэндон обдает горячим дыханием кожу, поднимается все выше, а руки опускает все ниже.
— Я видела тебя во сне, — шепчу я.
Он отодвигается, смотрит на меня с выгнутой бровью.
— Надеюсь, в хорошем?
Я со вздохом закрываю глаза, по-прежнему ничего не соображаю.
— В хорошем.
— Хорошо. — Он поднимает меня так, что мы соприкасаемся животами. — Ты превосходна, — шепчет Лэндон, грудь вздымается, он закрывает темные глаза. — Не думал…
— Это ты превосходен, — шепчу я в ответ.
Он заливается смехом, который мягко прокатывается по телу, и прячет лицо у меня на шее.
Сжимаю его бедрами и погружаю пальцы в волосы. Шелковистые прядки щекочут ладони, выскальзывают из промежутков между пальцами.
— У тебя замечательные волосы, — тихо говорю я.
Он фыркает, покусывает шею, левую руку опускает ниже.
— У тебя замечательная кожа.
— Глаза, — веселюсь я. Зародившийся внутри легкий трепет поднимается по торсу, напрягает мышцы живота, натягивает меня, как струну. — Руки тоже ничего.
Лэндон шарит взглядом по моему обнаженному телу. С одной стороны, хочется спрятаться под простыней. А с другой — хочется, чтобы он смотрел.
— Губы, — чуть ли не благоговейно произносит Лэндон. Он осторожно касается кончиком пальца линии между губами. — И подбородок. И шея. — Мучительно медленно он ведет пальцем по шее, по груди, разделяя меня на две половины. — Плечи, и грудь, и сердце. — Он с хитрой улыбкой останавливается. — То, как ты задерживаешь дыхание, когда нервничаешь.
Я на выдохе смеюсь.
— Ребра. Пупок. Родинка чуть выше бедра. — Он ее целует. — Ты вся прекрасна.
Покалывает все тело. Такое чувство, что во мне полно электричества, словно я молния, обращенная в плоть.
— Ты прекрасна, когда стоишь, задрав лицо к небу, когда сидишь в темноте на ступеньках, когда ты на пляже, на работе. Ты прекрасна везде, я не могу оторвать от тебя глаз. — Он смеется над собой. — Мне кажется или звучит жутковато?
Теперь мой черед смеяться.
— Не звучит.
Кончиком пальца он чертит прямую линию на животе. Двумя руками хватаю его за запястье, то ли пытаюсь остановить, то ли, наоборот, подстегнуть. Я вообще не понимаю, что делаю. Упираюсь пятками в матрас. Бедра в предвкушении дрожат.
Он это видит и нарочито медленно ухмыляется.
— Пожалуйста, — скулю я.
Лэндон наклоняется к груди. Издевательски кружит языком.
— Пожалуйста, — повторяю я.
На этот раз он вбирает сосок в рот, притягивает меня к себе, возбуждает, сводит с ума.
Сил терпеть больше нет.
Запрокидываю голову. Закрываю глаза.
Комната исчезает.
Исчезает.
Исчезла.
— Сейчас, — говорит он между порывистыми вздохами. — Ты прекрасна сейчас.
Я что-то лопочу. Я не что иное, как форма этого волнительного момента. Я не что иное, как его губы, растягивающиеся и сокращающиеся мышцы, воздух, бурлящая в нас кровь.
А когда он прикасается ко мне, небо и земля меняются местами.
— Только не пугайся.
Сейчас начало одиннадцатого утра. Я уже давно должен быть на пляже, но уходить неохота. Сегодня из кровати меня вытащит либо стихийное бедствие, либо полноценный военный удар.
Джемма прижимается ко мне теплым животом. Невероятно эротично. Думаю о том, насколько приятно до нее дотрагиваться, насколько мне нравятся взъерошенные волосы, завитками спадающие на плечи и лоб. До чего же она милая и всклокоченная. Насмотреться на нее не могу. Большим пальцем нажимаю на место в ложбинке между грудями, где видно выступающую косточку.
Впервые, наверное, за целую вечность мне кажется, что я на своем месте.
— Не испугаюсь, — растерянно отвечаю я. — Испугаюсь, только если ты скажешь, что разговор о музыке был брехней и на самом деле ты любишь «Никельбэк».
Она улыбается, облегчение меняет лицо.
— «Никельбэк» здесь ни при чем.
Посмеиваясь, я веду пальцем по ее спине, убираю длинные каштановые волосы с глаз.
— Так из-за чего мне не пугаться?
Она прячет лицо в сгибе моего локтя. Глухим голосом говорит:
— Ну…
— Что «ну»?
Джемма вскидывает глаза. Моргает черными ресницами.
— Знай, что я не питаю иллюзий. Я знаю, что происходит.
— А что происходит?
Провожу пальцем по ее нижней губе, воспоминания о прошлой ночи и о том, что случилось чуть раньше, вызывают вздох.
— Знай, что я все понимаю. Это просто секс. Я ничего от тебя не жду. Мы ничего друг другу не должны.
— Не должны, да?
Воспоминания рассыпаются и сгорают, будто в них влетела ракета класса «земля – воздух».
Джемма напрягает плечи. Она сглатывает.
— Никаких обязательств. Никаких сожалений.
— Похоже на название альбома.
Я откатываюсь и беру боксеры. Джемме ни к чему видеть мое лицо. До меня дошло, о чем она говорит, только вот понятия не имею, как к этому относиться, и сомневаюсь, что на лице ничего не отразится.
— Может, такое название уже есть.
— Я не хотела тебя расстраивать, — смущенно продолжает она, касается моей поясницы, и по телу пробегает дрожь.
Без понятия, почему я опешил. По сути, вчера она сказала то же самое, но, наверное, я думал… черт… я думал, после всего, что между нами было, она передумает.
Дурацкая мысль.
— Ты понимаешь, о чем я? Серьезные отношения мне сейчас не нужны.
Я поворачиваю голову.
— Джемма, я отлично понимаю, о чем ты. Поверь, все нормально. В ближайшем будущем мне не нужна помешанная девица, которая достает меня с датой свадьбы, — заверяю я. — Все хорошо.
— Ладно, хорошо.
— Хорошо.
— Тогда почему мне кажется, что я сделала что-то не так? Я не… — она вздыхает, — я хотела убедиться, что мы на одной волне.
— Мы на одной волне. — Я натягиваю боксеры. — Ничего серьезного. Усек.
— От вчерашних слов я не отказываюсь. Ты очень мне нравишься, Лэндон, но нам следует быть осторожными, иначе перегнем палку. Дело не…
Я ее перебиваю, потому что после прошлой ночи, после того, что я чувствовал меньше минуты назад, не хочу слушать речь на тему «дело не в тебе, дело во мне»:
— Джемма, ты не обязана ничего объяснять. Как есть, так есть.
Разминаю шею, спину покалывает.
Несколько минут назад я подумывал попросить ее остаться на весь день, на ночь, на неделю. Подумывал рассказать то, что я не рассказываю никому. Вместо этого мы обсуждаем секс без обязательств. Офигенно.
— Рад, что ты первая об этом заговорила.
Она садится, натягивает простыню на голую грудь.
— Я пытаюсь оправиться от разбитого сердца.
— Я пытаюсь оправиться от разбитой жизни, — мрачно смеюсь я.
— В смысле «от разбитой жизни»? — хмурится она. — Мне так не кажется.
— Я не все тебе рассказал, — отвожу я глаза.
— Например?
Переведя дыхание, я бросаю на нее свирепый взгляд.
— Ты правда хочешь знать? Ты только что сказала, что не хочешь обязательств, а я ответил, что меня устраивает.
Черт, мне не нравится то, насколько резко звучат слова. Опять я ей грублю, потому что не могу взять себя в руки.
— Прости, — качаю я головой. — Понятия не имею, что со мной.
— Нет, ты прав. — Джемма жует нижнюю губу. — Лэндон… — она запрокидывает голову и шумно вздыхает, — моя жизнь, мягко выражаясь, разбилась. Такое ощущение, что я потерялась в море. — Она грустно пожимает плечами. — Пусть хоть где-то будет легко и просто.
Легко и просто?
Да кого я обманываю? Хочется повалить ее на кровать и целовать, пока у нее не потемнеет в глазах, пока мы не вспотеем, сплетаясь в единое целое.
Хочу стереть сомнения, боль, воспоминания о парне, что был до меня.
Хочу исследовать ее тело.
Хочу узнать, что творится у нее в голове.
Хочу вывернуть ее наизнанку.
Хочу сложностей. Хочу рассказать правду. Хочу, чтобы она знала, кто я, знала о серфинге, неудачах, Эбби, но она к этому не готова. Недоверие и неуверенность написаны у Джеммы на лице.
Медленно, как кошка подбирается к добыче, я говорю:
— И то верно.
— Значит, все хорошо? — смеется она.
Если Джемме надо легко и просто, если ей нужен парень, который заполнит пустоту, этим я и стану. Не буду наседать. Не буду вываливать на нее свои желания. Терпеть я умею.
— Все хорошо, — улыбаюсь я.
Она наклоняет голову вбок и постукивает указательным пальцем по подбородку, словно размышляет.
— Может, установим основные правила?
— Как хочешь.
«Ты получишь все что хочешь».
— Мне просто сказать? — вскидывает она брови.
— Начинай.
Она вздыхает.
— Само собой, мы занимаемся сексом.
— Само собой? — хохочу я.
— Ты не хочешь? — морщит она лоб, опускает уголок губ.
— Хочу, — твердо говорю я, поглаживаю ее по руке, затем обхватываю запястье. — Еще как хочу.
— Ладно.
— Только секс?
Джемма опускает голову на подушку.
— Нет. Это глупо. Мы вместе работаем, следовательно, нам надо дружить. Можно продолжить уроки серфинга, можно общаться, но свиданий мы не устраиваем.
— Не держимся за руки, не смотрим с тоской друг другу в глаза? — шучу я.
Она не смеется. Она с заметным облегчением кивает.
— Да. Никаких похожих нарядов. Никаких идиотских прозвищ.
— Никаких тайных сигналов руками.
— Никаких подарков и десертов на двоих.
— В кабинке рядом не сидим, — ласково улыбаюсь я.
— Никаких цветов.
— Никаких конфет в форме сердца?
— Да. — Джемма чпокает губами. — Мы не звоним друг другу с вопросом «как дела?», не давим на совесть, не рассказываем семейные истории.
Опускаю ноги и прислоняюсь к металлическому изголовью.
— Не гуляем по пляжу на закате и не разговариваем часами о смысле жизни?
Она покатывается со смеху. Заправляю упавшую на глаза прядку ей за ухо, а она прижимается щекой к ладони.
— Нет. Не хочу копаться в прошлом и беспокоиться о будущем. Мы ничего не обещаем и, главное, ни на что не надеемся.
Молчу я меньше секунды.
— Да не вопрос.
Она улыбается, касается губами моей груди, скрепляя договор поцелуем. Язык напоминает птицу, взмахивающую крыльями.
— Отлично. На такой ответ я и рассчитывала.
Конец
Я обманул.
С того момента ты стала мне нужна.
Я хотел окутать тебя звездным светом и бликами,
Связать обязательствами,
И веревками,
И цепями.
Я хотел, чтобы ты висела у меня на шее,
Как медальон, который можно прижать к сердцу
И загадать три желания.
Но мечты и слова
Застряли во рту.
Я спрятал тайны под языком,
Усмирял, пока кровь и горечь
Не наполнили рот
И не потекли по горлу.
«Сначала, — сказала ты, — была только вода».
А что было в конце?
Я закрыл глаза и лежал
Спиной к океану
И лицом к небу.
Я поднял руки и загонял ветровые ленточки
Под ногти.
Я так долго катался по воде,
Что забыл, какова на ощупь сухая кожа.
Глава 13
«Кем вы хотите быть сейчас?»
После того как меня принудительно отправили лечиться, я виделся с мозгоправом всего один раз. Клаудия настояла. Она считала, что мне полезно «выговориться».
Во время сеанса допрос проходил так, как я и ожидал: детство, мать, потасовки, обезболивающее.
Ничего шокирующего.
Ничего нового.
Успокаивающим монотонным голосом психотерапевт говорила о целостности и будущем. Я кивал, словно то, что она несла, было мне интересно. Но все это я уже слышал и в мотивационных речах не нуждался. Я знал, почему все зашло настолько далеко, потому как уже познакомился с печальным духом своих слабостей.
Все у меня было нормально. Я не закидывался таблетками. Я не курил траву. Даже не хотелось. Я потерял все, что считал важным, много месяцев не употреблял и не влезал в неприятности. По-моему, это доказывало, что все хорошо. Поэтому когда психотерапевт спросила, не кажется ли мне, что я похож на мать, я ответил категорическим «нет».
В конце сеанса она сказала:
— Задайте себе вопрос: кем вы хотите быть сейчас?
Поскольку я потерял то единственное, что давало мне чувство целостности, я растерялся. Честно говоря, я разозлился.
В общем, я поблагодарил ее за потраченное время, оплатил сеанс и больше не возвращался.
Кем я хочу быть сейчас?
Последние несколько дней вопрос вертится в голове.
Клаудия говорит, я веду себя иначе. Она считает, мое поведение изменилось из-за Джеммы. Не знаю. Наверное, сестра права. Наверное, я всегда хотел нравиться людям.
Помните, я говорила, что прошлое — закрытая тема?
Так вот, я передумала. Перед тем как мы продолжим, вы должны узнать то, благодаря чему вы лучше меня поймете.
Возможно, это ничего не изменит, но я расскажу, как мы катались на ватрушках по Американ-Ривер. Эндрю было пять лет, а мне, наверное, одиннадцать. Часа полтора отец вез нас по пустоте. Он ни на что не намекнул, только сказал надеть купальные костюмы. Мы считали номерные знаки, остановились на обочине перекусить. Отец припарковался на пыльной стоянке, где разветвлялось шоссе, купил ватрушки у парня, продававшего их с платформы пикапа, и весь день мы вчетвером сплавлялись по реке.
Мама не выпускала наших рук. «Чтобы не потерялись», — говорила она, тащила нас по воде, ватрушки сталкивались и отталкивались друг от друга, как магниты.
Даже сейчас, если закрыть глаза, я слышу, как шумит река, бегущая по камням, чувствую ритмичное покачивание и гладкий пластик, прилипший к бедрам, представляю мягкую и теплую кожу матери, похожую на созревшую на солнце лимонную кожуру.
По большому счету это неважно, но я хочу рассказать про кошку, которую мы отдали после того, как врач подтвердил мою аллергию. Кошка жила у отца еще до того, как родители познакомились. Звали ее Элис, она была черно-белой, с розовым крапчатым носом. Она носила ошейник — ремешок из красной потрепанной кожи с серебряными шариками. Элис любила спать на спине в солнечных бликах. Она выгибалась знаком вопроса, длинные усы закрывали мордочку.
Я хочу говорить об Эндрю, это кажется важным. Хочу вспоминать его светлые волосы, яркие оливково-зеленые глаза, крошечную родинку на левой стороне шеи. Хочу, чтобы вы знали, что он любил строить из «Лего», ранней весной у него была аллергия на пыльцу, он слегка шепелявил. Он любил классические комиксы. Он боялся больших собак. От него пахло древесным соком, почвой и свежестью. До четырех лет он сосал большой палец. Он обожал «Скиттлс».
Хочу, чтобы вы поняли, что я чувствовала, когда впервые вышла на сцену. Когда мне было восемь лет, мама уговорила меня поступить в молодежный самодеятельный театр. «Ты всегда любила старые фильмы, и ты та еще кривляка», — высказалась она.
Поначалу я сомневалась. Может, даже чуточку боялась. Я была младше всех минимум лет на пять. Стоя в кругу из стульев на пустой сцене, мы читали «Пигмалиона». Я получила роль девочки на рынке.
Я не помню реплик, костюма, не помню, получилось у меня или нет. Зато я помню запах полированного дерева, кайф от того, что я стояла под лучами прожекторов, до того жаркими и яркими, что на них невозможно было смотреть; помню головокружительное волнение и стук сердца, терявшийся в музыке аплодисментов. Создалось ощущение, будто я дома.
~**~
Как ни странно, жизнь в Сан-Диего входит в колею. Дни проходят быстро, протекают сквозь пальцы плавно и легко, как вода.
По словам Джули, я расслабилась, потому что утихло таблоидное безумие вокруг Рена. Я больше не боюсь увидеть свое лицо на журнальной обложке, когда подхожу к кассе в продуктовом магазине. Письма и звонки от репортеров почти прекратились. Я знаю, как одолеть это препятствие.
Я работаю, играю, провожу время с Лэндоном. Я берегу себя, делаю глубокие вдохи, намеренно сбавляю темп.
Я не отвлекаюсь.
Я сосредотачиваюсь.
Я запоминаю.
Я цепляюсь за каждое выражение, каждое прикосновение, как животное копит пропитание перед надвигающимися заморозками.
По ночам мы лежим нос к носу, касаемся друг друга пальцами, руки зажаты между нами, мы рассказываем истории, пока в горле не начинает першить, а веки не опускаются.
Я узнаю Лэндона. Шаг за шагом. Миг за мигом.
Однажды вспомнив то, что Клаудия рассказывала о детстве, я спросила его о родителях. В темноте моего лица он не видел — наверное, поэтому я и задала этот вопрос, хоть и знала, что это против правила «не копаться в прошлом».
— Отца нет, — пожал он плечами, словно ему все равно. — А о матери тебе знать незачем.
Разумеется, я настояла:
— Почему?
Он молчал. Я чувствовала, как у него вздымается и опадает грудь. Я чувствовала, как у него тикает сердце. Когда он наконец-то зашептал мне в волосы, я закрыла глаза и прокручивала слова в голове, чтобы понять правильно.
— Она торговала наркотой.
Я охнула, задеревенела, из-за реакции почувствовала себя дурой. «Торговала наркотой?» А я-то считала своих родителей плохими, потому что они бросили меня и уехали за тридевять земель.
— Я не хотел говорить. Ты слишком хорошая и не поймешь. Мое детство… черт… не было приятным.
— Мое тоже, — ответила я, вспомнив об Эндрю.
— Дружки матери любили напиваться в хлам и колоться, а еще любили шпынять меня.
Я напряглась сильнее. Глубоко дыша через нос, я прошептала:
— Твоя мать их не останавливала?
— В твоем мире родители поступают так. А в моем они торчат и забывают о вашем с сестрой дне рождения. Они пропадают на несколько дней. Деньги, отложенные на продукты, они тратят на наркотики.
Сердце упало.
— Лэндон, я…
— Не хочу об этом говорить, — прошептал он, прижавшись губами к моему виску. — Давай забудем.
— Я… я…
Разве такое можно забыть?
Лэндон обнял меня крепче.
— Пожалуйста.
— Но…
Я не успела произнести ни слова: он оборвал меня обжигающим поцелуем, сигнализирующим об окончании разговора.
Я не забыла о том, что он рассказал. Не могу. Но после этого правил я больше не нарушаю. Мы ловко избегаем щепетильных тем: Рена, наших семей, будущего. Мы заворачиваем обрывки нашей жизни в мерцающие вспышки, словно накладываем веселую попсу на нарезку из фильмов.
Я рассказываю о педагоге по актерскому мастерству, который вынудил нас лечь на пол, прижать колени к груди и представить, что мы в утробе. Лэндон говорит о воде. Кончиками пальцев он рисует волны на моей обнаженной коже. Я смешу его пародией на Губку Боба Квадратные Штаны и историей об ужасном первом поцелуе, случившемся за боулинг-клубом, если вам это о чем-то говорит.
Когда между нами не остается ничего, кроме слов и золотистой кожи, раствориться в нем так просто. Это естественно и правильно. Я понимаю, что происходит, только когда взволнованное сердце сливается с его сердцем, наши жадные вздохи звучат в унисон. Когда его глаза отражают лучи света, напоминающие паутину, а он крепким телом вдавливает меня в землю, легко позабыть, что вместе мы не навсегда.
Глава 14
Клаудия вскидывает бровь, когда замечает, как мы идем к барной стойке.
— Ничего себе!
С улыбкой опускаю глаза на черные берцы, взятые у Джули.
— Мы хотели проникнуться духом мероприятия.
— Сознайся: тебя сюда так и тянет.
— Я… — Я пытаюсь сглотнуть.
— Тянет, — подтверждает Джули, улыбаясь во весь рот, и щекочет мое предплечье. — Она сменила четыре прикида, красилась сорок пять минут. Это прелестно.
— Стоп! — Шлепаю ее по руке, усаживаясь на табурет. — Красилась я долго, потому что не привыкла к бордовой помаде и сантиметровому слою пудры. Ну правда, нельзя, что ли, в выходной выпить с друзьями?
— Я хотел пойти в «Дон Педро», — фыркает Смит, — потому что сегодня тако-вторник, но она, — показывает он на меня большим пальцем, — настояла, чтобы сначала мы зашли в «Тетю Золу». Сказала: «Просто так», — от души хохочет он.
— Не просто так, — защищаюсь я, все это время осматриваю бар в поисках Лэндона. — Сегодня вечеринка девяностых. Интересно же посмотреть. Вы что, не рады, что мы пришли? Тут и живая музыка, — настаиваю я на своем и показываю на сцену, — и светящиеся палочки, и идиотские наряды, и…
— Мой брат? — со знающей улыбкой договаривает Клаудия.
Господь всемогущий.
— Ага. Девочка подхватила любовную лихорадку.
— Втюрилась по уши, — заявляет Джули.
Она поправляет бретель комбинезона, который выудила из закромов шкафа. В ответ на вопрос, где она его взяла, она метнула в меня острый взгляд и сказала, что мне незачем знать. Пожалуй, она права.
— Ни в кого я не втюрилась, — закатываю я глаза.
— Втюрилась! — Она поворачивается к Смиту с Клаудией. — Утром она пела в душе, я все жду, когда же из груди вылетит стайка бабочек.
— Спасибо, что поделилась этим любопытным фактом, Джулс, — говорю я с сарказмом в голосе.
— Тили-тили тесто, — напевает Клаудия.
— Нет-нет! — Прячу лицо в сгибе локтя, тяжелые серебряные серьги ложатся на руки. — Эй, люди! Разбитое сердце? Интрижка? Бридж-кредит? Говорит вам о чем-то, нет? — Они молчат, я поднимаю голову и продолжаю: — Мы с Лэндоном договорились.
— Договорились они, ну-ну, — бормочет под нос лучшая подруга.
— Я веду себя ровно так, как предложила ты, — напоминаю я с робкой улыбкой. — Не драматизирую. Не доверяю. Ничего не жду. Лэндон… — «Лэндон кажется разумным», — мне нравится, но это лишь способ отвлечься, пока я разбираюсь, что к чему. Пожалуйста, не усложняй. Мы уже решили, что просто развлекаемся.
— Что значит «развлекаемся»? — Клаудия выставляет четыре стопки.
Постукиваю пальцами по стойке и облизываю губы.
— Ну скажем, наслаждаемся чем-то или веселимся.
— Ты же понимаешь, о чем я, — закатывает она глаза, между тем разливает водку и «Блю Кюрасао». — Я хочу понять, что происходит между тобой и Лэндоном.
Я тяжело вздыхаю.
— Как-то странно обсуждать это с его сестрой, — делаю я акцент на последнем слове, — но если ты правда хочешь знать, мы друзья с привилегиями. Ничего серьезного. Точка.
Джули с Клаудией переглядываются.
— Вчера я застукала ее, когда она досматривала «Дневник памяти», а меньше недели назад она цитировала «Комнату с видом».
— Неправда, — яро возражаю я. — Это было десять дней назад.
— О, пардоньте, — язвительно смеется Джули.
Как бы ни хотелось верить, что все мои слова — правда, в глубине души я знаю, что несу полную чушь. Серьезно все, что происходит с сердцем. Меня тянет к Лэндону не только на физическом уровне, и это пугает.
Каждый день приходится напоминать себе о границах. Никаких обязательств. Никаких сожалений. Грустно, однако, но изначально правила выдвинула я. Это было мое решение. Впрочем, Лэндон спорить не стал, так ведь?
— Земля вызывает Джемму!
Джули щелкает пальцами перед моим лицом; видимо, на несколько минут я ушла в мысли.
— Извини, — смущенно бурчу я.
— Ничего страшного. Мы знаем, что ты улетела на Ла-Ла-Лав Ленд.
Со вздохом я приваливаюсь к стойке и зажмуриваюсь.
— Ребят, между мной и Лэндоном нет ничего серьезного, я не подхватила любовную лихорадку. Я попранная женщина, которую интересуют страсть и секс.
— Сама-то веришь? — выпаливает Смит.
— Верю. В наше время так делают крутыши, нет?
— Значит, ни тепла, ни нежности? — докапывается Клаудия.
Честно говоря, я испытываю море тепла и нежности, но сознаваться в этом не буду, чтобы меня больше не пытали на тему Лэндона Янга.
— Нет, — качаю я головой.
— Ты ночуешь у него, — говорит Смит, поднимая стопку.
— Ну да. Ночевала раза два.
— Всю неделю, — поправляет Джули.
— Он берет тебя с собой серфить? — спрашивает Клаудия чуть ли не обвиняющим тоном.
— Они ездят каждое утро, — отвечает Джули.
— Он меня учит, — небрежно говорю я.
— Джемма… — Клаудия подпирает подбородок руками, пронзает меня карими глазами, — мой брат не возит серфить девчонок, с которыми он просто развлекается. Никогда. Для Лэндона Янга океан — священное место. С детства он живет и дышит водой. Это его версия церкви, и если он берет тебя с собой, это что-то да значит. — Она долго молчит, качает головой. — Подумай.
Как по заказу, через крутящуюся дверь между служебным помещением и рестораном выходит Лэндон в той же темно-зеленой футболке, в которой я видела его утром. Он останавливается, переводит дух, будто успокаивается; у меня перед глазами встает картинка, как вчера он лежал на мне, придерживал ноги под коленками, налегал на меня всем весом. Помню, какие звуки мы издавали, когда слились в единое целое. Помню вздохи, стук сердца в горле. Помню, как его лицо озарял луч слабого лунного света, как оно пугало своей напряженностью.
Джули хлопает меня по спине и подносит стопку к губам.
— Сказали же: втюрилась по уши.
Она выходит из кухни, а я вхожу.
Столкнуться мы не успеваем: я хватаю ее за руки и разворачиваю в сторону коридора.
— Привет.
— Привет, — удивленно шепчет она, и мы хохочем.
Щеки после выпивки и танцев разрумянились, каштановые волосы прилипли к шее.
Как правило, я терпеть не могу тематические вечеринки, которые устраивают Тиш и Джейми, чтобы в ресторан пришло как можно больше посетителей, но я начинаю менять точку зрения. На Джемме узкие джинсы и белая рубашка, которая почти не прикрывает живот. Это настолько отвлекает, что я уже налажал с двумя коктейлями.
Она бросает взгляд через плечо.
— Я посмотрела график до конца недели.
— У тебя смена завтра вечером и в пятницу днем.
— Ты смотрел мой график? — вытаращивается она.
— Смотрел, — киваю я, касаюсь кончиками пальцев живота.
Она прожигает меня взглядом. Мы одни; не удержавшись, веду пальцами по боку, добираюсь до хлопкового лифчика. Это тот, у которого маленький синий бантик посередине?
— Тебя это беспокоит? — спрашиваю я легким тоном, но я правда хочу знать. — Что я тебя выслеживаю? Что я весь вечер смотрю, как ты танцуешь?
— Нет, — с трудом произносит она, дышит тяжело.
Она льнет к моей руке и издает гортанный звук, выражающий ободрение. Отвожу глаза от груди, подаюсь ближе так, что губами касаюсь уха. Пахнет от нее восхитительно.
— Тебя не беспокоит, что я ревную к каждому парню, который на тебя смотрит?
— Нет. Мне нравится.
— Правда?
Она кивает.
— Я тоже смотрела твой график.
— Да? — вскидываю я брови.
— Да.
Она обхватывает мое правое запястье и подается бедрами навстречу паху. Ни разу в жизни меня так не радовал пустой коридор.
— Сталкерша, — шучу я.
С широченной улыбкой она гладит меня по лицу, привстает на цыпочки и целует в подбородок, в маленькую ямочку под нижней губой.
Обнимаю ее крепче.
— Джемма.
— Лэндон, — пародирует она мой умоляющий тон. От горячего дыхания на коже выступает испарина. Она опускает руку мне на бедро. — Я тоже с тебя глаз не свожу. Когда я была там, — дергает она головой, кажется, в сторону двери, — я представляла, что ты танцуешь со мной. Больше ни о чем думать не могла.
— Ты пьяная.
— А ты привлекательный, — поводит она плечами. — Очень привлекательный. Я никогда… — Она смущенно прикусывает губу. Не хочу, чтобы она меня стеснялась. — Я мало выпила, клянусь.
Повисает тишина. Не успеваю сообразить, что происходит, как приглашаю ее танцевать.
В глазах у Джеммы мерцает неуверенность.
— Тебе не надо работать?
— У меня перерыв.
Она сомневается.
— Танцуют на свиданиях, нет?
Не хочу, чтобы она меня попрекала, особенно когда я испытываю такие эмоции.
— Ты сама об этом заговорила.
— Знаю, но что насчет коллег? Если мы пойдем танцевать…
— Они решат, что мы вместе?
Она пожимает плечами, опускает глаза.
Целую ее в плечо. Она вздрагивает, придвигается ближе, я чувствую все изгибы стройного тела. Несколько секунд спустя я повторяю предложение, на этот раз решительнее:
— Пожалуйста, потанцуй со мной.
Вместо ответа она за руку выводит меня из служебного помещения и ведет сквозь толпу.
— Это же «Мит Лоуф», — смеется она, когда сменяется музыка.
Я говорю, что слышал недурственный кавер этой группы.
— Хорошо, — бормочет она и тащит меня за собой.
Мы оказываемся в центре танцпола, в окружении моря двигающихся тел, на нас падает яркий свет, разрезает кожу абстрактной мешаниной из кружащихся цветов. Притягиваю ее к себе. Она обвивает руками шею, опускает голову на грудь, и все остальное исчезает — все, кроме этого чувства.
Мы находим ритм. Широко расставляю ноги, скольжу руками к пояснице, закладываю большие пальцы за пояс, прижимаюсь теснее. Голову заволакивает туманом.
Джемма крутит головой и поет. Отклоняюсь назад, смотрю, как она отрывается. Обожаю видеть ее такой: она сосредоточена на музыке, кожа липкая и румяная, волосы спадают на плечи змеящимися каштановыми ручейками, губы двигаются в такт словам.
С прикрытыми веками и темной вуалью ресниц на щеках она говорит, что никогда не забудет то, что я сейчас чувствую. Она поет, что, возможно, это безумие, но никто, кроме меня, не сумеет ее спасти. Она кричит, что ей одиноко, умоляет исполнить ее фантазии и полить святой водой, если станет слишком жарко. Она поет, что ради любви она пойдет на что угодно.
Поначалу мне смешно. Потом классно. На несколько минут я забываю, что она заморочена на бывшем, забываю обо всем, чего я не рассказал.
Рисую пальцами узоры на теле, запоминаю тонкие изгибы бедер и зада, нежные линии рук. Джемма до того великолепна, что внутри что-то сжимается. Я в растерянности, словно меня снесла волна и я забываю глотнуть воздуха.
— Все нормально? — шепчет она мне в шею, едва песня заканчивается.
С резким вздохом я киваю. Она улыбается. Провожу подушечкой большого пальца по ее губам. Не могу сдерживаться. Знаю, это безрассудно, я не спросил разрешения, но остановиться не получается. Хочется к ней прикасаться, плевать, узнает кто-то или нет. Пусть работники бара болтают и строят догадки.
Кончиками пальцев Джемма дотрагивается до моего лица, в темных глазах мольба.
— Лэндон, что случилось?
«Это перебор. Тебя слишком много».
Сердце бьется повсюду, в каждой части тела: в груди, запястьях, шее, ступнях, во лбу, в кончиках пальцев.
Чмокаю ее в кончик носа, чувствую, как ресницы щекочут щеки. За плечи привлекаю Джемму так близко, что чувствую, как по ее телу, словно ток, пробегает дрожь.
Все настолько запущено, что я чуть не целую ее в губы, чуть не сознаюсь, что запутался, чуть не признаюсь в любви. Сумасшествие, знаю.
Джемма кладет руки мне на лопатки, опускает голову на грудь, подпевает песне, изливая слова прямо в сердце.
Черт. Где парень, считавший, что он вынесет это соглашение?
Как же я так просчитался? Зачем согласился на единственный шаг, зная, что из-за движения проявляются трещины?
Глава 15
— Жарка… — голос звучит тихо, монотонно, но нежно, — френч-пресс, колумбийские зерна. — Каждый слог произносится четко.
Я издаю стон, подгибаю ноги так, что превращаюсь в бесформенный шар в центре кровати. Меня гладят по голове, убирают волосы. В ответ я глубже зарываюсь под мягкую простыню. Раздается смех, когда я зажмуриваю глаза и бессвязно бурчу.
Рука движется. Длинные пальцы прослеживают выпуклые ребра, пробегаются от груди до талии, от талии до бедра.
— Колд дрип, латте…
— Я сплю? — бормочу я в подушку. — Так неохота открывать глаза, но разговорами о кофе ты безумно меня соблазняешь.
Горячее дыхание опаляет ухо.
— По-твоему, это соблазнительно?
— Очень.
Я зеваю и потягиваюсь, как кошка. С закрытыми глазами нахожу Лэндона, привлекаю к себе и целую.
Он со стоном отстраняется.
— Не могу, — говорит он напряженно-сожалеющим голосом.
— А? — Поднимаю голову, устало кошусь на окно. — На улице темно. Очень темно.
— Потому что сейчас четыре утра. — Он ведет ладонью по ноге, смыкает пальцы вокруг щиколотки.
— Четыре? — удивленно разеваю я рот. — Зачем ты так рано встал?
Он вновь меня целует. На этот раз в нос.
— Надо уйти, — говорит он, на вдохе выпячивает грудь.
Пользуясь случаем, я прижимаюсь к нему, обхватываю ногой его ногу, тяну его на себя. Он испускает очередной стон. Кровь приливает к коже.
— Нет, нет, нет. — Он ослабляет хватку на щиколотке.
Прокладываю дорожку поцелуев по подбородку, щеку царапает жесткая щетина.
— Вернись в кровать, — командую я.
Он меня отпускает, упирается руками в матрас и нехотя отодвигается.
— Извини, что разбудил, но я не хотел, чтобы ты волновалась, когда проснешься.
Я начинаю очухиваться. Тру глаза, приподнимаюсь на локтях. Растрепанные каштановые волосы спадают на плечи, как шелковая шаль.
— О чем ты?
Он сверлит меня глазами. Наклоняет голову.
— Я не хотел, чтобы ты строила догадки, почему я ушел. Но если подумать, надо было оставить записку и дать тебе выспаться. Наверное, захотелось тебя поцеловать.
— Куда собрался? — трясу я головой. — Сегодня пятница? Или воскресенье?
— Суббота, — смеется он и гладит меня по волосам. — Засыпай.
— Нет, я… — я наконец-то замечаю, что он в гидрокостюме, и говорю сонным голосом, — ты поедешь серфить в четыре утра?
Он кивает, не в силах убрать довольную ухмылку с лица.
— Телефон оповещает меня о больших прибоях. На Блэксе скоро пойдут западные трехметровые волны. Может, четырехметровые, — радостно произносит он. — Хочу туда добраться, пока лайнап свободен.
— Ты поедешь серфить в четыре утра? — повторяю я.
Я сажусь, сминая простыню. В углу спальни Уайт поднимает голову и скулит.
— Поеду.
Я моргаю, размышляя, потом широко зеваю и разминаю шею.
— Подожди. Я с тобой.
Лэндон смеется.
Сонливость прогнать никак не выходит. Я пригвождаю его взглядом.
— Что, нельзя?
Он делает руками успокаивающий жест и улыбается уголком губ.
— Джемма, на воде ты держишься лучше, чем я ожидал, но если ты считаешь, что я разрешу тебе гонять по большим волнам, да еще и в темноте, значит, ты выжила из ума. Я не буду рисковать. Так умирают дебилы.
Я беру шорты и поправляю футболку, которую он дал мне для сна.
— Я и не говорила, что хочу посерфить. Я просто поеду с тобой.
— Нет. — Он запускает пальцы в волосы. — На улице темно. Ты ничего не увидишь и заскучаешь.
— Ты повторяешься. Не заскучаю. — На прикроватном столике нашариваю резинку и стягиваю волосы в пучок. — А даже если и заскучаю, ну и что? Это мои проблемы.
— Ты замерзнешь.
— Так поступи по-рыцарски и дай мне куртку, — со вздохом пожимаю я плечами.
— Ты устанешь, — бессильно говорит он.
— Без разницы. Я хочу поехать с тобой. — Может, в силу того, что в ранний час слова и тайны кажутся пустяком, я вздергиваю подбородок и смотрю на него. — Кого волнует, что сейчас темно, что я устану и замерзну? Ты того стоишь.
В детстве я не понимал, насколько все плохо.
Я считал свою жизнь нормальной. Более чем нормальной.
Я считал, мне повезло, что я живу рядом с Тихим океаном. Когда Клаудия жаловалась на дружков матери, которые орали, гомонили, крушили все подряд, или на шмотки из секонд-хенда, которые мы носили, или на холодный суп из банки, который мы ели четвертый день подряд, я напоминал, что могло быть хуже. Мы могли родиться в городе без океана — например, где-нибудь в Айове.
Шли годы, я начал замечать разницу между нами с Клаудией и другими школьниками. У большинства было полно обуви. Они не переживали, хватит ли денег на обед, будет ли где ночевать. Они были счастливы, защищены. Я видел, как улыбавшиеся родители подвозили детей на сияющих машинах, и думал об отце, о котором мы слышали, но никогда его не видели. Я думал о матери, которая отсыпалась на диване. Яркие красно-синие места уколов тянулись по рукам, напоминая укусы насекомых. На полу вечно валялись пустые стеклянные бутылки с запахом лакрицы и моющего средства.
Я думал о грязной ванной и рыжем пятне над унитазом. О пустом холодильнике и почти не работавшем телике. О лекарствах и пакетах у матери в ящике, содержимое которых смахивало на детскую присыпку.
О парнях. Некоторые вели себя неплохо, но большинство вызывало мурашки. Самым ужасным был Стив. Я терпеть не мог дни, когда он напивался, потому что он начинал злиться. А когда он злился, он обожал бить все подряд. В том числе меня.
Я представлял, как он стоял в дверном проеме моей спальни, длинная тонкая тень, обрамленная желтым светом. Я чувствовал теплое дыхание, он подбирался ближе, водил пальцем, проверяя, сплю я или нет. Меня тошнило от страха, словно я животное, которое знает, что оно в ловушке; я задерживал дыхание, зажмуривал глаза.
Плакать я себе не разрешал, даже когда он за волосы выдергивал меня из кровати, пинал в живот, называл слюнтяем. Никаких слез. Никаких слез. Никаких слез. Иначе он переключился бы на Клаудию. А я мог стерпеть что угодно, только не это.
Единственным светлым пятном в нашей жизни был дядя Дин, который любил серфинг и «Маунтин дью "Код красный"», цитировал дрянные фильмы вроде «Космических яиц» и «Парка юрского периода». С сестрой-наркоманкой и каруселью временных папаш, вращавшейся в нашей жизни, он ничего сделать не мог, зато по субботам он возил нас в Ла-Холью, учил ловить волну, покупал мороженое.
На девятый день рождения он подарил мне доску. После этого от Тихого океана меня было за уши не оттащить. Я стал водой. Я стал солью, молекулами, приливом, достигшим луны. Я стал временами года.
Летом, когда на побережье вырастают южные волны, я усердно серфил, на попутках ездил к Оушенсайду, чтобы отметиться на местных пристанях.
Осень — попурри из волн, раздуваемых ветрами в Санта-Ане. Я быстро понял, что не вылезать с брейков лучше всего в это время года. Я брал доску в Сансет Клифс, где сталкивался с местными жителями, строго следившими за лайнапом.
Зимой больше брейков и меньше людей на пляже. Меня устраивало. Под тусклым голубым небом я одевался и входил в воду, терялся в энергии северо-западных волн, доезжал до Хрустального пирса на Пасифик-Бич.
Весной, как правило, прибой затихает, но изредка случается, что северные ветра взметают южные волны. В эти месяцы я оттачивал умения, тренировал эйры, экспериментировал.
Я хотел знать, что я могу делать с доской.
Я хотел знать, насколько далеко я могу зайти.
Несмотря на стремных дружков матери, наркотики, выселения, у меня был мерцающий Тихий океан. У меня было свое место. У меня был настоящий дом — дом, который никто не мог забрать, дом, где никто не причинит мне боли, дом, где я мог забыться.
В итоге меня заметили парни постарше. При помощи дяди Дина у меня появились тренер и спонсор, серфинг стал историей не про спасение, а про поездки. Я стал человеком, с которым считались. Я строил планы.
Но в мои планы не входило, что во вторник утром, когда мне было шестнадцать лет, водитель автобуса поедет на красный свет и врежется в машину дяди Дина. В мои планы не входило, что в душе зародится яростный гнев.
Я перестал разговаривать. Я бросил учиться. Я ввязывался в драки. Я не обращал внимания на сестру. Я лазил в загашник матери.
Походило на то, что весь многолетний капец вылился в мерный поток предчувствий, крови и боли. Что бы я ни делал, течение не останавливалось.
~**~
Если вы никогда не видели большую волну вблизи, описать ее сложно. Даже с учетом всех волн, с которыми я имел дело в Калифорнии, я ничего не понимал, пока мне не исполнилось пятнадцать и серферский журнал не вывез меня для фотосессии на Оаху. Помню, целый час я стоял на берегу и смотрел на Пайплайн с грохотавшим сердцем и благоговейно разинутым ртом. Снимки я смотрел. Ролики смотрел. Но я их не увидел и не прочувствовал.
Влажность.
Неистовство.
Свободная сила воды.
Это кайф.
И сейчас этот кайф нарастает.
Еще темно, но небо постепенно меняется — ночь уплывает, появляется нежный кремово-желтый оттенок приближающегося рассвета. Упругие лучи движутся от волны к волне, скачут по пенистым белым гребням, исчезают за горизонтом.
Я летаю по воде. Вода колышется, шторм отдается эхом. Ветер. Прибой. Небо. Поразительные звуки нарастают с безумной силой, вот-вот разлетятся вдребезги.
Я поворачиваю, рассекаю подошву волны. Ноги согнуты, руки вытянуты. Смотрю по сторонам.
Плыву прямо.
Потом налево.
Опускаю руки — знаю, это правильно. Набираю скорость, доска, как серебряная пуля, пронзает нечеткий блестящий свет.
Заезжаю на гребень, спускаюсь к подошве, качусь быстро и резко, пробираюсь в покет. За спиной брызжет вода. Смещаю бедра вправо, но угол наклона сохраняю, чтобы удержать нос доски, о который бьются волны.
Парсонс, Бретт и какой-то парень на твинни только скатились. Здорово, что я последний.
Джемма сидит на песке и смотрит, как я еду. В струящемся прозрачном свете приближающегося рассвета на меня смотрит много людей. На Блэкс-Бич собираются лучшие серферы Сан-Диего, особенно при таких условиях. Не сомневаюсь, большинство меня знает. Впервые почти за два года меня это не злит.
Меня обступают еще до того, как я успеваю отдышаться. Незнакомые люди хлопают меня по спине, пытаются пожать руку. Я встаю, расстегиваю гидрокостюм и скатываю его до талии. Девушка в мешковатом худи подает полотенце — я стираю холодную соленую воду с груди и рук.
— Убийственно повернул рейл!
— Ну ты отжег!
— Очень круто, чувак.
Подходит парень, которого я знаю по пристани в Оушенсайде. Зовут его вроде бы Доминик.
— Ты по-прежнему повелитель волн, — хватает он меня за плечо. — Видел тебя на соревнованиях в Хантингтон-Бич. Просто отпад.
— Спасибо. — Стряхиваю воду с волос и отрывисто вздыхаю.
— Ходят слухи, что ты планируешь вернуться.
— Слухи всегда ходят, — уклончиво отвечаю я.
— Хочется надеяться, — раздается новый голос.
— Я только за, если ты вернешься, Янг! — Меня бьют кулаком в плечо.
— Было обалденно!
Джемма бежит ко мне. Поднимаю руку, чтобы она меня заметила, и выбираюсь из толпы, пока никто ничего не сказал.
— Привет! — кричит Джемма, после бега она задыхается.
Солнце уже почти над утесами. Свет придает ее глазам блеска, высвечивает веснушки на щеках. Она настолько красива, что кажется ненастоящей. Мой старый свитер велик ей размеров на пятьдесят, но мне нравится, что она в нем. Я ловлю ее за руку и притягиваю к себе для поцелуя.
— Ты такой холодный, — говорит она мне в губы, вытирает с моего лица соленую воду.
— Ты такая теплая, — шепчу я, и она смеется.
Мы соприкасаемся языками, на миг я теряюсь во влаге и жаре. Закрываю глаза, беру ее лицо в ладони, целую долго и медленно, упиваюсь близостью. Джемма обнимает меня за шею и прижимается всем телом.
Она издает стон сожаления и останавливается, переводя дух. Она улыбается. Я тоже.
— Похоже, ты всех впечатлил.
Я фыркаю.
Джемма хлопает ресницами и отворачивается.
— Ты когда-нибудь об этом думал?
— О чем? — спрашиваю я, хоть и понимаю, к чему она клонит.
Она пожимает плечами и машет рукой в сторону океана.
— О том, чтобы этим заняться. Получается у тебя отлично. Даже лучше, чем отлично.
С загадочным видом я отступаю и подбираю брошенную доску.
— Нельзя.
— В смысле?
Я молчу. Конечно, я об этом думал. Если честно, почти каждый день я думаю о том, чтобы вернуться. Но я не уверен, что я готов. Я не уверен, что вообще когда-то буду готов.
— Нельзя, и все.
В ответ она кивает, потом смотрит за мое плечо вопросительным взглядом.
— Такое ощущение, что люди тебя знают, — говорит она, теребя пальцами прядь волос.
Я не оглядываюсь. С щемящей нежностью я провожу большим пальцем по ее нижней губе и целую.
— Они меня не знают. Им только кажется, что знают.
Глава 16
Во вторник утром Эбби открывает дверь в рваных джинсах и розовой футболке с куклами, которая больше подошла бы семилетней девочке. Светлые волосы собраны в низкий хвост, под глазами темные круги, кожа желтая, между губами зажат окурок.
— Наконец-то, — говорит она, затягиваясь.
— Пришлось кое-куда заскочить. — Показываю то, что купил в хозяйственном магазине, как белый флаг.
— По барабану.
В глаза мне она не смотрит, зато кивает и распахивает дверь шире.
В квартире бардак. Пахнет сигаретами и дешевыми духами. Скрипучий вентилятор гоняет теплый воздух. Линялый бежевый диван, который сменил пять или шесть владельцев, заполняет собой маленькую гостиную. Из телика, стоящего в тележке, доносятся громкие голоса и смех. Стены не украшены фотографиями счастливой семьи. Нет диванных подушек, цветочных композиций и прочего «уютного» декора.
По пути к кухне у меня внутри все холодеет. Стойка грязная. В раковине грязная посуда. Рядом с плитой пустая бутылка водки с коричневым осадком.
Вот так росли мы с Клаудией. Квартира другая, декорации те же.
Смеситель сломан. Пару раз поднимаю рычаг, потом забираюсь под раковину. Понять, в чем проблема, несложно; спустя десять минут вода льется ровной струей.
— Что-то еще? — спрашиваю я, вытирая руки о джинсы.
Она прислоняется к холодильнику и смотрит на меня впалыми глазами.
— Как твоя сестра?
— Нормально, — сухо отвечаю я.
Не хочу говорить о Клаудии. Ничем хорошим это не закончится.
— Ты стал редко заходить, — замечает она. — У надзирателя появилась личная жизнь?
— В смысле? — щурюсь я.
— В прямом смысле, — фыркает она и трясет головой, берет новую пачку сигарет.
Эбби бьет ладонью по пачке и вынимает сигарету. Она щелкает черной зажигалкой и делает первую затяжку, втягивая щеки.
Вряд ли стоит рассказывать про Джемму. Сомневаюсь, что Эбби есть до этого дело, но не успеваю об этом подумать, как слова слетают с языка:
— Я кое-кого встретил.
По виду не понять, удивилась она или нет, интересны ей новости или нет. Она глядит туда, где кудахчет телевизор, и снова затягивается. Изо рта струится сизый дым.
— Я устроилась на работу.
Вот это сюрприз. Она не работала почти три месяца, да и предыдущая работа была ерундовой.
— Правда?
— Да, правда, — надменно говорит она.
— Чем занимаешься?
Она пожимает плечами. По дрожащему подбородку я все понимаю — понимаю, чем она занимается. Работой это не назвать. Я бы назвал это смертным приговором.
— Опять торгуешь?
Она сбрасывает пепел в раковину. Веки трепещут.
— Ты обещала. — Я вырываю сигарету из ее руки и бросаю в раковину. Обхватываю пальцами бицепс. Следы от уколов не ищу. Отметины можно спрятать в тысяче мест. — Ты обещала.
Эбби опускает голову и кое-как вырывается.
— Спятил, что ли? — шипит она и бьет меня по руке.
— Это я спятил? — спрашиваю я острым, как битое стекло, голосом. Перед глазами плывет. Пульс колотится быстро. — Ты брала у меня в долг на условии, что больше ты этим не занимаешься.
— Остынь. — Она даже не пытается изобразить извиняющийся вид, лишь берет новую сигарету.
«Остынь?» Сердце переворачивается, тяжело барабанит. Мысли разбегаются.
— Клаудия предупреждала, чтобы я тебе не верил. Она говорила, что ты никогда не изменишься.
И она была права.
Быстро и тихо я иду к спальне. Эбби без надобности меня провожать. Она никогда не отличалась изобретательностью в том, где прятать нычки, так что я точно знаю, где искать.
Все там, где я и думал. В глубине ящика лежат порошок и маленькие белые таблетки; пакеты с двадцатью пилюлями в каждом скатаны в плотный шар и перетянуты резинками, как в фильме про мафию.
Зажимаю один из пакетов между пальцами. Сглатываю горький привкус разочарования и встаю.
Цирк какой-то. Поверить не могу, что я опять повелся. Сколько еще раз я наступлю на одни и те же грабли?
В кухне Эбби стоит там, где я ее оставил. Она почти докурила сигарету. Плечи сгорблены. Пакет в моей руке реакции не вызывает.
— Мы договаривались. — Злит то, как звучит голос. — Ты говорила, что, если я помогу с арендой и продуктами, ты остановишься. Ты поклялась. — Звучит убого, знаю.
— Спустись уже с небес на землю. Подвернулся шанс, и я согласилась, — рычит Эбби. — Хотя тебе не понять!
Дальше так продолжаться не может. Нельзя раз за разом стараться и давать маху. Нельзя ходить по кругу, вечно оказываясь в исходной точке.
Поднимаю пакет над головой.
— Тебе нужна помощь. Если не прекратишь, ты себя угробишь.
— Заткнись, мать твою! Тоже мне Поллианна, — негодует она и прыгает за таблетками.
Я отступаю, чтобы она не дотянулась.
— Хватит! — Я крепче сжимаю пакет.
— Они мне нужны! — орет она. Слюна собирается в уголках рта. — То, что я делаю, тебя не касается. Никогда не касалось!
Таблетки я не отдаю — она молотит кулаками по груди, впивается ногтями в кожу, злобно кряхтит, пинает по голени босой ногой. Так продолжается около минуты.
Когда я вжимаюсь в стойку, а Эбби того и гляди вонзит в меня зубы, я бросаю пакет. Он шлепается на пол и открывается. Таблетки катятся по полу и исчезают под холодильником. С обиженным воплем Эбби ныряет за ними.
— Ты хоть знаешь, сколько они стоят? — визжит она, сгребая таблетки.
Горло перехватывает. Понятия не имею, что делать. Я тяжело дышу, потею, даже дрожу. Нервы сдают, становится обидно. Хочется по чему-нибудь ударить. Хочется разбить стекло, разломать стены в паршивой квартире.
Вспоминается добрая милая Джемма с нежными серо-голубыми глазами. Хочется уйти. Хочется, чтобы эта часть жизни закончилась. Хочется спихнуть ее в яму и засыпать сырой землей.
— Пойду я, — вдруг говорю я.
— Отлично! — вопит Эбби.
Провожу руками по волосам, с медленным вздохом выпрямляюсь. Уже собираюсь уйти, но что-то останавливает. Я разворачиваюсь и произношу:
— Тебе правда нужна помощь.
В ответ она угрюмо хохочет. Эбби по-прежнему ползает по полу, пакет с таблетками держит в руке. Лицо пошло розовыми пятнами. Тушь растеклась. Кожа вокруг губ в глубоких бороздках. Она выглядит уставшей. Она выглядит постаревшей.
— Серьезно.
Эбби моргает и отводит глаза. Она запечатывает пакет.
— Пожалуйста.
На этот раз гнева в голосе нет. Я снова маленький, снова молюсь, чтобы в мире все встало на свои места. Хочу того, чего хотел всегда: чтобы эта женщина не была наркоманкой, чтобы она нашла нормальную работу. Не хочу видеть, как она спускает все на таблетки, жутких мужиков и схемы быстрого обогащения.
— Пожалуйста, — повторяю я, хотя на успех не рассчитываю.
Эбби на меня не смотрит. Она поднимается с пола.
— Ты не имеешь права приходить и указывать, что мне делать.
— Ты сама меня позвала, — напоминаю я.
— Я передумала. Я хочу, чтобы ты ушел.
Она сует таблетки под мышку и вытряхивает из пачки сигарету.
— Не надо, — вымученно проговариваю я. — Можно жить по-другому.
Она дважды щелкает зажигалкой и прикуривает. Руки у нее трясутся.
— Я сказала: выметайся!
Тяжело сглотнув, я говорю:
— Если я уйду, то насовсем.
— Для того я тебя и выкидываю. Толку от тебя ноль, — выплевывает она.
Слова должны причинить боль, но нет, мне не привыкать.
— Ладно.
У выхода меня останавливает ее голос:
— Я не хотела такого сына.
— Да. — Открываю дверь, острые лучи света проникают в темную квартиру. — А я не хотел такую мать.
Когда все хорошо (чересчур хорошо), где-то в подсознании появляется навязчивое ощущение, параноидальная невротическая мысль, что как-то все слишком гладко, слишком правильно, слишком безупречно. Вы начинаете думать, что скоро случится катастрофа. Вы начинаете бояться, что астероиды обрушатся на землю, бояться упасть в котел с кипящим маслом, бояться рака кожи, аневризмы мозга, паразитов и гейзеров в Йеллоустоне.
Понимаете, о чем я?
Во вторник у меня этого ощущения нет.
По пути к машине я напеваю и играю в дурацкую игру на телефоне. Я занимаюсь этим больше часа и застряла на 213 уровне. Меня оправдывает только то, что в игре полно конфет и мне надо их давить.
С чаевыми в кошельке я собираюсь в магазин за продуктами. Хватит уже есть мороженое, шоколад, соленую лапшу и замороженную пиццу.
По-моему, жизнь прекрасна.
— Джемма Сэйерс!
Я с недоумением поворачиваю голову, пытаюсь сообразить, зачем ко мне идет невысокий коренастый мужчина. Синие гольфы доходят до икр толщиной с дерево. Выцветшая красная бейсболка сидит на голове криво. У него темные усы и густые бакенбарды. С чем-то серебристо-черным в руках он мчится по пятнистому тротуару. Вытягиваю шею и щурюсь на солнце.
— Посмотрите сюда! — кричит он.
Даже когда он поднимает камеру, я не понимаю, какого черта он делает и откуда он знает мое имя.
Меня осеняет после щелчка затвора. Слабый звук по ощущениям напоминает удар по ребрам или взрыв маленькой планеты.
ЩЁЛК.
Я кричу, вскидываю руки в жалкой попытке прикрыть лицо от нацеленного на меня объектива.
Фотографу плевать, что я на грани обморока, плевать, что мне нечем дышать, что сердце в груди сжимается. Он подходит и, словно мы две девушки и берем один коктейль на двоих, буднично просит:
— Прокомментируйте срыв Рена Паркхерста.
Сил пошевелиться нет, я прячу горящее лицо в ладонях. Сердце скачет. В ушах стоит гул. Все кружится и расплывается.
ЩЁЛК.
— Вы общались? Сообщения о том, что вы снова вместе, правдивы?
Я наконец-то заставляю ноги двигаться.
Фотограф не отстает. На него я не смотрю, зато чувствую жар его тела, слышу, как он шумно отдувается рядом с моим левым ухом.
— Дайте мне хороший кадр! Улыбнитесь!
ЩЁЛК.
Сквозь щели между пальцами я различаю темный блестящий объектив камеры. Передо мной. Рядом со мной. Повсюду.
«Этого не может быть. Этого не может быть».
ЩЁЛК. Он преследует меня, он ведет себя как лучший друг.
— Что вы скажете людям, которых интересует, как протекает ваша беременность?
ЩЁЛК.
К горлу подступают рыдания.
— А что насчет слухов о сексе втроем со Сьеррой Симмс? — пыхтит он. — Это правда?
ЩЁЛК.
ЩЁЛК.
«О сексе втроем?» Капли пота стекают по шее, падают в мягкие хлопковые чашечки бюстгальтера. Хочу проглотить горячую слюну, скопившуюся на языке. Хочу бороться. Хочу вырвать камеру из его коротких пальцев, разбить на тысячи кусочков, потом собрать обломки, запихнуть в блендер и измельчить до черной кашицы.
— Рен — сексоголик?
ЩЁЛК.
— Вы втайне обручились? Вы ходите на семейную терапию?
Вам, наверное, интересно, почему я не запрыгиваю в машину и не уезжаю, как бы говоря: «Катись к черту». Вы не понимаете (я до этого не понимала), что гораздо сложнее, чем вы думаете, пройти десять метров, когда на вас наскакивает толстый потный гремлин.
Стараюсь не обращать на него внимания. Смотрю на скрипучий тротуар, солнечные лучи, пробивающиеся сквозь низкие облака, на тонкие акации, глянцевые капоты машин.
ЩЁЛК.
ЩЁЛК.
Он проходит по бордюру и чуть не падает, но я не останавливаюсь. Я иду.
Тротуар. Солнце. Деревья. Машина.
— Погодите! — вопит он у меня за спиной. — Дайте хоть какую-то реакцию!
Реакцию я даю — показываю средний палец.
— Это ответ на видео Рена с извинениями?
Что?
— Что?
Слово вылетает машинально. Оно хватает меня за пятки и не дает сдвинуться с места.
— Это ответ на видео Рена с извинениями? — повторяет он и подходит ближе, чтобы сделать снимки получше.
ЩЁЛК.
Мне незачем с ним разговаривать. С раскладом я знакома: ему платят за ложь, за то, что он из меня вытащит. Я все знаю, но вопрос никуда не девается, он визжит где-то на задворках сознания, требует, чтобы его услышали.
— О чем вы?
Камеру от лица он не убирает.
— Вчера сразу после ареста Рен выложил видео.
— Я не… что?
Рена арестовали? Когда это случилось?
— Вы не знали? — снисходительно смеется фотограф.
Ответить я не успеваю. Кто-то обнимает меня сильной рукой и прижимается к лопаткам мускулистой грудью. Знакомое худи. Серые кеды без шнурков. Два слова на ухо:
— Я рядом.
Я молчу. Лэндон меня разворачивает, мы соприкасаемся от живота до бедер.
— Джемма? — Он выпячивает подбородок. Огромными руками берет меня за плечи. Он притягивает меня ближе и опускает руку на поясницу. — Все хорошо?
— Что ты… — Я слишком потрясена, чтобы говорить связно.
— Все хорошо? — повторяет он острым, как нож, голосом.
Он приподнимает мою голову, всматривается в лицо чернильными глазами.
— Я… я…
ЩЁЛК.
Лэндон дергает головой, смотрит исподлобья на фотографа.
— Все нор… нормально, — удается произнести мне.
Он переводит скептический взгляд на меня.
— Не похоже.
— Нормально, — качаю я головой, хлопая ресницами.
— Я в окно увидел, как он тебя достает.
Он прижимает меня к себе и утаскивает. Локтем он прикрывает меня от фотографа.
Не знаю, что сказать. Такое ощущение, что все выходит из-под контроля. Я будто вижу эту сцену со стороны.
Видите ее? Девушку с погаными волосами и в черных лосинах? Видите парня в худи, он обнимает ее за талию, чтобы она не упала? Видите фотографа, который бежит за ними по парковке? Смахивает на реалити-шоу, но это жизнь. Это действительно происходит.
— Это ваш новый парень? Рен знает?
ЩЁЛК.
Лэндон прижимается теснее, жарко дышит в волосы, не давая мне отвлекаться.
— Не останавливайся. Ты отлично держишься. Машина рядом.
— Джемма, вы ждете ребенка от него? Он кого-то напоминает…
ЩЁЛК.
Заглядываю Лэндону в лицо: он раздувает ноздри при каждом вдохе, на щеках розовые пятна. Он в ярости.
ЩЁЛК.
— Джемма, мы что-то не так поняли? Это вы изменяли?
Быстрым движением Лэндон отпирает машину, толкает меня вперед и тычет пальцем фотографу в лицо.
— Отвали. — Он не кричит, но в голосе улавливается неумолимая твердость. — Сделаешь еще шаг, и я…
ЩЁЛК.
Фотограф нарочно делает шаг вперед.
— Что?
Плечи у Лэндона напрягаются. Он сжимает правую руку в кулак, расставляет ноги шире, словно готовится к удару.
— Нет!
С перепугу я обнимаю его за талию. Сердце у него грохочет. Он металл, и бетон, и твердая земля. Он грозовая туча, плывущая по небу, закрывающая солнце.
— Говна кусок, — говорит он, а я тяну его за одежду и обхватываю пальцами кулак.
Целую бицепс, сдавливаю его руку до тех пор, пока через ткань толстовки он не чувствует острые ногти. «Прошу тебя, оно того не стоит».
Кажется, проходит миллион секунд, но, скорее всего, несколько мгновений. Разгоряченный Лэндон пыхтит и злится, я обвиваюсь вокруг него, как осьминог.
Он дрожит. Пальцы расслабляются.
ЩЁЛК.
— Давай… — я быстро дышу, — давай уедем, он не будет за нами следить.
Лэндон кивает и уходит к водительской стороне.
ЩЁЛК.
Меня трясет, я стараюсь сдержать эмоции и унять рев в ушах; забираюсь на пассажирское сиденье и хватаюсь за приборную панель. Камера у окна. Щелчок затвора слышен, но теперь не так громко.
ЩЁЛК.
ЩЁЛК.
Лэндон заводит двигатель, сдает назад и выезжает с парковки.
Глава 17
Я упираюсь лбом в стекло, смотрю, как фотограф исчезает из виду. От тяжелого вздоха на окне остается жемчужный круг.
— Извини.
— Что? — Покрасневший от злости Лэндон до того крепко держится за руль, что аж костяшки побелели. — За что ты извиняешься?
— Это моя вина.
— Твоя вина? — У Лэндона горят глаза. Он так сильно стискивает зубы, что слышно, как они скрипят. — Ты ни в чем не виновата. Тебе не за что извиняться. Не за что.
Я смотрю на трясущиеся руки. Не понимаю, что я чувствую. Облегчение? Стыд? Страх? Все расплывается и затуманивается. Я закрываю глаза, давлю ладонями на сиденье, чтобы прийти в себя.
— Этот человек…
— Говна кусок, — договаривает он за меня. — Клянусь, я чуть его не убил. Надо было убить.
— Я рада, что ты его не убил. Приехали бы копы, мне пришлось бы весь день отвечать на вопросы и заниматься бумажной волокитой. Ненавижу бумажки.
Сдержать улыбку у Лэндона не получается.
— Я тоже ненавижу. Бумажки бесят.
Я сдавленно смеюсь.
— Джемма?
На секунду мы встречаемся взглядами.
— Да?
В его глазах мерцают теплые беспокойные искорки. Он переводит взгляд на дорогу.
— Эта ситуация в порядке вещей? Знаю, ты не любишь об этом говорить. — Он наклоняет голову и откашливается. — Вдаваться в подробности про бывшего необязательно, но раньше ты с этим сталкивалась?
— Привыкла ли я, что за мной носятся фотографы?
— Да. — Он глядит то на лобовое стекло, то на меня. — Ты так жила?
— Нет, — твердо говорю я, отвернувшись к окну. — Моя жизнь такой даже близко не была. Когда мы с Реном только сошлись, он сидел на телефоне в студии пилатеса. Мы с трудом платили за аренду. И даже за последний год, когда он снимался в сериале… — я качаю головой, слова улетучиваются, — Рен не настолько популярен. У него есть фанаты, но…
— За ним не следят?
— В точку. Никто не ходил за нами в магазинах, не фоткал, как мы гуляем по городу. До того как Рена засняли с той женщиной, моя жизнь была спокойной. По утрам я ходила на работу, мы готовили ужин, смотрели телик. Все было нормально. Во всяком случае, мне так казалось.
— Тогда не понимаю, зачем этот чувак заявился.
— На меня фотографу было плевать, — поясняю я, нагнувшись, чтобы достать телефон из сумки. — Он говорил, что Рена арестовали… — я набираю имя Рена в поисковой строке браузера, — что-то про извинения. Понятия не имею, о чем речь.
Как только результаты высвечиваются на экране, сердце замирает.
— Нет, — шепчет она.
— Что?
Сердце бьется на полную мощность, эмоции зашкаливают, тело гудит, словно рой разъяренных шершней.
— Вряд ли…
Она замолкает. Буравит хмурым взглядом экран. Брови сведены к переносице, посреди лба появляется кривая морщинка.
— В чем дело? — На этот раз я более настойчив.
Джемма не отвечает. Гляжу в зеркало заднего вида, направляю машину на стоянку страхового агентства и паркуюсь в тени пальм.
— Что?
Голова у нее опущена. Лицо не грустное, не расстроенное. Оно бесстрастное. Весь день насмарку, я понятия не имею, что делать. Сначала Эбби, теперь вот это.
Я взвинчен как никогда. В голове кавардак. Сердце стучит о ребра. Надо было вмазать фотографу по морде. Хотя я бы лучше вмазал ее бывшему.
— Скажи что-нибудь.
Наконец-то раздается ее голос, невнятный и тихий, словно доносится из туннеля:
— Мы с Реном давно не общались. Я… я правда считала, что все кончено, но вчера его арестовали, и вчера же он выложил видео на свой официальный сайт.
— И что?
Она поднимает глаза.
— Видео обо мне.
Меня так тошнит от напряжения, что я теряюсь. Что за видео? Домашнее порно? Ох, черт. Пожалуйста, только не это.
Я наклоняюсь ближе, касаюсь ее руки. На экране телефона открыт сайт о знаменитостях. Вверху страницы снимок Джеммы с бывшим. Они улыбаются, он небрежно обнимает ее за плечи, а мне хочется залезть в телефон и оторвать ему руку.
Сердцу ни к чему очередная встряска.
«Однажды в Голливуде»
Что дальше?
— Джемма.
Она переводит глаза на меня — становится ясно, что она вот-вот заплачет. Лицо порозовело, вид осоловелый. Я чувствую ее боль.
Я снова зову Джемму по имени, такое ощущение, что все ее эмоции переходят мне. Она терзается, воздух сгущается. Дикие мысли, которые я хранил в глубине души, всплывают на поверхность.
Мысль номер один: мне страшно, что Джемма не ответит на мои чувства взаимностью.
Мысль вторая: поговорить откровенно. Объяснить и рассказать, что я не хочу быть для нее временным вариантом. Никогда не хотел.
Мысль третья: прошлое. Мое прошлое. Два года я ходил с низко опущенной головой, шаркал ногами, двигался по кругу, игнорировал злые воспоминания, грызшие меня изнутри, потому что трусил попробовать жить по-другому. И посмотрите, куда меня это привело.
Конечно, выкладывать все это Джемме, когда она мучается из-за бывшего, — это подлость.
Я наклоняюсь к окну и делаю несколько вдохов. Когда я оборачиваюсь, глаза у нее опущены, большой палец завис над синей ссылкой.
— Не нажимай, — предупреждаю я.
Но она все равно нажимает.
«Не нажимай».
— Хуже не будет, — дрожа, произношу я.
Видео загружается, лицо Рена заполняет экран.
«Хуже не будет».
Знаю, о чем вы думаете: не говори гоп, пока не перепрыгнешь.
Вы верно мыслите.
Первое, что я замечаю, когда ролик начинается, — это растрепанные волосы. Потом я вижу щетину пшеничного оттенка на подбородке и щеках, прикрытые глаза и опущенные уголки губ. Вид у Рена изящный, словно четыре дня назад он собирался помыться и побриться, но решил не заморачиваться и с тех пор отдыхает в пляжном баре в Малибу. Судя по ракурсу и качеству съемки, он снимал сам себя на телефон.
— Джемма, — начинает он неразборчивым голосом; он явно пил, кто знает, может, еще что принимал. — Малышка, знаю, я тебя обидел. Знаю, я не заслуживаю твоего прощения, но ты должна знать, что я сильно по тебе скучаю.
Изображение скачет, когда Рен куда-то садится. Видно гору грязных вещей и полупустую бутылку скотча на деревянном столике. Я узнаю кухонную стойку из темно-серого гранита, уголок классного арт-объекта, который мы нашли в Эхо-Парке, мягкие зеленые листья виноградной лозы, которую я купила в прошлом месяце. Я перевожу глаза на Рена и резко втягиваю воздух.
Боже мой.
Он сидит в моем массажном кресле.
Дайте минутку подумать, пожалуйста.
Он сидит в моем массажном кресле. Мой бывший парень, который в буквальном смысле поимел меня на глазах у всего мира, сидит в моем кресле с подогревом сиденья, двумя подстаканниками и восьмью режимами.
— Его наглость не укладывается в голове, — бурчу я, потом замечаю футболку и вытаращиваю глаза. — Еще и футболка!
— И не говори, — кивает Лэндон.
— О чем он только думал?
Я перечитываю надпись несколько раз, чтобы наверняка сложить буквы в слова правильно; травматической дислексии не наблюдается.
На простой белой футболке жирными черными буквами написано: «ПРОСТИ МЕНЯ, ДЖЕММА».
Картинка сдвигается — Рен пытается установить телефон на кофейном столике и дважды его роняет. Движения настолько резкие, что он того и гляди упадет.
После того как он все-таки устанавливает телефон, он запрокидывает голову и воет:
— Я совершил ошибку. Тупую ошибку! — Он зажмуривается и обхватывает затылок руками. — Эта официантка ничего для меня не значит, она пустое место. Пожалуйста, не разрушай то, что между нами было, из-за одной ошибки. — Он открывает зеленые глаза, в которых стоят слезы. Настоящие слезы. — Без тебя я себе места не нахожу.
Со вздохом он поднимает с пола гитару.
Серьезно? Гитара? Такое ощущение, что я схожу с ума.
— Нет, нет, нет, — шиплю я.
Он берет первые аккорды.
Рен. Гитара. И Бруно Марс.
Я ошарашенно слушаю, как он поет о том, что взялся за ум, о том, что его выгнали из рая.
Осмотрите машину. На полу не лежат мозги? У меня сто процентов лопнула голова.
Глаза у Рена прикрыты. Голова запрокинута. Следует сознаться, что он прекрасен, когда поет, на фоне нежного звука гитары высокий тенор кристально чист.
Он допевает песню, смотрит в камеру и говорит:
— Я люблю тебя, Джемма Сэйерс. Когда ты ушла из моей жизни, солнце словно потухло.
Экран темнеет.
Наступает ошеломляющая тишина.
— Все хорошо? — спрашивает Лэндон тихим голосом.
«Все хорошо?»
Я начинаю хохотать, причем не нежным женственным смехом, а грубым гоготом клинически больной женщины или ведьмы из сказок.
Лэндон откашливается. Выглядит он несчастным.
— Джемма?
От смеха из глаз бегут слезы, а из носа текут сопли. Может, всему виной адреналин, а может, я тронулась умом. Прикладываю руку к груди, хватаю ртом воздух.
— Из… извини! — воплю я. — Не знаю, почему я смеюсь, но остановиться не получается!
Он ждет, показывает на телефон.
— Ты в шоке. Это…
— Невероятно! — смеюсь я сквозь слезы. — Сначала он мне изменил и послал куда подальше. А теперь его арестовывают из-за кетчупа, и он постит для меня музыкальный подарок. Что, по-твоему, он пытается доказать?
Лэндон на меня не смотрит. Он поджимает губы.
— Думаю, он хочет тебя вернуть. Он сделает для этого все возможное.
— Ничего не выйдет, — с трудом произношу я.
— Уверена? Вас многое связывает.
— Поверь мне. — Я вытираю нос тыльной стороной ладони. — Сегодня странный день, но я уверена, что ни при каких обстоятельствах не вернусь к парню, который занимался сексом с другой, пока я сидела и ждала шоколадный мусс. — Икая, я вздыхаю и продолжаю: — Вообще-то я планирую бежать в Мексику.
— Почему в Мексику? — морщит Лэндон лоб.
— Потому что Мексика близко. И вряд ли «Вой» популярен на другом берегу Рио-Гранде, так что Рена там не знают. Буду подавать тако и текилу в кантине, где мне будут платить за дружескую беседу и козье мясо.
— Джемма… — Он наклоняет голову.
— Ты, наверное, думаешь… — я хлюпаю носом, мысли путаются, — черт, не представляю даже, что ты думаешь. Если станет легче, я не чокнутая. Просто у меня острый приступ сумасшествия.
— Ты не чокнутая.
Я хлопаю глазами и кошусь на него с подозрением.
— Ты не чокнутая, — настаивает он, взгляд темных глаз смягчается.
— А кажется, что чокнутая, — шепчу я.
Он проводит костяшками по моему подбородку, стирая слезы, которые текли по лицу.
— Иногда здравомыслие похоже на безумие.
Я снова смеюсь, но на этот раз кротко, а не истерично.
— Кроме переезда в Мексику, какие планы на сегодня?
— Планы? — Я поджимаю губы и моргаю.
— Да, есть планы? — Он тычет меня локтем в бок.
Кривлю губы и делаю вид, будто раздумываю.
— Занята, что ли?
— После преследований папарацци и нервного срыва, думаю, я свободна.
Он улыбается шире.
— Хорошо. У меня есть идея.
— Какая? Психиатрическое обследование?
— Нет.
— Это не свидание? — Паршивая шутка, знаю.
Лэндон на меня не смотрит. Он включает первую передачу, выкручивает руль вправо и жмет на педаль газа.
— Тебе придется мне довериться.
Глава 18
— Это вафельная.
— Ты не любишь вафли? — с выгнутыми бровями поворачиваюсь я к Джемме.
Она бросает на меня испепеляющий взгляд.
— Я что, коммунистка? Конечно, я люблю вафли. Я обожаю вафли.
— Тогда в чем проблема? — смеюсь я.
— Да нет никаких проблем. — Она пожимает плечами и откидывает волосы на спину. — Я удивилась, потому что время завтрака прошло.
— Какая разница? Ты что, полиция завтраков? — Я поднимаю руку, чтобы привлечь внимание администратора. Подаюсь ближе настолько, что чувствую жар ее тела, и говорю: — Вафли замечательны тем, что их можно есть когда угодно: на десерт, на обед, во время перекуса или, если ты совсем обезумела, даже на ужин.
— Верно.
— Вдобавок вафли не походят на то, что едят на свиданиях, в отличие, скажем, от мороженого. Про твои условия я помню.
— Туше, — с улыбкой опускает она глаза.
— Годится?
— Годится.
После того как мы садимся в кабинку и заказываем вафли с ягодами и взбитыми сливками, я откашливаюсь и задаю очевидный вопрос:
— Хочешь о нем поговорить?
— Нет, — сразу же отвечает она.
«Супер», — думаю я, в голове гудит от облегчения. Вряд ли я вынесу разговор о Рене Паркхерсте. Поверить не могу, что он выложил в интернет такой ролик. Как будто у Джеммы без того мало тревог.
— Хочешь поговорить про фотографа и про то, что он сказал?
— Нет. — Кажется, она в недоумении, и винить ее нельзя. — Я даже думать не могу.
— Ладно, — пожимаю я плечами. — Тогда не мучь себя.
— В смысле «не мучь себя»? — щурится она.
— Не мучь себя мыслями, — говорю я, повысив голос.
— Легче сказать, чем сделать. — Она роняет голову на грудь. — Я почему-то думала, что уйду без проблем. Я думала, что если я уеду из Эл-Эй и начну все сначала, то с тем этапом жизни будет покончено. Но от Рена опять одни сложности, опять будут печатать статьи, задавать вопросы и строить догадки. Потом всякие эксперты начнут высказывать мнение. — Она с разочарованным стоном закрывает глаза.
— И что?
— И что?
— Джемма… — указательным пальцем я рисую круги на столе, — я кое-что усвоил из соревнований по серфингу: нельзя помешать хейтерам тебя ненавидеть.
Она прикусывает нижнюю губу и отводит глаза.
— Умом я понимаю, но все равно с души воротит от того, что люди обо мне болтают. Я как будто трескаюсь по швам и не могу это остановить.
— Понимаю. Не выходи в интернет. Никого не слушай. Не дай себя втянуть во всякую хрень. А это полная хрень.
— Вряд ли получится, — нервно смеется она.
— Волну не остановить. Но если не стоять на воде, на дно тебя не утащит.
— Типа если в лесу упало дерево, а поблизости никого нет, то кто докажет, что оно действительно упало?
— Если дурак сплетничает о тебе, — улыбаюсь я, — а ты не в курсе…
— Может, ты и прав. — Она вновь прикусывает губу и смотрит на руки, сложенные на столе. — Ты не поймешь, как это унизительно и дико, когда о тебе говорят незнакомцы.
Но я понимаю. Она даже не представляет насколько.
Официантка останавливается у столика, чтобы налить еще кофе. У нее темные волосы с седыми корнями. На бейджике сказано, что зовут ее Дебра.
— Скоро подам ваш заказ.
— Отлично, — говорю я.
Перед тем как уйти, Дебра упирается руками в стол и наклоняется так, будто собирается поведать тайну.
— У меня вопрос. Парень, который стоит у гриля, занимается серфингом. Ему интересно: вы правда Лэндон Янг? Я обещала узнать.
От тревоги перехватывает горло. Я цепенею всем телом. Джемма растерянно хмурится. «Черт!»
— Ну так что? — спрашивает Дебра с легкой улыбкой на губах.
Сердце сжимается, кровь приливает к голове. Я через силу киваю.
— Он будет в восторге! — шире улыбается Дебра. — Он говорил, что он ваш огромный фанат. — Она дважды стучит костяшками по столу и уходит.
Как только мы остаемся наедине, Джемма пригвождает меня суровым взглядом.
— Что это значит?
Надо было давно рассказать, но я молчал. Я перестраховывался и избегал правды. А теперь в самый неудачный момент меня выдернули из укрытия.
— Лэндон?
Я смотрю на Джемму. Естественно, я много раз думал об этом моменте. Думал о том, что она сделает и скажет, но когда я составлял сценарий, я и представить не мог, что все сложится вот так.
Я сглатываю и говорю:
— Хочу кое-что тебе показать, но не хочу, чтобы ты злилась.
Она щурится, с губ слетает смешок.
— Ты скажешь, что втайне любишь «Никельбэк»?
— Возможно.
— Серьезно? — вскидывает она брови.
— Не совсем.
С нервным смешком я вынимаю телефон из кармана. Черт, как волнительно. Координация нарушена. Нахожу то, что ищу, и протягиваю телефон через стол.
Джемма опускает глаза, потом смотрит на меня. Она больше не улыбается. Во взгляде неуверенность.
— Что это?
«Ну погнали».
— Поиск в «Гугле».
— Боже. — Она наконец-то все понимает. Она глядит то в экран, то на меня, словно пытается убедиться, что это не галлюцинации. Минуту спустя она присвистывает. — Здесь же сотни ссылок.
— Знаю, — сиплю я.
Джемма кривит губы. Взглядом со мной она не пересекается.
— Ну и что это значит? Ты… кто?
Прерывисто вздыхаю и рассказываю правду, внимательно глядя, как ее лицо становится все бледнее. Я рассказываю, что раньше был профессиональным серфером, что обо мне пишут на фан-страницах и в прессе, рассказываю обо всем том, что она ненавидит в бывшем.
— Знаю, момент неудачный. Клянусь, я не хотел, чтобы ты узнала вот так.
— Вот спасибо, — шепчет она.
Джемма моргает, в глазах предательски блестят слезы, которые грозятся пролиться. Мне словно воткнули в сердце нож.
— Знаю, как это выглядит, — опускаю я голову.
— Знаешь? По-моему, это похоже на обман.
Меня окатывает волна паники.
— Это не обман, — шепчу я.
— А смахивает на обман, — издает Джемма короткий стон.
Она права. В силу трусости я не был честен с самого начала, и теперь она уйдет.
Мозг кипит. Я перебираю отговорки и жалкие объяснения, отчаянно ищу то, за что можно ухватиться.
— Я… я говорил, что участвовал в соревнованиях по серфингу.
Объяснение ее озадачивает. Она округляет глаза и чуть ли не хохочет.
— Это ты так оправдываешься?
— Я не оправдываюсь. Это правда.
Роняю голову на грудь. Черт, я все делаю не так.
— Правда? Ну да, про соревнования ты говорил, но ты многое скрыл! — Она показывает мое фото, где я улыбаюсь и держу над головой огромный кубок. Снимок сделан три года назад во время соревнований на Беллс-Бич. — Ты говорил, тебе было четырнадцать. Я представляла тощих подростков на пляже, мегафон и награды в виде бутылочных крышек. А не вот это.
Под «вот это» она имеет в виду пятьсот тысяч результатов поиска в «Гугле», несколько минут назад высветившихся на экране.
— Извини. — Нарастает ощущение опасности.
Мне правда жаль. Жаль, что Джемма узнала вот так. Жаль, что я не тот, кем меня хочет видеть мир. Жаль, что я неудачник. Жаль, что ее бывший снял тот ролик. Жаль, что Эбби опять торгует наркотиками. Жаль, что ситуация настолько запуталась.
— Извини, — повторяю я.
Джемма заглядывает мне в глаза. Она стискивает зубы.
В знак капитуляции я поднимаю руки.
— Надо было рассказать.
— Да уж. — На щеках проступают красные пятна. — А Клаудия со Смитом… почему они молчали? Господи, почему никто не сказал? Я давно с вами работаю, и никто не сказал ни слова.
— Я попросил забыть про этот этап моей жизни. Практически все уважают эту просьбу.
— Почему? — бросает она вопрос, как упрек.
— Потому что… — я пытаюсь подобрать верные слова, — я не хотел, чтобы ты знала Лэндона Янга.
Краска на щеках становится гуще. Джемма качает головой.
— То есть тебя?
— Нет. — Я провожу руками по волосам. — Я не хотел, чтобы ты знала его, — указываю я на телефон, — потому что ты разочаруешься.
Люди, описывая автомобильную аварию, всегда говорят, что не осознавали происходящего, пока не становилось слишком поздно.
Наверное, неправильно сравнивать сегодняшний день с аварией, но аналогии лучше не найти.
Скрежет металла. Визг шин. Хруст бьющегося стекла.
Фотограф. Видео. Лэндон сидит и пытается объяснить, зачем он меня обманул.
«Он меня обманул».
Я пропускаю все через себя. Голова кружится, кружится, кружится. По телу прокатываются волны боли и возмущения. Сердце колотится, как умирающее животное. Взволнованная кровь кипит в венах.
— Я не хотел тебя разочаровать.
Напряжение в его голосе проникает под кожу, пронзает пелену злости, заволакивающую голову. Эта фраза меня останавливает.
Я в вафельной.
Сквозь поток разговоров и звук бьющегося сердца слышно, как шипит масло в сковороде. Передо мной стоит чашка любимого кофе со сливками и сахаром. Над кассой качается туда-сюда, отсчитывая время, хвост часов в виде кошки.
Напротив меня сидит и ждет Лэндон. Руки подняты. Глаза сощурены. Он похож на заключенного, который вот-вот услышит приговор.
— Господи, с чего вдруг я должна разочароваться? — скриплю я из-за больного горла.
Лэндон трясущейся рукой забирает телефон. Он хмурит брови и что-то ищет. Ужасающий миг спустя он протягивает телефон мне.
Я не спеша читаю статью и, переваривая слова, начинаю понимать. Во всяком случае, мне так кажется.
Наркотики. Нападение. Реабилитация.
Кусочки пазла встают на свои места. «Сломленный». Такое ощущение, что я вижу Лэндона впервые.
— Ты красивая блистательная девушка. В кои-то веки показалось, что у меня появился человек, за которого стоит держаться. — Он смотрит на руки. — Знаю, я ошибся, но я не хотел, чтобы ты знала о моем прошлом. Я подумал, что, если ты узнаешь правду, ты никогда не дашь мне шанс.
Я даже кивнуть не могу. Вспоминаю вечер, когда он рассказывал о матери. «Ты слишком хорошая и не поймешь», — сказал он. Он был прав?
— Я дрался, Джемма. Часто. Я принимал наркотики. Разные, — серьезно говорит он. — Во время своих последних соревнований я набросился на фаната: он предъявил мне за то, что я закидывался прямо на волне. Он назвал меня посмешищем, а я вмазал ему с такой силой, что он плевался кровью и зубами, а потом до кучи пнул его по ребрам.
Я тихо охаю.
— Меньше чем через неделю я отключился в машине друга, пока он пытался вломиться в дом бывшей девушки. В тот день я обдолбался в хлам и подрался с копом. И в один миг… — он хлопает по столу, — карьера закончилась. Пресса сошла с ума. Спонсоры от меня отказались. По решению суда я оказался в реабилитационном центре.
Я делаю судорожный вдох и медленно выдыхаю.
— Ясно.
Он бросает на меня встревоженный взгляд из-под густых ресниц.
— Ясно?
— Ну не совсем. Я еще думаю.
— Лучше думать, чем презирать меня, — качает Лэндон головой с облегчением на лице.
— Я тебя не презираю.
— Но ты злишься?
— Не знаю, — честно отвечаю я, опустившись на спинку сиденья. — Информации многовато. Пока я отхожу, ты больше ничего не хочешь рассказать? Например, про членство в террористической организации?
— Есть такое, — улыбается он.
Он рассказывает то, что тяжело слушать. Он рассказывает, как измельчал обезболивающее и нюхал. Он рассказывает, как терял сознание и очухивался, не зная, где он и какой был день. Он рассказывает, как тусил на вечеринках и вырубался в машине.
— Сколько лет тебе было?
— Шестнадцать, — отвечает Лэндон.
— Шестнадцать? — Я даже не пытаюсь скрыть потрясение.
Он кивает.
— До этого я баловался, но в шестнадцать подсел серьезно. Я тяжело переживал смерть дяди, а в доме были наркотики.
В шестнадцать лет я смотрела повторы «Друзей» и училась играть на укулеле для школьной пьесы. Ситуация выше моего понимания.
— Твоя мама была дилером? — с трудом произношу я вопрос.
Он кивает.
— Эбби — алкоголичка, наркодилерша, преступница, картежница. Проблем целый букет.
— Эбби?
— Ей не нравилось, что мы называем ее мамой. Она считала, что ее бойфрендам ни к чему это слышать.
Я в шоке. Вспоминаю, как он рассказывал о мужиках, которые его обижали, и представляю Лэндона маленьким мальчиком. Я беру его за дрожащую руку.
— Боже мой.
Лэндон опускает глаза и моргает. Очень медленно он переворачивает руку ладонью вверх, порывисто вздыхает и расслабляет плечи.
— Лэндон?
Он смотрит на меня слезящимися глазами.
— То, что они делали, уже не имеет значения.
— Черта с два.
Он едва заметно кивает.
— Я долго злился на весь мир, много куда впутывался, а после того как я победил в турнире для профессионалов, стало только хуже. — В голосе слышатся стыд и боль. — Через четыре дня после того, как мне исполнилось восемнадцать, я одержал первую крупную победу и из человека, живущего по талонам, превратился в миллионера. Как можно догадаться, я сдуру пустил все деньги на ветер. Ничего не осталось.
— Тебе тяжело работать в баре?
Лэндон переводит взгляд на меня. Он выгибает бровь.
— Я не алкоголик. Ты хоть раз видела меня со стаканом?
Качаю головой. Он прав, я ни разу не видела, чтобы он пил что-то крепче кофе.
— Мне помогла Клаудия. — Он сглатывает и продолжает напряженным голосом: — Хотя «помогла» не то слово. Она меня спасла. Она плакала, кричала, умоляла меня взять себя в руки. Я понял, что если не сделаю этого для сестры, то ничего хорошего у меня в жизни не будет. Поэтому я смыл наркотики в унитаз, вычеркнул из жизни всех употреблявших друзей. Как оказалось, других у меня и не было.
— Ты лег в клинику?
Он кивает, большим пальцем водит по тыльной стороне моей ладони.
— Да, а потом долго ходил на групповые собрания. «Привет, меня зовут Лэндон, я подсел на опиаты», и всякое такое.
Сердце екает. Как я могла этого не замечать? Как я могла быть так близко и в то же время так далеко?
— Я не был с тобой честен, — продолжает он. — Ты не обязана мне верить, но знай: я чист почти два года.
— Верю.
На миг он сжимает мою руку, а потом отпускает.
— Больше я не употребляю. Я не пью. До встречи с тобой меня два года интересовали только волны. У меня не было того, кого я мог бы… потерять.
Пытаюсь сглотнуть ком в горле, но ничего не получается.
— Ты правда считаешь, что потеряешь меня?
Он мрачнеет лицом.
— Не знаю. Разве ты моя?
Я вздыхаю.
— Два года я соблюдал строгую диету: спал, учился и работал, — продолжает он. Ему сложно, но от этой темы он больше не увиливает. — Я чист, но ты должна знать, что оно все еще со мной.
— Что?
Он пожимает плечами и мотает головой. Пряди медных волос падают на глаза.
— Желание сбежать.
— Жажда забвения? — с любопытством спрашиваю я.
— Да, в точку.
— Так вот почему тебе нравится серфить.
Лэндон окидывает меня долгим взглядом, будто что-то выискивает.
— А может, поэтому мне нравишься ты.
От этих слов сбивается дыхание. Лицо наверняка розовеет, глаза наполняются слезами.
— Лэндон…
— Я не горжусь тем, кто я и что я делал.
После недолгого молчания я обхватываю чашку и дую на темную жидкость. Не поднимая глаз, я говорю:
— А должен гордиться.
— Почему?
— Ты многое пережил. Ты борец.
Когда я заглядываю ему в лицо, у него в глазах тоже стоят слезы.
— Ты больше не злишься? — спрашиваю я после того, как приносят наш заказ.
Последние пять минут были самыми напряженными в моей жизни, но после того как мы поговорили, опасения, засевшие в душе, начинают исчезать.
С минуту Джемма размышляет.
— Я обалдела, конечно, но, подумав, я не злюсь. В каком-то смысле я тебя понимаю. Но лучше бы ты рассказал раньше.
— Знаю и очень сожалею. Я с радостью искуплю свою вину.
— Искупишь вину? — спрашивает она, а затем откусывает от вафли.
Я киваю.
— Унижусь, сдамся в рабство — что угодно.
Она задумчиво жует.
— Ну тут все просто. С этого момента я хочу честности.
— Она твоя, — без раздумий отвечаю я.
— И ты должен рассказать самый постыдный случай. Это справедливо.
— Наверное, мое первое свидание в День святого Валентина.
Она вытирает каплю сиропа с подбородка.
— Настолько плохое?
— Настоящий кошмар.
— Что случилось? Тебя вырвало на нее? Вы сцепились брекетами? — Она сглатывает и машет вилкой. — Выкладывай, мистер.
— Мне было тринадцать лет, — смиренно вздыхаю я. — Ее звали Эмили Мур, по меркам восьмого класса она была мне не по зубам.
— Не верю.
— Поверь. — Я делаю глоток из чашки. — Эмили была крутой. Ну знаешь, за такими девчонками по школе таскаются хвостом миниатюрные блондинки.
— То есть она смахивала на ходячую рекламу жвачки?
— Точно, — смеюсь я, представляя Эмили Мур. Она была словно из рекламы жвачки. — В общем, я часто ездил на соревнования, а за неделю до Дня святого Валентина Эмили подошла ко мне в коридоре, уперла руку в бок и спросила, нравится ли она мне.
— Смело, — вскидывает Джемма брови.
— И не говори. — Я опускаюсь на спинку сиденья. Давненько я про это не вспоминал. — Я понятия не имел, как себя вести, и нес какую-то ахинею. В итоге она закатила глаза и сказала, что я могу пригласить ее на свидание, но только если куплю цветы и отведу ее в какое-нибудь классное место.
— Ее смекалка, конечно, восхищает, но она начинает пугать.
— Она очень пугала.
— Так ты пригласил ее на свидание?
— Я учился в восьмом классе. Конечно, пригласил. Готовился всю неделю. Мне хватило ума попросить Клаудию, которая, между прочим, не выносила Эмили Мур и День святого Валентина, помочь составить план восхитительного свидания.
— Она помогла?
— Еще как, — отвечаю я тоном, подсказывающим, что история примет печальный оборот. — Клаудия осталась верна себе и предложила спектакль.
— Очень клево и необычно.
— Сказала актриса.
— Бывшая актриса, — напоминает она, кусая вафлю.
— Ну да, — хмыкаю я. — В тринадцать лет машины у меня, разумеется, не было.
— Разумеется.
— В День святого Валентина отец Эмили довез нас до театра в Ла-Холье и…
— Ты нарядился? — перебивает она.
— Я навел марафет, — киваю я, — а точнее, надел штаны вместо пляжных шорт и причесался.
— Миленько.
— Короче, — трясу я головой, — я понял, что что-то не так, когда мы с Эмили шли к кассе за билетами.
— Как?
— Я заметил, что поблизости нет парней.
— Вообще?
— Вообще. А когда получил билеты, я понял почему.
Это возбуждает ее любопытство. Она упирается локтями в стол по обе стороны от тарелки.
— Почему?
— Потому что сестра отправила нас смотреть спектакль «Монологи вагины», посвященный Дню святого Валентина.
— «Монологи вагины»?
— Да, это спектакль, который состоит из монологов про расширение прав женщин и…
— Я знаю. — Она округляет глаза. — Клаудия не могла так с тобой поступить.
— Могла, — киваю я. — Она решила, что это смешно и познавательно.
Джемма хохочет, а я продолжаю:
— Знаешь, как неловко парню в тринадцать лет раз двести услышать слово «вагина»? Да еще и на свидании?
Она смеется громче.
— Эмили Мур больше со мной не общалась, а я целый год не ходил на свидания.
Это вызывает новый приступ смеха.
Я смотрю на Джемму. Она прижимает салфетку к груди, лицо розовеет от хохота.
«Чувствуешь?»
Когда приносят счет, Джемма все еще покатывается со смеху.
Глава 19
Я веду Джемму к мосту возле пирса. Мы свешиваем ноги за край, и в оранжевом свете дня я рассказываю, как в детстве сидел здесь и ел машины.
— В смысле «ел машины»? — ухмыляется она, убирая волосы с лица.
Я объясняю, что, если открыть рот и наклонить голову, будет похоже на то, будто глотаешь приближающиеся машины.
Джип «Вранглер».
Красный кабриолет.
Развозной фургон.
Пока нет машин, она спрашивает:
— Ты же знаешь, что я хотела быть актрисой?
Белый БМВ.
— Угу.
— Я говорила, почему перехотела?
Я качаю головой.
— После окончания школы я получила стипендию в университете Карнеги — Меллона и все спланировала. В голове была схема с тем, как сложатся следующие пять лет. Но в середине первого курса и схема, и универ мне надоели. Джули хотела, чтобы я осталась, но прислушиваться я не стала. Однажды утром я упаковала вещи и вернулась на запад. Достало ждать, когда же мечта сбудется. Хотелось всего и сразу. — Она замолкает. — Весь путь до Калифорнии я чувствовала себя девушкой из финала фильма. Меня будто выпустили на волю, но потом…
— Это прошло? — вставляю я, радуясь, что она говорит со мной, рассказывает о прошлом.
— В Эл-Эй меня потрясла реальность, — кивает она. — Я стояла в огромных очередях среди девушек, которые были ничуть не хуже, а то и лучше меня, все это на меня давило, и я сдалась. Перестала верить, вообще ничего не хотела. Я перестала… бороться.
— Как родители отнеслись к тому, что ты бросила учебу? — спрашиваю я, проглотив серебристый минивэн.
— Из-за того, что я хотела заняться актерским мастерством, они во мне разочаровались. Они считали, что для хобби это годится, но они были бы гораздо счастливее, если бы я устроилась в Корпус мира. — Она жует темно-синий «крайслер». Я смеюсь. — Родители познакомились в колледже, они учились по специальности «агроэкология».
Агроэкология?
— Как-то неправдоподобно звучит.
— И не говори. Но это не выдумка, это реальная специальность. Когда я была маленькой, они занимались проектом по развитию Сакраменто, а сейчас они в Танзании учат сельских жителей выращивать урожай.
Черный внедорожник. Синий седан.
— Круто.
— Круто. — Что-то в голосе наводит на мысль, что ничего крутого она здесь не видит. Прекращаю играть и устремляю глаза на Джемму. — До Танзании они на полгода ездили в Мозамбик, а до этого в Анголу. Они сотрудничают с организацией, которая по всей Африке высаживает продовольственные культуры и учит за ними ухаживать. — Джемма жует белую двухдверную тачку с тонированными стеклами. — Они хотят изменить мир.
— Вы часто общаетесь? У них должны быть спутниковые телефоны.
— Телефоны есть, но общаемся мы редко. Раньше мы были близки, но сейчас все по-другому.
Джемма скользит взглядом по крышам машин. Хочется схватить ее за подбородок, чтобы увидеть, что творится у нее в глазах.
Еще до того, как я задаю вопрос, я знаю, что ответ будет скверным.
— Почему по-другому?
— Из-за брата.
Брата она вроде бы упоминала, но не говорила, младший он или старший.
— Да?
— Не люблю об этом говорить… Он умер, — тараторит она, словно резво ныряет в такую холодную воду, что аж пальцы ног скрючиваются. — Сложно говорить. Каждый раз кажется, что все повторяется. — Джемма обхватывает себя руками, кусает внутреннюю сторону щеки. — У Эндрю был рак.
— Черт.
— Саркома Юинга выросла в костях и дала метастазы, все протекало быстро, ужасающе, болезненно, остаток жизни он провел на больничной койке. — Она качает головой, будто вытряхивает мучительные воспоминания. — Ему было всего десять лет.
— Черт, — повторяю я.
Жаль, в голову ничего лучше не приходит. Видимо, это все, на что я способен.
— Прошло почти пять лет, и… все наладилось. — Она задумывается. — Наверное, «наладилось» не то слово. Никогда ничего не наладится. Больно будет всегда. Горе никуда не уйдет. Оно как образование на мозговом стволе или позвоночнике, которое врачи не могут прооперировать.
Сердце сжимается. Неудивительно, что Джемма напряжена, ведь она так много потеряла: брата, родителей, карьеру, веру. Я в смятении. Как можно рассчитывать, что после всего пережитого она откроет мне сердце? Особенно если учесть, что я был не очень-то откровенен.
Черт.
Сердце заходится от желания ее поцеловать, но я лишь убираю волосы за ухо и беру ее за руку.
— Он был таким юным. Ребенок, который любил животных и космос, вдруг оказался при смерти. — Она запрокидывает голову. — Он столько всего не успел. Он не прокатится на гондоле в Венеции, не поедет на Мачу-Пикчу, его не ужалит медуза, он не пожалуется на обязанности присяжных, не научится водить машину, у него не будет отвратного первого поцелуя. Он никогда не прыгнет с парашютом, не поедет путешествовать с друзьями, не попробует кофе, не станет отцом. Он не побегает от быков в Памплоне, не научится нырять с аквалангом. Он никогда не повзрослеет, не прочтет книгу и не посмотрит фильм, которые ему понравятся. Несправедливо, что у него не будет шанса полюбить. Иногда это кажется настолько чудовищным, что я не понимаю, как мир существует без него.
— Джемма.
Она смотрит на наши переплетенные пальцы и вздыхает.
— Родителям сложнее. Эндрю был их ребенком.
— Но ведь фигово, что их нет рядом? Ты тоже их ребенок.
— Это другое.
— Почему же?
— В отличие от меня, они не хотели зацикливаться. Когда это случилось, я хотела говорить о нем, а они хотели размышлять о смысле вселенной. Я хотела посадить для Эндрю дерево, назвать звезду в его честь, а они хотели уехать в Африку. Я напоминаю родителям о том, что они потеряли. А это никуда не годится. Они не хотят скучать по нему, не хотят грустить, а я их огорчаю. Они хотят жить дальше, не хотят падать духом. Я уважаю их желания. — Она смотрит на меня слезящимися глазами. — Пусть ездят по миру, если им так проще. Хоть я и чувствую себя…
— Одинокой? — подсказываю я.
— Потерянной.
Сердце екает. Жаль, я не могу прогнать это чувство. Жаль, я не могу произнести верных слов, чтобы стереть все начисто и залатать трещины, как набегающая волна очищает берег.
Знаю, так не бывает. Боль не испаряется только потому, что ее успокаивают. Печаль не утихает из-за того, что на вашей странице в «Фейсбуке» постят вдохновляющие цитаты. В момент восхода солнца горе не уходит в тень. Сон не поможет избавиться от мучений. Боль становится частью вас, как кровь, глаза или зубы. Страдания приходится переживать снова и снова.
— Я рассказала, потому что… ты поделился важными моментами. — С минуту она молчит. — Как ни крути, жизнь — это лишь цепочка воспоминаний. — Джемма глотает зеленый хетчбэк. — Может, правда в том, что ничто не длится вечно.
— Не знаю. — Джемма поворачивается так, что мы почти соприкасаемся лбами. Близость немного сбивает с толку. — Думаю, что-то все же длится вечно.
~**~
— Сначала была только вода, — шепчет она.
— О чем ты?
Мы лежим на спинах, животами к небу, пятками упираемся в песок рядом с кромкой воды. Валяющаяся неподалеку обувь отбрасывает комковатую тень.
Домой неохота, поэтому несколько часов назад я позвонил Клаудии и попросил выгулять Уайта. Мы с Джеммой бродили по городу: успели на финал «Поющих под дождем» в парке Бальбоа, прогулялись по японскому саду, заглянули в маленькие магазинчики и галереи в Хиллкресте, поели тако с рыбой на Рей-стрит, а час назад, когда заходящее солнце образовывало красные и оранжевые полоски на небе, очутились на пляже.
— Забей. Глупость сказала.
Переворачиваюсь на бок, подпираю щеку рукой. Джемма не шевелится. Какая она красивая. Почти что черные вьющиеся волосы рассыпаны по влажному песку. Рот приоткрыт, белые зубы слабо сверкают. Звездный свет окрашивает веки в оловянный цвет, придает ресницам металлический блеск.
Не верится, что она не сбежала после того, как я рассказал о прошлом. Так везти просто не может.
— Не забью. — Веду пальцем по ключице, от плеча до плеча. — О чем ты?
— Во всех сказках о сотворении мира все начиналось с воды, так?
Немного не улавливаю, к чему она клонит. Мозг у Джеммы работает не так, как у большинства людей. Она перескакивает с мысли на мысль, как люди переключают радиостанции, слушая разные песни, пока не найдут ту, что соответствует настроению.
Слова и образы, точно мозаика из красивых завораживающих мыслей, вылетают изо рта, как воздух. Она вдруг начинает разговор, закончившийся два дня назад, или рассказывает о книге, которую прочитала три года назад, или говорит о шиншиллах.
— Так.
— Ты никогда не задумывался: может, это мы?
Я улыбаюсь. Сколько раз я воображал себя океаном?
— По-твоему, мы вода?
Джемма садится. Соленый ветер, дующий с воды, треплет волосы. Она давит рукой мне на грудь, пытается уложить меня на песок. Сил помешать хватит, но не хочется. Я охотно опускаюсь на спину, а она с улыбкой забирается на меня.
Тонким, как дым, голосом она говорит:
— Возможно, с этого все начинается. Возможно, вначале мы всего лишь огромное пустое море под открытым небом.
Джемма давит ладонями на живот, тянет за низ футболки. Она наклоняется так, что трется о меня грудью, а губами почти касается шеи.
— Со временем что-то меняется, и внутри себя мы создаем континенты. — Она ведет пальцами от пупка до груди. — Появляются каньоны, пустыни, леса, пляжи и все те места, где можно жить.
Я резко втягиваю воздух, когда Джемма касается груди чуть выше сердца и целует меня под ухом. Потом она поворачивает голову так, что макушка оказывается под моим подбородком, и говорит:
— Чаще всего мы на безопасной земле, но порой нас затягивает в море. Что, по-твоему, тогда случается?
Вспоминаю то, чем мы сегодня поделились друг с другом. Думаю о Джемме и о себе. Моя внутренняя география меняется, начала меняться с момента нашего знакомства — может, даже раньше.
Думаю о континентах, которые мы создаем, о сухопутных мостах, тянущихся от ее пальцев к моим пальцам, о долинах и горах, образованных губами и словами.
Беру ее лицо в ладони и привлекаю к себе. Накрываю ее губы, приоткрываю рот и вбираю ее дыхание.
— Приходится плыть.
Минута проходит в молчании.
— А если плохо плаваешь? — сквозь низкий гул волн шепчет она.
С минуту я размышляю.
— Тогда лети.
— Джемма? — слышу я сквозь прозрачную пелену неглубокого сна и приоткрываю глаз.
Мы с Лэндоном лежим в кровати лицом к лицу. Мы так близко друг к другу, что я замечаю, как сердце ровно бьется в груди. При каждом его выдохе я чувствую дыхание на губах.
На бедре лежит теплая рука. Голые ноги переплетены. Ногтями он осторожно царапает лодыжку и внимательно смотрит мне в глаза.
— Да? — лениво бормочу я.
С минуту Лэндон молчит. Медленно, словно ему больно, он проводит кончиком пальца по моим бровям.
— Твои желания не изменились?
«Мои желания?»
— О чем ты? — шмыгаю я носом и вытягиваю ноги.
— Никаких обязательств, никаких сожалений, — шепчет он.
Я полностью открываю глаза и сквозь легкий туман вижу, что в другом конце комнаты работает телевизор, внизу экрана бегут титры. Очки сбились. Мы смотрели документальный фильм о «Флитвуд Мэк», и я, видимо, уснула, как раз когда группа пошла в студию записывать второй альбом.
Спальня окрашена в серебристо-синий цвет, свет уличного фонаря льется сквозь шторы, потолок и двери шкафа оплетены тенями.
— Ты хочешь только секса? Без ожиданий? Без обещаний?
Я этого хочу? Я когда-нибудь этого хотела?
Столько всего случилось с тех пор, как мы познакомились. Я на пределе, но еще я счастлива. Не хочу это терять.
Я сглатываю и прикладываю руку к барабанящему сердцу.
— Не знаю. Возможно.
Возможно? После того, что случилось сегодня, я отвечаю грандиозным «возможно»?
Каждая клеточка души разочарованно визжит.
Я надеюсь, что Лэндон продолжит разговор и я все объясню. Но не судьба. Кончиками пальцев он дотрагивается до моего лица.
— Ладно. — Он откатывается от меня и хрипит: — Еще очень рано.
Да?
В груди болит. Глаза застилают слезы. Да что со мной такое? Говори, идиотка!
Хочется отмотать время назад и начать с нуля. Сделать все как следует. Сказать, что я боюсь снова стать девушкой, которая слепо доверяет, а потом ей разбивают сердце. Признаться, что я словно застыла, сомнения и нерешительность оплели меня в колючий кокон.
Старайся, но не переусердствуй.
Иди, но не далеко.
Прыгай, но с парашютом, чтобы не разбиться.
Вот это и есть жизнь? Существует какая-то секретная формула? Или каждый поворот, каждый выбор преграждает мешанина из правильного и неправильного, неприкрытых обид и счастья, риска и блестящих перспектив?
Сегодня я просила Лэндона быть честным, но при первой же возможности доказать, что я тоже честна, я умудрилась все испортить.
Вытираю глаза и шмыгаю носом.
— Тише, тише, — шепчет Лэндон, заметив мои слезы. — Не стоило этого говорить. Не надо было вообще поднимать эту тему.
— Нет… — я хватаю ртом воздух, — я запуталась.
Я правда запуталась. Я рыдаю и веду себя как ненормальная. Это смехотворно.
— Не надо, — тихо отвечает он и целует меня в нос. — Все хорошо. Легко и просто, помнишь?
Я давлюсь смехом. Ага, как же. Мы оба в курсе, что мы давно преодолели этот рубеж.
Лэндон вновь меня целует. За подбородок я притягиваю его ближе, а он крепко меня обнимает.
— Пожалуйста, — тихо бормочу я.
Чего я прошу? Понимания? Прощения? Сама не знаю.
А вот Лэндон вроде как понимает. На выдохе он приоткрывает губы, впускает язык в рот, затем заключает меня в теплые объятия.
Он убирает волосы с моего лица.
— Не плачь.
— Я не грущу, — говорю я, однако слезы бегут по щекам.
— Правда?
— Да, — настаиваю я, царапаю ногтями его обнаженную грудь, наслаждаюсь гладкой кожей и дорожкой тонких волосков, спускающейся по центру торса.
Лэндон вздрагивает, целует шею в том месте, где она переходит в плечо. Он скользит ладонями по ногам и останавливается на нижнем белье. Я решительно сажусь и тяну за резинку его боксеров.
Лэндон вскидывает брови. Подогнув ноги под себя, я не медлю ни секунды: снимаю очки, стаскиваю майку.
Когда тряпка падает на пол, Лэндон дышит иначе. Он подавляет стон и прикасается ко мне, ведет руками к голой груди.
Целую его в губы. Целую до тех пор, пока нам не становится больно; сердце будто вырвалось на свободу и парит где-то само по себе.
Лэндон кладет руки мне на плечи, скользит пальцами по спине. Он медленно отползает к изголовью, тянет меня на себя так, что я сажусь на него, а колени прижимаю к талии. Он держит мое лицо в ладонях и долго на меня смотрит. Настолько долго и тяжело, что я начинаю нервничать. Я ложусь на матрас, а при попытке отвернуться он сильнее хватает меня за подбородок.
— Ты такая красивая. — Он осыпает нежными поцелуями подбородок, проводит кончиками пальцев по губам. — Ты знаешь об этом?
Вместо ответа я обвиваю руками его талию и подаюсь ближе, причем настолько, что кажется, будто между нами нет ничего, даже воздуха. Телевизор замолкает, в комнате тихо. Где-то за пределами комнаты, за пределами квартиры на небе блестят светящиеся звезды.
Он со смехом переворачивает меня на спину, скользит руками по бокам, целует до того страстно, что душа чуть не покидает тело.
За последние пару недель мы с Лэндоном часто занимались сексом: долгим сексом в кровати; пылким быстрым сексом на полу в гостиной, потому что ждать не было сил; страстным сексом на футоне под испуганным, чуть любопытным взглядом Уибита; неуклюжим, почти что комичным сексом в машине после работы, когда мы пошли вразнос и пахли чесноком с лимоном. Сказала же: часто занимались сексом.
Но вот такого не было ни разу. Мы словно вросли друг в друга.
Мы двигаемся не спеша, осторожно, точно под водой. Мы трогаем, исследуем, жмемся друг к другу, держимся друг за друга. Я чувствую каждое место, где мы соприкасаемся, чувствую каждую косточку и мышцу обнаженной груди, каждый бугорок на руках и ногах, крепкие плечи, углубления, квадратные кончики пальцев.
Облизываю шею, веду языком до подбородка, посасываю и захватываю зубами мягкую теплую мочку уха.
Лэндон закрывает глаза и вздрагивает.
— Джемма.
От того, как он произносит мое имя, с предупреждением и мольбой, я дышу быстрее, обнимаю его крепче.
— Не хочу спешить, — с трудом говорит он, содрогаясь.
В ответ я беру его лицо в ладони и впиваюсь в губы поцелуем. Он хмыкает, словно в агонии, и обнимает меня за талию.
Время летит или, наоборот, тянется. Не знаю. Ощущения усиливаются, я теряю счет минутам. Лэндон жарко дышит. Хочу остаться здесь, в промежутке между ударами сердца, в спокойствии обсидиановых глаз.
Он целует меня в губы, стискивает бедра, впивается тупыми ногтями в нежную кожу. Он продвигается глубже, и начинает казаться, что я нашла пристанище у него в душе.
Мир ломается, пылает, нагревается, как ослепительное солнце. Я целую его так, словно тысячу лет не видела и не трогала другого человека, прижимаю его к себе, погружаю язык ему в рот. Я трясусь. Я трепещу. Я вздрагиваю. А когда я вскрикиваю и падаю, он мигом меня ловит.
Глава 20
Надо себя похвалить: мне удается хранить молчание почти до полудня.
— Что с тобой? — в десятый раз за десять минут спрашивает Джули.
Мы разлеглись на ступенях театра, где она репетирует «Кошку на раскаленной крыше». На нас льются желтые солнечные лучи, согревающие кожу и обжигающие лбы. Сегодня один из нестерпимо жарких калифорнийских дней, когда от яркого света болят глаза, а воздух до того сухой, что язык набухает во рту.
— Переживаешь из-за ситуации с Реном? — Она убирает волосы с плеч и обмахивает шею. — Я же сказала: если не будешь высовываться, все заглохнет через несколько дней. Неделя, максимум две, и ты исчезнешь из актуальных тем в «Твиттере».
— Само собой, я переживаю из-за ситуации с Реном. — До меня доходит то, что сказала Джули, и я вытаращиваю глаза. — Погоди… правда? Я в актуальных темах в «Твиттере»?
Джули закидывает в рот мятный леденец и ложится на ступени, рыжеватые волосы рассыпаются по серому цементу.
— Не хотела говорить, но да, это правда. Его перевоплощение в Бруно Марса собрало более миллиона просмотров. А надпись на футболке «Прости меня, Джемма» стала популярным хештегом. Ведущая утренних новостей была сегодня в такой же футболке, и после этого ситуация обострилась.
Я издаю стон, мысли скачут.
— У тебя есть страница в «Википедии».
— Та-а-а-ак… — я медленно вздыхаю, — значит, моя жизнь стала мемом. Но как бы безумно ни звучало, нервничаю я по другой причине.
У Джули вытягивается лицо.
— Боже мой, — настораживается она, — все дело в пьесе, да? Тебе не нравится пьеса.
— Да нравится мне пьеса.
— Врешь, — заявляет она, садится и скрещивает руки на груди. — Я сама хотела, чтобы ты посмотрела и высказала свое мнение. Я выдержу, Джем. Говори прямо.
— Джули, я…
Она запрокидывает голову и машет рукой в сторону театра.
— Так и знала, что все ужасно! — Она краснеет и чуть ли не визжит: — На прошлой неделе я сказала Мартину (он играет Брика), что он не похож на скорбящего. Знаю, я могла бы больше привнести в свое выступление. Ты заметила, что мне тяжело дается первая сцена? Не понимаю, в чем проблема. Я не улавливаю, какие эмоции я должна передать и…
— Джулс! — перебиваю я и хватаю ее за руку, которой она размахивает. — Пьеса отличная. Уймись. Дело в другом.
Джули прекращает возмущаться и хлопает ресницами.
— В чем?
Вместо ответа я набираю имя Лэндона в поисковике и нахожу сайт, где подробно рассказывается о его серферской карьере, включая победы, а еще содержится куча статистических данных, которые кажутся тарабарщиной. Всего я рассказывать не буду, но хоть чем-то поделиться надо.
Джули с любопытством морщит лоб, берет телефон и смотрит в экран. Спустя минуту она удивленно произносит:
— Не поняла. Он кто?
— Видимо, в мире серфинга, — отвечаю я, опустившись на локти, — Лэндон Янг как второе пришествие Христа.
— Давай еще раз, — недоверчиво морщится она.
— Твой сосед, — медленно говорю я, делая замысловатые движения пальцами, которые больше похожи на знаки в бейсболе, чем на язык жестов, — был знаменитым серфером. Он объездил весь мир, участвовал в соревнованиях и был великолепен.
— Мы говорим о твоем Лэндоне? О брате Клаудии?
— Да.
— Не может быть, — округляет она голубые глаза.
— Еще как может.
— Нет!
— Да! — Я смотрю ей прямо в лицо.
Джули опять опускает глаза на телефон. Она пролистывает страницы, блуждает по лабиринту фотогалереи.
— Обалдеть.
— Я того же мнения.
Она натыкается на профессиональный снимок голого по пояс Лэндона: он стоит по колено в зеленовато-голубой воде, серфборд держит под мышкой, на лице дерзкая ухмылка. Понимаю, почему Джули потеряла дар речи. Вчера, когда я нашла это фото, я онемела минимум минут на пять.
— Офигенно.
— Впечатляет, да? — вздыхаю я.
— О да, — фыркает она, потом продолжает читать.
— Джулс, ты знала?
Она поднимает глаза и хмыкает.
— Как у тебя только язык повернулся? Разумеется, я не знала, иначе сказала бы.
— Так я и думала, но все равно не могу поверить, что Клаудия молчала.
Она качает головой.
— Кто бы мог подумать, что мой замкнутый сосед, который работает в баре и ездит на развалюхе, раньше был профессиональным спортсменом? А какой у него пресс! — указывает она на телефон. — Очуметь.
— И не говори! — соглашаюсь я и беру у Джули мятный леденец.
— Дело-то нешуточное. По-моему, с этого он должен начинать знакомство.
Втягиваю леденец в рот, поджимаю губы и кладу руку на колени.
— Не помешало бы.
— Ну и что ты планируешь делать? — Джули заправляет волосы за ухо.
— Без понятия. — Настроение падает.
— Тебя это не заботит? Ты серьезно хочешь связаться с очередным парнем, у которого есть армия фанатов? Это сумасшествие, нет?
— Лэндон не похож на Рена, — медленно произношу я, обдумывая слова. — Он не стремится быть в центре внимания, не переживает из-за волос или имиджа. Он другой.
— Ладно. Другой — это хорошо.
Я пробегаюсь взглядом по высоким тонким пальмам и останавливаюсь на залитой солнцем траве.
— Он совсем не такой, каким мы его считали. У него богатый внутренний мир. Если бы ты знала, каким он был… — Я качаю головой, не в силах договорить.
— Офигеть.
— Что? — Я перевожу глаза на Джули.
— Просто офигеть. — Она касается моей руки. — Я знала, что он тебе нравится, и я помню, что я над этим прикалывалась. — Она хохочет, качает головой. — Ты, дорогая моя подруга, по уши втюрилась в Лэндона Янга.
— Нет… — Да кого я обманываю? В знак поражения я вздыхаю. — Это в мои планы не входило.
— К черту планы! — смеется Джули.
— Тебе не кажется, что я идиотка? Как-то быстро все развивается, нет?
Она пожимает плечами и ложится на ступени.
— Да, ты идиотка. Да, все развивается быстро. Но я не думаю, что ты должна останавливаться.
— Почему?
— Господи, — усмехается она, — неужели не ясно?
Я не отвечаю, и Джули ухмыляется.
— Что? — делаю я нетерпеливый жест.
— Ты любишь его, Джем, — упрекающим тоном заявляет она, ткнув пальцем мне в грудь.
— А что, любовь существует? — выпаливаю я. — Может, это обман, который распространяют «Холлмарк» и авторы любовных романов?
— Это у тебя надо спросить, — пожимает Джули плечами. — Это ты влюблена в Лэндона Янга.
— Не скажу, что я его люблю, — говорю я, унимая нервную дрожь. Не хочу улыбаться, но яркое голубое небо не дает удержаться. — Но и отрицать не буду.
Иногда время — это главное.
Как, например, сейчас.
Я мгновенно понимаю, что стук в дверь не сулит ничего хорошего.
Как? На часах одиннадцать утра.
«Это не Клаудия», — думаю я. Она на работе.
Это не может быть Джемма: несколько часов назад она ушла кормить Уибита и заниматься делами. Она поцеловала меня на прощание и сказала, что увидимся мы вечером: она пообещала Джули, что приедет в кампус посмотреть генеральную репетицию пьесы.
В квартире тихо. Я прекращаю стучать по клавиатуре. Я даже не дышу, да и Уайт вроде тоже. Тишину нарушает повторный стук в дверь. На этот раз Уайт поднимает голову и лает.
Сохраняю поэму, которую пишу для урока писательского мастерства, и отталкиваюсь от стола. Натягиваю скомканную футболку и выхожу из спальни. Дышу с присвистом, грудь вздымается и опадает. Медленные шаги эхом отдаются в гостиной.
Когда я открываю дверь, в глаза бьет до того яркий солнечный свет, что приходится щуриться. Затем я вижу значок, блестящие ботинки и серьезное лицо полицейского, стоящего передо мной.
У него близко посаженные глаза и поджатые губы.
— Лэндон Янг?
— Да.
— Эбигейл Янг — ваша мать?
Все, что меня окружает, приобретает четкие очертания.
— Да. Да, она моя мать.
Глава 21
Джули останавливается на верхней ступени и кричит:
— Ты!
Меня тошнит. Тусклые белые звездочки вспыхивают перед глазами, кружатся и мерцают. Начинает казаться, что я рехнулась, меня бросает в жар, боюсь, меня вырвет прямо здесь, на балконе. Я хлопаю ресницами. Из открытого рта раздается только писк.
У меня приступ паники.
— Если ты считаешь, — рычит Джули, — что ты можешь точно с неба свалиться и мы не отрежем тебе яйца и не съедим их с арахисовым маслом и тостами, а потом…
Я бью подругу по руке, прерывая напыщенную речь.
Яйца с тостами и арахисовым маслом? А что, так можно?
— Джулс, — скриплю я, сердце болезненно переворачивается.
— Что? — хмурится Джули.
Я поднимаю палец, давая понять, что мне нужна тишина. Потом я расправляю плечи, зажмуриваюсь, задерживаю дыхание и загадываю желание, но когда я открываю глаза, мой бывший все равно стоит перед нами.
Он привалился спиной к двери нашей квартиры, ноги выставлены вперед, руки скрещены на груди. Он помылся и побрился с тех пор, как запостил ролик. Неопрятный парень с разбитым сердцем ушел в прошлое, его место занял селебрити в дизайнерских лоферах, дорогих часах и очках, которые стоят больше, чем большинство платит в месяц за квартиру. На нем оранжевая рубашка с воротником и зауженные кремовые брюки. «Он похож на рожок мороженого», — думаю я.
— Привет, — все, что говорит он.
— Вот же предводитель мудаков, — свирепеет Джули. — Наглости тебе не занимать, раз ты заявился сюда.
Я зажимаю рот рукой и захожусь в сиплом хохоте.
— Предводитель мудаков?
— Как думаю, так и говорю, — щурится она. — Предводитель мудаков.
— Слушай, — подает голос Рен, он поднимает очки на светловолосую голову, явив тем самым сверкающие зеленые глаза, — я понимаю, что ты не горишь желанием со мной общаться, но мне надо было с тобой увидеться.
Я сглатываю желчь, поднимающуюся к горлу, призываю сердце и легкие угомониться.
— Зачем?
Он отталкивается от двери, улыбается непринужденно и спокойно, словно в нашу последнюю встречу его штаны не были спущены до щиколоток и не было согнувшейся пополам полуголой девицы.
— Я подумал, что мы можем поговорить.
Поговорить? Серьезно?
— Хочешь поговорить?
Мне нужно это прояснить. Мне нужно это записать, подписать, заверить у нотариуса, отнести судье и внести в протокол.
— Новый статус: ей нечего тебе сказать! Возвращайся в Эл-Эй, сходи на колонотерапию, сделай селфи или еще чего.
Джули, давняя сторонница концепции «власть женщинам», включает полноценный режим стервы. Руки она упирает в бока, подбородок воинственно опускает. Того и гляди изо рта вырвется пламя.
За плечо я тяну ее в сторону балкона, чтобы посовещаться.
— Джулс, — шепчу я дрожащим голосом, — иди домой. Я скоро приду.
Она округляет голубые глаза.
— Идти домой? Только не говори, что веришь ему на слово. Мне напомнить, какая он паскуда? Перечислить список его преступлений против человечности?
— Не верю я ему! — отвечаю я, выпятив грудь. — Мне надо… — черт, я не знаю, что мне надо, — остаться одной.
Джули не рада. Она смотрит на небо, делает успокаивающий вдох, словно готовится к битве.
— Ладно, — бурчит она.
— Не надо так, — расстроенно прошу я.
Она глядит куда-то вдаль.
— Нормально все. Будь осторожна. — У входа в квартиру она тычет двумя пальцами в Рена и злобно шепчет: — Чума на твой дом, Рен Паркхерст.
Не знаю, то ли смеяться, то ли морщиться.
— Занятно, — улыбается Рен, когда мы остаемся одни.
Я молчу, тереблю низ футболки и переминаюсь с ноги на ногу.
— Значит, ты хочешь поговорить?
Он заглядывает мне в глаза.
— Да, поговорить. Это когда я произношу слова, а ты слушаешь и отвечаешь. — Я не хмыкаю в ответ на шутку, и он добавляет: — Неподалеку есть кофейня. Можно пойти туда и выпить по чашке кофе. Я прошу всего несколько минут.
— Не думаю, что ты имеешь право что-то просить. Даже несколько минут.
— Джемма, — произносит он умоляющим тоном, лицо превращается в маску раскаяния. Он тянется к моей руке, но я отступаю. — По-твоему, я не понимаю, что я облажался? Не знаю, слышала ты или нет, но у меня ехала крыша.
— Я слышала про арест. — Сжимаю потные руки в кулаки. — И видела ролик.
— Тогда ты знаешь, что я по тебе скучаю. Время вспять не повернуть, но ведь можно вполне по-человечески выпить вместе кофе. — Он закрывает глаза и делает вдох. — Я тебя люблю.
Каждая брошенная девушка хочет слышать: «Я скучаю», «Я тебя люблю», «Я облажался». Несколько недель назад я представляла этот момент по меньшей мере дюжину раз. Но в мире фантазий меня однозначно не мутило от замешательства.
— И что я должна ответить?
Он подходит ближе. Не успеваю и глазом моргнуть, как он теплой рукой обхватывает мое запястье. Жест настолько успокаивающий и знакомый, что тревога, бередящая душу, утихает.
— Отвечать ты ничего не должна. Но на кофе соглашайся.
Когда я впервые пригласил Джемму посерфить, она сказала, что некоторые вещи не меняются — например, закон Ньютона, законы Кеплера о планетных движениях, теория относительности. Теперь в список можно добавить еще кое-что: вечный холод в больницах.
Клаудия расхаживает туда-сюда. Уже два часа она ходит по коридору, освещенному люминесцентными лампами. Руки сложены на груди, тело напряжено и неподвижно, словно ее обернули в целлофан. Ее трясет, потому что здесь холодно, как в мясохранилище. Но стоит предложить ей остановиться и сесть или хотя бы накинуть мое худи, она вонзает в меня взгляд, который вывел бы из себя даже Чака Норриса.
Смит здесь, с нами. Он либо кружит по приемной, останавливаясь, чтобы посмотреть на акриловые картины, словно он в художественном музее и анализирует разновидности и значение цветов, либо ходит к ближайшему автомату за никому не нужными снеками и газировкой.
В приемной мы не одни. Напротив меня мужчина в полосатой футболке сидит с девушкой, которая уткнулась заплаканным лицом ему в руку. Он дрыгает ногой и проверяет телефон, словно информация о жене каким-то образом материализуется в ленте «Фейсбука». Рядом с журналами сидит пара. Их дочь упала и ударилась головой о бордюр.
Каждый раз, когда в конце коридора разъезжаются стеклянные двери, все поднимают глаза и задерживают дыхание. Иногда кто-то останавливается, но в основном все быстро проходят мимо — наверное, спешат домой или в кафетерий. Иногда у людей угрюмо поджаты губы, а взгляд серьезный. Но, как правило, все улыбаются, словно только что услышали шутку. Меня это бесит, но потом я думаю: «А что еще остается, если ты этим живешь?» Честно говоря, когда люди проходят мимо, все вздыхают с облегчением. Мы все ждем новостей, точнее, правильных новостей. Отсутствие новостей — это неплохо.
Я все время вспоминаю последний визит в больницу. Это случилось тем самым вечером, когда я угробил свою карьеру. Тогда я был в хлам. В глазах мутилось, я слышал белый шум. Окровавленный кулак распух после того, как я вмазал копу. Мне наложили десять швов около линии роста волос, поскольку меня били головой о тротуар.
Медсестра в темно-зеленом халате что-то мне дала.
— Чтобы не чувствовать иглу, — сказала она.
Чувствовать? Смешная шутка. В таком состоянии я не чувствовал вообще ничего.
Тем вечером мне предъявили обвинения, полицейский не отходил от меня ни на шаг. Я даже в туалет ходил с копом, смотревшим, как я расстегиваю ширинку.
Иронично. Сейчас я хочу поговорить с полицией, но на вопросы ответить некому.
— Лэндон. — Я смотрю на Смита. Видимо, он зовет меня не первый раз. — Все будет хорошо.
— Н-да? — заламываю я бровь.
— Естественно. — Он падает на стул рядом со мной и кладет ногу на колено. С тяжелым вздохом он осматривает коридор, следит глазами за сестрой. — Хочешь что-нибудь из автомата?
Я качаю головой и моргаю, чувствуя, что веки замерзли.
— Точно не хочешь, чтобы я позвонил Джемме?
Я поджимаю губы и бросаю:
— Нет, сначала надо что-нибудь узнать.
Со вздохом он смотрит в сторону регистратуры.
— Такими темпами на это уйдут годы.
Он прав. Эбби в операционной уже несколько часов, никто ничего не сообщает. Мы точно знаем, что в 2:22 ночи сосед нашел Эбби на полу в ванной и вызвал скорую.
Сотрудники скорой ее стабилизировали, но возникли осложнения — что-то с сердцем. Она приходила в себя и сказала, что приняла бензо и вколола дилаудид.
Больше мы ничего не знаем. Мы задавали вопросы, но ответы получали размытые: «Врачи делают что могут», «Скоро что-нибудь будет известно».
Так что мы ждем.
К нам подходит полицейский.
Следователь в желтой рубашке с короткими рукавами принимает мое заявление. Все проходит быстро и продуктивно. Я рассказываю, что видел ее вчера. Да, я знал, что она опять употребляет. В конце он дает мне визитку и хлопает меня по спине, словно мы друзья.
Клаудия смотрит на меня круглыми глазами. Она делает осторожный шаг вперед.
— Ты ее видел?
Вопрос рассекает воздух. Ответ застревает в горле. Я сглатываю горечь. Я начинаю говорить резким голосом, но шорох стеклянных дверей и топот шагов меня останавливают.
Все поворачиваются в одном и том же направлении. Кровь приливает к голове, я думаю о ветрах, сносящих линии электропередач, о гигантских волнах, поглощающих берег.
На этот раз нет игривой улыбки и целеустремленной походки. На этот раз серьезные глаза устремлены на меня.
Глава 22
— Макиато с фундуком скоро будет готов.
Пока Рен делает заказ, я цокаю языком и сквозь запотевшее окно смотрю на хаос, разворачивающийся на тротуаре: молодая мать, толкающая коляску, уворачивается от скейтбордиста, мужчина в элегантном деловом костюме разговаривает по телефону и яростно размахивает руками, чуть дальше нетерпеливо сигналит водитель, безупречно одетый пожилой мужчина истошно кричит что-то по-испански.
Не знаю, что я здесь делаю. Не знаю, что я чувствую. Мне не грустно. Мне не радостно. Ауровед наверняка решила бы, что я сложная и замкнутая.
— Пожалуйста.
Рен выдергивает меня из мыслей. Он с улыбкой ставит две чашки на круглый столик.
— Спасибо. — Я отворачиваюсь.
Он мнется, прекращает улыбаться.
— Я взял круассаны. Девушка сказала, что они лучшие в городе, и предложила попробовать их с медом.
— Ладно. — В какой-нибудь альтернативной вселенной меня ну очень заботят круассаны с медом.
Рен кивает и бежит к стойке. Минуту спустя он возвращается с белой керамической тарелкой, где лежат слоеные круассаны, и медведеобразной бутылкой с медом.
— Ну что, малышка, как дела? — спрашивает он и между тем берет чашку с кофе.
Я замираю. «Малышка?»
Он троллит меня, что ли?
Мы давно не общались, но он все равно считает, что может звать меня малышкой? Со вздохом я оглядываюсь и понимаю, что идея была очень-очень плохой.
— Малышка?
Наверное, Рен заметил, как я изменилась в лице. Я натягиваю фальшивую улыбку.
— По-твоему, звать меня малышкой — это смешно? — резко спрашиваю я.
Рен ставит чашку и встречается со мной взглядом. Он молчит.
— Тебя реально волнует, как у меня дела? — продолжаю я тем же пронзительным голосом. — Мы будем чесать языками и с любовью вспоминать прошлое? В этом задумка, да?
— Джемма, если ты дашь мне об…
— Надеюсь, ты не собирался объясняться, — перебиваю я, зажмуриваюсь и качаю головой. Челка щекочет ресницы. — Ты мне изменил. Ни одно объяснение не поможет об этом забыть. Слышать не хочу, что я все не так поняла и в действительности ты делал прием Геймлиха. Я достойна лучшего.
Женщина, сидящая в ближайшем кресле, начинает заинтересовываться нашим разговором. Она то и дело бросает взгляд в нашу сторону и достает телефон. Осмелюсь предположить, что она просматривает фотографии Рена и пытается сообразить, угадала она, кто мы такие, или нет. Супер.
— Я и не надеюсь, что ты забудешь. Я просто хочу поговорить…
Он затихает, повисает странная тишина, когда каждый ждет, что другой заговорит. Рен запускает пальцы в волосы.
— Это, конечно, не оправдание, но студия очень на меня наседала.
— Что это значит? — Я не добавляю: «И какое это имеет отношение ко мне?»
— Это значит, что сериал меня измотал, соблазн быть молодой голливудской звездой стал невыносимым. — Он складывает руки на столе. — Но в глубине души ты знаешь, что я не такой. Я не хочу быть таким.
— Похоже, ты все-таки пытаешься объясниться.
— Ты должна знать…
Я его перебиваю, потому что мне неловко засовывать пальцы в уши и высовывать язык:
— Ну вот опять. Я не хочу ничего знать о том, что тебе довелось пережить. Ты обидел и унизил меня. Точка.
— Джемма, если ты хотя бы послушаешь, ты поймешь…
— Хватит! — выплевываю я. — Нечего тут понимать. Чего ты хотел добиться своим приездом?
Он закрывает глаза и глубоко вздыхает, словно я истеричный ребенок, а он мне потакает.
— Случай с официанткой — это ужасная ошибка. Больше этого не повторится.
— Со мной точно не повторится.
— Я совершил ошибку, — кивает он, игнорируя мою злость. — Кошмарную ошибку.
— Мне до фонаря! — всплескиваю я руками. — Какая теперь разница? Ты же… встречаешься со своей партнершей, нет?
— Фото со Сьеррой было сделано, — хмурится он, — когда мы снимали сцену. Журналы, как обычно, все напутали.
Я вздыхаю и закрываю глаза.
— Слушай, я знаю, что сама об этом заговорила, но это вообще неважно. По мне, так трахайся с официанткой, спи со Сьеррой Симмс, или Кэти Перри, или Кейт Уинслет, или любой лохушкой.
Рен разочарованно надувает щеки и опускается на спинку кресла. С минуту он таращит на меня зеленые глаза, скользит взглядом по лицу в поисках ответов.
— Опомнись, что ты говоришь?
— Не хочу ничего слушать, сказала же. Все кончено.
— Ладно, я не буду объяснять любви всей своей жизни, почему я облажался, но ничего не кончено. Не думай, что я сдамся и откажусь от наших отношений. Я хочу двигаться вперед, но у нас ничего не получится, пока ты не отпустишь прошлое.
Эту речь сочинил один из сценаристов «Воя»? Эти реплики должны внушить мне чувство ничтожности и стыда?
Мудрые слова — это хорошо, когда их произносят мудрые люди, а когда ими разбрасывается эгоистичный придурок, это всего лишь слова.
— Ты не понимаешь, как все устроено. Нельзя спеть песенку под гитару, заявить о бессмертной любви и надеяться, что я уступлю, как какая-то неадекватная бестолочь. Мне все равно, сдашься ты или нет. Я поставила точку, а остальное меня не волнует.
Тишина. Рен возмущенно на меня глазеет. Он фыркает, потом берет бутылку с медом и поливает круассаны.
— Слушай, — говорит он уже без нежности в голосе, — я знаю, что обидел тебя. Я понимаю, что тебе мешало внимание, но я приехал поговорить о том, что принесет пользу нам обоим. Раньше ты никогда не поступала безрассудно, и мне хочется верить, что, несмотря на наше прошлое, ты останешься объективной.
— Безрассудно? — ахаю я. Он всегда был таким? Уже и не помню. — По-твоему, я веду себя безрассудно? После всего, что я пережила по твоей вине, я могла бы сжечь твои шмотки, и в этом не было бы ни капли безрассудства.
— Завязывай истерить.
Истерить?
— Шутишь, что ли?
Он закатывает глаза и ставит бутылку. Золотистая струйка стекает с морды медведя на лапу.
— Ты не улавливаешь сути нашего разговора. У нас есть шанс.
Пульс ускоряется, к лицу приливает обжигающая волна гнева.
— Какой еще шанс?
— Эта ситуация открыла мне глаза. — Он опять опускается на спинку кресла. Только теперь он машет руками и оглядывает кофейню, словно ищет вдохновение. — Ты в курсе, как упорно я трудился, чтобы получить роль в «Вое». Не скажу, что меня не устраивает режиссура сериала, но сомневаюсь, что меня ведут по верному пути.
Я смотрю на него с подозрением.
— Ясно.
— Джемма, — упорствует он, — сериал отличный.
— Но? — говорю я, чувствуя, что это еще не все.
— Но я не хочу на этом останавливаться. Хочу стать уважаемым человеком. Не просто телезвездой, а тем, кто снимается в кассовых фильмах. До этого рукой подать, но мне нужен был толчок. Момент, если угодно. — В зеленых глазах вспыхивает возбуждение. — До того как ролик завирусился, СМИ в лучшем случае обращали внимание на мои стрижки. А вот в последнее время журналисты приходят к студии, где мы снимаем, ставят палатки у дома. Это потрясающе! Люди исходят слюной в надежде узнать больше. Они в буквальном смысле роются в мусоре, чтобы выяснить, что я ел на завтрак, — довольно хмыкает он.
Накатывает тошнота. На что он намекает?
— Что ты… что ты хочешь сказать?
— Я говорю о том, что момент настал. А мы с тобой стоим на обрыве.
— На обрыве, — повторяю я.
— Именно. — Он улыбается, радуется, что я поняла. — Мы с агентом много общались с консультантами и пиарщиками, и общее мнение таково, что в Голливуде нет такого понятия, как плохая реклама, если только ты не сайентолог или педофил.
Кожу покалывает от жара, челка прилипает к лицу.
— Рен, ты серьезно?
— Конечно, серьезно. Ты хоть представляешь, сколько работников индустрии продали бы душу дьяволу в обмен на то внимание, которое мы получали с момента расставания?
— Я не… — меня мутит, словно я выпила галлон кипящего растительного масла, — что ты предлагаешь?
— Деловое соглашение. Жаль, конечно, что добиться твоего прощения не выйдет, но у нас и так все может получиться.
Я качаю головой.
— Нельзя…
— Можно, — говорит он, не поняв меня. — Ты многим близка по духу, поэтому люди тебя любят. Ты нужна нам, Джемма! Поверь, это не высшая математика. Я закатил сцену в бургерной, записал сопливую серенаду, и нам тут же предложили собственное реалити-шоу.
Сердце колотится о ребра. В голове стучит, мозг словно превратился в кашу. Не знаю, с чего начать.
— Хочешь сказать, — глубоко вздыхаю я, — ты инсценировал арест?
— Нет, — говорит он, откусив от круассана, — арест был настоящим. — Он жует. Глотает. — Чтобы произвести впечатление на таблоиды, без этого было не обойтись. Но, малышка… — он опять жует, крошки прилипли к подбородку, на губах блестит мед, — ты серьезно поверила, что я психану из-за кетчупа?
По спине прокатывается волна отвращения.
— А песня? Ты правда записывал и постил ролик по пьяни? Тебе хоть чуть-чуть не все равно или эмоции тоже фальшивые?
Маленькой белой салфеткой он вытирает рот.
— Джемма, ты меня не слышишь.
Я наклоняюсь так, что кончики волос касаются столешницы.
— В смысле? Я слышу ровно то, что ты говоришь.
Он делает успокаивающий жест, нервно оглядывается через плечо. Уже поздно. На нас обратила внимание вся кофейня.
— Тебе, наверное, надо все переварить. Возьми пару дней. Агент говорила что-то про участие в ток-шоу, но можно отложить до следующей недели. Если хочешь, я попрошу ее прислать соглашение о неразглашении информации и еще кое-какие документы. За это время ты их изучишь.
— Документы?
Он кивает и откусывает от круассана.
— Стандартные заморочки. Твой адрес у меня уже есть, не переживай.
— Откуда у тебя адрес Джули? — спрашиваю я, ошарашенная предложением.
— Ты дала мне адрес, чтобы я отправил вещи, помнишь? — отвечает он с полным ртом. — Так я тебя и нашел.
Я кладу руки на край стола и заставляю себя произнести:
— Ты о массажном кресле, которое ты должен был отправить, но в итоге решил украсть?
Рен смеется, а я представляю, как выливаю ему на голову нетронутый макиато с фундуком.
— Не расстраивайся, — подмазывается он, наконец-то раскусив мой испепеляющий взгляд. — Если все пойдет хорошо, ты купишь себе десяток кресел.
— Что мне с ними делать?
Рен поднимает плечи и разводит руками. На подбородке у него крошки.
— Не знаю. Но у тебя будут варианты, а варианты — это хорошо. Дармовая реклама тоже.
В голову приходит мысль. Плохая мысль.
— Рен, — морщу я нос, — у тебя был адрес Джули. То, что вчера за мной ходил фотограф, — это твоих рук дело? Скажи, что я параноик.
Он мнется. Вот, собственно, и ответ. Это Рен послал ко мне фотографа. Все это организовал он, как какой-то тупой кукловод.
— Твоих! — Я зажимаю рот рукой и резко втягиваю воздух. Невероятно.
— Звучит ужасно, но ты должна понять, что может стать с твоей карьерой, — огорчается он. — Больше не будет позорной работы и тупиковых проб. И это не пожизненный приговор, малышка. Мы должны появляться вместе на всяких публичных мероприятиях и делать вид, что мы счастливы, вот и все. — Под столом он дотрагивается до моей ноги. — Если хочешь встречаться с другими, мы что-нибудь придумаем. Главное — осторожность.
— Осторожность? — бормочу я, разрываюсь между слезами и яростью, горло сдавливает, меня трясет.
— Да.
Он замолкает. А я вспоминаю Лэндона. Думаю о пронзительных темных глазах, низком голосе, о том, как я дрожу, когда он ко мне прикасается. Все сливается воедино и сражает наповал. Джули была права. Джейн Остин была права. Эмили Бронте была права. Любовь существует. Она опасна, и хрупка, и страшна, но она стоит того, чтобы рискнуть. Все остальное — это пустая трата времени.
Более того, я понимаю, что я не обязана здесь сидеть, не обязана слушать то, что Рен Паркхерст хочет сказать. Я ничего ему не должна. Может, я с ним и жила, но сердце ему не отдавала.
— Ты наконец-то станешь человеком.
— Рен, — отдергиваю я ногу, — я уже человек. Но за все то время, что мы были вместе, ты не удосужился это заметить. Ты не спрашивал меня про смерть брата или почему я не общаюсь с родителями. Рядом с тобой я не чувствовала себя особенной. Ты даже не пытался меня понять или вникнуть, почему я поступаю так, а не иначе. Да и я тоже этого не делала. Мы друг другу не подходили. Нам было удобно.
У Рена на лбу появляются тонкие складки. Он смотрит на стол и мотает головой.
— Давай не будем отвлекаться на прошлое.
Я не слушаю. Меня разбирает злость. Я так сильно толкаю стол, что кофейные чашки гремят, а бутылка с медом опрокидывается на круассаны.
Рен придерживает стол.
— Господи, сядь! Люди смотрят.
— Хочешь, чтобы я сдерживалась? — хватаю я ртом воздух.
— Да, — горячо шепчет он.
— Забудь. Пусть все смотрят! — кричу я, указывая на зевак. Я совсем ошалела. Сердце грохочет в ушах, я не чувствую ног. — Весь мир видел, как ты занимаешься сексом в туалетной кабинке. Какое тебе дело до того, что все увидят, как ты ругаешься с бывшей? Ты же хотел внимания. Ты же об этом просил. Это же дармовая реклама.
— Не начинай. — Он поднимается.
— Еще как начну. — Я вешаю сумку на плечо и качаю головой. — Больше ни секунды не хочу здесь сидеть. Ты урод, — срывается у меня с языка. Я впиваюсь в Рена круглыми глазами и смеюсь, точно меня осенило. — Ты и правда урод.
Он смотрит на меня так, будто я сошла с ума.
— Джемма, хватит.
Мне надоело слушать. Надоело быть замкнутой девушкой, боящейся собственной тени. Рен не успевает сказать ни слова: я беру золотистого мишку и выдавливаю мед. Прямо Рену на голову.
— Чокнулась, что ли? — визжит он. Лицо из красного становится багровым. Он вскидывает руки, чтобы прикрыться, но уже поздно: безупречные волосы склеиваются и прилипают к голове. — Хватит, Джемма!
— Урод, — кричу я и с возрастающей решимостью крепче сжимаю бутылку.
Слышатся охи-ахи и приглушенный смех. С тем же успехом мне могли бы аплодировать стоя.
— Хватит! — уже громче вопит он.
Мед капает с носа в открытый рот. Мне фиолетово. Я не боюсь того, что подумают люди. Я не боюсь Рена или того, что случится завтра или послезавтра. Я справлюсь. Я сильная.
Остатки меда я выдавливаю на промежность, прямо на светлые хлопковые брюки. Мед заливает серебристую молнию, впитывается в ткань. А когда бутылка пустеет, я бросаю ее на стол, тычу пальцем Рену в сердце и медленно произношу:
— Кстати, предводитель мудаков, верни мне массажное кресло.
Пощады не будет.
Глава 23
Внутри сидит неприятное ядовитое чувство.
Я знаю, что это. Когда-то я имел с ним дело ежедневно. Это разъяренное животное — воющее существо лает на тени, выступает на коже выбросом горячего пота, напоминает вспышку обжигающего адреналина. Я знаю, что меня ждет дальше. Злость будет рвать и грызть мышцы, и жилы, и кости, пока от меня не останется ничего, кроме кровавого месива.
Я этого не вынесу.
Сильнее жму на педаль газа, вытираю глаза рукавом. Кондиционер работает во всю мощь, но испарина все равно стекает со лба на виски и приклеивает волосы к коже. Звонит телефон. Делаю музыку погромче, но звонок заглушить не получается. Я даже не проверяю, Клаудия звонит или нет, и выключаю мобильник большим пальцем.
Я бросил сестру со Смитом в больнице и теперь лечу по автостраде. По небу плывут пушистые облака. Мелкие полоски света падают на лобовое стекло и бьют по глазам. В любой другой день мне бы это понравилось. Но сегодня все не так. Сегодня моя мать умерла от передозировки.
Я часто моргаю, пытаюсь заострить внимание на мысли: «Мать мертва».
Поверить не могу, что все закончилось вот так: посреди ночи, на холодном полу, в окружении таблеток и порошка, рассыпанных вокруг головы, как ореол из блестящего снега.
Какая жалость.
Что за чертова жизнь?
Руки опять трясутся. Оттого что я колочу по рулю, ладони краснеют, а все, что выше запястий, дрожит от тупой боли. Я на автопилоте. Я понимаю, куда приехал, только когда паркуюсь, даже не заморачиваясь тем, чтобы поставить машину прямо. Я прижимаюсь лицом к приборной панели и тяжело вздыхаю, смахивая на слона, пытающегося перевести дух.
Вынимаю ключ из замка зажигания и выбираюсь из машины. От хлопка дверцы дрожит рука и звенит в ушах. Иду я быстро, а пока поднимаюсь по лестнице, слушаю стук шагов. У двери сжимаю руку в кулак, свешиваю голову на грудь и дважды стучу.
Понятия не имею, что я скажу. Я знаю лишь одно: мне нужно быть рядом с Джеммой. Нужно видеть ее лицо, чувствовать кожу, убедиться, что она существует.
Щелкает замок, поворачивается ручка, трясется дверь. Передо мной стоит Джули, а вдалеке работает телевизор. Она упирает руку в бок и говорит:
— Готовься.
— Что?
Готовиться к смерти матери? Готовиться к иглам вины и облегчения, пронзающим ребра? Так-то поздняк метаться.
— Она с антихристом, — морщится Джули.
Я и хочу знать, и не хочу.
— С Реном?
Джули поджимает губы. Она отводит взгляд и кивает.
Мозг отключается, становится густым и жидким, как твердеющий цемент. Понятия не имею, что сказать. Да и что тут скажешь? Эбби ушла из жизни. Джемма с бывшим. Я не могу ни злиться, ни обижаться. Нет у меня такого права. У меня вообще ничего нет.
— Они разговаривают, — добросердечно сообщает она.
«Разговаривают?» Слово поражает меня, как удар кувалды. Меня мотает, красные, фиолетовые и синие точки вспыхивают перед глазами. Я зажмуриваюсь, жду, пока цвета впитаются в тонкую кожу век и просочатся в мозг. Когда я открываю глаза, мир выглядит иначе — израненным и чуть ли не сонным. Так бывает, когда плотная пелена облаков закрывает солнце.
Я тру лицо и на ватных ногах разворачиваюсь, чтобы уйти. Джули меня останавливает.
— Лэндон, — зовет она, подходит ко мне и двумя пальцами касается спины.
С резким вздохом я поворачиваюсь к ней лицом.
— Да?
Голубые глаза полны сочувствия. Она кривит губы.
— Не переживай, ладно? Джемма не поведется на лапшу, которую он пытается повесить ей на уши. Она все понимает. — Джули понижает голос: — Ты ей нравишься.
В голове вспыхиваю образы: выцветшая черная футболка группы «Тайфун», розовые щеки, мягкая синяя ткань касается кремовых бедер, веснушчатая кожа сияет в солнечном свете, блестящие каштановые волосы цепляются за мои пальцы, голые бедра виднеются под холодными шелковыми простынями, глаза словно серебристые звезды.
— Передай ей…
Я умолкаю. Джули ждет.
Сердце замирает, падает быстро и тяжело, как камень, брошенный в черные волны. Вспоминаю, каким в последний раз видел лицо Эбби. Вспоминаю, как зубами измельчал в пыль маленькие белые таблетки. Вспоминаю, как держал Джемму за руку, пенистый прилив касался наших ног, ее слова звучали в ушах. Все это кажется таким далеким. «Сначала была только вода».
— Что угодно, — возвращает меня в настоящее Джули.
— Передай спасибо за забвение.
Наверное, излишне уточнять, что после ухода от Рена я была под кайфом, да таким, что всем кайфам кайф. К телу будто подключили оголенный провод, я стала супергероиней.
Всю дорогу до дома я скакала на цыпочках и визгливо смеялась, как смеются дети, пускающие мыльные пузыри или бегающие мимо разбрызгивателей.
Вполне возможно, пару раз ударом каратиста я разрезала воздух с криком: «Кия!» Я представляла, как прыгаю с высокого здания (в хорошем смысле), потом спасаю младенцев из горящих домов и останавливаю экспресс голыми руками.
Но как только я вошла в квартиру, Джули передала мне загадочное послание от Лэндона, и я подумала: «Все гнило в Датском королевстве».
Пока Джули все объясняла, сердце от ужаса падало.
Лэндон не мог решить, что я вернулась к Рену, да?
Ответ прост.
Конечно, мог.
Лэндон мог решить что угодно, ведь вчера, когда он спросил, чего я хочу, я ничего толком не объяснила.
На минуту я откровенно запаниковала. Подумывала смыться — взять шмотки, Уибита и в самом деле начать поиски цирка.
Затем я отбросила эти мысли, вспомнила все, что узнала за последнее время, и попыталась ему позвонить. Гудки все шли и шли. На сообщения не было ответов. Лэндон трубку не брал, а вот Клаудия взяла и рассказала мне об их матери.
Это было два часа назад.
С тех пор я езжу и проверяю каждое место, которое приходит в голову: «Тетю Золу», Пойнт-Лому, вафельную, скейт-парк у Оушен-Бич, потому что однажды он о нем говорил, «Таргет» в Клермонте, потому что три дня назад я видела чек на кухонной стойке.
Я оказываюсь на пустом пирсе и обдумываю, куда ехать дальше. В жуткой тишине стучу пальцем по центру руля, сосредотачиваюсь на дребезжащем звуке. Кусаю губы, отгрызаю тонкие, как бумага, лоскуты кожи.
«Думай. Думай. Думай».
Мысленно прокручиваю время, проведенное с Лэндоном, минуты, дни и ночи сливаются воедино, образуют компактную картину, которую можно изучить. Все как на ладони: заправка, падение со стула в «Тете Золе», кладовка, где мы чуть не поцеловались, утро во дворе. Помню, в тот день он сказал: «Ты вроде бы немного растерялась». Думаю о пурпурном небе, занимающемся рассвете, яркости его глаз. Думаю о том, что уже тогда между нами что-то изменилось, только мы этого еще не знали.
Я бросаю взгляд в зеркала, выкручиваю руль влево и еду на север. Еду и еду. Еду, пока мир не заканчивается, не падает с песчаного утеса в волнующийся Тихий океан.
Я понимаю, что напугана, только когда вижу машину Лэндона, криво припаркованную между чахлыми пальмами и мусорным баком.
Я плачу. Горячие слезы льются в ладони. Я смеюсь. Плачу потому, что насочиняла всяких ужасов. А смеюсь потому, что у нас есть шанс все исправить.
На улице ветрено, но не холодно. Оставляю обувь на заднем сиденье и бегу по дорожке к каменистому пляжу, где встречаются воздух и вода. Когда я одолеваю последний поворот, ветер усиливается и поднимает сухой песок. Я вытираю глаза и скручиваю волосы в пучок.
Еще не стемнело, и я быстро его нахожу. На брейке стоят пять серферов. Они довольно далеко, но я сразу различаю Лэндона. Он стоит на коленях, спиной ко мне, взгляд обращен на запад. Его подсвечивают последние проблески дневного света — нежно-синие, сереющие, как поношенная джинса.
Спуститься к береговой линии и решить, что делать дальше, я не успеваю: поднимается волна. Растущая тень на фоне темнеющего горизонта по мере приближения к брейку набирает скорость.
Лэндон поворачивает голову и ложится на живот. Двигает руками. Напрягается всем телом и располагает ноги в нужном положении. Хотя я знаю, что так будет, но все равно кайфую, когда он запрыгивает на доску и поворачивает в сторону. Он, быстрый и гибкий, грациозный и мощный, скользит к волне.
Я сажусь на мокрый песок, подтягиваю колени к груди и смотрю, как он летает и выписывает зигзаги. Я жду, что он наклонит голову вправо и заметит меня. Я жду, что он поднимет плечи — сигнал узнавания отдается в спине, как удар по бас-барабану. Я жду, что он согнет ноги при повороте носа доски в сторону берега. Ко мне.
Унимаю нервозность, встаю с песка и иду ему навстречу.
С подбородка капает вода. Он несет одну из своих досок. Темные волосы зализаны назад, мокрые ресницы похожи на паучьи лапки. В глазах виднеется боль.
— Привет, — шепчет он, вытерев рот.
— Привет, — говорю я, будто ничего не случилось, будто случилось все и сразу.
Лэндон с глухим стуком кладет доску. С минуту мы глядим друг на друга. Сердце трепещет, как крылья колибри, я думаю: «Ну и что дальше?» Несколько часов я думала только о Лэндоне, сейчас же, стоя перед ним, я чувствую себя беспомощной. План не заходил дальше поисков.
— Клаудия рассказала мне о вашей маме, — со вздохом импровизирую я.
Лэндон стискивает зубы. Он кивает и с вызовом смотрит на меня.
— Джули рассказала мне про Рена.
— Ну да. — Я осмеливаюсь подойти ближе. — Дело вот в чем, — заговариваю я твердым голосом, — я знаю, много всего случилось, но я не хочу этого делать.
Лэндон приоткрывает рот — он совершенно меня не понял.
— Нет-нет, — качаю я головой и размахиваю руками. Исправила, называется. — Я не то… — глубоко вздыхаю, пробую еще раз, — я не хочу этого делать. — Я выделяю слово «этого», но он все равно не понимает. — Я не хочу терять то хорошее, что успела найти! — кричу я, словно то, что я повысила голос, прояснит мои намерения. Пульс головокружительно учащается. — Я больше не хочу бояться. Не отталкивай меня из-за того, что тебе больно. Понимаешь, о чем я? — Он не шевелится, и я продолжаю: — Я не хочу, чтобы все закончилось из-за глупого недопонимания. Не хочу клишированного киношного момента, где мы расходимся в разные стороны и разбираемся в себе, а фоном играет инди-музыка. Я… я не могу… я этого не хочу.
Я опять рыдаю, черт, я реально рыдаю. Не могу сдержаться. Не день, а что-то с чем-то.
Лэндон отводит глаза. Фирменным жестом он запускает пальцы в волосы и судорожно вздыхает. Спустя целую вечность он говорит:
— Скажи, чего ты хочешь.
У меня нет ответов на все вопросы, но на этот вопрос ответ есть.
— Я хочу тебя, — тараторю я. Как только заявление слетает с языка, в груди разливается облегчение. Я вижу именно то выражение лица, на которое надеялась, подхожу ближе и продолжаю: — Я хочу обязательств.
— Со мной? — с недоверием и благоговением спрашивает он, печальные темные глаза широко раскрыты, как зевающий рот.
— Нет, с Уайтом, — шучу я. — Конечно, с тобой. Хочу обещаний и ожиданий. Хочу внутренних шуток. Хочу сигналов руками, и прошлого, и будущего. Всего.
— Сядешь рядом со мной в кабинке? — удивляется он.
— Вообще-то нет. — Глаза все еще мокрые, зато губы складываются в улыбку.
— Цветы?
— Не-ет, они долго не живут, — фыркаю я.
Он задумывается.
— А ты хочешь того, что живет долго?
Встаю на цыпочки, чувствую, как проминается мокрый песок.
— С тобой — хочу.
— А Рен?
— Ты не понимаешь? — Касаюсь его руки через гидрокостюм. — Нет никакого Рена. Есть только ты.
— Я?
— Ты.
— Почему? Я не… — Лэндон сглатывает. Он смотрит туда, где я к нему прикасаюсь, — почему?
Я не наивна и понимаю, что нам во многом нужно разобраться. Ничего не улажено и не закончено.
У Лэндона есть демоны — возможно, целый шкаф скелетов. Сегодня умерла его мать. Пусть она была наркоманкой, которая его разочаровывала и никогда не поддерживала, смерть — это значительное событие.
А я до сих пор не знаю, к чему иду, зато знаю, что мне надоело останавливаться. Хочу радостей, и обид, и неприятностей. Хочу болезненных отказов и поразительных приглашений. Хочу рисковать. Хочу всего. Хочу стать девушкой, которой была раньше, — той, что запрыгнула в машину, включила музыку и поехала через всю страну. Хочу, чтобы ветер трепал волосы, солнце согревало кожу. Я отказываюсь оставаться в темном душном коконе.
В общем, я переплетаю наши пальцы, встаю на носочки и целую Лэндона.
Я целую его, а восходящая луна отбрасывает на нас серебристый свет, темная вода касается наших ног, вокруг носится пыльный ветер.
Я целую его и пробую холодную соленую воду и слезы, текущие из уголков глаз. Я целую его нежно, отчаянно, словно никогда прежде не целовалась. Я целую его и прикладываю руку к его сердцу, словно присваиваю себе, как бы говорю: «Это мое». А когда он берет мое лицо в теплые ладони и отвечает на поцелуй, я честно говорю:
— Потому что я люблю тебя.
Глава 24
Прошло пять дней.
Хотела бы я сообщить, что все закончилось после того, как я вылила мед Рену на промежность.
Хотела бы я сказать, что после смерти матери Лэндона и Клаудии чувство вины, боль и прежние эмоции улеглись и развеялись.
Хотела бы я сказать, что, когда мы целовались под луной, камера отъехала, грянула музыка и по экрану поползли финальные титры.
Но вы слишком умны, чтобы поверить в такой финал, поэтому я расскажу правду.
Правда заключается в том, что мой смелый шаг в кофейне был равносилен подлитому в костер бензину. Оказалось, кто-то заснял все на телефон. К девяти вечера видео было продано сайту со сплетнями. Остальное и так ясно.
Фотографы разбили палаточный лагерь у дома, хотели хотя бы мельком увидеть девушку, которая задала Рену Паркхерсту взбучку. Появлялись абсурдные заголовки: «Сладкая месть», «Медку, дорогуша? О нет!»
Я невольно стала Глорией Стайнем для всех униженных женщин. Несмотря на мои возражения, Смит и Джули сделали веб-страницу. Теперь я получаю письма от фанатов. Письма от фанатов! Некоторые из них неприятные, но в основном сообщения приходят от женщин, которые благодарят меня за то, что я воплотила в жизнь их фантазии. И это круто.
Еще одно интересное обстоятельство: друг Клаудии, который снимает десятиминутные интернет-ситкомы и привлек приличное количество подписчиков, умоляет меня о сотрудничестве. Вчера во время моей смены он пришел в «Тетю Золу» и отказывался уходить, пока я не скажу хотя бы «возможно». Шесть «Маргарит» спустя, сцепив руки в замок и ползая на коленях, как брошенный жених, он исполнил свое желание. Завтра мы встретимся за кофе и обсудим, что да как. Признаться, я самую чуточку волнуюсь.
То, что фотографы живут на парковке, совсем мне не по душе. Не хочу жить в мире с фотовспышками и неуместными вопросами, появляющимися, как капитошки. Лэндон уверяет, что в любую минуту все сойдет на нет. Джули поддакивает. Она говорит, что танцовщица отправит диснеевскую принцессу в нокаут и люди потеряют ко мне интерес. Надеюсь.
Что же до Лэндона и Клаудии… Как можно простить? Как можно жить с неистовым сожалением? Как можно прощаться, если нет ощущения, что все закончилось? Как можно смириться, что жизнь не ждет знаков препинания и счастливых финалов? Как можно скорбеть и в то же время злиться?
Они до сих пор разбираются.
Каждый день — это борьба.
Иногда Лэндон сердится. Он становится молчаливым, и отстраненным, и таким далеким, что мы будто живем на разных континентах. В такие времена я ползу к нему, бреду по земле и морю, касаюсь его лица и говорю с тенями, пока он не вернется.
Иногда он счастлив, и мы смотрим кино, лежа в постели. Под холодными простынями мы голые. Ноги переплетены. Моя голова лежит у него на плече. Волосы струятся на его сердце. Потом мы готовим острые рыбные тако, включаем музыку и лениво кружим по квартире. Он опускает крепкую руку мне на поясницу. Дыхание щекочет ухо. Мы рассказываем истории, живущие у нас в головах. Мы смеемся.
А иногда он грустит. Он делает записи в дневнике, который начал еще по учебе, а теперь ведет для себя. Он плачет. Он рассказывает о прошлом. А я прижимаю его к себе, целую в щеки, мокрые и теплые от слез. Я не знаю правильных слов, но все равно говорю. Я говорю, что люблю его. Я говорю, что все наладится. Чаще всего он мне верит.
Сегодня на заходе солнца мы все едем на пирс в Оушенсайде и над водой развеиваем прах Эбигейл Янг.
Лэндон сжимает мою руку и задерживает дыхание, глядя, как вода уносит прах, а потом его поглощает глубокий Тихий океан. Слов нет. Слез нет. Но есть кое-что другое — нечто маленькое, приятное, обнадеживающее, похожее на покой.
Когда все начинают расходиться (шаги звучат так, будто лошади топают по изношенным доскам), Лэндон не дает мне сойти с места. Он притягивает меня к себе и поднимает подбородок так, что я смотрю ему прямо в глаза. Под чувственным золотистым небом он говорит, что любит меня.
Пока мы идем к машине, его слова не идут из головы, поцелуй, жаркий и сладкий, как растопленный сахар, чувствуется на губах. Я думаю о том, как же я раньше заблуждалась. Ведь смысл не в том, кем стать: мотыльком или бабочкой. Смысл в том, что в любом случае у вас есть крылья.
Шесть утра. Понедельник.
Я еду с открытыми окнами и включенной музыкой. Пробивающееся на востоке солнце заливает землю золотистыми и оранжевыми лучами.
Незадолго до поворота на Топангу я паркуюсь в серо-синей тени утеса. Поездка была длительной, но, судя по тому, что я вижу сквозь проемы в ограждении, оно того стоило.
Уайт нетерпеливо сопит и просовывает голову между сиденьями. Я открываю дверцу, и он запрыгивает ко мне на колени. Затем большим пальцем я провожу по руке Джеммы.
У нее трепещут веки.
— Мы приехали? — сонно бормочет она.
— Приехали, — смеюсь я.
Она разворачивается и цокает языком.
— Дай мне минутку.
— Я же говорил, чтобы ты спала дальше, — шепчу я и целую впадинку прямо над ключицей.
Она ерзает и обнимает меня.
— А я сказала, что если ты серьезно собираешься выступать в турнирах, тогда тебе нужна поддержка.
— И как же ты планируешь меня поддержать? — улыбаюсь я.
Джемма запрокидывает голову и притягивает меня к себе для поцелуя. Когда мы встречаемся губами, она… просто дышит. Я закрываю глаза, теряю голову от шелковистой, теплой со сна кожи и нежного аромата шампуня. Я прослеживаю изгибы тела, скольжу руками по талии. Чувствую, как кончиком языка она проводит по моим губам, и со стоном прижимаюсь к ней. Она приоткрывает губы и…
— Что… — Я падаю на пустое сиденье.
Джемма стоит на улице, упершись рукой в дверцу. Солнечные лучи путаются в волосах и отражаются от плеч.
— Лэндон, — с драматичным вздохом качает она головой, — я не знаю, как я тебя поддержу. Что-нибудь придумаю.
— Намек понят, — смеюсь я.
— Тогда идем, — нетерпеливо машет она рукой в сторону пляжа. — Уайт лает как ненормальный.
— Сомневаюсь, что у меня получится. Неизвестно, пройду я отбор или нет, а уж попадание в рейтинги тем более под вопросом.
— Смысл не в том, получится или нет, — пожимает она плечами. — Смысл в том, что ты попробуешь.
Я киваю, и десять минут спустя мы плывем на бордах. Мы минуем пену, ныряем под набегающие волны, соленый, холодный, живой океан омывает наши головы. На брейке я напоминаю, что надо следить за прибрежной линией, чтобы не унесло течением. Потом мы ложимся животами к яркому небу, кончиками пальцев водим по воде.
— Ты не боишься, что нам будет не о чем поговорить? — вдруг спрашивает она.
— Шутишь, что ли? — улыбаюсь я восходящему солнцу. — Нам всегда будет о чем поговорить.
— Например?
— О том, что нас бесит, — напоминаю я.
— Нельзя прибегать к этому каждый раз.
— Что-нибудь придумаем.
— Ну давай придумай.
— Это сложно, когда ты припираешь меня к стенке, — со смешком чешу я грудь.
— Видишь? — произносит она так, будто я подтвердил ее мнение. — Нам не о чем говорить.
Я сажусь, чтобы видеть ее лицо. Она хмурится.
— Ты серьезно?
— А если ты начнешь участвовать в соревнованиях, вспомнишь, что ты восхитительная суперзвезда, и я вдруг покажусь неинтересной?
— Этого не случится, — заверяю я, глядя на бескрайний океан. — Придумал. Об этом мы сможем говорить до конца жизни.
Джемма отбрасывает волосы и ждет.
— Попробуй назвать то, что не сочетается ни с сыром, ни с шоколадом.
— В смысле? — хохочет она.
— Я утверждаю, что любая еда сочетается с сыром или шоколадом. Назови то, что не сочетается.
— Что угодно?
— Только не очень специфическое. Что-нибудь простое вроде пасты, барбекю, мороженого, сэндвичей.
— Ладно, — улыбается она. — Цукини.
— Цукини? Нет, жареный цукини, посыпанный пармезаном, — это очень вкусно.
Ее смех заполняет небо.
— Суши?
— Роллы часто делают со сливочным сыром.
— Сэндвич с арахисовым маслом и желе, — кивает она.
— Можно добавить шоколада, и сэндвич получится обалденным.
Джемма задумывается.
— Чипсы?
— С сырным соусом.
— Конфеты?
— В шоколаде.
Мы встречаемся глазами и смеемся.
— Ладно, этот раунд ты выиграл, но предупреждаю… я подумаю, — шутливо говорит она.
— Думай на здоровье. — Я не шучу. — Я буду ждать.
Она заглядывает мне в лицо, словно не верит, что я настоящий. А ее улыбка — это ответ на миллион вопросов, которые не придется задавать, это возможность, теплая и сияющая, истинная и бесконечная, как безупречное небо.
— Джемма, я буду любить тебя вечно.
Я так сильно ее люблю. Хоть один человек любил кого-то вот так?
Она улыбается шире.
— Я тоже тебя люблю. Навечно. — Она радостно хохочет. — Все, хватит трепаться. Готов посерфить?
— Конечно, босс.
Разгребаю руками воду, ложусь на доску. Сердце начинает знакомый отсчет.
Раз.
Два.
Три.
Четыре.
Пять.
«Жди, Лэндон. Жди».
Волна поднимается. Чувствую, как доску ведет, гребу быстрее, взмываю над водой.
«Вот», — думаю я. Вот оно. Этот момент. Эта волна. Это волшебство. Эта девушка.
Дело не в том, чтобы спрятаться за заборами и ограждениями. Дело в том, чтобы добраться до края.
Разогнаться, чувствовать холодную горьковатую воду, что хлещет по лодыжкам. Знать, что в любую минуту можно упасть в темно-синюю бездну. Знать, что можно упасть, но все равно быть здесь.
Джемма была права.
Я океан.
А она… она луна, ведущая меня к берегу.
«Совершенно секретно»
Какая милота!
Конец.
Это Уибит, а не толстая белка.
Notes
[
←1
]
Et tu, Brute? — по легенде, последние слова Юлия Цезаря, обращенные к его убийце, Марку Юнию Бруту.