A histori of Sicily

Сицилию я открыл для себя более полувека назад, почти по ошибке. В июне 1961 года мне довелось работать в Министерстве иностранных дел, и я занимался вопросами Ближнего Востока, когда Ирак вторгся в Кувейт. (Все повторяется, увы…) Разразился кризис; Великобритания направила в регион свои войска, и мне пришлось трудиться без отдыха до середины октября. Из чего следовало, что, если нам с женой хочется солнца и тепла в отпуске, мы должны забраться достаточно далеко на юг; именно по этой причине – и ни по какой другой – мы остановили свой выбор на Сицилии. Для нас обоих это было первое знакомство с островом, и ни один из нас не знал о месте ничего вообще. На машине мы доехали до Неаполя, затем взяли билеты на ночной паром до Палермо. Ранним утром на палубе возникло изрядное оживление, поскольку паром проходил мимо Стромболи, а этот вулкан испускал в воздух струю пламени каждые полминуты, будто великан, покуривающий огромную сигару. Несколько часов спустя, буквально с первыми лучами солнца, паром вошел в бухту Конка д’Оро, Золотая раковина, на берегу которой раскинулся город. Пейзаж ласкал взгляд, но помню, что меня еще поразило мгновенное изменение атмосферы. До Мессинского пролива была всего пара миль, в политическом отношении остров являлся частью Италии, но как-то сразу чувствовалось, что ты попал в совершенно другой мир.

В следующие две недели мы исследовали этот мир настолько тщательно, насколько было для нас возможно. Увидеть все было просто немыслимо – площадь острова составляет почти ровно 10 000 квадратных миль, а большинство дорог представляло собой грунтовки, – но мы прилагали все силы. Думаю, не только местные особенности, но само их невероятное разнообразие поразило меня больше всего: тут и древние греки, и римляне, и византийцы, и арабы, и, наконец, эпоха барокко… Но окончательно меня свели с ума норманны. Мне вспомнился абзац из «Истории Европы» Г. А. Л. Фишера, где норманны на Сицилии удостоились лишь мимолетного упоминания; я оказался не готов к чудесам, которые меня ожидали. Довольно будет, пожалуй, двух примеров – Палатинской капеллы в Палермо, латинской по своему плану, со стенами, украшенными великолепной византийской мозаикой, и с крышей в сугубо арабском стиле, с деревянным потолком, каким могла бы гордиться любая мечеть; и громадной, двенадцатого столетия, мозаичной фрески Христа Пантократора в Чефалу, наилучшей «рекламой» христианства, какую я когда-либо видел.

Стоило мне узреть эти чудеса, как я понял, что не смогу забыть эти норманнские памятники, и по возвращении в Лондон отправился прямиком в библиотеку. К моему удивлению, книги на английском по истории Сицилии практически отсутствовали; зато нашлись два тома под названием «Histoire de la Domination Normande en Italie et en Sicile» («История норманнского владычества в Италии и на Сицилии»), опубликованные в Париже в 1907 году за авторством некоего месье Фердинанда Шаландона, который именовал себя «архивистом-палеографом». Месье Шаландон выполнил свою работу с достойным восхищения прилежанием; он изучил все доступные источники, прошерстил бесчисленное множество монастырских библиотек, снабдил свой труд примечаниями и библиографией, а также – что редкость для французских научных работ того времени – указателем. Единственное, в чем он не преуспел (и это показательно), – это в придании смысла своему исследованию. Факт громоздился на факт на протяжении почти 600 страниц, но ни разу не высказывалось предположения, что автор обнаружил нечто прекрасное, удивительное или особенно примечательное. В итоге читатель получил два довольно занудных, изобилующих датами и цифрами тома. С другой стороны, Шаландон проделал, по сути, всю подготовительную работу – мне оставалось лишь превратить его фолиант в интересное и читабельное произведение.

Тем не менее это был вызов – и я сразу понял, что урывками работать не получится. Пришлось расстаться с дипломатической службой и взяться за перо всерьез. Так уж вышло, что работа растянулась на многие десятилетия, однако мое собственное двухтомное исследование по истории норманнов обеспечило хороший старт. Занимаясь этой историей, я был вынужден отвечать самому себе на вопрос о целесообразности изучения этой темы; лишь однажды встретился человек, который смог оценить предмет моих исследований, и даже сегодня, пятьдесят лет спустя, я по-прежнему задаюсь вопросом: почему эта замечательная история, история возвышения, образно выражаясь, из грязи в князи, в которой были задействованы братья и кузены тех самых норманнов, что разгромили саксов в 1066 году, до сих пор остается почти неизвестной в Англии? В настоящее время множество людей проводит свой отпуск на Сицилии, и потому можно считать, что ситуация, вероятно, изменилась к лучшему; но подавляющее большинство туристов куда больше интересуется красивыми фотографиями, нежели рассказами гидов, а потому я далеко не уверен в справедливости этого вывода.

В ходе работы над первым томом моего исследования – «Норманны на юге», который предполагалось опубликовать в 1967 году, – мне поступило предложение сделать документальный фильм об истории Сицилии для «Би-би-си телевижн». Сегодня чрезвычайно сложно поверить в то, что фильм был черно-белым, но это правда, и хотя в целом фильм получился не слишком удачным, для первой попытки он был не так уж плох. Никто не торопился облегчить нам задачу. Пожилой священник, заведовавший Палатинской капеллой, монсеньор Поттино, словно нарочно ставил нам палки в колеса буквально на каждом шагу. Сначала он отказался разрешить установку софитов – под тем предлогом, что лампы расплавят штукатурку, на которую была нанесена мозаика. Мы говорили, что софиты будут гореть всего тридцать секунд, что свет выключится задолго до того, как со штукатуркой произойдет непоправимое, но он не слушал. Затем ему не понравился наш штатив. Нет, нет, никаких штативов в часовне, они могут поцарапать пол. Мы не стали напоминать монсеньору о сотнях каблуков-«шпилек», которые угрожают полу каждый день; вместо этого мы смастерили устройство типа носилок, на которое и полагалось установить ножки штатива, чтобы пола касалась лишь гладкая тканевая поверхность. Нисколько не восхищенный нашей предприимчивостью, монсеньор Поттино продолжал качать головой; от него было не дождаться ни слова извинения, ни даже намека на улыбку. В какой-то момент наш режиссер, который изъяснялся на отличном итальянском, вышел из себя. «Этот человек, – сказал он, указывая, к моему величайшему смущению, на меня, – носит титул виконта. Кроме того, он член палаты лордов. Когда он вернется в Лондон, то безусловно сообщит палате о том, как с ним здесь обращались». Монсеньор Поттино посмотрел на него с жалостью. «Io sono marchese»[1], – только и ответил он. Что называется, туше; оставалось лишь признать свое поражение.

Впрочем, этот священник оказался единственным по-настоящему недружелюбным сицилийцем из всех, кого я когда-либо встречал; при этом нигде на острове, мне кажется, нас не встречали с той неподдельной и бурной радостью, какая свойственна жителям материковой Италии. Еще сразу бросалась в глаза другая местная особенность, прежде всего в деревнях, – отсутствие женщин. Их редко можно было увидеть в кафе, где обыкновенно доминировали мужчины, которые, играя в карты, кидали каждую карту на стол с таким видом, будто это козырной туз, будто на кону – сама их жизнь. Смех слышался нечасто. Порой я задаюсь вопросом, не связано ли это, хотя бы отчасти, с исламским прошлым Сицилии; но, разумеется, есть множество других факторов, которые необходимо принимать во внимание: многовековая ужасающая нищета, бесконечные завоевания и привычная жестокость завоевателей, не говоря уже о природных катастрофах – землетрясениях, эпидемиях, извержениях вулканов. Даже на западе острова гора Этна видится расположенной совсем близко.

Написание этой книги далось мне труднее, чем я ожидал. Во-первых, я был удивлен и даже слегка шокирован открывшейся мне степенью моего неведения. После нескольких визитов в качестве приглашенного лектора в ходе туров и круизов я свел, что называется, шапочное знакомство с большей частью острова; но я думал, что знаю намного больше, чем оказалось на самом деле. Приглашенные лекторы, если уж на то пошло, обычно довольствуются тем, что, так сказать, скользят по поверхности – у них нет времени углубляться в подробности; помимо трагически короткого периода норманнского владычества в одиннадцатом-двенадцатом столетии, я мало что знал об истории острова. Поэтому пришлось начитывать изрядные объемы литературы. Вдобавок я столкнулся с другой проблемой: со средних веков Сицилия всегда кому-то принадлежала. После войны Сицилийской вечерни 1282 года она стала испанской колонией, и следующие почти четыре столетия на острове фактически ровным счетом ничего не происходило. Наместники назначались и снимались, бароны продолжали эксплуатировать крестьянство, но действительно важных событий было настолько мало, что подробное изложение истории острова в хронологическом порядке рисовалось невозможным. Даже великолепная трехтомная история Сицилии Мозеса Финли и Дениса Максмита отводит данному периоду чуть более ста страниц; что касается моей книги, я счел, что двух глав вполне достаточно.

В восемнадцатом столетии, после Утрехтского мира, все пошло значительно живее. Семь лет господства Пьемонта, четырнадцать лет правления Австрии – а затем вернулись испанцы; но на сей раз это были испанские Бурбоны, которые все больше и больше «итальянизировались» с ходом времени и постепенно начали презирать и ненавидеть своих мадридских кузенов. Однако Сицилия продолжала оставаться на периферии, центр событий неумолимо смещался в Неаполь, и такое положение сохранялось, по большей части, следующие сто тридцать лет. Естественно, мы должны следовать ходу истории: неаполитанские короли были также королями Сицилии, а поныне привлекающая внимание история Нельсона и четы Гамильтонов – которую ни в коем случае нельзя не затронуть – началась в одном королевстве и завершилась в другом. В период наполеоновских войн Бурбонов на короткий срок сменил зять французского императора, довольно нелепый Иоахим Мюрат; затем Бурбоны вернулись еще на полвека, но Рисорджименто[2] избавилось от них навсегда.

История Сицилии – как я неоднократно замечал – это печальная история, поскольку Сицилия – печальный остров. Гости прибывают сюда, в большинстве своем, на неделю или две, и вряд ли, думаю, фиксируют этот факт. Солнце светит, море отливает невероятной голубизной, достопримечательности вызывают удивление и восхищение. Если эти гости окажутся достаточно разумными, чтобы отправиться в Чефалу, они очутятся лицом к лицу с одним из самых грандиозных в мире произведений искусства[3]. Но печаль буквально разлита в воздухе, и каждый сицилиец это знает. Данная книга, помимо всего прочего, представляет собой попытку проанализировать причины сицилийской печали. Если попытка не удастся, это случится потому, что причины печали столь многочисленны и разнообразны, – а еще, быть может, потому, что я не сицилиец и для меня и подобных мне этот прекрасный остров всегда будет оставаться загадкой.

Сегодня мой восемьдесят пятый день рождения, и вполне может быть, что я больше никогда не вернусь на Сицилию. Таким образом, эта книга – своего рода прощание. Пускай остров наполнен печалью, однако он оделил меня немалой радостью и обеспечил начало – равно как, возможно, и завершение – моей литературной карьеры. Текста, который следует далее, явно недостаточно, чтобы выразить всю глубину моих чувств, но эти страницы писались с глубокой благодарностью и любовью.

Джон Джулиус Норвич

Лондон, сентябрь 2014 г.

«Сицилия – вот ключ ко всему», – говорил Гете. Это, прежде всего, крупнейший остров в Средиземном море. Также, как выяснилось на протяжении столетий, это самый несчастливый остров. Переходный этап между Европой и Африкой, ворота между Востоком и Западом, связующее звено между латинским и греческим мирами, одновременно твердыня, посредник и наблюдательный пункт, Сицилия сражалась и становилась оккупированной по очереди всеми великими державами, которые стремились веками установить свое господство на Средиземном море. Она принадлежала им всем – и тем не менее не являлась частью какого-либо государства в полном смысле этого слова; количество и разнообразие завоевателей, чьи нашествия и набеги препятствовали формированию сильной национальной идентичности, наделили остров поистине «калейдоскопическим» наследием, которое никогда не сможет полностью ассимилироваться. Даже сегодня, несмотря на красоту ландшафта, плодородие полей и вечное благословение климата, остров сохраняет некую атмосферу темной задумчивости – некую ауру горести, проявлениями которой могут считаться бедность, церковь, мафия и прочие популярные современные «стрелочники», но никто из них, безусловно, не является причиной этой горести. Перед нами печаль долгого и несчастливого опыта, упущенных возможностей и невыполненных обещаний – печаль красивой женщины, которую слишком часто предавали и в сердце которой больше нет места любви и браку. Финикийцы и греки, карфагеняне и римляне, готы и византийцы, арабы и норманны, немцы, испанцы и французы – все оставили свой след на Сицилии. Сегодня, полтора века спустя после вхождения в состав Италии, Сицилия, быть может, несчастна меньше, чем она привыкала быть многие столетия; но, пускай уже не «отрезанный ломоть», она по-прежнему кажется одинокой, вечно ищет свою идентичность – и вряд ли сможет когда-либо ее обрести.

Даже происхождение названия острова остается загадкой. Если, как предполагалось, оно происходит от греческого слова sik, употреблявшегося для обозначения растений и фруктов, которые быстро зреют, то название острова может означать «плодородный», но наверняка утверждать нельзя. Прежде остров называли Тринакрия, подразумевая приблизительно треугольные очертания Сицилии; отсюда и древний символ, трискелион, причудливое сочетание трех согнутых ног, во многом схожее с эмблемой острова Мэн, за исключением того, что сицилийские ноги обнажены, а мэнские – обуты, облачены в доспехи и украшены шпорами. На сицилийском трискелионе также помещали в центре голову медузы Горгоны со змеями в волосах. Это существо удивительно популярно на Сицилии, несмотря на то, что жила она, по мифам, вовсе не здесь и Персей вовсе не тут отрубил ей голову. (В замечательном археологическом музее Сиракуз есть большая и довольно грубая античная скульптура – чудовище с огромными клыками и высунутым языком; местные гиды сообщают, что это Горгона, но мне кажется, что они ошибаются – змей-то в волосах нет.) Остров фигурирует в нескольких сюжетах греческой мифологии, в том числе в истории похищения Персефоны Аидом, правителем подземного мира; считается, что похищение состоялось на берегу озера Пергуза[5] близ Энны. Сама Энна – пожалуй, самый красивый город на Сицилии, построенный на высоком обрывистом утесе и видимый на десятки миль отовсюду – являлась местоположением грандиозного храма матери Персефоны, богини Деметры (или Керы); этот храм возвел Гелон, тиран Сиракуз, с которым мы встретимся на следующих страницах. Деметра, напомню, долго и тщетно искала свою дочь и впоследствии, узнав правду о похищении, в гневе обрекла Сицилию на бесплодие природы. По счастью, Зевс вмешался и объявил, что Персефона должна проводить с матерью восемь месяцев в году, и тогда вся растительность будет плодоносить. Но с приходом осени ей предстояло возвращаться в подземный мир.

Циклоп Полифем также был сицилийцем. (Возможно, в образе этого одноглазого исполина представлялась сама гора Этна.) Он был влюблен в Галатею, морскую богиню из числа нереид, и настолько разозлился, когда она предпочла ему простого смертного по имени Акид[6], что раздавил соперника скалой на склоне вулкана (в жерле которого мифы помещали кузницу бога Гефеста). Галатея не смогла оживить своего возлюбленного, поэтому превратила его в реку, стекающую по склону Этны к морю, где они двое вновь воссоединились. Память об Акиде сохраняется в имени городка Ачиреале и других населенных пунктов – их не меньше восьми – на острове. Неподалеку от Ачи Трецца и Ачи Кастелло торчат из моря три огромных скалы; это так называемые scogli dei Ciclopi, «Циклоповы камни», те самые валуны, которыми Полифем кидал в Одиссея и его товарищей, благодаря хитрости сбежавших из пещеры одноглазого великана. Одиссею вообще не слишком везло на Сицилии: вскоре после встречи с циклопом ему снова выпало едва избежать смерти у берегов острова, когда он проплывал Мессинским проливом, и Харибде, дочери Посейдона, вздумалось сыграть с мореходами свой любимый трюк – закрутить морскую воду в гигантском водовороте. (Соседка, шестиглавое морское чудовище Сцилла, жила напротив, на материковой стороне пролива.)

Но моя книга не является трактатом по греческой мифологии. Настало время вернуться к более прозаическому миру наших дней. Знаменитые слова из «Леопарда» Джузеппе ди Лампедузы, использованные в качестве эпиграфа к моей книге – эти слова произнес князь дон Фабрицио Салина, обращаясь к пьемонтскому офицеру в 1860 году, через несколько месяцев после захвата Сицилии Гарибальди, – емко формулируют долгую историю острова и объясняют бесчисленные различия между сицилийцами и итальянцами (казалось бы, ближайшими географическими соседями – ведь пролив не является серьезной преградой). Эти народы различаются лингвистически, говорят каждый на собственном языке, а не на диалектах одного языка: у сицилийцев привычное конечное «о» меняется на «у», и почти все итальянцы признаются, что не понимают своих южных собратьев. Что касается географических названий, тут сицилийцы демонстрируют одержимость звучными пятислоговыми именами – Кальтаниссетта, Ачиреале, Калашибетта, Кастельветрано, Мистербьянко, Кастелламаре, Кальтаджироне, Роккавальдина… Этот список можно продолжать едва ли не бесконечно[7]. (Лампедуза дал усадьбе дона Фабрицио замечательное имя Доннафугате.) Еще они отличаются внешним видом – среди них удивительно много рыжеволосых и голубоглазых, что заставляет вспомнить традиционный облик их предков-норманнов; впрочем, более вероятно, что здесь «отметились» прежде всего британцы (в период Наполеоновских войн), а сравнительно недавно – англичане и американцы (в 1943 году). Сицилийцы имеют даже собственную гастрономию, для которой свойственно почитание хлеба – на острове его семьдесят два сорта – и беззаветная любовь к мороженому, которое островитяне поедают даже на завтрак.

Вино здесь тоже особенное; Сицилия является одним из наиболее значимых винодельческих районов Италии. Хорошо известно, что первая виноградная лоза возникла из-под ног бога Диониса, плясавшего у подножия Этны. Со временем из этой лозы стали изготавливать знаменитое мамертино, любимое вино Юлия Цезаря. В 1100 году Рожер д’Отвиль основал винокурню в аббатстве Святой Анастасии близ Чефалу; эта винокурня по-прежнему работает. Почти семьсот лет спустя, в 1773 году, Джон Вудхауз высадился на берег в Марсале и обнаружил, что местное вино, которое выдерживалось в деревянных бочках, обладает замечательным сходством с испанскими и португальскими креплеными красными винами, столь популярными тогда в Англии. Поэтому он купил сразу несколько ящиков и привез домой, где это вино приняли весьма радушно, а затем вернулся на Сицилию и к концу столетия уже наладил массовое производство. Примеру Вудхауза спустя несколько лет последовали члены семейства Уитакер, с чьими потомками я хорошо знаком и чью внушительную (и довольно угрюмую на вид) виллу Мальфитано в Палермо можно посетить по утрам в будние дни. Заодно можно побывать и на соседней Виллино Флорио, великолепном образчике ар-нуво, которому лично я безусловно отдаю предпочтение.

Любой разговор о Сицилии неизменно порождает вопросы о мафии, а на подобные вопросы, что неудивительно, очень сложно отвечать, не в последнюю очередь потому, что мафия умудряется быть одновременно везде и нигде. Мы приглядимся к мафии более внимательно в главе 16; здесь же следует сказать, что это вовсе не кучка бандитов – типичному иностранному туристу на Сицилии столь же безопасно, как и в любой другой местности Западной Европы[8]. Крайне маловероятно, чтобы он вообще столкнулся с этой организацией за время пребывания на острове. Но вот если такой турист решит поселиться на Сицилии и начнет договариваться о приобретении недвижимости, к нему вполне может заглянуть «на огонек» очень вежливый и хорошо одетый джентльмен – по виду смахивающий на преуспевающего адвоката, – который объяснит, почему ситуация с проживанием на острове не настолько простая, как может показаться на первый взгляд.

В завершение два слова о писателях Сицилии. Два сицилийца удостоились Нобелевской премии по литературе – это Луиджи Пиранделло и Сальваторе Квазимодо (псевдоним Сальваторе Рагузы). Пьеса Пиранделло «Шесть персонажей в поисках автора» принадлежала к числу ранних образцов «театра абсурда» и вызвала такой резонанс на премьере в Риме в 1921 году, что драматургу пришлось бежать через боковой вход; однако впоследствии она стала признанной классикой и теперь входит в репертуар театров всего мира. Сам Пиранделло сделался убежденным фашистом и пользовался восторженной поддержкой Муссолини. Стихи Квазимодо очень популярны в Италии и переведены на сорок с лишним языков. Но если вам захочется ощутить истинное обаяние Сицилии, обращайтесь не к этим литературным колоссам, а к творчеству Леонардо Шаша и Джузеппе Томази ди Лампедуза. Шаша родился в 1921 году в маленьком городке Ракальмуто, между Агридженто и Кальтаниссеттой, где и прожил большую часть своей жизни. Его лучшие романы – «День совы», «Каждому свое», «Сицилийские родичи» – представляют собой первоклассные детективные истории с выраженным сицилийским колоритом; но также они анализируют трагические недуги острова, наподобие политической коррупции и – куда же без нее? – мафии. Легче для восприятия, но все равно сугубо сицилийские криминальные романы Андреа Камиллери, на основе которых недавно сняли превосходный телевизионный сериал со сквозным героем, детективом-инспектором Сальво Монтальбано, начальником полиции в вымышленном городке Вигата. Этот сериал приобрел такую популярность, что Порто Эмпедокле, родина Камиллери, официально изменил свое название на Порто Эмпедокле Вигата.

Что же касается Джузеппе Томази ди Лампедузы, для меня он является несомненным классиком. Роман «Леопард», на мой взгляд, – лучшая книга о Сицилии, какую я когда-либо читал; на самом деле я бы причислил ее к величайшим романам двадцатого столетия. Тем, кто заинтересовался автором, горячо рекомендую замечательную биографию Лампедузы «Последний леопард» за авторством Дэвида Гилмора. Ряд других работ, представляющих интерес, указан в библиографии.

Впрочем, книги никогда не рассказывают нам всего. Ни один «пришлый», как я подозреваю, не сможет до конца проникнуть в тайны острова; мы, «чужаки», должны просто делать все от нас зависящее, и я могу лишь надеяться, что моя короткая история Сицилии внесет сюда собственную, весьма скромную лепту.

Вряд ли удивительно – поскольку остров расположен фактически в самом центре Средиземного моря, – что на Сицилии множество доисторических достопримечательностей. К примеру, на острове Леванцо, недалеко от Трапани, имеется огромная пещера, по какой-то причине именуемая Гротта дель Дженовезе, пещерой генуэзцев; ее стены украшены неолитической живописью, изображениями зубров, оленей и даже рыб. Эти изображения были найдены совсем недавно, в 1950 году. Другие рисунки, значительно более древние, но, пожалуй, менее примечательные, были обнаружены несколько лет спустя на Монте-Пеллегрино, массивном золотистом утесе, что высится над дорогой в Монделло, всего в паре километров от Палермо. Кому это интересно, могут найти всю необходимую информацию – и, возможно, даже больше – в археологическом музее. А для тех из нас, кто готов оставить предысторию специалистам по первобытной истории, первой подлинной культурой на острове Сицилия является микенская (примерно с 1600 года до нашей эры). Вероятно, около 1400 года до нашей эры Сицилия оказалась одной из узловых точек в обширной сети торговых путей, которые начинались от Микен в северо-восточном Пелопоннесе и тянулись вплоть до Кипра и Северной Африки. Увы, такое благополучие не продлилось долго. Микены погибли – никто не знает точно, почему и как – около 1200 года до нашей эры, объемы торговли резко сократились, и сицилийцы вернулись к прежним занятиям и обычаям.

О ком именно речь в данном случае? Сложно сказать наверняка. Историки упоминают о сиканах, сикулах, авзонийцах и элимах; Фукидид, который писал в пятом столетии до нашей эры, утверждал, что последние были беженцами из Трои (как, собственно, и римляне, потомки Энея). Но о них мало что известно. Для нас гораздо важнее древние греки, которые достигли Сицилии в середине восьмого столетия до нашей эры. Благодаря им остров наконец вступил, так сказать, в историческую эпоху. Первые греческие поселения находились на южном побережье, где практически нет естественных гаваней, но грекам гавани и не требовались – им в те давние времена было вполне достаточно любого берега, на который мог выброситься корабль; обыкновенно они высматривали длинные песчаные участки – и нашли таковые, в частности, у Наксоса, где переселенцы из эвбейской Халкиды высадились в 734 году до нашей эры, у Акраганта (современный Агридженто) и у Гелы, где было основано первое постоянное греческое поселение на Сицилии в 688 году до нашей эры. В последующие годы греки постепенно потеснили – но не истребили – коренное население острова, равно как и финикийцев, владевших торговыми «факториями», завезли на Сицилию оливы и виноградную лозу и быстро создали процветающее общество. Это общество вскоре сделалось одним из главных культурных центров цивилизованного мира, прибежищем поэтов наподобие Стесихора из Гимеры – кого боги поразили слепотой за сочинение язвительных насмешек над Еленой Троянской – и философов наподобие великого Эмпедокла из Акраганта, который много размышлял над переселением душ и, после долгой и утомительной службы помощником разных государственных деятелей, неожиданно решил порвать с бременем земного существования ради иного, высшего бытия утром 440 года до нашей эры, когда научные изыскания привели его к жерлу вулкана на горе Этна.

К тому времени греки успели колонизировать большую часть Восточного Средиземноморья. Они также цивилизовали этот регион, распространяя свои искусство и архитектуру, литературу и философию, науку и математику и свои навыки производства. Но – и об этом ни в коем случае не следует забывать – Великая Греция, как ее называли, никогда не была нацией или империей в том смысле, в каком позднее стал нацией и империей Рим. С политической точки зрения Греция состояла из множества небольших городов-государств; к 500 году до нашей эры их насчитывалось около 1500, и они занимали территорию от Черного моря до побережья Каталонии. Чрезвычайно гордившиеся своим греческим происхождением, эллины охотно поддерживали все проявления панэллинизма, включая Олимпийские игры; несмотря на это, они часто воевали между собой, заключали порой временные лиги и союзы, однако более всего ценили собственную независимость. Афины в те времена вовсе не считались столицей – с тем же успехом на эту роль мог притязать, например, Галикарнас в Малой Азии, где родился Геродот, или коринфская колония Сиракузы на Сицилии, место рождения Архимеда, или остров Самос, где проживал Пифагор. Апостол Павел впоследствии хвастался тем, что был римским гражданином; ни о чем подобном никогда не рассуждали в Греции, которая – в этом она схожа с современным арабским миром – была, скорее, концепцией, воплощением идеи, а не национальным государством. Не имелось строгого определения «своего»: если ты ощущал себя эллином и говорил по-гречески, тебя признавали греком.

В результате этого массового расселения древних греков по Средиземноморью для потомков остались великолепные греческие достопримечательности в Италии, на Сицилии и в Малой Азии, а не только на территории, которую Греция занимает сегодня. Разумеется, большая их часть погибла; тем не менее на одной лишь Сицилии, в Маринелле – бывшем Селинунте – находятся по меньшей мере семь храмов шестого и пятого столетий до нашей эры; все они в удовлетворительном состоянии, пускай это во многом стало возможным исключительно благодаря масштабной программе реконструкции последних пятидесяти лет. Из девяти храмов в Агридженто пять сооружений по-прежнему поражают взор и весьма привлекательны, особенно на закате. Прекраснейший из всех античных храмов располагается в Сегесте, укрывшись в складке холмов; сюда совсем несложно доехать из Палермо, и от храма, по счастью, не видна автомагистраль. На самом деле храм не достроен – торчащие из стен опоры для перемещения каменных блоков так и не убрали – но от него исходит ощущение неброского совершенства и он олицетворяет собой все качества дорического монумента конца пятого столетия до нашей эры. На противоположном склоне холма размещается прекрасно сохранившийся амфитеатр третьего столетия до нашей эры, откуда можно любоваться храмом и восхищаться тем, что столь величественное сооружение сохранялось практически нетронутым на протяжении двух с половиной тысяч лет.

Не забудем и о соборе в Сиракузах – одном из немногих соборов, возведенных за пять столетий до рождения Христа. Его великолепный барочный фасад не содержит никаких намеков на то, что ожидает посетителя внутри; а внутри взору открывается совершенно иная история. Колонны, поддерживающие свод, принадлежат первоначальному дорическому храму Афины, который тиран Гелон воздвиг в ознаменование победы над Карфагеном в 480 году до нашей эры; этот храм славился своей красотой по всему древнему миру. При римлянах его величайшие сокровища были вывезены – то есть украдены – губернатором-коррупционером Верресом[9], которого столь страстно обличал Цицерон. Византийцы первыми превратили античный храм в христианскую церковь; арабы перестроили ее в мечеть. Норманны и испанцы тоже внесли свой вклад; череда землетрясений причинила немалый урон; серьезная реконструкция 1693 года состоялась после обвала норманнского фасада. Однако античные колонны пережили все испытания и невзгоды и стоят до сих пор, как бы наглядным доказательством любопытного историко-религиозного феномена: если какое-то место было признано священным, оно навсегда останется таковым, вопреки всем переменам в господствующей вере.

Беда почти всех деспотов и диктаторов состоит в том, что им крайне редко удавалось и удается передать всю полноту своих полномочий преемникам. Гиерон растерял все достижения Гелона; аналогичным образом Дионисий II оказался лишь бледной тенью своего отца. Былой натиск сошел на нет; новый правитель, которому не исполнилось и тридцати, предпочитал делам удовольствия и выпивку и проводил большую часть времени в родном городе своей матери в калабрийской Локриде[24], оставляя государственные заботы – заодно с командованием многочисленным войском наемников, которые ныне образовали фактически отдельную «касту», – попечению других. Зато Дионисию Старшему исключительно повезло с зятем Дионом, мужем его дочери Ареты, отличным администратором и философом, который служил прежнему тирану верой и правдой – и вполне мог бы служить так же его сыну, не отпугни Диона распущенность молодого человека. В попытке исправить характер младшего Дионисия Дион даже пригласил в Сиракузы своего старого наставника Платона, кому уже перевалило за шестьдесят, но все было бесполезно: молодой Дионисий отвергал любые попытки что-либо изменить и вскоре отправил Диона в изгнание.

Эта ссылка, которую Дион коротал в Афинах, не причиняла ему существенных неудобств; будучи зажиточным человеком, Дион охотно посвятил «вольную» жизнь философским дискуссиям. Наверно, все было бы в порядке, держи Платон, как говорится, рот на замке. К сожалению, старый философ решил замолвить словечко за своего ученика; тиран Дионисий разгневался, прогнал Платона обратно в Афины и следом конфисковал всю сицилийскую собственность своего зятя. Это было уже слишком, и Дион немедленно приступил к подготовке государственного переворота. В 357 году он отплыл на Сицилию с тысячей наемников, причем направился не в Сиракузы, чего можно было ожидать, а в Миною на юго-западном побережье острова. Это поселение находилось в зависимости от Карфагена; Дион, должно быть, рассчитывал если не на полноценную поддержку со стороны карфагенян, то на, по крайней мере, благожелательный нейтралитет. Лишь оттуда он двинулся на Сиракузы, располагавшиеся на двести миль восточнее. По пути никто не оказывал ему сопротивления – на самом деле он пополнил свой отряд местными сторонниками, мечтавшими о ликвидации господства Сиракуз; да и в окрестностях самого города мало кто противодействовал «освободителям». Дионисий предсказуемо бежал к матери в Калабрию, а гарнизон наемников вовсе не спешил выходить за городские стены. Наконец прибыл флот, набранный Дионисием; этим флотом командовал престарелый Филист – сам тиран по-прежнему скрывался, – которому удалось нанести Диону определенный урон; но затем на Филиста напали двадцать триер под командой Гекраклида, друга и союзника Диона. В жаркой морской битве Филист потерпел поражение. Некоторые источники сообщают, что он покончил с собой; другие утверждают, что его замучили до смерти. Все согласны в том, что его тело позднее проволокли по улицам города, а затем вышвырнули за стены и оставили непогребенным, на потеху диким собакам.

Между тем война продолжалась. Дионисий на короткий срок вернулся из Италии, однако понял, что ситуация безнадежная, и возвратился в Локриду, где сделался местным тираном. Дион прилагал все усилия для восстановления порядка в Сиракузах, учредил городское правительство в соответствии с заветами Платона, а сам стал править как этакий царь-философ. Но затея провалилась: он беспомощно наблюдал, как один авантюрист за другим бросает вызов его власти, а наемники торгуют своими клинками и берутся служить тем, кто предложит наибольшую цену. Неустроенность быстро перекинулась на прочие города и поселения, и вся «дионисийская империя» начала разрушаться. Гераклид поссорился с Дионом; тот приказал убить бывшего друга, а в 354 году погиб сам. Снова за опустевший трон заспорили авантюристы, и хаос длился до 346 года до нашей эры – в том году Дионисий II наконец покинул Италию и (на недолгий период) вновь утвердился на престоле своего отца.

Это возвращение получилось совсем кратким. Один из упомянутых авантюристов, некий Гикет, самопровозглашенный тиран Леонтин, обратился за помощью к Коринфу. Он упирал на то, что четыреста лет назад первыми греческими поселенцами в Сиракузах были именно коринфяне; поэтому Коринф теоретически являлся «материнским» городом Сиракуз, но никогда раньше не вмешивался в местные дела. Впрочем, не было ни малейших оснований ожидать, что он изменит свое отношение сейчас, истощенный пятьюдесятью годами войны с соседями, испытывавший катастрофический дефицит средств, – ведь новая авантюра не сулила никаких выгод. Тем не менее Коринф откликнулся на призыв Гикета и направил на Сицилию весьма малочисленный отряд (вероятно, менее 3000 воинов) под командованием пожилого полководца по имени Тимолеонт. Выбор командира весьма любопытен. Тимолеонт был известен прежде всего как братоубийца, пусть и «праведный»: по утверждению Диодора, он лично нанес роковой удар мечом, чтобы помешать своему брату Тимофану сделаться тираном. Плутарх, правда, щадит, так сказать, братские чувства: он говорит, что Тимолеонт заливался слезами, пока двое воинов убивали его брата. В любом случае соотечественники после этого относились к Тимолеонту не слишком приязненно, и его назначение вызвало общее удивление.

Тимолеонт не удостоился радушного приема, когда в 344 году до нашей эры высадился со своими людьми на берегу ниже Таормины; однако ему улыбнулась удача. Он пошел к Сиракузам, а Дионисий II, укрывавшийся на Ортигии, поспешил сдаться на условии, что ему позволят беспрепятственно уплыть в Коринф. (Семье тирана, которая находилась в Локриде, повезло меньше: местные жители восстали и убили многих родичей Дионисия.) К соседним тиранам-авантюристам Тимолеонт не выказывал пощады; в следующие два или три года все они были схвачены и тем или иным способом казнены. Мамерка, захватившего Катанию, распяли; злосчастного Гиппоса, который завладел Мессиной, замучили до смерти в местном амфитеатре, на глазах десятков детей (их намеренно освободили ради такого повода от школьных занятий); не помиловали и Гикета, призвавшего коринфян на остров: он и вся его семья разделили участь остальных тиранов.

Однако Коринф не единственный получил призыв о помощи с охваченной неурядицами Сицилии. Вполне ожидаемо, что другим «адресатом» этого призыва оказался Карфаген. Первое карфагенское войско, прибывшее на остров, почему-то отказалось сражаться и возвратилось домой, не запятнав себя кровопролитием; вторым – которое насчитывало, по Плутарху, 70 000 человек, – командовал верховный полководец Карфагена, Гасдрубал. Это войско изрядно пострадало от вызванного обильными дождями разлива реки Кримисс (почти наверняка – близ нынешнего Беличе Дестро) в 340 году. Оставшиеся в живых отступили к карфагенским поселениям на крайнем западе острова, и Тимолеонт сделался единовластным хозяином Сицилии.

Это было замечательное достижение, тем более что сам Тимолеонт нисколько не притязал на власть, будь то в Сиракузах или где-либо еще. Он отобрал эту власть, жестоко и бессовестно, как и все те, кого он низверг и впоследствии ликвидировал. Различие заключалось в том, как он поступил со свалившейся на него ношей. В истории его удивительного возвышения не найти и намека на то, что он руководствовался личными амбициями или корыстью. Стоило ему удостовериться, что его власти на острове ничто не угрожает, Тимолеонт провел ряд радикальных реформ. Со всеми мелкими тиранами было уже покончено; теперь он разрушил дворец-крепость Дионисия I на Ортигии, это печальное олицетворение тиранического режима; пригласил на остров законоведов из Коринфа, чтобы изменить «конституцию» Сиракуз (город остался олигархией, но был учрежден Совет шестисот, благодаря чему количество голосов в управлении значительно возросло); а также перевез на Сицилию существенное число чужеземцев-иммигрантов – Плутарх говорит о 60 000 человек, – не только из Италии, но со всей Великой Греции, щедро наделив их земельными участками и тем самым немало увеличив площадь сельскохозяйственных земель. Именно во многом благодаря Тимолеонту Сицилия впоследствии стала выращивать столько зерна и сделалась главной житницей Рима. А потом – и это, возможно, удивительнее всего – в 338 или 337 году Тимолеонт тихо вышел в отставку, сославшись на старость и на подступающую слепоту. После смерти его похоронили за общественный счет, а память чтили не только в монументе на агоре, но и в гимназии, известной как Тимолентий.

После бурной, наполненной событиями истории греческих тиранов Сицилии и Пунических войн история Сицилии под римским владычеством выглядит относительно спокойной. Не шло и речи о том, чтобы признать сицилийцев «союзниками» или «полугражданами», как римляне именовали в отдельных случаях те народы, которые они подчинили своему влиянию на материке. Важным отличием сицилийцев было то обстоятельство, что все они говорили по-гречески, а не на латыни; посему остров считался не просто римской провинцией, а иноземной провинцией, чьи жители признавались людьми, так сказать, второго сорта, которые платили налоги и поступали так, как им велели. Налоги были обременительными, но все же не доводили до нищеты. Они опирались на принцип десятины: десятую часть ежегодного урожая зерна следовало отсылать непосредственно в Рим, как и часть от урожая плодов, овощей, оливок и вина. Разумеется, на островитян распространялись и многие другие требования, выдвигавшиеся при необходимости (или по произволу, объявлявшемуся необходимостью, – бывало и такое) республиканским правительством или местной администрацией; но в целом для большинства сицилийцев жизнь при римлянах была, что называется, достаточно сносной. Очевидным исключением видится, конечно, неправедная власть Гая Верреса, о котором, благодаря красноречию Цицерона, до недавних пор знал каждый школьник. Мы дойдем до этого в свое время, а пока стоит, пожалуй, отметить здесь, что Веррес правил островом в 73‑71 годах до нашей эры, приблизительно через 140 лет после окончания Пунических войн. Возникает вопрос – что происходило на Сицилии в этот промежуток времени?

Ответить на заданный вопрос не так-то просто, ибо наши знания о Сицилии во втором столетии до нашей эры чрезвычайно скудные. Хронистов и историков на острове почти не было, а сочинения тех, кто все-таки вел записи, не слишком информативны; сам факт того, что они уделяли внимание преимущественно управлению и налогообложению, позволяет предположить, что на острове не случалось крупных, значимых политических событий. Наверняка можно утверждать одно: римляне обращались с Сицилией, не проявляя уважения. Чудовищный комплекс неполноценности, который становился очевидным всякий раз, когда они сталкивались с греческой культурой, порождал эксплуатацию поистине колоссальных масштабов. Лишь немногие греческие полисы сохранили хотя бы подобие независимости, большая часть острова была захвачена латифундиями, то есть громадными поместными владениями пребывавших в далеком Риме землевладельцев, и установился такой способ землепользования, который уничтожил сельское хозяйство Сицилии на следующие две тысячи лет. Личную свободу тоже фактически искоренили, обнаженные рабы сотнями трудились в полях, сея и собирая урожаи зерна для Рима.

Потому едва ли удивительно, что во второй половине столетия на острове произошли два массовых восстания рабов. Десятки тысяч мужчин, женщин и детей были проданы в рабство в ходе сицилийских войн третьего столетия, еще десятки тысяч пополнили ряды рабов на материке в следующем столетии. Эллинистический Восток находился в состоянии хаоса. «Справедливое» и мирное разделение территорий среди полководцев Александра Македонского осталось в прошлом; Малая Азия, Египет и Сирия были охвачены династическими войнами. Это означало множество пленных, жертв войн и политических дрязг, и значительная доля этих пленников, вместе с их семьями, доставалась работорговцам, после чего о них никто больше не слышал. Поскольку на Сицилии стабильно развивалось сельское хозяйство римского образца, на здоровых и крепких рабов здесь существовал устойчивый спрос.

Рабское население острова в итоге сделалось опасно многочисленным, однако до поры не доставляло властям особенных забот и хлопот. Не будем забывать, что массовые бунты тогда случались крайне редко. Почти по определению рабы – заклейменные, подвергаемые телесным наказаниям, зачастую скованные друг с другом, – постоянно пребывали в угнетенном состоянии духа, а условия, в которых они содержались, практически исключали возможность переговоров между общинами и планирования восстаний. С другой стороны, следует помнить, что многие из тех, кто высаживался на Сицилии, были людьми образованными и большинство из них говорило по-гречески. Порой, ведомые горьким отчаянием, они брались за оружие.

Первое восстание началось, насколько можно судить[34], в 139 году до нашей эры во владениях некоего Дамофила Эннийского, который, как пишет Диодор, «старался превзойти персов роскошью и обилием блюд на своих пирах»; его рабы, должно быть, измученные бесчеловечным обращением, решили убить своего хозяина. Прежде чем выступить, они обратились за советом к рабу-сирийцу по имени Эвн, который, по общему мнению, владел магическим даром, – во всяком случае, обладал пророческими способностями. Благословят ли боги, спросили они, на подобное дело? Ответ Эвна оказался настолько категоричным, насколько любой из рабов мог пожелать. Эвн лично пришел в Энну в сопровождении около четырехсот собратьев-рабов; убийства, насилие и грабежи длились несколько часов. Дамофил и его сварливая жена Мегаллида находились в это время на сельской вилле, но их быстро доставили в город; землевладельца убили сразу, а его жену отдали ее собственным рабыням, которые ее пытали, а затем сбросили с крыши. Эвна тем временем провозгласили царем, и он объявил царицей свою любовницу (и бывшую рабыню).

После этого восстание стало распространятся со скоростью лесного пожара. Некий Клеон, киликийский пастух из местности близ Агридженто, привел к Эвну 5000 соратников; вскоре рабы двинулись на Моргантину, а потом на Таормину. Теперь их численность достигала, вероятно, 100 000 человек, хотя и невозможно сказать наверняка. Еще одна загадка – почему римляне, не раз демонстрировавшие, сколь эффективно они умеют подавлять такие восстания, пусть и меньших масштабов, в Италии, на сей раз совершенно не спешили отправлять войска для восстановления порядка? Да, у них имелись иные заботы, дома и за рубежом, но, как представляется, все дело в том, что на протяжении истории Вечного города римляне постоянно недооценивали Сицилию; тот факт, что она не принадлежала Апеннинскому полуострову, географически являлась прибрежным островом, похоже, принижал ее значимость для Рима. Если бы римляне сразу правильно оценили размах и важность происходящего, если бы они направили на остров надлежащее число обученных солдат сразу по получении первых сообщений о восстании, Эвн и его последователи вряд ли бы добились хоть какого-то успеха. А так они продержались до 132 года, целых семь лет, когда восстание наконец удалось подавить. Пленников, захваченных в Таормине, подвергли пыткам; их тела, живые и мертвые, вывесили на зубцах крепостных стен цитадели. Вожака восставших, некоторое время скрывавшегося, в конце концов поймали и бросили в тюрьму, где он вскоре и умер. Впрочем, подавляющее большинство бунтовщиков отпустили. Они больше не представляли опасности – а вдобавок, если жизнь, как казалось, возвращалась на круги своя, рабы считались весьма ценным товаром.

В отличие от первого, второе восстание рабов было вызвано конкретной причиной, а не только общим недовольством. Оно началось в 104 году до нашей эры, когда Рим снова оказался под сильным давлением, на сей раз со стороны германских племен на севере. Чтобы поскорее покончить с этой угрозой, римляне попросили военной помощи у Никомеда III, царя Вифинии в Малой Азии[35]. Никомед ответил, что у него, к сожалению, нет свободных молодых людей, из-за чрезмерной активности работорговцев, которые захватили немало его подданных и которым вообще-то покровительствуют римские власти. Тогда устрашенный сенат распорядился, чтобы всех римских «союзников», угодивших в рабство, немедленно освободили. Не составит труда вообразить, с каким восторгом встретили это распоряжение на Сицилии. Огромные толпы рабов собрались перед дворцом наместника в Сиракузах, требуя незамедлительного освобождения. Наместник освободил около восьмисот человек, но потом сообразил, что, продолжая в том же духе, разрушит саму основу сицилийской экономики. Поэтому он приказал разогнать многолюдную толпу перед дворцом – мол, рабы должны вернуться в свои дома. Те, разумеется, отказались – и началось второе восстание рабов на Сицилии.

Поскольку сенатский указ – и отказ наместника его исполнить – затрагивал рабов по всей Сицилии, очень скоро к восстанию примкнул весь остров. Первым вожаком оказался очередной киликиец, некий Афелион, который собрал при себе около двухсот человек в местности между Сегестой и Лилибеей; но позднее его превзошел в тактике и хитрости человек по имени Сальвий, чье происхождение неизвестно – возможно, он вовсе не был рабом, – обладавший признанным полководческим талантом и лелеявший немалые политические амбиции. Для Сальвия просто возглавлять крупное восстание было недостаточно; он воцарился под греческим именем Трифон, после чего облачился в пурпурную тогу и построил себе обнесенный рвом дворец (от которого, увы, не осталось и следа). Отношения между ним и Афелионом были сложными – например, в какой-то момент первый вожак очутился фактически в заключении, – но когда Сальвия убили в бою, именно Афелион наследовал ему на троне.

Римляне усвоили недавний урок. На сей раз они действовали быстро и решительно, хотя поначалу и страдали от дурного командования; после прибытия на остров Манлия Аквилия в 100 году до нашей эры – он был вторым консулом в Риме в предыдущий год – восстание постепенно сошло на нет, ибо восставшие так и не сумели захватить ни одного важного города. Последние несколько сотен на свободе в итоге сдались, как сообщается, получив заверения, что им сохранят жизнь. Как и следовало ожидать, римляне нарушили свое обещание: пленных отправили в Рим, где их приговорили к растерзанию дикими животными на арене цирка. Они совершили последний геройский поступок, не желая погибать на потеху толпы: эти люди покончили с собой, убили друг друга перед началом представления.

Большинство восставших погибло в ходе боев. Для остальных же никаких дальнейших наказаний не потребовалось; самого возвращения к рабскому труду было более чем достаточно. Лишь через четверть столетия после подавления второго восстания Сицилия получила нового наместника – Гая Лициния Верреса[36]. С самого начала своей карьеры он тяготел к мошенничеству. В 80 году до нашей эры – едва избежав обвинения в растрате – он отправился в Киликию, где заодно со своим непосредственным начальником, наместником Долабеллой, начисто разграбил провинцию. Два года спустя их обоих вызвали в Рим, где Долабелла предстал перед судом. Его признали виновным, в основном благодаря показаниям Верреса, который тем самым обеспечил себе прощение; в 74 году он взятками получил должность претора – старшего чиновника – и целый год злоупотреблял своим высоким положением, а затем был назначен наместником Сицилии. На богатом и процветающем острове он стал фактически диктатором, сполна оценив спелый плод, упавший ему в руки.

Всего за три года Сицилия пострадала от действий Верреса куда сильнее, чем от Пунических войн и восстаний рабов, взятых вместе. Наместник вводил новые налоги, налагал арест и конфисковывал имущество, обольщал, творил насилие, пытал, мучил, бросал в тюрьму, грабил и разбойничал – выносил все ценное из храмов и частных домов, не делая различия между римскими гражданами и сицилийцами. Пришлось даже построить особый корабль, способный вместить все награбленное и перевезти обратно в Рим. Правление Верреса совпало с очередным восстанием рабов – это было знаменитое восстание Спартака в Италии. Сицилию это восстание напрямую не затронуло, однако Веррес не упустил шанса воспользоваться случаем: он выбирал какого-нибудь раба богатого землевладельца, обвинял того в подстрекательстве к мятежу или в желании присоединиться к Спартаку и приговаривал к распятию, одновременно давая знать владельцу раба, что определенный «выкуп» гарантирует освобождение этого человека. Еще одна хитрость состояла в том, что придумывался некий раб, которого обвиняли в непослушании, а затем во всеуслышание объявлялось, что тот или иной богач сознательно прячет этого раба. Разумеется, жертва шантажа могла избежать тюремного заключения посредством взятки.

Неудивительно, что сицилийцы возмущались, и их возмущение было столь громогласным, что в 70 году Верреса отозвали в Рим и отдали под суд. В качестве обвинителя сицилийцы наняли великого Марка Туллия Цицерона, который служил квестором[37] в западной части острова пятью годами ранее и поразил всех островитян своей честностью и порядочностью. Цицерон подошел к делу со всей серьезностью, провел на острове много недель, собирая доказательства и беседуя со свидетелями. Затем он возвратился в Рим и выиграл процесс, как говорится, в одни ворота. Его обвинительные речи стали широко известны; но из них очевидно, насколько принципиально римское правосудие отличалось от современных практик. Лишь первая речь Цицерона была относительно короткой, хотя сегодня и она показалась бы чрезмерно длинной. На произнесение второй ушло несколько часов, и нельзя не пожалеть бедных судей, которым пришлось все это внимательно слушать. Тем не менее Цицерон не скупился на суровые слова:

К началу одиннадцатого столетия норманны практически завершили процесс, в ходе которого они, всего за сто лет, превратились из сборища едва грамотных языческих варваров в цивилизованное и полунезависимое христианское общество. Это было потрясающее достижение. Еще были живы мужчины, чьи отцы помнили светловолосого викинга Роллона, который водил свои драккары вверх по Сене и который в 911 году получил в управление большую часть современной восточной Нормандии от короля франков Карла Простоватого. Уже в следующем году значительное число его подданных, во главе с самим Ролло, крестилось в христианство. Через два поколения христианство восторжествовало по всей Европе. И то же самое относится к языку – еще до окончания десятого столетия древнескандинавский полностью вымер, оставив лишь бледный след[51].

Хитроумные, умевшие приспосабливаться и сполна наделенные неисчерпаемой энергией своих предков-викингов, эти ранние авантюристы-норманны прекрасно подходили для той роли, какую им предстояло сыграть в европейской истории. Кроме того, они обладали еще одним качеством, без которого их великое южное королевство никогда бы не возникло: они чрезвычайно активно плодились, что выливалось в постоянный взрывной прирост населения и в увеличение числа дерзких юнцов (младших сыновей), отправлявшихся на юг в поисках жизненного пространства (Lebensraum). А какой повод лучше для подобного странствия, чем паломничество? Вряд ли кого-то могло удивить на заре второго тысячелетия нашей эры, когда мир все-таки не погиб, вопреки многочисленным пророчествам, и когда волна облегчения захлестнула Европу, что привычные паломнические маршруты должны буквально кишеть странниками и что целые партии паломников состояли исключительно из норманнов.

Некоторые паломники направлялись в Рим, другие – к громадной церкви Святого Иакова в Компостеле; но наиболее притягательным, разумеется, был Иерусалим, который для всех норманнов имел дополнительное очарование: паломничество туда означало, что по дороге или на обратном пути (а то и дважды) можно побывать в пещере архангела Михаила, который считался покровителем великой святыни Мон-Сен-Мишель и потому был особенно дорог среди святых нормандскому сердцу. Суда, направлявшиеся в Палестину, обычно отплывали из Бриндизи или из Бари, а от любого из этих портов было совсем недалеко (вдоль по Адриатическому побережью) до святыни глубоко под скалами полуострова Монте-Гаргано. За много веков до рождения Христа это место уже признавали священным; оно обладало тысячелетней историей святости к тому моменту, когда в 493 году архангел явился местным крестьянам. Вот таким образом Монте-Сант-Анджело, как ее называли в народе, сделалась одним из главных центров паломничества в Европе. Именно там летом 1016 года группа норманнских паломников встретила диковинно одетого незнакомца, который назвался лангобардским вельможей Мелусом. Его народ, сказал он, пятьсот лет провел на юге Италии, но значительная территория, которая когда-то принадлежала лангобардам, ныне оккупирована византийцами. Всю свою жизнь он посвятил независимости лангобардов, каковую – при помощи пары сотен рослых молодых норманнов вроде них самих – вполне можно обрести. Против объединенных сил норманнов и лангобардов греки наверняка не выстоят; а лангобарды, естественно, не забудут своих союзников.

Конечно, его предложение приняли; и разве могло быть иначе? Здесь перед норманнами открывались широчайшие возможности – богатая и плодородная земля, куда этих молодых людей приглашали, почти умоляли прийти, сулила поистине бесконечные перспективы доказать свою значимость и найти достаток. Паломники объяснили Мелусу, что они пришли к Апулию безоружными и потому вряд ли смогут немедленно выполнить его просьбу. Сначала нужно вернуться в Нормандию, но только затем, чтобы провести соответствующие приготовления и привлечь к кампании товарищей по оружию. В следующем году они непременно вернутся, в большом числе, присоединятся к своим новым друзья-лангобардам, и великое приключение начнется.

Новый король Вильгельм (Гильом) Злой в целом не заслуживал такого прозвища. По правде говоря, он удостоился его почти через двести лет после смерти – главным образом, вследствие двух бед, с которыми так и не сумел справиться. Первой бедой был его отец, Рожер II, который всегда затмевал собой сына; второй оказался ведущий хронист времен Вильгельма, Гуго Фальканд, ненавидевший короля и поливавший его грязью при каждом удобном случае. Внешность Вильгельма также была против него. К сожалению, портретов не сохранилось, однако в исторических хрониках король описывается как человек огромного роста, «чья густая черная борода придавала ему дикие и страшные черты и вселяла страх в сердца многих людей». Подобный облик в сочетании с поистине геркулесовской физической силой – он разгибал две сложенных вместе подковы голыми руками – отнюдь не способствовал популярности Вильгельма.

Между ним и троном стояло трое старших братьев, и его никогда не готовили к будущему величию; а когда преждевременная смерть братьев обрушила на его плечи это бремя в возрасте тридцати лет, Вильгельма фактически застали врасплох. Ленивый любитель удовольствий, он посвящал большую часть своего времени тем занятиям, которым Рожер предавался лишь в редкие часы отдыха, – обсуждению искусств и наук с интеллектуалами, которые его окружали, и флирту с женщинами в дворцах, что облегали Палермо, будто ожерелье. Женившись в ранней юности на Маргарите, дочери короля Гарсии IV Рамиреса Наваррского, он после восшествия на престол не выказывал видимого интереса ни к супруге, ни к четырем сыновьям, которых та ему родила. Даже больше, чем отец, он был человеком Востока, вел жизнь, напоминавшую, скорее, уклад восточного султана, а не европейского короля; в его личности очевидна та же самая комбинация чувственности и фатализма, какая характерна для столь многих восточных правителей. Он никогда не принимал решения, если мог избежать этой необходимости, никогда не брался за проблему, если имелся хотя бы малейший шанс, что та, при достатке времени, уладится сама собой. Впрочем, начиная все-таки действовать, он добивался поставленных целей со свирепой, даже демонической страстностью.

На протяжении десяти лет до его коронации страна наслаждалась внутренним спокойствием; однако многие норманнские бароны, особенно в Апулии, еще продолжали сопротивляться королевской власти. Другие, решившие связать свою судьбу с королем, тянулись в столицу в надежде получить власть или какую-либо привилегию, но неизменно разочаровывались. Недоверие Рожера к соотечественникам сохранялось до последних дней жизни монарха. Высокомерные, малограмотные, корыстолюбивые, говорившие исключительно на собственном языке, они категорически не годились для ответственных должностей в централизованном государстве; вдобавок положение вассалов не предусматривало получения крупных земельных наделов на острове. Потому они были вынуждены наблюдать, как греки, итальянцы и сарацины – часто незнатного происхождения, представители народов, которые норманны презирали, – достигают самых важных высот и отличий; разумеется, это не могло не вызывать недовольства. Рожер, после многих лет борьбы, в конечном счете добился от норманнов сдержанного уважения; но теперь, когда его железная хватка разжалась, угроза внутренних неприятностей сделалась вполне реальной.

И беда не заставила себя ждать. Бароны нашли себе нового вожака. Роберт из Лорителло приходился королю двоюродным братом и был, так сказать, образцом недовольного аристократа; когда в 1155 году к нему прибыл эмиссар из Константинополя, некий Михаил Палеолог, с предложением объединить усилия и прогнать короля Вильгельма из Апулии – а лучше из всей Южной Италии, – он сразу согласился. Первой целью заговорщиков стал Бари; маленький сицилийский гарнизон сражался мужественно, однако вскоре воинам пришлось сдаться. Весть о падении города усугубилась потоком слухов о смерти Вильгельма (король действительно тяжело заболел); в итоге ослабел боевой дух прибрежных городов, и те капитулировали один за другим. В сентябре в действие вступило королевское войско из 2000 рыцарей и значительного контингента пехоты; состоялось генеральное сражение, которое завершилось поражением «роялистов». К началу зимних дождей вся Апулия очутилась на грани распада.

Папой на ту пору был Адриан IV, урожденный Николас Брейкспир, единственный англичанин, когда-либо занимавший престол святого Петра. Он не испытывал никакой любви к грекам, но все же предпочитал их сицилийцам; поэтому, получив письмо от Палеолога с предложением пойти против Вильгельма и передать Византии за 5000 золотых три прибрежных города в Апулии, папа охотно согласился. Ведь открылась возможность, подобной которой могло больше не представиться. Адриана также воодушевлял энтузиазм, с которым многие изгнанные ранее апулийские вассалы, узрев шанс восстановить былые права, вызвались признать папу своим законным сюзереном в обмен на поддержку Святого престола.

К началу 1156 года вся Кампания и большая часть северной Апулии находилась в руках византийцев и папистов; Михаил Палеолог, устранив несколько малых очагов сопротивления, мог бы поздравить себя с успехом, значительно превосходившим тот, на который он смел надеяться. Всего за полгода ему удалось восстановить византийскую власть на Апеннинском полуострове и почти полностью вернуть ситуацию полуторавековой давности, до наступления норманнов на византийскую[61] Ломбардию и оккупации этой области. На материке враги сицилийского короля подчинялись указаниям из Византии везде, кроме Калабрии, а последняя хранила верность Вильгельму лишь потому, что еще не подверглась нападению. В любом случае, казалось, очень скоро весь юг Италии признает господство Константинополя. Вильгельм Сицилийский будет разгромлен, а его одиозное королевство уничтожено.

Однако самоуверенность чревата катастрофой. С приходом весны Вильгельм оправился от своей болезни и внезапно осознал серьезность ситуации. Он был, как напоминает нам Фальканд, «человеком, который крайне неохотно покидал свой дворец; но когда обстоятельства к тому вынуждали, он, невзирая на собственное нежелание действовать в прошлом, бросался грудью на опасности, не столько мужественно, сколько из упрямства, даже из безрассудства». Нельзя не отметить в очередной раз пристрастность хрониста, но при этом в его словах угадывается подобие восхищения. Итак, Вильгельм отдал распоряжения. Войску и флоту надлежало собраться в Мессине; предполагалась совместная операция, в ходе которой греков и их союзников рассчитывали атаковать одновременно с суши и с моря. В последние дни апреля войско переправилось на материк и двинулось на север через Калабрию, а флот пересек пролив и повернул на северо-восток, в сторону Бриндизи.

Когда до византийского «штаба» дошла весть о том, что сицилийцы во главе со своим королем наступают «грозным числом и силой», союзники греков начали разбегаться. Наемники, как это обычно бывало, использовали момент, чтобы потребовать радикального увеличения платы; получив отказ, они массово дезертировали. Роберт из Лорителло бежал, примеру вожака последовали его люди и большинство соотечественников. Сицилийский флот прибыл первым; затем, день или два спустя, подошло и войско. Последовала короткая и кровопролитная схватка; греков разбили наголову. Сицилийские корабли лишили врага всякой возможности бежать морем. В тот день, 28 мая 1156 года, все достижения византийцев в Италии за целый минувший год пошли прахом, словно их никогда и не случалось.

Вильгельм относился к пленным византийцам в соответствии с общепризнанными канонами рыцарского поведения, но вот к собственным мятежным подданным снисхождения не проявлял. Этот урок он усвоил от своего отца. Измена, особенно в Апулии, где ее впитывали буквально с молоком матери, была единственным преступлением, которое ни при каких условиях не заслуживало прощения. Из тех мятежников, которые попали ему в руки, наиболее удачливых заключили в тюрьму, а остальных казнили – кого повесили, кого ослепили, кого бросили в море с привязанным к ногам грузом. Из Бриндизи король двинулся к Бари. Менее чем за год до этого жители города добровольно примкнули к византийцам; теперь им предстояло заплатить за нарушение верности. Горожане простерлись перед королем, умоляя о пощаде, однако Вильгельм указал на груду камней на месте, где еще недавно высилась цитадель. «Вы не пощадили мой дом, – сказал он, – и я не стану щадить вас». Он дал им ровно двое суток на то, чтобы спасти свое имущество; на третий день Бари был разрушен. Уцелели только собор, большая церковь Святого Николая и несколько малых религиозных сооружений.

Лишь единственный человек теперь противостоял надвигающейся буре. Все союзники папы Адриана исчезли: Михаил Палеолог погиб, его войско было уничтожено; норманнские бароны либо сидели в темницах, либо ударились в бега. Сам Адриан слишком хорошо осознавал, что, если он хочет спастись от катастрофы, ему следует заключить соглашение с королем Сицилии. Двое правителей встретились в папском городе Беневенто и 18 июня 1156 года договорились о мире. В обмен на ежегодную дань папа согласился признать власть Вильгельма не только над Сицилией, Апулией, Калабрией и бывшим княжеством Капуя (заодно с Неаполем, Салерно, Амальфи и всеми окрестностями); теперь эта власть официально распространялась на весь северный Абруцци и на марки[62]. Вильгельм, который вел переговоры с позиции силы, добился большего, чем выпадало его отцу и деду. Ныне он сделался одним из наиболее могущественных правителей Европы.

Однако всего за три года, что отделяли договор в Беневенто от смерти папы Адриана 1 сентября 1159 года, в судьбах трех главных героев этой истории произошли важные изменения. Положение изменилось принципиальным образом. Папство, будто бы поставленное на колени в Беневенто, заново открыло для себя (хотя минувшие сто лет должны были бы сделать это очевидным), что его единственная надежда на выживание в качестве весомой политической силы заключается в тесном союзе с соседом – норманнской Сицилией. Германский император Фридрих Барбаросса, пораженный и восхищенный быстротой и размахом побед Вильгельма над византийцами в Апулии, взирал на Сицилию с неприкрытой ненавистью, но не мог не отдавать должного победителю и потому принял решение отложить на неопределенный срок карательную экспедицию на юг, которую уже давно планировал. Вместо этого Фридрих пошел походом против ломбардских городов и поселений Северной Италии, которая, формально относясь к имперским владениям, недавно продемонстрировала совершенно неприемлемое для императора стремление к республиканизму и независимости. Результатом похода стал невероятный парадокс: города Ломбардии начали воспринимать сицилийскую монархию – намного более абсолютистскую, чем любая другая монархия Западной Европы – как стойкого защитника своих республиканских идеалов и славить ее короля как поборника гражданских свобод (хотя еще не успела осесть пыль над руинами Бари). В конце концов они праздновали победу: 29 мая 1176 года немецкие рыцари Фридриха были разбиты при Леньяно силами Ломбардской лиги. С притязаниями императора на Ломбардию было покончено. В следующем году в Венеции Фридрих публично поцеловал ноги папе Александру у входа в собор Святого Марка, а шесть лет спустя в Констанце перемирие превратилось в мирный договор. Имперский протекторат технически сохранялся, но города Ломбардии (и до некоторой степени Тосканы) обрели известную самостоятельность в управлении.

Вильгельм вернулся на Сицилию в ореоле славы, его международная репутация была высока, как никогда; но вот последние годы его правления оказались несчастливыми. Его «эмира эмиров» – таков был титул главного министра королевства – некоего Майона из Бари убили в 1160 году; в следующем году произошел дворцовый переворот, в ходе которого погиб юный сын и наследник короля, Рожер, а самому Вильгельму удалось спастись. Мятежи охватили большую часть Сицилии и распространились на Апулию и Калабрию; король, как всегда, лично возглавляя войско, отлавливал мятежников и карал их с отвратительной жестокостью. Хуже всего было то, что по возвращении на Сицилию в 1162 году он обнаружил, что христиане и мусульмане готовы грызть друг другу глотки; межконфессиональная гармония, которую с таким трудом строили оба Рожера, исчезла навсегда.

Четыре года спустя, 7 мая 1166 года, Вильгельм скончался в возрасте сорока шести лет. Он не был хорошим королем. Разумеется, наследовать Рожеру II было не так-то просто, и потому, пожалуй, неудивительно, что Вильгельм пытался спрятать вполне естественную неуверенность в собственных силах за грозным внешним видом и восполнить ошибки и промахи в управлении нарочитой демонстрацией безразличия и жестокости. Впрочем, в одном отношении он преуспел: как воин он намного превосходил своего отца – и хорошо это понимал. Будучи осажден в собственном дворце, оставленный друзьями и советниками, он показал себя именно тем, кем столь часто бывал – нерешительным и напуганным человеком; но едва он оказывался в поле, с войском за спиной, то сразу преображался. Когда разразился кризис, мужество и воинское мастерство короля спасли королевство.

Описанный контраст был для него весьма типичным. На протяжении всей своей жизни он оставался не уверенным в себе и часто менял решения; сегодня такого человека принято называть биполярным. Длительные периоды глубочайшей летаргии сменялись у него периодами неистовой, почти истерической активности. Он мог быть чрезвычайно жестоким, а в следующее мгновение проявлял почти невероятное милосердие. Не имея внутри себя какого-либо реального равновесия, он оказался не в состоянии поддерживать все эти тонкие политические балансы, на которых зиждилась безопасность королевства, – балансы между правителем и подданными, между аристократами и купечеством, между христианами и мусульманами.

И все же – был ли Вильгельм Злым? Представляется, что прозвище чересчур сурово по отношению к нему. Его никак не назовешь злым. Это был, как видится, глубоко несчастный человек, который видел в каждом новом дворце, который построил, и в каждом новом удовольствии, которым наслаждался, лишь очередное временное избавление от беспокойства духа. Возможно, прозвище «Печальный» подошло бы ему куда лучше. Увы, историю не перепишешь.

Король Генрих Сицилийский правил недолго, и это, пожалуй, было к лучшему. Он воспринимал свое новое владение как «придаток» к остальному и относился к острову соответственно, грабя его без намека на милосердие; потребовались сто пятьдесят мулов, как сообщалось, чтобы доставить награбленные сокровища через Альпы[73]. Очень скоро, разумеется, местное население взбунтовалось, однако с королевским войском им было не справиться, и в итоге бунтовщиков покарали с отвратительной жестокостью. Рассказывали, что сторонников Танкреда поджаривали заживо или кастрировали; одного из членов семейства Отвилей «увенчали» раскаленной докрасна короной, которую вдобавок прибили к черепу. Террор еще продолжался, когда Генрих умер в 1197 году в возрасте тридцати двух лет, – вероятно, от малярии, подхваченной на охоте (конечно, тут же поползла глухая молва об отравлении). Тело короля доставили в собор Палермо, гробница сохранилась до наших дней.

Его сыну Фридриху было три года. Следуя уже сложившейся традиции, решили, что мать мальчика будет регентом при юном короле; но Констанция скончалась всего через год после смерти супруга, выбрав папу Иннокентия III опекуном Фридриха. Это был не слишком удачный выбор – хотя трудно представить, кого другого она могла бы выбрать, – поскольку Иннокентий, один из величайших пап в истории, находился чересчур далеко и был чересчур занят для того, чтобы по-настоящему заботиться о мальчике. Несколько лет Сицилией правили германские бароны из числа приближенных Генриха. Им приходилось непросто – немецкий относился к тем немногим западноевропейским языкам, на которых не говорили на Сицилии, а они сами не трудились изучать иные языки, – и довольно быстро бароны выставили себя некомпетентными невеждами. Весь остров охватила анархия. К тому времени расовое равенство, отличительная особенность правления короля Рожера, давно исчезло; теперь уже мусульмане восстали против христиан, когда-то своих братьев. В Агридженто, если ограничиться одним примером, они превратили собор в казармы и целый год держали в плену местного епископа.

Ничто из этого, однако, не сказывалось на атмосфере при дворе в Палермо, где Фридрих провел свое детство и где он получил образование, столь отличное от того, какое обычно получали немецкие принцы, сколь вообще возможно вообразить. Его личным наставником был, вероятно, Майкл Скот (Михаэль Шотландец), переводчик Аристотеля и Аверроэса, который, как известно, несколько лет провел в Палермо и стал впоследствии близким другом Фридриха. Когда мальчик подрос, выяснилось, что нет такого предмета и такой темы, которые бы его не интересовали. Он проводил долгие часы не только за учебой, но и за спорами о законах и религии, философии и математике. Кроме того, он нередко сбегал в один из королевских парков или загородных дворцов, чтобы вживую изучать птиц и животных (это увлечение сделалось его пожизненной страстью). Много лет спустя он написал книгу о соколиной охоте «De Arte Venandi cum Avibus»[74], которая стала классикой подобной литературы, и выказал знание и понимание живой природы, поистине удивительное для тринадцатого столетия. Внешность короля была непримечательной – малый рост, крепкое телосложение, цвет лица почти того же оттенка, что рыжие волосы, прищуренные близорукие глаза, – но его ум и обаяние очаровывали всех вокруг.

Физическая энергия в нем не уступала интеллектуальной. В 1208 году, когда Фридриху было тринадцать лет, современник писал:

Лишившаяся твердой руки Фридриха, Сицилия быстро скатилась в привычные хаос и неразбериху. Что-то – возможно, отчасти сказывалось арабское прошлое – вечно мешало сицилийцам обрести хотя бы подобие единства; почти все их крупные города страдали от внутренних распрей, следствием чего стала этакая многосторонняя гражданская война на острове. Бароны захватывали власть, причем каждый сражался исключительно за себя; в итоге получилось, что если на материке феодализм медленно угасал, на Сицилии он только укреплялся. Сельское хозяйство фактически умерло, численность населения резко сократилась; подсчитано, что за последующие два столетия она снизилась едва ли не вполовину.

Не менее десяти детей и внуков Фридриха погибли в заключении или встретили насильственную смерть. Его старший сын Генрих, коронованный Генрихом VII Германским (он так и не стал императором Священной Римской империи), восстал против своего отца и умер в тюрьме в 1242 году. Конрад, сын от Иоланты Иерусалимской, выбранный Фридрихом в качестве преемника, прилагал все усилия, чтобы восстановить порядок; но ему приходилось проводить большую часть времени в Германии, а область Реньо доверили незаконнорожденному сыну Фридриха Манфреду, любимцу среди одиннадцати бастардов (по воле отца он получил титул князя Таранто). Когда Конрад скончался от малярии в возрасте двадцати шести лет, пережив отца всего на четыре года, Манфред отказался передать Сицилию папе Иннокентию IV и принял бремя регентства от имени Конрадина, двухлетнего сына своего сводного брата. Папа предсказуемо пришел в ярость, немедленно отлучил Манфреда от церкви и принялся спешно искать других, подходящих кандидатов на трон. Ричард Корнуолл, брат английского короля Генриха III, одно время ходил у него в фаворитах, однако, будучи богатейшим человеком Англии, он счел, что цена слишком высока, и отказался от предложения папы; он сказал, что это все равно что сделаться правителем луны при условии, что ту рано или поздно совлекут с неба. Аналогичное предложение было сделано в 1253 году – восьмилетнему сыну короля Генриха, Эдмунду Ланкастеру; как ни удивительно, тот выразил согласие и был официально коронован папским легатом. На протяжении десяти лет Эдмунд именовал себя «милостью Божией королем Сицилии» и даже отправил епископа Херефордского собирать налоги со своих новых подданных; но вскоре всем сделалось понятно, что эта идея обречена на провал, и больше к ней не возвращались.

Манфред между тем распространил свою власть на большую часть Южной Италии. Папа Александр IV, который в 1254 году сменил одиозного Иннокентия и которому Манфред виделся ничуть не менее опасным, чем его отец, направил против сына Фридриха войско, каковое Манфред с легкостью разгромил. Он был достойным потомком Фридриха. В отличие от отца, он был удивительно хорош собой; кроме того, он унаследовал уважение к учености и литературе, а также сокрушительное отцовское личное обаяние. Он воссоздал блестящий двор Фридриха, основал апулийский порт Манфредония и женился на Елене, дочери Михаила II, деспота Эпирского; этот брак принес ему остров Корфу и значительный участок албанского побережья. Дочь самого Манфреда, Констанция, стала женой Педро Арагонского, наследника престола; данный союз оказался гораздо более важным, чем его поначалу восприняли современники. Наконец в августе 1258 года Манфред потребовал от сицилийских баронов провозгласить себя королем.

Но папа Александр не собирался сдаваться. Изнеженный, слабовольный, он, тем не менее, не желал и попросту не мог признать короля-Гогенштауфена, а посему посвятил большую часть своего семилетнего понтификата поискам «поборника Христова», способного избавить Южную Италию раз и навсегда от этой ненавистной династии. С его точки зрения, сицилийский трон оставался вакантным, и папа продолжал попытки найти достойного кандидата, когда смерть настигла его в 1261 году в Витербо (где, чтобы избежать фракционной борьбы в Риме, он в основном находился). Именно в Витербо, после трех месяцев безрезультатных обсуждений, кардиналы избрали на Святой престол человека со стороны – патриарха Иерусалимского, которому как раз случилось прибыть в курию по некоему официальному поводу. Жак Панталеон был французом, сыном бедного сапожника из Труа. Он принял имя Урбана IV, и очень быстро его выбор остановился на соотечественнике – и, кроме того, на человеке весьма выдающихся способностей, Карле Анжуйском.

Брату короля Людовика IX (Святого), Карлу исполнилось тридцать пять лет. В 1246 году он приобрел через жену Прованс, который принес ему несметные богатства; также Карлу принадлежал процветающий порт Марсель. Этому бесстрастному, жестокому, весьма талантливому и амбициозному правителю папа и предложил шанс, который никак не следовало упускать. Рим обещал, что поход против Манфреда будет объявлен крестовым, а это означало, что войско Карла окажется обычным сборищем авантюристов, жаждущих добыть себе владения в Реньо, паломников, ищущих искупления грехов, и откровенных разбойников, мечтающих о грабежах. К ним, однако, примкнуло значительное число рыцарей со всей Западной Европы – французы, немцы, испанцы, итальянцы и провансальцы; было даже несколько англичан, приглашенных, как говорится, за компанию; и Карл твердо верил, что этого войска будет более чем достаточно против строптивого Манфреда.

Шестого января 1266 года Карл Анжуйский был коронован в Риме – не преемником Урбана, Климентом IV[80], а пятью кардиналами – как король Сицилии; менее чем через месяц, 3 февраля, его войско пересекло границу Реньо. На сей раз никто не ждал затяжной кампании. Две силы встретились 26 февраля близ Беневенто, и все закончилось довольно быстро. Манфред, доблестный, как всегда, не отступал и погиб в сражении; его солдаты, безнадежно уступая врагу числом, вскоре обратились в бегство. Мало кто из них выжил. Мост через Калоре был заблокирован; а в доспехах не было ни шанса переплыть вспухшую после дождей реку. Королева Елена и трое сыновей Манфреда пытались бежать через Адриатику в Эпир, но были схвачены на побережье, где ждали лодку, и заключены под стражу в Ночере. Елена умерла в заточении пять лет спустя, не дожив до тридцати. Ее сыновья тоже оставались в тюрьме до самой смерти. Один из них был еще жив в 1307 году.

Крестовый поход завершился – точнее, почти завершился. Через два года молодой Конрадин, «прекрасный, как Авессалом», предпринял последнюю отчаянную попытку спасти ситуацию – повел войско из немцев, итальянцев и испанцев через Альпы. Его маршрут пролегал через Верону, Пизу, Сиену и Витербо в Рим, где Конрадина встретили как императора; оттуда он двинулся на поиски Карла. Войска сошлись у деревни Тальякоццо. Битва, состоявшаяся 23 августа 1268 года, обернулась кровавой резней с обеих сторон. В какой-то миг показалось, что подавляющее большинство анжуйцев погибло, а уцелевшие ударились в бега, и Конрадин уже поздравлял себя с победой. Но выяснилось, что хитроумный Карл приготовил засаду: внезапно из-за складки холмов вылетела тысяча конных рыцарей, которые обрушились на Конрадина и тех его воинов, что собрались у знамени Гогенштауфенов. Атака застала врасплох и оказалась полной неожиданностью. Конрадин бежал с поля битвы и сумел добраться до Рима, но вскоре был схвачен. Состоялся показательный судебный процесс в Неаполе, и 29 октября молодого принца вывели на рыночную площадь и публично обезглавили. Ему было всего шестнадцать лет.

Для Сицилии четырнадцатого столетия мир оставался понятием, как говорится, относительным. Условия договора в Кальтабеллоте достаточно ясно давали понять, что анжуйцы не отказались от своих притязаний на остров и готовы забрать Сицилию обратно после смерти Фридриха III; война возобновилась в 1312 году и продолжалась с перерывами следующие шестьдесят лет. В те годы нередко случались набеги, порою перераставшие в полномасштабные нашествия, и значительные участки побережья и внутренних районов временно переходили из рук в руки. Сражения вспыхивали повсюду – известно, что войска Фридриха несколько раз высаживались на материк. Тем не менее постоянно присутствовало ощущение, что это все не всерьез. Сама неопределенность положения подрывала энтузиазм. В Мессине, где всегда были сильны симпатии к французской стороне, торговля с Калабрией и Неаполем сулила заманчивые перспективы; кроме того, возникала дополнительная возможность утереть, так сказать, нос Палермо. Многие миролюбивые сицилийцы наверняка спрашивали себя, не будет ли возвращение анжуйцев небольшой ценой за установление мира.

Сицилийские бароны тоже оставались извечной проблемой. Они процветали за счет войны, мало заботились (если вообще заботились) о сицилийской независимости и часто открыто примыкали к анжуйцам, если видели, что это в их интересах. В какой-то степени подобную вольницу следует поставить в вину Фридриху и его предшественникам, которые раздавали земельные владения своим арагонским и каталонским друзьям и вассалам. Еще они охотно делились прибыльными привилегиями вроде богатых лесов и рыбных промыслов, десятины и прочих налогов. В теории все это передавалось в доверительное управление и при необходимости изымалось в пользу королевской казны; но с течением времени бароны, равно испанские и сицилийские, выказывали все большее нежелание соблюдать свои феодальные обязательства – в некоторых случаях даже осмеливались бросать прямой вызов короне. Кое-кто из них превратился, по сути, в угрозу для монархии: семейство Вентимилья, например, не только контролировало города Трапани и Джерачи, но и владело девятью обширными земельными участками по всему острову; у Кьярамонте было восемь участков, зато им принадлежала большая часть Палермо; Монкада располагали обширными поместьями на Сицилии – и всей Мальтой; род Перальта имел наследственное право на должность и титул великого адмирала. Фридрих обещал ежегодно созывать парламент, как часто поступали его предшественники, однако никто не спешил выполнять это обещание, поскольку и без парламента у баронов все было отлично. Вскоре они подчинили себе и управление правосудием, несмотря на то, что среди них мало кто получил образование, а большинство было неграмотным. В некоторых частях острова королевские указы попросту не действовали без слова баронов, ставшего законом.

Фридрих умер 25 июня 1337 года в Патерно, в нескольких десятках миль к северо-западу от Катании. Хотя во время войны он нередко демонстрировал личное мужество и немалую душевную силу, когда в одиночку противостоял анжуйцам, папе и своей семье в 1295–1296 годах, в жизни он был человеком ранимым и трепетным, писал стихи на каталанском языке, но не нашел в себе, в конечном счете, стойкости, необходимой для того, чтобы навязать свою волю непокорным подданным и тем самым спасти страну от продолжавшегося упадка. Его преемником стал Педро – старший из девяти законных детей[87], – которого короновали как соправителя уже в 1321 году. Мало что известно о правлении Педро II – хроники этого периода раздражающе неинформативны, – за исключением того, что война продолжалась, как обычно, а бароны своевольничали сильнее, чем когда-либо прежде; пожалуй, они доставляли королю гораздо больше проблем, чем Анжуйский дом.

Педро скончался внезапно – в Калашибетте, в самом сердце Сицилии – 15 августа 1342 года, оставив трон своему пятилетнему сыну Людовику. Всего пять лет спустя случилась катастрофа: пришла «черная смерть», которую занесла на остров генуэзская галера, пришедшая из Леванта. Знаменитая фреска «Триумф смерти» (возможно, одна из величайших позднеготических картин во всей Италии) в палаццо Склафани в Палермо[88] на самом деле датируется 1440-ми годами, но в столетие после первого прихода чумы эпидемия возникала снова и снова, и автора этой картины наверняка вдохновляло очередное пришествие губительной напасти. На фреске доминирует огромная фигура Смерти, едущей верхом в ночи на скелете лошади; правая рука воздета, словно заносит кнут; под копытами сонм мертвецов – епископов, пап, государей и придворных дам, есть даже менестрель с лютней. Выше и чуть позади на зрителя взирает одна из жутчайших борзых, когда-либо запечатленных в красках.

Что касается сицилийских жертв, отсутствуют даже приблизительные цифры; в Европе в целом чума, как полагают, унесла по человеку из каждых трех, и нет никаких оснований считать, что Сицилии повезло больше. Среди жертв оказался и Джованни Рандаццо, который управлял страной как регент вместе с матерью Людовика, Елизаветой Каринтийской, и был одним из немногих по-настоящему эффективных губернаторов той поры; умерла и дочь Елизаветы Констанция, принявшая на себя бремя регентства после смерти матери в 1352 году; впоследствии скончался и сам Людовик, который заразился в 1355 году и умер 16 октября, в возрасте семнадцати лет. Его похоронили рядом с отцом и дедом, в соборе Палермо.

Король Людовик, чего и следовало ожидать, умер бездетным. Его преемником стал четырнадцатилетний брат Фридрих IV[89]. За этим монархом закрепилось довольно уничижительное прозвище «Простак», которого он ни в коей мере не заслуживает. Впрочем, его правление, конечно, удачным не назовешь. Немногим правителям в истории доводилось наследовать власть в настолько безнадежно хаотичной стране. Когда Фридрих (Федериго) достиг совершеннолетия в 1357 году, Сицилия толком не оправилась от «Черной смерти»; но уцелевшие бароны и Неаполитанское королевство продолжали, что называется, мутить воду. К тому времени бароны разделились на две основные фракции, известные как латиняне, во главе с Кьярамонте, и каталонцы, то есть Вентимилья. Однажды эти семейства даже породнились через брачный союз, но брак оказался бездетным и спровоцировал усугубление разлада. Стороны осыпали друг друга обвинениями в стерильности и импотенции. На карту была поставлена честь, и в результате разразилась гражданская война. Впредь оба семейства старались избегать контактов. Кьярамонте присоединились к анжуйцам в Неаполе и вернулись с войском, которое опустошило большую часть южного побережья острова. Между тем Вентимилья атаковали опорные пункты своего противника на севере, голодом заставив местное население покориться. В последующие годы несчастный король ненадолго очутился в плену сначала у каталонцев, потом у латинян, и был вынужден даже заложить драгоценности короны.

Но гражданская война – особенно когда она перемежается боевыми действиями за пределами страны – не может продолжаться вечно, и в 1371 году Фридрих отправил послов в Неаполь, чтобы обсудить условия прочного мира. Эти условия оказались более благоприятными, чем он мог ожидать, и сводились к тому, что он останется королем независимой Сицилии, если будет именоваться королем Тринакрии и станет ежегодно выплачивать дань Неаполю. Папа Григорий XI, готовивший почву для возвращения Святого престола в Рим после семидесяти лет пребывания в Авиньоне, согласился на эти условия и дал свое благословение, но уточнил, что Фридрих должен признать себя феодальным вассалом Святого престола (против этой юридической формальности король нисколько не возражал).

При всех восторгах по поводу новообретенного богатства Испания не могла полностью игнорировать свои европейские обязательства. Главными врагами считались французы и, конечно же, турки, но также приходилось время от времени воевать с прочими народами, включая англичан и португальцев, немцев и голландцев, и со Святым престолом. Ни одна из этих войн, за исключением кампании против турок, не затрагивала Сицилию напрямую, хотя от острова всякий раз требовали внести вклад, будь то финансами, живой силой или сельскохозяйственной продукцией.

Вторая половина пятнадцатого столетия, как мы видели, ознаменовалась двумя катастрофическими событиями, случившимися на противоположных берегах «Срединного моря»: на востоке Константинополь пал перед турками в 1453 году, что привело к последующему закрытию Черного моря и в конечном счете большей части Восточного Средиземноморья для европейского судоходства; на западе же наблюдалось постепенное вытеснение мавров из Испании после 1492 года. Оба эти события обернулись появлением множества обездоленных людей – христиан на востоке, мусульман на западе, – которые лишились всего, остались ни с чем и жаждали мести; многие из них в итоге стали вести жизнь пиратов. Христиане обыкновенно размещали свои базы в Центральном Средиземноморье – на Сицилии, на Мальте или на бесчисленных островках у побережья Далмации. Мусульмане, с другой стороны, находили приют у единоверцев в Северной Африке. Расстояние между Танжером и Тунисом составляло около 1200 миль, прибрежная полоса была в основном умеренно плодородной и обильно орошаемой, а несколько естественных гаваней, где почти не бывало приливов и отливов, идеально подходили для пиратов. Так родилась легенда о «Берберийском побережье».

До середины столетия сицилийцы поддерживали дружественные отношения с Северной Африкой, и взаимная торговля приносила взаимную прибыль. Однако после падения Константинополя конфликт между испанцами и турками сделался неизбежным, и Сицилия, вместо того чтобы служить центральным звеном главного торгового пути из Европы в Африку и обратно, оказалась практически ничейной землей. Ее парламенты постоянно ходатайствовали перед Испанией о разрешении сохранить былые коммерческие связи с городами побережья, но ревностный католик Фердинанд не желал и слышать о каких-либо деловых контактах с неверными, и потому торговля продолжалась преимущественно стараниями контрабандистов или пиратов.

Среди последних наиболее известными и могущественными были Хайреддин Барбаросса и его брат Арудж. Родившиеся на острове Митилини (современный Лесбос) в семье отставного греческого янычара – как и все янычары, он поначалу был христианином, а затем его насильственно обратили в ислам, – братья не имели ни капли турецкой, арабской или берберской крови (чему дополнительным доказательством служили их знаменитые огненно-рыжие бороды). Действуя от имени османского султана Селима I, они без труда покорили Алжир в 1516 году. Арудж умер два года спустя; Хайреддин же неуклонно укреплял свое положение, правил Алжиром и окрестностями формально от имени султана, но на самом деле сосредоточил в своих руках абсолютную власть. В 1534 году он дерзнул напасть на Тунис, свергнуть местного правителя Мулая Хассана и присоединить его владения; этим деянием он переиграл сам себя. Можно было бы догадаться, что император Карл V не потерпит захвата земель менее чем в ста милях от двух процветающих портов западной Сицилии – Трапани и Марсалы (за которыми лежала и столица острова Палермо). Ленивый любитель развлечений Мулай Хассан опасности не представлял, но теперь, когда Барбаросса утвердился в Тунисе, возникла непосредственная угроза власти императора на Сицилии.

Едва услыхав о подвигах Барбароссы, Карл стал планировать масштабную экспедицию по освобождению Туниса. Во флот вторжения входили корабли Испании, Неаполя, Сицилии, Сардинии, Генуи и Мальты, которую – вместе с Триполи – император в 1530 году отдал рыцарям-иоаннитам после их изгнания с Родоса. Испанский контингент, насчитывавший приблизительно четыре сотни кораблей, отплыл из Барселоны в Тунис в конце мая 1535 года. Устоять против такой армады шансов не было, и Барбаросса это прекрасно понимал. 14 июля крепость Ла Голетта, которая защищала внутреннюю гавань, была атакована иоаннитами, а неделю спустя немалое число христианских узников – сообщают, что их было 12 000 человек, но это представляется маловероятным – сумело вырваться на свободу и напасть на своих недавних тюремщиков. Тунис оказался захвачен, и теперь настала очередь Барбароссы бежать. Мулая Хассана официально восстановили на троне, а испанцы, отремонтировав и заново укрепив Ла Голетту, объявили крепость территорией Испании и разместили там постоянный гарнизон. Все победители-христиане соглашались с тем, что экспедиция достигла блестящих успехов. Тунис снова перешел в дружеские руки, Сицилии никто более не угрожал, тысячи единоверцев удалось освободить из вражеского плена, а самое главное, пожалуй, прежде непобедимый Барбаросса потерпел сокрушительное поражение.

Они принимали желаемое за действительность. На самом деле великий пират отнюдь не спешил, как говорится, уходить на покой. Ему предстояло еще одержать ряд громких побед, в том числе в 1541 году выиграть битву, которая завершилась почти полным истреблением другого испанского флота, на сей раз отправленного против Алжира. Кроме того, он аннексировал от имени турецкого султана – Селима сменил Сулейман Великолепный – многие острова, ранее принадлежавшие венецианцам. Вскоре Сулейман доверил ему командование всем османским флотом; прежний пират сделался верховным адмиралом. Он умер в 1546 году, мирно скончался в Стамбуле, где до сих пор сохранилась его гробница.

После смерти Барбароссы война продолжилась; турки предприняли череду опустошительных набегов на побережья Сицилии и Северной Африки. В 1551 году, всего через пять лет после смерти великого пирата, они захватили Триполи, а в 1560 году уничтожили двадцать четыре из сорока восьми испанских и сицилийских галер у Джербы. Показалось, что их удалось сдержать, когда в 1565 году мальтийские рыцари героически защищали свой остров на протяжении четырех месяцев от могучего флота султана Сулеймана; но эта победа христиан так и осталась единственной. Десять лет спустя венецианский Кипр покорился Селиму, сыну Сулеймана; военачальника венецианцев, Маркантонио Брагадина, подвергли жестоким пыткам, кульминацией которых стало сдирание кожи заживо. Из былых венецианских торговых колоний в Средиземноморье уцелел лишь Крит.

В 1571 году христианская Европа взяла реванш, когда испанские, венецианские и папские корабли разгромили турецкий флот при Лепанто. Сицилийцы тоже участвовали в этой битве. Но по сей день обсуждается вопрос, на самом ли деле сражение при Лепанто достойно занимать, как утверждают многие, место в ряду величайших морских битв, между схваткой при Акции (до этого мыса от Лепанто всего около шестидесяти миль) и Трафальгаром? В Англии и Америке, смею предположить, своей известностью это сражение обязано громогласным (и восхитительно неточным в исторических деталях) строкам Г. К. Честертона[99]; в католических же странах Средиземноморья оно, образно выражаясь, покинуло область истории и перешло в пространство легенд. Невольно спрашиваешь себя, заслуживает ли битва при Лепанто своей репутации?

С формальной и тактической точек зрения – безусловно. Это было последнее крупное сражение, в котором сошлись исключительно весельные галеры; после 1571 года война на море радикально изменилась. Политически, с другой стороны, эта схватка оказалась напрасной. Вопреки надеждам победителей, сражение не стало переломным моментом, но позволило христианам внезапно обрести силу и прогнать турок обратно на их «азиатские задворки». В следующем году вроде бы побежденные турки захватили Тунис, вследствие чего Оран остался единственным портом на всем побережье в руках испанцев. Венеция не смогла вернуть себе Кипр; более того, через два года она заключила сепаратный мир с турками и отказалась от всяческих притязаний на остров. Вдобавок битва при Лепанто отнюдь не подвела черту под потерями морской республики; в следующем столетии Крит, выдержавший двадцать два года осады, повторил участь Кипра. Что касается Испании, та даже не смогла заметно укрепить свой контроль над Центральным Средиземноморьем; семнадцать лет спустя историческое поражение Великой армады у английских берегов нанесло морскому могуществу Испании удар, от которого она долго восстанавливалась. К тому же, сколько ни пыталась, она не сумела помешать контактам Константинополя с мавританскими государями Северной Африки; за несколько лет турки изгнали всех испанцев из Туниса, сделали местных правителей своими вассалами и превратили эту территорию (как уже поступили с большей частью Алжира на западе и Триполитании на востоке) в провинцию Османской империи.

Истинная значимость Лепанто для всех христиан, которые так ликовали и радовались победе в те октябрьские дни, заключалась в боевом духе. Густая черная туча, омрачавшая их жизни на протяжении двух столетий, с 1453 года становившаяся все более грозной и как бы сулившая, что их дни сочтены, – эта туча вдруг рассеялась. Утраченная было надежда на конечный успех возродилась. Венецианцы были готовы продолжать наступление немедленно; туркам не следовало давать времени перевести дух и заново собраться с силами. Именно об этом они настаивали на переговорах с испанскими и папскими союзниками, но к их доводам не прислушались. Дон Хуан Австрийский, незаконнорожденный сводный брат короля Филиппа и генерал-капитан объединенного флота, сам, вероятно, был не прочь гнать противника далее, однако у него имелись однозначные приказы от Филиппа. Союзным силам надлежало вновь собраться весной; до тех пор их следовало распустить. Поэтому дон Хуан отправился на зимовку в Мессину.

В годы после битвы при Лепанто пиратство у Берберийского побережья по-прежнему процветало. Сицилия несла урон, что неудивительно, учитывая ее опасную незащищенность. В ту пору на ее долю выпадали два-три крупных набега каждый год; под угрозой был всякий дом в десяти милях от моря, а в 1559-м и в 1574-м состоялись налеты на окраины столицы Палермо. С другой стороны, остров, что называется, получал по заслугам, ведь среди наиболее жестоких пиратов большую половину, похоже, составляли христиане, в том числе очень многие сицилийцы. Рыцари ордена Святого Иоанна, несмотря на огромные мальтийские кресты, которые носили с такой гордостью, тоже отнюдь не чурались пиратства, разбоя и контрабанды. Испания делала все возможное, чтобы представить происходящее как крестовый поход, но все понимали, что это, конечно, не так: на стороне турок сражалось и трудилось множество христиан. В 1535 году Франциск I Французский вступил в официальный союз с Барбароссой, а в 1543 году позволил турецкому флоту перезимовать в гавани Тулона; мало кто был осведомлен о том, что даже сам Карл V размышлял, не стоит ли передать Алжир и большую часть Туниса и Триполи великому пирату. К счастью, он быстро передумал.

Дело в том, что Карлу изрядно наскучила война за Берберийское побережье. Было очевидно, что отвоевать его не удастся; постоянная необходимость защищать интересы Испании оказывалась чрезвычайно разорительной, ибо требовала кораблей и людских ресурсов, а успехи представлялись весьма скромными. Так или иначе, к моменту отречения Карла в 1556 году и восшествия на трон его сына Филиппа II политическая ситуация начала меняться; к концу 1570-х годов Филипп осознал, что должен избавиться от потерь в Средиземном море и сосредоточить внимание на Северной Европе, где укреплялись его новые враги, Англия и Голландия. В итоге Сицилию оставили практически беззащитной, а набеги берберийских пиратов сделались вызывающе дерзкими, и положение лишь усугубилось после поражения Армады в 1588 году, когда весь флот Филиппа был потерян и Испания на многие годы утратила статус морской державы.

Почему же, можно спросить, сицилийцы не прикладывали больше усилий для самостоятельной защиты – или почему не перешли в наступление на своих врагов? В значительной степени потому, что у них больше не было полноценного военного флота. Последний флот, которым они по-настоящему гордились, был создан королем Рожером триста лет назад. Но после ликвидации сицилийской независимости на острове осталось мало стимулов развивать кораблестроение – сам Рожер во многом развивал эту отрасль на материке, где имелось в достатке полноводных судоходных рек для транспортировки древесины из внутренних регионов к побережью. На Сицилии таких рек не существовало. Это не означает, что судостроение на острове вообще отсутствовало: корабли исправно строились, главным образом в Палермо и Мессине, и гребные галеры сходили со стапелей. Но галеры нуждались в экипажах, а с этим все чаще возникали затруднения. На каждое весло требовалось по шесть человек, то есть всего двести для большой галеры. Некоторое количество составляли рабы и арестанты, которых «разбавляли» беглецами от преследований и так называемыми добровольцами. Если еды переставало хватать, одного-двух гребцов вполне могли вышвырнуть за борт. И все оставались в цепях, днем и ночью.

Между тем Гибралтарский пролив перестал служить естественной преградой распространению пиратства: корсары, равно христианские и мусульманские, нашли себе новое, весьма прибыльное занятие – торговлю невольниками вдоль побережья Западной Африки и организованный экспорт захваченных рабов в Европу. Опять не обошлось без сицилийцев, причем, насколько можно судить, островитяне участвовали в происходящем с чистой совестью. Разве не сам император объявил, что всех неверных, захваченных в море, следует считать рабами? Разумеется, это касается и врагов Христа, выявленных на суше. Торговля невольниками приносила такую прибыль, что работорговцы не видели причин ограничиваться исключительно поимкой и продажей неверных: к 1580-м годам сразу несколько капитанов, включая как минимум двух англичан, поставили на широкую ногу покупку и продажу христианских пленников вдоль побережья.

Соглашение, известное как Утрехтский договор (переговоры по нему начались в 1712 году), на самом деле представляло собой совокупность договоров, посредством которых европейские державы в очередной раз попытались урегулировать свои взаимоотношения. Нас интересует единственный из множества этих договоров, а именно решение о передаче Сицилии тестю испанского короля Филиппа V герцогу Виктору Амадею Савойскому. Данное решение было принято по настоянию англичан, которым совершенно не нравилась идея о присоединении Сицилии к Неаполю в качестве австрийского владения и которые твердили, что герцог Савойский заслуживает вознаграждения за то, что переметнулся из одного лагеря в другой в ходе войны[112]. Возражала, как ни удивительно, только королева Анна, которую возмутило, что целые страны передаются туда и сюда без их согласия и даже без уведомления населения, но министры быстро переубедили королеву.

Сам Виктор Амадей, разумеется, пришел в восторг. Он прибыл в Палермо на британском корабле в октябре 1713 года и вскоре после прибытия был коронован как правитель Сицилии – и, что довольно забавно и неожиданно, как король Иерусалима[113] – в соборе Палермо. Над Иерусалимом у него, конечно, не было никакой власти, а на Сицилии ему подчинялись девять десятых острова, поскольку Утрехтский договор намеренно сохранил за королем Филиппом все коронные поместья, управлявшиеся испанскими чиновниками и освобожденные от сицилийских налогов и от действия сицилийских законов. Тем не менее Виктор Амадей оказался первым монархом на острове с 1535 года. Сицилийская аристократия благосклонно приняла нового монарха, ожидая, что тот поселится в Палермо и заведет там полноценный королевский двор. Что касается простых людей, те встретили смену власти с привычным равнодушием. За минувшие столетия они повидали множество правителей, и новый, скорее всего, будет не лучше и не хуже прочих.

Герцог Савойский прилагал немало усилий, чтобы стать лучше. Он провел на острове год, много путешествовал – хотя избегал визитов в совсем уж «дикие» места в глубинке – и искренне старался понять характер и обычаи своих новых подданных. Он заново открыл университет Катании и учреждал всюду, где было возможно, новые отрасли промышленности, строил бумажные и стекольные фабрики и пытался возродить сельское хозяйство и судостроение. Но все было бесполезно: королю приходилось бороться не только с богатыми, которые по-прежнему отвергали любые нововведения, способные негативно сказаться на их привилегиях, но и, что гораздо хуже, с поголовной коррумпированностью, ленью и безынициативностью, этим тяжким наследием четырех столетий чужеземного господства. Мешали и «заклятые» обиды: в предыдущие века сицилийцы были недовольны внезапным притоком испанцев и французов, что захватывали все старшие должности в правительства, а теперь они негодовали из-за наплыва государственных служащих и бухгалтеров из Пьемонта, которых король призвал на остров в стремлении навести порядок в пребывавших в хаосе национальных финансах.

Виктор Амадей понимал, что подобные протесты неизбежны; он наверняка их предвидел и полагал, что справится, как говорится, по ходу дела. Но еще он знал, что сицилийцы дважды восставали в минувшем столетии, а значит, если на них надавить излишне сильно, могут взбунтоваться снова. Особенно осторожно (и это было мудро) он вел себя с баронами. Пока те продолжали наслаждаться своими традиционными поблажками и привилегиями, они не представляли опасности; но если, с другой стороны, их каким-либо образом ущемить, последствия могут оказаться весьма серьезными. Когда пришло время возвратиться в Пьемонте, Виктор Амадей наверняка считал, что сицилийская ситуация безнадежна. Семейные вендетты фактически не прекращались, разбой и бандитизм процветали. По сути, население острова было неуправляемым.

Вдобавок он так и не сумел завоевать привязанность островитян. Сицилийцы ценили пышность и помпезность; они давно привыкли к роскоши и великолепию, окружавших испанских вице-королей, представлявших (что было доступно лишь вице-королям) одну из наиболее богатых и могущественных держав мира. А Виктор Амадей не был привержен роскоши. Пуританин от природы, он ненавидел церемонии и одевался скорее как человек из народа, а не как монарх, и предпочитал мечу посох странника. Также он удручающе скареден, а потому остались в прошлом торжественные парады и щедрые приемы, характерная особенность жизни аристократов Палермо. Неудивительно, что и сто лет спустя дети все еще кидали камни в кукол, олицетворявших этого правителя.

Вскоре после возвращения в Турин его ожидало очередное унижение, на сей раз от папы. Истоки ссоры Виктора Амадея с Климентом XI восходят к давним временам и не относятся к нашей истории; важно лишь то, что папская булла 1715 года под названием «Romanus Pontifex» положила предел шестисотлетней традиции, согласно которой король Сицилии автоматически становился папским легатом. Папа также повелел всему сицилийскому духовенству не платить налоги государству. Многие подчинились, за что удостоились от монарха изгнания, тюремного заключения и конфискации имущества. Храмы закрывались, епископские должности пустовали, и всех «добрых христиан» призывали бросить вызов королевской власти. Наиболее рассудительные, что естественно, проигнорировали этот призыв; с другой стороны, монахи монастыря близ Агридженто готовились защищать себя против представителей короны испытанным оружием – кипящим маслом, которое использовали впервые со времен Средневековья. Сицилийцы всегда гордились монаршим статусом папских легатов и винили в его утрате не столько папу, сколько Савойский дом. Для них это был, образно выражаясь, еще один гвоздь в пьемонтский гроб. А для Виктора Амадея – еще один гвоздь в гроб Сицилии[114].

К тому времени герцог уже горько сожалел о том, что вообще согласился принять сицилийскую корону; к счастью, оказалось, что от нее удивительно легко можно избавиться. В 1715 году недавно овдовевший король Филипп Испанский взял в жены Елизавету Фарнезе, двадцатидвухлетнюю племянницу и падчерицу герцога Пармы. Новая королева не выделялась ни красотой, ни ученостью, ни жизненным опытом, однако у нее была железная воля и твердая цель в жизни. Мгновенно испанский двор лишился всякого французского влияния и стал насквозь итальянским по духу и стилю. Будучи преисполнена желания вернуть Испании все италоязычные территории, Елизавета в качестве первого шага и первой жертвы выбрала Сардинию, часть Священной Римской империи. В августе 1717 года испанский флот отплыл из Барселоны, и к концу ноября остров уже перешел во владение испанцев. Ободренные этим легким успехом, испанцы двинулись на Сицилию. 1 июля 1718 года испанские войска высадились недалеко от Палермо, где – просто потому, что они были не из Пьемонта – их ожидал радушный прием.

Виктор Амадей, конечно, сыпал громкими протестами из Турина; но нетрудно догадаться, что в основном это пустые угрозы. Гораздо более предметным в своих возражениях был император Карл VI, который решительно возражал против самого факта передачи Сицилии Пьемонту; Неаполь уже являлся частью его империи, и он стремился объединить остров с городом, как было раньше. Карл недавно заключил соглашение с Британией и Францией. У него флота не было, зато Британия флотом обладала; именно поэтому британская эскадра адмирала сэра Джорджа Бинга поспешила к Сицилии и уничтожила испанский флот у мыса Пассеро, близ юго-восточной оконечности острова. К сожалению, Британия в ту пору не находилась официально в состоянии войны с Испанией; действия Бинга в итоге обернулись дипломатическим скандалом, последствия которого ощутила на себе вся Европа. Впрочем, результат этих действий был очевиден: впредь британцы будут перехватывать любые подкрепления, отправленные из Испании, зато австрийским войскам позволят пересечь Мессинский пролив беспрепятственно.

Так Сицилия снова сделалась полем боя. Австрийцы и испанцы преследовали друг друга по всему острову, опустошали деревни и истребляли посевы. Битва между ними при Франкавилле (это в нескольких милях в глубь острова от Таормины) 20 июня 1719 года была, пожалуй, самым крупным сражением на Сицилии со времен Римской империи. Она продолжалась целый день, австрийцы предприняли три нападения на укрепленные испанские позиции, но всякий раз были вынуждены отступить; их командующий, граф де Мерси, получил тяжелое ранение (но впоследствии вернулся в строй). Испанская артиллерия сыграла решающую роль в этом сражении – наряду с кавалерией, чей контрудар ввечеру сокрушил все надежды австрийцев на победу. Австрийцы бежали, оставив на поле брани более 3000 убитых и раненых. Испанские потери составили около 2000 человек. Зато имперские войска имели одно несомненное преимущество в виде британского флота, который снабжал их по морю всем, что могло понадобиться. Потому в итоге они все-таки взяли верх. Испанцы, отступая, прибегали к тактике выжженной земли и уничтожали все за собой; но в 1720 году они наконец сдались, и заключенный в Лондоне мирный договор признал Сицилию составной частью Священной Римской империи.

Что касается Виктора Амадея, тот с явным облегчением принял утрату титула, отрекся от своего недавнего владения и охотно принял вместо него Сардинию. По сравнению с Сицилией новое приобретение не представляло значимости – и сулило намного меньше хлопот. Кроме того, условия соглашения позволили герцогу и далее именовать себя королем. Именно поэтому с 1720 года, когда он официально вступил во владение островом, и вплоть до 1861 года, когда его дальний родич Виктор-Эммануил II стал первым королем объединенной Италии, сам Виктор Амадей и его преемники титуловались как короли Сардинии, продолжая при этом править из родовой столицы – Турина.

Капитану Нельсону исполнилось тридцать три года. Его влияние на сэра Уильяма тем более примечательно, что в ту пору капитан находился на последней стадии истощения. За минувшие четыре месяца он сходил на берег всего дважды и, заодно с экипажем, был вынужден обходиться без свежего мяса, фруктов и овощей. Однако он заметно приободрился после радушного приема, оказанного Неаполем, где его пригласили на обед во дворце и усадили по правую руку от короля. Поскольку он не знал ни словечка на иностранных языках, Эмма переводила ему застольные речи. Вполне возможно, что он влюбился в нее прямо там; она была ослепительно красива и лучилась обаянием – а вдобавок бравый капитан уже давно не видел женщин воочию.

Депеши, которые он доставил сэру Уильяму, касались порта Тулон, занятого неделей или двумя ранее французскими роялистами при поддержке британцев и испанцев. Теперь этот порт очутился в плотной осаде республиканцев и отчаянно нуждался в подкреплениях, о которых и просили депеши в Неаполь. Шевалье Актон сразу пообещал отправить 6000 человек, и этот корпус поспешно отбыл на север. Но было уже слишком поздно: спасти Тулон не представлялось возможным, и 18 декабря английские корабли снялись с якоря и направились в открытое море. Никто не сомневался в том, кому республиканцы обязаны этой победой. Осада стала успешной благодаря гению еще одного молодого капитана (двадцати четырех лет от роду), Наполеона Бонапарта, который фактически возглавлял всю операцию. Номинальный командир и старший офицер Жак-Франсуа Дюгомье не мешкая отослал срочное донесение военному министру в Париже: «Récompensez, avancez ce jeune homme; car si l’on était ingrat vers lui, il s’avancerait de lui-même»[125].

Дюгомье вряд ли подозревал, что окажется невольным пророком. В марте 1795 года Наполеон начал свою первую продолжительную кампанию, которая одновременно стала одной из величайших им проведенных. Эта кампания впрямую не угрожала Неаполю; ее цель состояла в том, чтобы сначала «очистить» Северную Италию, затем двинуться через Тироль в Австрию и в итоге соединиться с Рейнской армией и перенести войну на территорию Баварии. Началось все с вторжения в Пьемонт. Никто (кроме, быть может, самого Бонапарта) не предвидел масштаб и темпы успеха; почти каждый день приходили вести об очередной победе. Ближе к концу апреля Пьемонт присоединился к Франции, король Карл Эммануил IV отрекся и удалился на Сардинию, которая продолжала ему подчиняться. 8 мая французы перешли реку По; 15 мая Бонапарт официально вступил в Милан.

Его армия, разумеется, добывала все необходимое на завоеванных землях, реквизируя продовольствие и кров, когда требовалось, но для членов Директории в Париже этого было недостаточно. Их инструкции настаивали на обложении чудовищной контрибуцией как итальянских государств, так и католической церкви, причем следовало не просто находить таким образом средства на поддержание боеспособности войск, но и отсылать в Париж захваченные произведения искусства. Наполеон соблюдал эти инструкции. Нейтральному герцогству Пармы, чтобы обойтись одним примером, пришлось выплатить два миллиона французских ливров и отдать двадцать лучших картин из коллекции правителя, отобранных лично Бонапартом; лишь немногие крупные города избежали расставания со своими Рафаэлями, Тицианами и Леонардо. Большинство шедевров очутилось в Лувре и в других французских музеях; некоторые из них хранятся там до сих пор.

После захвата Милана в руках французов оказалась вся Ломбардия, за исключением Мантуи, – которая, благодаря упорному сопротивлению австрийского гарнизона, продержалась до февраля 1797 года. Наконец и эта последняя преграда к вторжению в Австрию исчезла. Правда, требовалось по пути миновать нейтральную территорию Венеции, но этого нельзя было избежать. Венецианцы отправили к Наполеону двух посланников с просьбой не воевать, но Бонапарт ответил яростной диатрибой, которая убедила венецианцев, что уговоры бесполезны, и которая завершалась жуткими словами, вскоре вселившими ужас в сердце каждого венецианца: «Io saro un Attila per lo stato Veneto» – «Я буду Аттилой венецианского государства». В пятницу, 12 мая 1797 года, Большой совет республики собрался в последний раз. Дож как раз заканчивал свою вступительную речь, когда снаружи донеслись звуки стрельбы. Немедленно началась суматоха. Члены совета восприняли эти звуки как свидетельство народного восстания, которого власти Венеции так долго опасались. Спустя несколько минут, впрочем, удалось установить, кто стрелял: далматинские части, выведенные из города по приказу Бонапарта, символически выстрелили в воздух в качестве прощального салюта. Увы, паника уже началась и стремительно распространялась. Побросав на пол дворца свои торжественные одеяния, члены совета Венецианской республики выскользнули наружу через боковые двери. Серениссима[126] существовала более тысячи лет; значительную часть этого срока она являлась подлинной хозяйкой Средиземноморья. Финал вряд ли мог быть еще позорнее. Заключительной трагедией Венеции стала не смерть, а та манера, в какой она приняла свою кончину.

Когда Наполеон Бонапарт подписал договор в Кампо-Формио 17 октября, он передал саму Венецию и область Венето Австрии – и нисколько о том не пожалел. Пусть его нога никогда не ступала на набережные города, он всегда ненавидел Венецию и все, что та собой олицетворяла, и считал – вероятно, справедливо, – что сможет властвовать в Италии, пока Апеннинский полуостров остается разделенным. В остальной же континентальной Европе царил мир. Врагом виделась лишь Англия. Следует ли ее уничтожить? Директория высказывалась одобрительно, однако сам Бонапарт, проведя в размышлениях большую часть года, отверг этот план по стратегическим соображениям. Французский флот, как ему было известно, находился в плачевном состоянии и не имел командующего, способного соперничать на равных с Гудом, Родни или Сент-Винсентом, не говоря уже о Нельсоне.

Альтернативой виделся Египет. Французы высадили в Александрии войско численностью 20 или 25 тысяч человек и заняли Каир. Оттуда можно было предпринимать поход против Британской Индии – например, через наспех прорытый канал у Суэца. Директория вновь выразила полное одобрение такой экспедиции. Этот план позволял занять армию делом и удержать чрезмерно бойкого молодого генерала на безопасном расстоянии от Парижа, а также сулил возможность покончить с британским владычеством в Индии и предоставить Франции важную новую колонию в восточной части Средиземного моря. Кроме того, этот план отвлекал существенную часть английских морских сил на восток, вследствие чего могло все-таки реализоваться отложенное вторжение на Британские острова.

Наполеон, что едва ли нужно уточнять, принял командование с восторгом. Убежденный в том, что экспедиция должна добиться не только чисто политических и военных целей, он пригласил не менее 167 savants, ученых, в том числе математиков, астрономов и инженеров, а еще архитекторов и художников. Египет хранил свои древние тайны слишком долго; этот плод давно созрел и был готов упасть прямо в руки. Страной с 1250 года правили мамелюки[127]. В 1517 году тех победили турки, включившие Египет в состав Османской империи, в каковом статусе он формально пребывал до сих пор; но столетие спустя мамелюки сумели вернуться к власти. Французское вторжение неминуемо грозило обернуться громкими протестами султана из Константинополя; но его империя, еще не получившая известности в качестве «больного человека Европы», клонилась к упадку и представляла собой деморализованную тень былого, а потому не могла считаться серьезной угрозой. Правда, имелись и другие риски, куда более существенные. Три сотни французских транспортов были плохо вооружены, их экипажи собирали наскоро. Да, транспорты сопровождали двадцать семь линейных кораблей[128] и фрегатов, но Нельсон уже крейсерствовал в Средиземноморье. Перехвати он этот флот, шансы на спасение для 31 000 мужчин на борту будут невелики.

Наполеон покинул Тулон на флагмане «Ориент» 19 мая 1798 года. Прежде всего он направился к Мальте. С 1530 года остров находился во владении рыцарей ордена Святого Иоанна. Они добросовестно оказывали приют страждущим и героически противостояли страшной турецкой осаде в 1565 году, но с тех пор минуло много времени. Их насчитывалось 550 человек, причем более половины были французами, а прочие оказались слишком старыми, чтобы сражаться; после двухдневного символического сопротивления они сдались. Наполеон продолжил свой путь и в ночь на 1 июля прибыл в Александрию, где полуразрушенные стены и крошечный гарнизон не стали для него помехой и не отсрочили неизбежного. То же самое произошло в Каире. Мечи мамелюков, сколь бы искусно те ими ни владели, не годились против французских ружей; так называемая битва у пирамид стала легкой прогулкой.

Нельсон между тем преследовал французские корабли через Средиземное море. Наполеон фактически покинул Мальту 19 июня; введенный в заблуждение сведениями с генуэзского судна, будто французы отплыли тремя днями раньше, Нельсон поспешил в Александрию; затем, не найдя никаких следов французского флота, он вновь вышел в море 29 июня и долго искал врага у побережья Сирии. В результате этой путаницы он вернулся в Египет только 1 августа, чтобы обнаружить тринадцать французских линкоров – у него самого было четырнадцать – и четыре фрегата на якоре, выстроенных в линию две мили длиной в Абукирской бухте, в одном из устьев Нила. Противников разделяло около девяти миль, а уже перевалило за полдень, и потребуется как минимум два часа, чтобы подойти к врагу, и куда больше времени, чтобы поставить собственные корабли в регулярную боевую линию. Ночные сражения в ту пору таили немало опасностей: существовал риск сесть на мель в незнакомых водах, а в сумятице боя было очень просто обстрелять своих вместо чужих. Большинство адмиралов в подобных обстоятельствах предпочли бы дождаться утра; однако Нельсон, заметив, что французы не готовы к битве, а ветер с северо-запада ему благоприятствует, решил атаковать немедленно. Он выслал четыре корабля вдоль берега, с фланга французской линии, а сам на своем флагмане «Вэнгард» повел второй отряд, мористее. Каждый корабль противника таким образом оказывался под прицелом с обеих сторон. Сражение началось примерно в шесть часов и длилось всю ночь. На рассвете все французские корабли, кроме четырех, были уничтожены или захвачены, в том числе флагман «Ориент». Этот корабль по-прежнему лежит на дне бухты, и его трюмы полны сокровищ, награбленных во дворцах и храмах Мальты.

Битва при Абукире – или, как ее иногда называют, Нильская битва – состоялась 1–2 августа 1798 года и стала одной из величайших побед в карьере Нельсона. Своими действиями он не только уничтожил французский флот, но и разорвал коммуникационную линию с Францией, оставив Наполеона без подкреплений, и расстроил все французские планы по завоеванию Ближнего Востока. Благодаря Нельсону великая египетская экспедиция – которая предусматривала краткий (и неудачный) набег на Палестину – сорвалась. Как всегда, Наполеон сделал все возможное, чтобы превратить поражение в победу. Турецких пленных провели парадом, захваченные турецкие стяги с гордостью демонстрировали публике. Но никто, меньше всего египтяне, не был введен в заблуждение. Впервые в своей карьере – но не в последний раз – Наполеон покинул армию и самостоятельно отправился домой; в пять часов утра 22 августа 1799 года он украдкой выбрался из лагеря и отплыл во Францию. Даже его преемник на посту командира, генерал Жан-Батист Клебер, не знал о бегстве Бонапарта.

Для Марии-Каролины было радостью и огромным облегчением вернуться в любимую Вену. Минуло десять лет с тех пор, как она видела свою старшую дочь Марию-Терезу, которая вышла замуж за будущего императора Франца II в 1790 году; теперь же Мария-Каролина наконец-то познакомилась с первым из своих пяти внуков. Впрочем, если она надеялась побудить Франца к более активному сопротивлению Наполеону Бонапарту, ее ожидало разочарование. Император строго держал дистанцию; ситуация и без того складывалась достаточно печально, чтобы прислушиваться к советам тещи. Наполеон ждал, что он запросит мира после катастрофы при Маренго, но император недавно подписал договор с Британией, по которому – за компенсацию в размере двух с половиной миллионов фунтов стерлингов – обязался не совершать подобного шага до февраля 1801 года. В результате французы одержали новую, еще более убедительную победу при Гогенлиндене (в двадцати милях к востоку от Мюнхена) в декабре 1800 года, и австрийцы потеряли убитыми и ранеными почти 20 000 человек. Через две недели отступающую армию оттеснили на двести миль в сторону Вены. На Рождество впавший в отчаяние Франц заключил перемирие, и, когда в январе 1801 года очередная французская армия принялась выдавливать австрийцев из Северной Италии, император «созрел» для полноценного мира. Он вытерпел еще неделю-другую из уважения к просьбе англичан, а затем 9 февраля подписал Люневильский договор, который фактически вывел Австрию из войны. Французы приобрели Бельгию, Люксембург и левый берег Рейна. Англия и Неаполь – чьи интересы австрийцы напрочь проигнорировали в Люневиле – оставались двумя странами, продолжавшими воевать с Наполеоном.

Между тем в Палермо король Фердинанд пребывал под возрастающим давлением со стороны сэра Артура Паже и со стороны своих подданных-неаполитанцев, которые просили монарха вернуться в Неаполь. Он упорно сопротивлялся; ему была ненавистна сама идея. Он считал (или притворялся, будто так считает), что его жизнь окажется в серьезной опасности; на самом же деле он наслаждался спокойной жизнью на Сицилии, где – особенно теперь, когда королева уехала – мог передоверить все малоприятные государственные дела Актону и проводить время на охоте. В конце концов он согласился отправить на материк своего сына и наследника, Франциска, вместе с его женой Марией-Клементиной Австрийской, сестрой императора. Наследнику и его супруге было двадцать три года, они страстно любили друг друга. «Ее муж приходит к ней исполнять свои обязанности дважды или трижды за сутки, – писала королева, – он обожает ее во всех смыслах этого слова. Он говорит, что она любит его, а она выказывает и требует много доказательств любви». Для неаполитанцев, надеявшихся увидеть его отца, Франциск был, конечно, «не совсем тем», но когда королевская чета прибыла в город 31 января 1801-го, их встретили весьма тепло, а когда Мария-Клементина вышла на дворцовый балкон и с улыбкой подняла на руки поочередно двоих своих детей, восторгу толпы не было предела.

Но никакое количество праздников не могло замаскировать того факта, что Наполеон продолжал воевать с Неаполем и что Неаполь во многом зависит от его милости. Наконец мирный договор был согласован и подписан во Флоренции 28 марта. Неаполю пришлось отдать остров Эльба и часть прилегающей материковой территории, вывести свои войска из Папской области, закрыть свои порты для британского судоходства, освободить всех французских и республиканских заключенных и разместить французские гарнизоны (за собственный счет) на своих землях сроком на год. Последнее условие привело к прибытию 10 000 солдат под командованием генерала Жана де-Дье Сульта, который занял порты Отранто, Таранто и Бриндизи, чтобы наладить контакты с армией, брошенной Наполеоном в Египте в 1799 году и все еще ожидавшей возвращения домой. В мае французский посол, барон Карл-Жан-Мари Алькиер, который был когда-то членом революционного Конвента, проголосовавшего за казнь Людовика XVI, представил верительные грамоты наследному принцу. Остальная часть дипломатического корпуса (помимо русского посланника) оставалась с королем в Палермо. Британия отныне являлась единственным «официальным» врагом Наполеона.

В ноябре того же катастрофического 1801 года скончалась Мария-Клементина – вероятнее всего, от чахотки. Всего за четыре месяца до этого умер ее младенец-сын, не доживший до своего первого дня рождения. Франциск впал в отчаяние, но ему быстро подыскали новую жену – двоюродную сестру Марию-Изабеллу, дочь Карла IV Испанского[137]. Также было согласовано, что брак будет двойным – брата невесты, принца Астурийского, будущего Фердинанда VII, предполагалось женить на сестре жениха, принцессе Марии-Антониетте[138]. Королева Мария-Каролина была в ярости из-за такого выбора невесты для сына; она всегда ненавидела испанских Бурбонов и рассчитывала, что все ее дети станут заключать браки с солидными и уважаемыми австрийцами. Еще ее шокировало поведение сына. «Я видела собственными глазами его письмо с нарочным генералу [Актону], – писала она, – всего через десять дней после кончины его добродетельной жены. Он жаловался, что его угнетает столь длительное воздержание. И это мой сын!» Возможно, сильнее ее шокировало осознание того, что новой невесте Франциска только тринадцать лет.

Пока Неаполь оплакивал смерть юной принцессы, Наполеон усердно трудился. Он реорганизовал новую французскую республику, а также налаживал дееспособное управление в Италии, Голландии, Германии и Швейцарии. В подобных обстоятельствах ему стало не до продолжения активных боевых действий с Англией. Переговоры шли долго и тяжело, но в итоге мирный договор был подписан в Амьене в марте 1802 года. Это единственный договор, когда-либо заключенный между Англией и Бонапартом, и действовал он всего год; принципиальное условие договора обязывало Францию вывести свои войска из Неаполитанского королевства, а Британию – освободить Египет. Остров Менорка, за который в предыдущем столетии велась затяжная схватка между Британией и Испанией, признавался владением испанской короны. Кроме того, Британия соглашалась уйти с Мальты в течение трех месяцев и вернуть остров рыцарям; впрочем, это условие (по причинам, которые вскоре прояснятся) не реализовалось.

Наполеону, естественно, хотелось, как когда-то в Египте, замаскировать отступление из Неаполя и представить данное событие как очередную победу. Он мудро наделил своего зятя Иоахима Мюрата рангом чрезвычайного посланника, дабы тот контролировал ход отступления; никто не годился лучше для этого занятия. Неаполитанцы ожидали увидеть скучного и деловитого республиканца; харизматичный, лихой, блистательный Мюрат в великолепно пошитом мундире попросту не мог их не восхитить. Ему устроили роскошный прием в королевском дворце в Казерте, где, на тщательно продуманной церемонии, он вручил наследному принцу пару пистолетов, изготовленных в мастерских Версаля. Зрелище оказалось настолько пышным, что многие из присутствующих сделали однозначный вывод: с республиканством покончено и Франция вскоре снова станет монархией. Мало кто подозревал, как быстро сбудется это пророчество.

Мария-Каролина сильно привязалась к своему новому зятю. Умный и энергичный, он воплощал собою резкий контраст с удивительно «бесцветным» наследным принцем (среди главных увлечений которого секс уступил место разведению молочного скота) и оказал неоценимую помощь в улаживании отношений между королевой и сицилийскими баронами (тем она инстинктивно не доверяла). Ему даже удалось уговорить ее ввести кое-кого из представителей местной знати в правительство. Но с возрастом – в 1810 году ей исполнилось пятьдесят восемь – королева становилась все более деспотичной и подозревала всех вокруг. Она сама не предпринимала попыток замаскировать тот факт, что для нее Сицилия – этакий перевалочный пункт, куда двор удалился, пока Неаполь остается в руках врага; с другой стороны, она прекрасно понимала, что былые союзники-англичане утратили всякий интерес к восстановлению Неаполитанского королевства. Они стремились разве что сохранить независимость Сицилии – то есть, по сути, управлять островом самостоятельно. Мария-Каролина не могла примириться с тем, что они остались ее единственными союзниками и хорошие отношения с ними чрезвычайно важны.

Что касается соотечественников-австрийцев, те ее разочаровали. Шенбруннский договор, подписанный Австрией в октябре 1809 года, признавал все завоевания Наполеона – и тем самым, по мнению королевы, «погубил Австрийский дом». Но худшее было впереди. Всего пять месяцев спустя Наполеон женился на старшей внучке королевы, эрцгерцогине Марии-Луизе. «Я попрощалась навсегда, – писала Мария-Каролина, – с моей родной страной, которую я так любила. Если тирана и его наложницу (ибо такова она есть) ожидает участь всех тиранов, что уготовано другим детям императора, кроме позора, вследствие этого постыдного союза?» Королева нисколько не рисовалась, потрясение было вполне искренним, но далее она (это вообще было для нее характерно), когда миновал первоначальный шок, попыталась использовать брак в собственных целях и вступила – уже не в первый раз – через свою внучку в тайную переписку с Наполеоном. О подобной «переменчивости настроений» королевы подозревали не только британцы; эти подозрения целиком разделял Иоахим Мюрат, который настойчиво отговаривал Наполеона от брака с Марией-Луизой, полагая, что брачный союз может помешать его вторжению на Сицилию, подготовка к которому шла полным ходом. Он исправно доносил о «слухах» своему господину, который – к немало раздражению Мюрата – отказывался обращать на них внимание.

Реальность показала, что запланированное вторжение обернулось фиаско. В том не было ни малейшей заслуги Марии-Каролины с ее «махинациями»; истинная причина заключалась в том, что сам Наполеон опасался столкновения французской армии на Сицилии с британским флотом – который после Трафальгара был во много раз сильнее французского. Поговаривали даже, что генерал Поль Гренье, начальник штаба Мюрата и командир двух дивизий в Калабрии, получил строгий приказ – из Парижа, не из Неаполя – ни в коем случае не пересекать Мессинский пролив. Поэтому, когда отряд численностью 3000 неаполитанцев и корсиканцев высадился к югу от Мессины 18 сентября 1810 года, этому десанту не оказали никакой помощи с материка, и «инсургентам» пришлось поспешно отступить, потеряв 800 корсиканцев. Наполеон (по чьей вине это, похоже, во многом и произошло) впал в ярость и обрушился с бранью на своего зятя; Мюрат пытался оправдаться, но не преуспел, и к концу года отношения между родственниками заметно остыли.

То же самое можно сказать об отношениях между королевой и сицилийскими баронами. Последние были слишком хорошо осведомлены о том, с каким презрением королева относится к острову. 28 июля бароны обратились к британскому послу в Палермо лорду Амхерсту за помощью в предоставлении Сицилии конституции, «максимально схожей с конституцией Великобритании». Они прибавили, что собственной конституции острова было бы вполне достаточно, соблюдайся она должным образом; увы, как Амхерст писал министру иностранных дел, лорду Уэлсли:

Окончательное возвращение в Неаполь позволило королю наконец-то озаботиться собственным титулом. Он именовался одновременно Фердинандом III Сицилийским и Фердинандом IV Неаполитанским, что смущало умы и сбивало подданных с толку. 8 декабря 1816 года он официально принял титул Фердинанда I, короля Обеих Сицилий. Как мы уже видели, не было ничего принципиально нового в этой концепции, которая возникла в свое время благодаря упорству Карла Анжуйского, который продолжал претендовать на титул короля Сицилии даже после того, как остров отошел короне Арагона после Сицилийской вечерни. Кроме того, Венский конгресс постановил, что королевство Обеих Сицилий в дальнейшем должно действовать как единое государственное образование. На самой Сицилии это постановление встретили не то чтобы радостно – ведь из него вытекали отмена, после всего четырех лет действия, сицилийской конституции и теоретической независимости острова; а в будущем данное решение сулило (далеко не впервые в истории) превращение Сицилии в провинцию Неаполя. С финансовой точки зрения отъезд двора из Палермо тоже нанес острову тяжелый удар. Торговля расширялась в значительной степени, количество иностранных предпринимателей (львиную долю среди них составляли британцы) неуклонно росло, но теперь многие из них поспешили перебраться на материк. Британское коммерческое влияние ныне ощущалось в основном лишь в двух ключевых отраслях – виноторговле (в западной Сицилии, вокруг города Марсала) и добыче серы, которая становилась все важнее по мере развития промышленной революции.

В конце апреля 1819 года император и императрица Австрии прибыли в Неаполь с официальным визитом. Францу I[160] исполнился пятьдесят один год. Его вторая жена Мария-Тереза, старшая дочь Фердинанда и Марии-Каролины, умерла в 1807 году, принеся мужу двенадцать детей[161]; теперь Франца сопровождала четвертая жена, дочь короля Баварского (они были женаты всего два с половиной года). При них, как всегда, был министр иностранных дел Австрии князь Меттерних. Фердинанд вместе со своим сыном Леопольдом, ныне принцем Салернским, который несколько опрометчиво женился на собственной племяннице и внучке императора Марии-Клементине[162], встретил гостей в порту Гаэта; бывший наследный принц и его жена, ставшие герцогом и герцогиней Калабрийскими, ожидали во дворце. В честь гостей устроили экстравагантные празднества – среди прочих особняком стоит колоссальный пир на тысячу с лишним персон в Каподимонте; словом, поговаривали, что король своей расточительностью превзошел даже Мюратов. Другие памятные события включали в себя полет на воздушном шаре четырнадцатилетней девочки мадемуазель Сесилии (не очень-то удачный: ее позднее привезли обратно с расстояния в несколько миль, едва не задохнувшуюся от дыма горелки; а вот итог прыжка с парашютом, о котором сэр Гарольд Актон записал, что «за борт спустили некое неопознаваемое четвероногое», остался, к сожалению, без внимания очевидцев).

Именно сейчас в нашей истории возникает замечательный персонаж, могучий калабрийский генерал по имени Гульельмо Пепе. Родившийся в 1783 году, Пепе сначала воевал против Sanfedisti кардинала Руффо, был схвачен и изгнан во Францию, где присоединился к армии Наполеона, а в дальнейшем выказал себя убежденным бонапартистом, сражался за Жозефа Бонапарта и Иоахима Мюрата и командовал неаполитанской бригадой в ходе войны в Испании. Он мужественно дрался под знаменем Мюрата при Толентино и весьма неохотно согласился с договором в Казаланце, по условиям которого за ним сохранялся выслуженный армейский чин. Всю свою жизнь он сражался против Бурбонов, и было слишком поздно менять верность. Поэтом он, ведя ожесточенное преследование разбойников в Капитанате[163], одновременно пытался сплотить неорганизованную массу из недовольных итальянцев в союз carbonari, то есть «углежогов», и сколотить из карбонариев национальное ополчение.

Карбонарии были организованы (насколько тут вообще можно рассуждать об организованности) по принципу масонского общества, делились на мелкие тайные ячейки, разбросанные по всему полуострову. Даже цели ячеек могли сильно различаться: одни поддерживали республиканцев, другие предпочитали конституционную монархию; впрочем, их объединяла ненависть к абсолютизму, Бурбонам, австрийцам и папству. Все (или почти все) они грезили независимой, либеральной и объединенной Италией. В 1814 году они отстаивали сицилийскую конституцию и были за свое усердие объявлены вне закона папой; в 1817 году их стараниями начались мятежи и бунты в Папской области. По воспоминаниям Пепе (которые не кажутся абсолютно достоверными), он планировал воспользоваться военным парадом в честь императора в Авеллино, где предполагалось задействовать свыше 5000 человек, чтобы захватить императорскую и королевскую семьи и потребовать за них выкуп. Результат подобного выступления, удайся эта затея, сложно себе представить; к счастью, императора и короля предупредили в последний момент – не о заговоре, а просто о том, что дорога в Авеллино находился в отвратительном состоянии и вполне может оказаться непроезжей. Потому монархи отказались от идеи побывать на параде и вернулись в Неаполь.

Некоторое время ряды карбонариев быстро пополнялись; если верить Пепе, их насчитывалось более четверти миллиона в одной только Италии, и можно не сомневаться, что Сицилия, с ее долгой историей подпольной деятельности и бандитизма, сполна внесла свою лепту. Общее ощущение разочарования после Наполеоновских войн усугублялось «скукой повседневности» в тех же войсках – полезных занятий не осталось, продвижение по службе опять сделалось медленным. Неудивительно, что столь многие военные устремились в ложи карбонариев. Вдобавок движение постепенно, если можно так выразиться, сфокусировалось, его цели стали яснее; первой из этих целей была задача убедить короля дать стране конституцию. В текущей ситуации это виделось трудновыполнимым; британский посол сэр Уильям Экурт докладывал, что «Неаполь медленно и исподволь движется к обретению силы и значимости, какими никогда прежде не обладал»; один из военачальников Фердинанда, генерал Пьетро Коллета, служивший при Мюрате, но, как и Пепе, получивший разрешение сохранить свое звание, был еще откровеннее:

Было ли буйство Кварантотто напрасным? К осени 1849 года казалось именно так. Австрийцы вернулись в Венецию и Ломбардию; Пий IX, который бежал в Гаэту в прошлом году, возвратился в оккупированный французами Рим; в Неаполе печально известный своим упрямством «Король Бомба» растоптал конституцию и в очередной раз присвоил себе абсолютную власть; Флоренция, Модена и Парма, все под австрийским «покровительством», пребывали фактически в том же состоянии. На всем Апеннинском полуострове только Пьемонт оставался по-настоящему свободным. Местный правитель Виктор-Эммануил II, приземистый и необыкновенно уродливый коротышка, славился (как уверяла молва) пристрастием к слабому полу. На самом деле он был куда интеллектуальнее, чем выглядел; несмотря на врожденную робость и застенчивость на публике, с политической точки зрения он был мастером своего дела. Трудно вообразить Рисорджименто без этого короля.

Впрочем, и «природного гения» Виктора-Эммануила могло оказаться недостаточно, если бы не его главный министр Камилло Кавур, который пришел к власти в 1852 году и держал в своих руках бразды правления, с короткими перерывами, на протяжении следующих девяти лет, очень важных для Италии. Внешность Кавура, как и облик его господина, была обманчива. Невысокий, с изрядным брюшком, редеющими волосами и багровым лицом, которое ничуть не украшала борода (без усов), он имел привычку одеваться как придется и при первом знакомстве производил не слишком приятное впечатление. Но ум его был острым, как рапира, а едва он начинал говорить, немногие могли устоять перед его обаянием. Политическая задача Кавура была проста: объединить Италию под эгидой Пьемонта. Для этого требовалось прежде всего избавиться от вмешательства Австрии; ныне он лелеял надежду, что в этом ему поможет новая – и ярчайшая – «комета» на международной арене, французский император Наполеон III.

Луи-Наполеон, племянник Наполеона I, стал наследником бонапартистской династии после смерти своего изгнанного кузена (известного как Наполеон II, он же герцог Рейхштадтский) в Вене в 1831 году. После революции 1848 года его сначала избрали президентом Французской республики, а затем, 2 декабря 1851 года, состоялся государственный переворот, и ровно год спустя Луи-Наполеон короновался императором. К 1858 году его власть и популярность заметно уменьшились. Он отчаянно нуждался в победоносной войне, чтобы, как говорится, восстановить реноме, и Австрия виделась единственной потенциальной жертвой. В июле император провел тайное совещание с Кавуром и заключил соглашение: он обещал отправить свою армию в Италии в обмен на уступку Савойской области и города Ницца. Весной следующего года французы направили в Италию около 120 000 человек под непосредственным командованием императора. Произошли два крупных сражения, причем оба завершились победой. Первое, в мае, состоялось у деревушки Маджента к западу от Милана. Потери были велики с обеих сторон и оказались бы еще выше, не случись пьемонтцам, по стечению обстоятельств, задержаться в пути: они прибыли на поле брани, когда битва уже закончилась. Второе сражение имело место через месяц, при Сольферино, к югу от озера Гарда, и здесь сошлись в схватке свыше четверти миллиона человек. Это сражение было крупнейшим после битвы при Лейпциге (1813) – и последним в истории, когда всеми войсками лично командовали монархи: Наполеон III, Виктор-Эммануил и австрийский император Франц-Иосиф. Следует признать, что победа была пирровой; французы и пьемонтцы понесли не меньшие потери в сравнении с австрийцами, а вспышка лихорадки – вероятно тифа – после сражения обернулась лишней тысячей смертей с обеих сторон[169].

Две недели спустя Наполеон заключил сепаратный мир с Австрией; и 11 июля 1859 года два императора встретились в Виллафранке близ Вероны, где будущее Северной и Центральной Италии было решено в течение часа. Австрия сохранила за собой Мантую и город-крепость Пескьера на южной оконечности озера Гарда; остальная часть Ломбардии отходила Франции, которая передавала эту территорию Пьемонту. Итальянская конфедерация создавалась под покровительством папы римского. Венеция и Венето, будучи членами конфедерации, оставались австрийскими «доминионами». В начале 1860 года Кавур тоже заключил договор с Наполеоном; по этому договору Пьемонт имел право аннексировать Тоскану, но отдавал Франции Савойю и Ниццу. Плебисциты, проведенные вскоре после этого, подтвердили данные договоренности: в Савойе, например, голоса распределились в соотношении 130 500 против 235. Тем не менее не все поддерживали подобные шаги; возможно, наиболее упорным противником французов и Пьемонта был величайший патриот Италии Джузеппе Гарибальди: уроженец Ниццы, он неожиданно для себя сделался французом.

Гарибальди исполнилось пятьдесят три. Он начинал как моряк торгового флота, в 1834 году участвовал в мятеже, и власти выдали ордер на его арест. Ему едва удалось ускользнуть во Францию; между тем в Турине его заочно приговорили к смертной казни за государственную измену. После краткой службы во французском торговом флоте он присоединился к армии тунисского бея, который предложил ему вторую по старшинству должность в своем флоте. Но он отказался и в декабре 1835 года вышел в море вторым помощником на французском бриге, что направлялся в Южную Америку. Там ему предстояло провести следующие двенадцать лет, причем первые четыре года из этого срока он сражался за некое малое государство, ныне забытое, которое безуспешно пыталось освободиться из-под бразильского владычества[170]. В 1841 году вместе с любовницей-бразильянкой он отправился в Монтевидео, где быстро очутился во главе уругвайского военно-морского флота, а также принял на себя командование легионом итальянских изгнанников – первой когортой тех краснорубашечников, с которыми впоследствии будет прочно ассоциироваться его имя. После победы в малой, но героической битве при Сан-Антонио в 1846 году его слава быстро распространилась вплоть до Европы. К настоящему времени он был, так сказать, профессиональным бунтарем, чей опыт партизанской войны сослужил ему хорошую службу в последующие годы.

В тот самый миг, когда услышал о революции 1848 года, Гарибальди собрал шестьдесят своих сторонников и отправился первым же кораблем обратно в Италию, где начал личную войну против Австрии, а затем, узнав о бегстве папы из Рима[171], вошел в состав новой городской ассамблеи; именно он официально предложил городу стать независимой республикой. В июне 1849 года французы осадили Рим, и после героического сопротивления, которое длилось почти месяц, защитники были вынуждены сдаться. Около полудня 30 июня Гарибальди появился в ассамблее весь в пыли, его красная рубашка насквозь промокла от крови и пота. Капитуляция, заявил он, даже не рассматривается. Нужно уходить в холмы; «Dovunque saremo, – прибавил он, – cola sarà Roma[172]. Но этого не произошло. Вместе со своей женой Анитой и несколькими сторонниками он отплыл в Венецию, единственное итальянское государство, где новопровозглашенная республика продолжала сражаться за свое выживание; однако их судно было перехвачено австрийским военным кораблем, и пришлось спешно высаживаться на пустынном участке побережья, где вскоре любимая Анита умерла на его руках. На время он утратил боевой дух и снова покинул Италию, сел на корабль до Нью-Йорка, чтобы начать второй срок американской «эмиграции».

В восприятии сицилийцев объединенная Италия – во многом из-за грубых ошибок, допущенных Турином, – начала свое существование не лучшим образом. Новое итальянское правительство ненавидели, пожалуй, даже больше, чем предшествовавших ему Бурбонов. Население Сицилии возмущалось не только отказом предоставить обещанную автономию, но и избавлением от Гарибальди, который удостоился, как говорится, лишь благодарности сквозь зубы за все свои поразительные свершения. Недоверие Кавура к этому безупречному национальному герою побуждало главного министра при любом удобном случае бросать тень на репутацию Гарибальди. Управление островом передали людям, которых сам Гарибальди презирал; многие его чрезвычайно разумные рекомендации были сознательно проигнорированы[180]. Но Кавур забыл о колоссальной популярности своего соперника; более того, он не смог осознать того факта, что, по глубокому убеждению сицилийцев, именно они 4 апреля 1860 года сделали первый шаг к освобождению и объединению Италии. Так неужели аннексия – вдобавок со стороны Пьемонта, подумать только! – окажется их наградой?

Чиновники, которых Турин присылал навести порядок на Сицилии, быстро утрачивали иллюзии относительно поставленной им задачи. Они ожидали найти на острове тот же Пьемонт, разве что беднее и печальнее; вместо того они попадали в совершенно другой мир, опиравшийся на иную систему ценностей. О северных ценностях здесь нисколько не задумывались. Семейственность, например, вовсе не считалась пороком: напротив, обязанностью любого порядочного человека было сделать все возможное, чтобы помочь своей семье и своим друзьям[181]. Патронат тоже рассматривался как «естественный» обычай, на нем зиждились все сделки и все соглашения, и «клиентская» сеть раскинулась по всему острову. Прочие проблемы были не менее значительны: крепкое и глубоко реакционное духовенство, которое в большинстве своем желало реставрации Бурбонов; потенциально опасные группы революционеров мечтали о независимой сицилийской республике. В подобных условиях организовать справедливое и беспристрастное управление не представлялось возможным; потому туринские бюрократы, которым полагалось что-то изменить, лишь пожимали плечами и торопились покинуть Сицилию, почти сразу после прибытия на остров подавая заявление о переводе.

После 1870 года вся горечь и обиды на Пьемонт, продолжавшие терзать Сицилию, оказались направлены на королевство Италия; в особенности островитян возмущали два института, этакое олицетворение всех «грехов» нового государства: налогообложение и воинская повинность. Что касается налогов, тут в недовольстве не было ничего нового; налоги существовали всегда, и всегда же Сицилия старалась избежать их уплаты, изобретая порой удивительно артистичные способы уклонения. Собирание налогов на острове находилось почти под полным контролем местных деревенских «боссов»; друзей и родственников мэра обычно освобождали от налогообложения. Если образно, с крестьянского мула налог взимали, а с рогатого скота крупного помещика – нет. С воинской повинностью все обстояло серьезнее. Бурбоны так и не осмелились ее ввести; попытка Пьемонта навязать острову эту практику едва не привела к революции. Сицилия была почти исключительно сельскохозяйственным обществом, причем таким, где женщины оставались в своих домах. Никогда и нигде на острове они не трудились в полях и крайне редко появлялись на улицах. Отсюда вытекало, что, если забрать в армию мужчину, одной парой рук для возделывания земли, посева семян и сбора урожая станет меньше. Чтобы не допустить подобного, островитяне шли на отчаянные меры: детей попросту не пускали в школу, мальчиков записывали в приходские книги как девочек, на комиссаров по призыву нападали. Из тех невезучих, которым вопреки всем усилиям пришлось все-таки отправляться на службу, половина дезертировала, еще не добравшись до казарм.

Коротко говоря, Сицилия – в особенности западная часть острова, где крупных имений было меньше, а бедность преобладала – постепенно становилась оплотом беззакония. Никто не стыдился быть лодырем или даже дезертиром, поскольку островитяне не проявляли лояльности по отношению к новому государству. Тот факт, что итальянское правительство было либеральнее автократов-Бурбонов, лишь облегчал махинации (или позволял вообще игнорировать указы «сверху»). Правительство поделило остров на шесть провинций и учредило четыре полицейских отряда, которые жарко соперничали между собой. Разыскиваемые преступники без труда проскальзывали из зоны ответственности одного отряда в другую. Бандитизм процветал; в Палермо похитили британского консула, за одну ночь вырезали десяток человек. В целом на острове показатель убийств в десять раз превышал аналогичный для Пьемонта и Ломбардии.

Как с этим справиться? Итальянское правительство применило фактически единственный доступный ему вариант действий – решило ответить на силу силой. Генерал Джузеппе Говоне имел замечательный послужной список. Он отличился в битве при Мадженте, а также, что несколько удивительно, в ходе Крымской войны[182], где под Балаклавой стал очевидцем знаменитой атаки легкой бригады[183]. В 1862 году, хотя ему еще не исполнилось сорока, его назначили управлять Сицилией и наделили обширными полномочиями, в том числе правом казнить и миловать; по сути, он мог поступать как заблагорассудится. В итоге на острове установился порядок, подозрительно напоминавший деспотизм. Людей арестовывали без суда и держали в заключении многие годы; брали в заложники и нередко казнили; запасы воды урезались; пытки получили широкое распространение. Народ все сильнее презирал правительство, да и сам Говоне сделался объектом нападок, ибо он пытался доказать местному парламенту, что никакие другие методы не будут работать «там, где еще не завершился цикл перехода от варварства к цивилизации». Протесты обернулись парламентским расследованием, отставками в правительстве и некоторым числом дуэлей среди депутатов. Говоне признали невиновным, однако сочли безопаснее вернуть его на материк. Сицилия снова осталась без руководства.

В 1863 году была поставлена пьеса, действие которой разворачивалось в Уччардоне, главной тюрьме Палермо. Постановка пользовалась огромным успехом. Спектакль назывался «I Маfiusi della Vacaria»[184] и подарил новое слово сицилийскому диалекту – и впоследствии итальянскому языку. Как наглядно показывают предыдущие страницы этой книги, в мафии не было ничего нового – за исключением, возможно, самого слова; ее смутные истоки можно проследить вплоть до испанских колониальных времен. После 1860 года мафия, так сказать, приобрела новое измерение. В те времена она ни в коей мере не была монолитной организацией: индивидуальные cosche[185] нередко враждовали друг с другом, поскольку каждая стремилась расширить собственную территорию и собственную сферу влияния. При этом совокупно они доминировали на большей части острова, особенно на западе. На первых парламентских выборах в январе 1861 года это стало очевидным. Голоса практически не подсчитывались; электорат – то есть те, кто умел читать и писать, составлял чуть более одного процента населения; результаты были предопределены.

Пять лет спустя, в сентябре 1866 года, Палермо пострадал от очередного восстания, четвертого за последние полвека. Это восстание было организовано мафией, что подразумевало отсутствие явных лидеров договоренностей в письменном виде. (Впрочем, большинство мафии все равно было неграмотным.) Но предупреждение разошлось заранее, населению велели выходить на улицы, когда начнется стрельба. Основной целью этого восстания было не свержение правительства; никто не потрясал транспарантами и не скандировал лозунги. Это восстание было призвано продемонстрировать власть мафии и доставить хлопот чиновникам, и результат оказался весьма убедительным. Мятежники опустошили арсеналы, разграбили правительственные здания и суды, уничтожили записи о судимостях. Конечно, чем дальше, тем сильнее восстание выходило из-под контроля, толпа искала дополнительные возможности учинить грабеж и насилие; однако начало мятежа – одновременное появление нескольких сотен мужчин на дороге из Монреале и их непоколебимая сосредоточенность на предварительно выбранных целях – несомненно свидетельствовало о тщательном планировании. Одним из объектов нападения стала тюрьма Уччардоне; прорвись мятежники внутрь и выпусти они из камер около 2500 арестантов, последствия восстания могли быть намного хуже. К счастью, паровой корвет «Танкреди», прибывший в последний момент, обстрелял атакующих картечью и гранатами. Правда, на этом сражение не закончилось; власти направили в город примерно 40 000 военных, и минула целая неделя, прежде чем итальянский флот принудил Палермо к повиновению.

Сообщение было четким и ясным: мафия дала понять, что с нею необходимо считаться. Но что она собою представляла? Это какое-то проявление сицилийского менталитета, порожденное многовековой традицией беспорядков, восходящее, возможно, к временам арабов, тысячелетней давности? Или просто коллективное обозначение скопища преступных группировок, каждая из которых действует сама по себе? Или это действительно организация, своего рода криминальное братство, с боссом и рядом помощников? Что касается последнего описания, именно к такому образцу мафия в итоге и пришла; но потребовались огромные усилия, чтобы скрыть тот факт, что одной из главных причин ее успеха стала способность маскироваться: многие люди до сих пор считают, что мафии на самом деле не существует.

Но тогда (и сейчас) так думали далеко не все. Мэр Палермо тех времен, маркиз Рудини, был ставленником короля и честным человеком. Он мужественно сражался в ходе восстания, сначала в городской ратуше, а затем в королевском дворце; именно ему, больше, чем кому-либо еще, принадлежит честь спасения архитектурной жемчужины Палермо, Палатинской капеллы, от разграбления и разрушения. В мае 1867 года, когда из Рима прибыла парламентская следственная комиссия, маркиз высказался прямо:

Мафия могущественна – пожалуй, она куда могущественнее, чем кажется людям. Обнаружить ее и наказать очень часто невозможно, поскольку нет никаких доказательств преступлений и некого обвинить… Мы никогда не наберем достаточно доказательств для подготовки судебного процесса и его успешного завершения.

Только те, кто располагает покровительством мафии, могут свободно передвигаться по сельской местности… Отсутствие безопасности породило следующую ситуацию: те, кто желает поселиться на природе и жить в глуши, вынуждены становиться разбойниками. Иного выхода нет. Чтобы защитить себя и свое имущество, вы должны полагаться на защиту преступников и тем самым связать себя с ними.

Уччардоне – тюрьма в Палермо – выступает своего рода правительством. Именно оттуда исходят распоряжения и устанавливаются правила. В Уччардоне знают обо всем, и это побуждает заключить, что в мафии есть официально признанные главари. В сельской местности в окрестностях Палермо преступные шайки распространены очень широко, и у каждой свой вожак; но зачастую они действуют согласованно и получают приказы из Уччардоне[186].

Когда Германия напала на Польшу 1 сентября 1939 года, Муссолини заявил о полной поддержке действий Гитлера, с которым он заключил так называемый «стальной пакт» четырьмя месяцами ранее. Войну он объявил не сразу – начальник генерального штаба маршал Пьетро Бадольо предупредил дуче, что Италии попросту не хватает в достаточном количестве танков, бронемашин и самолетов. Втянуться в общеевропейский конфликт на данном этапе, сказал Бадольо, будет равносильно самоубийству. Но девять месяцев спустя ситуация коренным образом изменилась. Норвегия, Бельгия и Голландия были оккупированы, Франция тоже пала. 10 июня Италия объявила войну. Муссолини надеялся присвоить Савойю, Ниццу, Корсику, Тунис и Алжир, отобрав их у французов, однако, к его негодованию, Германия подписала перемирие, которое передало власть коллаборационистскому правительству маршала Петена в Виши; этот марионеточный кабинет продолжал управлять Южной Францией и всеми французскими колониями.

Что касается Северной Африки, «бесхозным» оставался только Египет; и в сентябре 1940 года дуче отправил туда многочисленную итальянскую армию через ливийскую границу. Британские войска, дислоцированные в Египте, безнадежно уступали в численности; однако контрнаступление оказалось гораздо более успешным, чем ожидалось, и множество итальянцев угодило в плен. Поражение итальянцев было столь громким и болезненным, что Гитлеру пришлось выдвинуть в Египет свой Африканский корпус под командованием генерала Эрвина Роммеля. Англичане потеряли инициативу, но в итоге вернули ее себе в битве при Эль-Аламейне в октябре – ноябре 1942 года.

История «войны в пустыне» остается вне нашего повествования, отмечу лишь, что она засвидетельствовала несколько последовательных унижений Италии в период с 1940-го по 1943 год. Вторжение Муссолини в Грецию в октябре 1940 года вновь вынудило Гитлера направить войска ради спасения союзника; к началу 1943 года катастрофа угрожала дуче со всех сторон. Половина итальянских сил, воевавших в России, была уничтожена; североафриканская и балканская авантюры завершились удручающим провалом. Итальянцы начали возмущаться. Затем, в июле 1943 года, союзники предприняли операцию, которая обеспечивала им плацдарм в Европе и сулила устранить Муссолини с авансцены навсегда, – они вторглись на Сицилию.

Для Сицилии до этих пор война оборачивалась сплошным бедствием. Будучи островом, она страдала намного сильнее остальной Италии. Паромное сообщение с материком прекратилось; экспортный рынок в значительной степени исчез, а импорт сделался, так сказать, спорадическим; порою сицилийцам попросту нечего было есть, кроме собственноручно выращенных апельсинов. Карточная система не действовала и воспринималась как дурная шутка; черный рынок процветал. Для мафии, с другой стороны, условия вряд ли могли быть лучше. Благодаря солидной помощи «филиалов» в Нью-Йорке и Чикаго в последние мирные годы перед войной мафия уже успела оправиться от террора, развязанного Мори, и к 1943 году, что бы там ни вещал Муссолини, она, как говорится, снова была на коне.

Офицеры американской разведки, информированные куда лучше дуче, понимали, что для успеха предполагаемого вторжения жизненно важно добиться сотрудничества мафии. Поэтому они попытались наладить осторожные контакты с ведущим боссом этой преступной организации в Соединенных Штатах, сицилийцем по имени Сальваторе («Лаки») Лучано. Он отбывал тюремный срок с 1936 года по обвинению в принуждении к проституции, но по-прежнему контролировал все дела. В конце 1942 года, после долгих переговоров, стороны заключили сделку. Лучано получал смягчение приговора; взамен он дал два обещания. Первое состояло в том, что его друг Альберт Анастасия, глава печально известной компании «Убийство Inc.»[194] и «смотрящий» за всеми американскими доками, обязуется не допускать забастовок докеров на протяжении военных действий. Второе обещание подразумевало, что Лучано свяжется со своими приятелями на Сицилии и попросит тех «присмотреть» за тем, чтобы вторжение прошло настолько гладко, насколько это возможно.

На самом деле этот «сицилийский план» столкнулся с серьезным сопротивлением[195]. Многие американские генералы настоятельно возражали против каких-либо действий на Средиземноморском фронте; все доступные силы союзников, по их мнению, следовало сосредоточить в Великобритании и приступить к подготовке масштабного вторжения через Ла-Манш, которое – по крайней мере теоретически – сулит прямую дорогу на Берлин. Другие, в том числе начальник военно-морских операций адмирал Эрнест Дж. Кинг, полагали, что все доступные войска понадобятся на Дальнем Востоке. Сомневающихся в конечном счете переубедил сэр Уинстон Черчилль, который использовал все свое красноречие на переговорах в Вашингтоне в мае 1943 года. Первой целью, заявил он, является выход Италии из войны; овладение Сицилией обеспечит воздушные базы для нападения на материк и, возможно, на оплоты нацистов в других оккупированных странах Европы; вполне вероятно, что Италию удастся заставить разорвать «стальной пакт». Вторая цель – вынудить страны Оси вывести войска из России. «Не забывайте, – твердил он, – что против русских воюют 185 немецких дивизий… Мы пока не столкнулись ни с одной».

Операция «Хаски» задумывалась с размахом. Предусматривалась высадка не менее двух армий на юго-восточном побережье Сицилии, и этим армиям предстояло отвоевать для союзников первый значительный кусок европейской территории с начала войны. Силы поддержки включали более 3000 судов всех типов и размеров; как выразился адмирал Генри Кент Хьюитт, командующий американского Восьмого флота, «самый гигантский флот в мировой истории». Прежде всего эти суда должны были доставить к берегу американскую Седьмую армию под командованием знаменитого любителя помахать пистолетом генерала Джорджа С. Паттона и британскую Восьмую армию под командованием генерала (впоследствии фельдмаршала) сэра Бернарда Монтгомери. Последняя также включала 1-й дивизион канадской армии и польский корпус. Каждая из двух основных армий насчитывала около 80 000 человек, но вскоре эту численность существенно увеличили. На острове, как полагали, находилось до 300 000 солдат и офицеров стран Оси; к счастью, однако, большинство из них составляли итальянцы, которые к настоящему времени утратили желание воевать.

Немногие генералы союзников ненавидели друг друга сильнее, чем Паттон и Монтгомери. Оба они, по-своему, обожали находиться в центре внимания, но на этом сходство заканчивалось. Паттон любил войну; Монти[196] любил себя. Паттон был человеком прямолинейным и кровожадным, его философия прекрасно сформулирована в известной речи перед Третьей армией США незадолго до высадки в Нормандии:

Союзные армии на Сицилии встречали восторженно – и по вполне объяснимым причинам. Они освободили остров от диктатуры; что еще важнее, они принесли с собой еду и лекарства для борьбы с малярией, которая до сих пор собирала обильный ежегодный урожай сицилийских жизней. Воцарившаяся политическая неразбериха вдобавок позволила сицилийцам задуматься о самоопределении. Сепаратизм витал в воздухе многие годы; теперь он в очередной раз вышел на первый план, и петиция о превращении Сицилии в независимую республику была подана участникам конференции в Сан-Франциско[199].

Мафия между тем обрела значительные выгоды от сотрудничества с американской разведкой. Например, к удивлению многих, в 1944 году друг Лаки Лучано, мафиозо Вито Дженовезе (который до сих пор числился в розыске ФБР по нескольким обвинениям, включая убийство) в американской военной форме выступал в качестве переводчика. Когда несколько месяцев спустя Дженовезе был схвачен на крупной тайной афере, подразумевавшей хищение тяжелых грузовиков армии США, следователю пришлось столкнуться с долгими проволочками со стороны военных властей, прежде чем ему неохотно разрешили отправить Вито в Америку на суд – как выяснилось, впустую, поскольку в июне 1946 года все обвинения были сняты в связи с отсутствием доказательств. (Во многом это объяснялось тем, что двух главных свидетелей обвинения застрелили, причем одного – прямо в тюремной камере, где он содержался под охраной.)

Многие мафиозные боссы получили назначение на ответственные посты в администрации просто потому, что не нашлось иных кандидатур. Фашистские предшественники – числом несколько тысяч – бежали; союзники были вынуждены искать им замену и часто опирались на советы своих не слишком-то надежных переводчиков и офицеров по связям. Так, столь печально известные фигуры, как дон Калоджеро Виццини (в прессе он фигурировал как «босс боссов») и дон Дженко Руссо, удостоились назначений на должности, достойные доверия и даже отличия[200]. Конечно, не следует отбрасывать вероятность того, что оккупационным властям было на самом деле все равно; их интересовало только спокойствие на Сицилии, пока они наступают по итальянскому «сапогу», а если мафия способна справиться с этим лучше всех, значит, будем сотрудничать с мафией.

В феврале 1944 года союзники передали Сицилию итальянскому правительству; сила сепаратистских настроений на острове была такова, что правительство наконец совершило шаг, который, по мнению многих, ему следовало сделать едва ли не столетием ранее: острову предоставили поразительно широкую автономию – в надежде, что подобная мера не только потрафит сепаратистам, но и придаст сицилийцам новое ощущение политической ответственности. Законодательное собрание обосновалось в королевском дворце в Палермо, появился собственный кабинет министров, каждый из которых назначался на пятилетний срок. Кабинет получил практически полный контроль над производством, сельским хозяйством и горнодобывающей промышленностью, а также весьма широкие полномочия в сфере общественного порядка и коммуникаций. Это были и вправду хорошие новости для жителей Палермо; их город снова сделался административной столицей острова и внезапно обрел сотни новых рабочих мест. Итальянское правительство к тому же все-таки признало, что Сицилия не может дальше существовать в той же нищете, как раньше, и приняло решение о выделении существенных субсидий. Островитяне воодушевились, из этого воодушевления родилась гражданская гордость, которая прежде либо вовсе отсутствовала, либо подавлялась. Деволюция также покончила с сепаратизмом; к 1950 году сепаратистская партия фактически прекратила свое существование.

Мафия, с другой стороны, сохранила прежнее положение в обществе. Усмотрев потенциальную угрозу своим интересам со стороны коммунистов и социалистов – число которых неуклонно росло, – она теперь заключила прочный политический союз с христианскими демократами, что объясняет, почему при сменявших друг друга христианско-демократических правительствах столь многие профсоюзные лидеры добились власти и почему, несмотря на неоднократные обращения, против них не предпринималось сколько-нибудь серьезных действий. Силы правопорядка обычно предпочитали фокусироваться на другом биче Сицилии – бандитизме и разбое. Порой эти бандиты и разбойники оказывались «заодно» мафиози, порой они бесчинствовали самостоятельно; так или иначе они преимущественно разбойничали вне «периметра» мафии и преследовали в основном личные интересы. Величайшим среди них, человеком, который стал легендой и чье имя до сих пор помнят далеко за пределами Сицилии, был Сальваторе Джулиано.

В сентябре 1943 года двадцатилетний Джулиано был задержан карабинерами с двумя мешками зерна с черного рынка. Последовал спор, один из офицеров достал оружие, и Джулиано его застрелил. Затем он бежал в горы. В январе следующего года он организовал побег из тюрьмы восьми своих односельчан. Шестеро присоединились к нему и вместе они стали промышлять бандитизмом, вымогательством и похищениями людей. Сам Джулиано не был мафиозо, но мафия, в особенности cosca Монреале[201], его защищала. В его характере было кое-что от Робин Гуда: конечно, он награбил у богатых куда больше, чем раздавал бедным, но он как будто наслаждался этакой грубой справедливостью – например, застрелил почтмейстера своей родной деревни Монтелепре, кравшего посылки из Америки. Кроме того, он был необыкновенно красив. Иллюстрированные журналы Европы и Америки пришли в восторг, когда он вломился в дом герцогини Пратаменто, поцеловал ей руку и выказал должное уважение к ее титулу; это не мешало ему потребовать у герцогини драгоценности, а когда она отказалась – пригрозить похитить ее детей. Даже подобное поведение не слишком запятнало его славу, по крайней мере, если верить легенде о Джулиано: за детьми, которых он похищал, будто бы тщательно присматривали, кормили здоровой крестьянской пищей и давали лекарства, если требовалось. Когда детям становилось скучно, похитители, как гласит легенда, даже читали им сказки; впрочем, поскольку лишь немногие сицилийские разбойники умели читать, вот в это поверить затруднительно.

Такая карьера не могла длиться долго. Жизнь Джулиано должна была закончиться градом пуль полицейских. Но именно мафия решила избавиться от него – хотя каким именно образом, сие, в полном соответствии с традициями организации, остается загадкой. В ходе довольно нелепого судилища, состоявшегося в Витербо в 1951 году, бывший ближайший друг и бандит Гаспаре Пишотта признался, что накачал Джулиано наркотиками и застрелил его 5 июля 1950 года, пока он спал. Эта версия почти наверняка не соответствует действительности, но мы никогда не узнаем истину, ибо некоторое время спустя Пишотта, отбывавший пожизненное заключение в тюрьме Уччардоне (в одной камере, по стечению обстоятельств, со своим отцом), был отравлен 20 сантиграммами стрихнина: такой дозы, как говорят, достаточно, чтобы прикончить сорок собак. Поразительно (было бы поразительно, случись это в какой-нибудь иной местности), что отравителя установить не удалось. Мафия ревностно хранит свои секреты – столь ревностно, что за двадцать лет после смерти Джулиано все те, кто был вовлечен в эту операцию, оказались застрелены по выходе из тюрьмы[202].

Джорджина Лейкок в Лондоне и Мика Касуга в Нью-Йорке тщательно прочитали этот текст в рукописи; моя дочь Аллегра Хастон отредактировала рукопись так хорошо, как умеет она одна; моя жена Молли внесла несколько ценных предложений. Я очень благодарен им всем.

Сердечная благодарность Джулиет Брайтмор за иллюстрации и, как всегда, Дугласу Мэтьюсу, лучшему составителю указателей в мире; также благодарю Кэролайн Уэстмор.

Отдельные теплые слова – моим агентам Фелисити Брайан и Мишель Топэм. Они провели меня через множество книг (даже вспоминать неприлично, через сколько именно), и – кто знает? – их работа, возможно, еще не завершена.

Acton, Sir Harold, The Bourbons of Naples, 1734‑1825, London, 1956

Al-Edrisi, Abu Abdullah Mohammed, Géographie d’Edrisi, trans. A. Jaubert, 2 vols, Paris, 1836

Allsop, K., The Bootleggers: The Story of Chicago’s Prohibition Era, London, 1961

Amari, M., History of the War of the Sicilian Vespers, 3 vols, London, 1850

–, Storia dei Musulmani di Sicilia, 3 vols, Florence, 1854–1872

Atkinson, R., The Day of Battle: The War in Sicily and Italy, 1943‑1944, New York, 2007

Beevor, A., The Second World War, London, 2012

Blanch, L., Scritti storici, a cura di Benedetto Croce, Bari, 1945

Blessington, Countess of, The Idler in Italy, Paris, 1839

Cambridge Medieval History, 8 vols, Cambridge, 1911–1936

Campolieti, G., Il Re Bomba, Milan, 2001

Caven, B., Dionysius I: War-Lord of Sicily, New Haven and London, 1990

Chalandon, F., Histoire de la Domination Normande en Italie et en Sicile, 2 vols, Paris, 1907

Cicero, Selected Works, ed. M. Grant, London, 1960

Collison Morley, L., Naples Through the Centuries, London, 1925

Constantine, D., Fields of Fire: A Life of Sir William Hamilton, London, 2001

Craven, R. Keppel, A Tour through the Southern Provinces of the Kingdom of Naples, London, 1821

Cronin, V., The Golden Honeycomb, London, 1954

Damas, Count Roger de, Mémoires, publiés et annotés par Jacques Rambaud, Paris, 1912

Davis, J. A., Naples and Napoleon: Southern Italy and the European Revolutions, 1780‑1860, Oxford, 2006

Dickie, J., Blood Brotherhoods, London, 2011

Diodorus Siculus, Universal History, trans. C. H. Oldfather, Cambridge, MA, 1935

Eggenberger, D., A Dictionary of Battles, London, 1967

Enciclopedia Italiana

Finley, M. I., A History of Sicily: Ancient Sicily to the Arab Conquest, London, 1968

Fraser, F., Beloved Emma: The Life of Emma, Lady Hamilton, London, 1986

Freeman, E. A., A History of Sicily, 4 vols, London, 1891—94

Grady, E., The Blue Guide to Sicily, London and New York, 2006

Henderson, N., ‘Charles III of Spain’, History Today, November 1968

Johnston, R. M., The Napoleonic Empire in Southern Italy, London, 1904

–, ed., Mémoire de Marie Caroline reine de Naples, intitulé ‘De la Révolution du Royaume de Sicile, par un Témoin Oculaire’, Cambridge, MA, and London, 1912

Knight, C., Autobiography, London, 1861

La Lumia, I., Studi di storia siciliana, 2 vols, Palermo, 1870

Livy, Books 1—22, trans. B. O. Foster, London and New York, 1919–192029

–, Books 23‑30, trans. Frank Gardner Moore, London and New York, 1940–1950

Macchiavelli, N., The Prince, trans. G. Bull, London, 1963

Mack Smith, D., A History of Sicily, 2 vols, London, 1968

MacMillan, M., Peacemakers: The Paris Conference of 1919 and its Attempt to End War, London, 2001

Montet, Baronne du, Souvenirs, 1785‑1866, Paris, 1914

Mori, C., The Last Struggle with the Mafia, London, 1933

Norwich, J. J., The Normans in the South, London, 1967

–, The Kingdom in the Sun, London, 1970

–, The Middle Sea, London, 2006

Oxford Classical Dictionary, The, Oxford, 1949

Pace, B., Arte e Civiltà della Sicilia antica, 4 vols, Rome and Naples, 1936–1949

–, ‘I barbari e i bizantini in Sicilia’, Archivio Storico Siciliano, vols 35–36, Palermo, 1911

Pagano, G., Avvenimenti del 1866: sette giorni d’insurrezione a Palermo, Palermo, 1867

Pepe, Guglielmo, Memorie intorno alla sua vita, Paris, 1847

Petrie, Sir Charles, King Charles III of Spain: An Enlightened Despot, London, 1971

Plutarch, Lives, trans. B. Perrin, London, 1926

Polybius, The Histories, trans. W. R. Paton, Cambridge, MA, and London, 2010–2012

Riall, L., Sicily and the Reunification of Italy: Liberal Policy and Local Power, 1859–1865, Oxford, 1998

–, Garibaldi: Invention of a Hero, Yale, 2007

–, Under the Volcano: Revolution in a Sicilian Town, Oxford, 2013

Romano, S. F., Breve storia della Sicilia: momenti e problemi della civiltà siciliana, Turin, 1964

Runciman, S., The Sicilian Vespers, Cambridge, 1958

Scirocco, A., Garibaldi, Citizen of the World, trans. A. Cameron, Princeton, 2007

Servadio, G., Mafioso: A History of the Ma a from Its Origins to the Present Day, New York, 1976

Stefano, A. de, Federico III d’Aragona, Re di Sicilia, 1296–1337, Palermo, 1937

Thucydides, The Peloponnesian War, trans. Rex Warner, London, 1962

Touring Club Italiano: Sicilia, Milan, 1953

Trevelyan, Raleigh, Princes Under the Volcano, London, 1972

–, The Companion Guide to Sicily, London, 1996

Wheatcroft, A., The Habsburgs: Embodying Empire, London, 1996

Whitehouse, H. R., The Collapse of the Kingdom of Naples, New York, 1899

Woodhead, A. G., The Greeks in the West, London, 1962

«Я маркиз» (ит.). Здесь и далее примечания автора, если не указано иное.

Национально-освободительное движение за объединение Италии (1840-е – 1871-й год). – Примеч. ред.

Если они сядут на паром через пролив в Реджо и возьмут такси до археологического музея Великой Греции, их ожидает еще одно чудо – великолепная пара греческих статуй (обнаженные воины), известные как «воины из Риаче».

Перевод Г. С. Брейтбурда. – Примеч. ред.

Туристам рекомендуется избегать озера Пергуза как чумы. В настоящее время на его берегах располагается автодром, и ландшафт утратил всякую привлекательность.

Согласно мифу, Акид был сыном бога Пана и нимфы, поэтому называть его простым смертным не совсем корректно. – Примеч. ред.

Однажды я сочинил стих для арии моцартовского Дон-Жуана, «Fin ch’han dal vino, calda la testa…», состоявший почти целиком из пятислоговых сицилийских географических названий, но этот стих – наверное, к счастью – давно где-то затерялся.

Туристам, которые все еще сомневаются в собственной безопасности на острове, могу посоветовать книгу некой мисс Э. Лоу, опубликованную в 1855 году под названием «Беззащитные женщины на Сицилии, в Калабрии и на вершине горы Этна». Мисс Лоу самостоятельно поднялась на вулкан, скидывая нижние юбки одну за другой по мере восхождения. Мать, которая поднималась вместе с нею, носила резиновые галоши, но они промокали в снегу и оказались бесполезными.

Гай Лициний Веррес был наместником римской провинции Сицилия, печально прославился вымогательствами, за что по возвращении в Рим его предали суду; обвинителем на процессе выступал Цицерон. Впоследствии был казнен по приказу Марка Антония. – Примеч. ред.

Артемида Ортигия – букв. «Артемида Перепелиная»; это прозвище богиня получила по острову Делос, месту своего рождения, – считалось, что на Делосе водилось множество перепелов. – Примеч. ред.

Вода в роднике была такой свежей и обильной, что в июне 1798 года Нельсон использовал родник для пополнения запасов своей эскадры из четырнадцати кораблей. Он писал сэру Уильяму Гамильтону, что теперь уверен в грядущей победе. Два месяца спустя Нельсон разгромил французов в Абукирской бухте.

Здесь и далее перевод Г. А. Стратановского. – Примеч. ред.

Пурпур оставался императорским цветом вплоть до падения Византии в 1453 году. Основной недостаток добычи мурекса – ужасающая вонь от груд опустошенных раковин, поэтому такие раковины всегда выбрасывали с подветренной стороны от поселения.

Не следует путать этот населенный пункт с островом в Эгейском море. Сегодня это Джардини-Наксос на побережье, в нескольких километрах к югу от города Таормина.

Будучи в гостях у Гиерона в Геле в 456 году, Эсхил, как говорят, стал жертвой непредвиденного стечения обстоятельств: орел, паривший в небе, принял его лысину за камень и скинул на голову драматургу черепаху, чтобы расколоть ее панцирь. Прямое попадание убило Эсхила на месте, а судьба черепахи осталась неизвестной.

Здесь и далее перевод Г. А. Стратановского. – Примеч. ред.

По Фукидиду, 7000 человек – это общее число пленных афинян и их союзников, из которых часть трудилась в каменоломнях, а другую продали в рабство. – Примеч. ред.

Пчелы и мед всегда имели особое значение для Сицилии – с тех самых пор как Дедал, отец злополучного Икара, посвятил Артемиде золотую соту.

Не следует путать этого Ганнибала с великим Ганнибалом Баркой, который командовал карфагенским войском во время Второй Пунической войны.

Здесь и далее перевод М. Л. Гаспарова. – Примеч. ред.

Две женщины, которых упоминает Цицерон, – это поздние «приобретения», на которых Дионисий женился одновременно в 399-м или 398 году. Оба бракосочетания, по преданию, совершились в одну ночь. Дочери этих женщин получили имена Благоразумие, Честь и Справедливость (Софросина, Арета и Дикелосина) – возможно, чтобы «компенсировать» скромное имя одной из матерей (Дорида).

На Виа XX сеттембре до сих пор сохранились руины городских ворот Дионисия, Порта Урбика.

Ныне Модзия. Остров принадлежит семейству Уитакер (см. Введение), чья вилла сегодня превращена в великолепный археологический музей. В этом музее находится знаменитый «Джоване с Модзии», статуя пятого века до нашей эры, изображающая молодого человека; специалисты осторожно приписывают ее авторство Фидию.

Платон называл Локриду «италийским цветком»; увы, все это далеко в прошлом. Современный город Локри – оплот ндрангеты, калабрийского преступного сообщества, тесно связанного с сицилийской мафией. Именно в Локри в ходе первичных выборов 16 октября 2005 года был публично расстрелян на участке для голосования вице-президент калабрийской региональной администрации Франческо Фортуньо.

Перевод Г. Д. Муравьевой. – Примеч. ред.

Не следует путать с поселением Гимера на северном побережье, где состоялось сражение в ходе предыдущего конфликта с Карфагеном в 480 году. Устье реки Гимера находится на юго-западном побережье близ Ликаты.

Город был восстановлен Фридрихом II в 1230 году под названием Терранова. Свое историческое название Гела (ит. Джела) вернула в 1927 году.

По Плутарху, войско Пирра при отплытии из Эпира насчитывало 23 000 пехотинцев, 20 слонов, 2000 лучников и 500 пращников, а также конницу; буря рассеяла корабли, и на сушу высадились всего около 2000 человек. Позднее Пирр пополнил свое войско жителями Тарента и окрестностей. – Примеч. ред.

Перевод С. А. Ошерова. Это описание Плутарха относится ко второму сражению Пирра с римлянами, близ Аскула (Асколи-Сатриано, нынешняя провинция Апулия), а вовсе не под Гераклеей (совр. Поликоро) в провинции Базиликата, расположенной западнее. – Примеч. ред.

Очень хочется узнать, как и где Пирр приобрел своих слонов. Предположительно, его слоны и слоны Ганнибала были африканскими; но считается, что африканских слонов, в отличие от индийских, невозможно приручить. Неужели Пирр и Ганнибал знали что-то, неизвестное нам?

Это латинское слово происходит от того же корня, что и топоним «Финикия».

Недавние эксперименты доказали, что это вполне возможно.

Сегодня на этом месте (установлено предположительно) разместился торговый центр «И папири».

Эта оговорка действительно необходима, поскольку соответствующие книги «Истории» Диодора утрачены; мы вынуждены полагаться на отрывки из компендиума десятого столетия.

Нельзя не задаться вопросом, разве не было союзников поближе, чтобы обратиться за помощью к ним?

Среднее (родовое) имя Верреса устанавливается предположительно.

Распорядителем государственной казны.

Невероятно, но факт: эту речку до сих пор удалось однозначно отождествить. Самым подходящим «кандидатом» кажется итальянская река Пишателло.

Т. н. Второй триумвират – первый был заключен Цезарем, Помпеем и Крассом. – Примеч. ред.

Известно, что Лепид пытался выступить против Октавиана, но его легионы перешли на сторону противника, а самого Лепида отправили в отставку. – Примеч. ред.

Перевод С. П. Маркиша. – Примеч. ред.

Считалось, что мужчины этого североафриканского племени обладают умением зачаровывать змей и исцелять змеиные укусы. – Примеч. ред.

Не кажется удивительно, что наиболее распространенным латинским названием Средиземного моря было Mare Nostrum, «наше море». Никакая предыдущая держава не выдвигала подобных притязаний – и то же самое можно сказать обо всех последующих державах.

Теперь небольшое поселение с зоной не слишком активных археологических раскопок на побережье между Патти и Милаццо.

Позже превращена в христианскую церковь, посвященную почему-то святому Панкратию. (Священномученик Панкратий, ученик святого Петра, был первым епископом Таормины. – Примеч. ред.)

Последователи Ария, пресвитера Александрии, верили, что Иисус Христос не является единосущим с Богом Отцом, но был сотворен Им для спасения мира. Следовательно, пусть и будучи совершенным человеком, Сын всегда должен подчиняться Отцу, а его природа скорее человеческая, нежели божественная.

Эта сцена очень поэтично представлена в «Аттиле» Верди, несмотря на то, что папа Лев выведен – по настоянию цензуры – безымянным «старым римлянином».

После разрушения в 146 году до нашей эры Карфаген простоял покинутым более ста лет, пока в 29 году до нашей эры Август не сделал город столицей римской провинции Африка.

Несмотря на превосходное географическое расположение, Палермо сделался важным городом только при арабах. Это объясняет, почему в городе не найти практически никаких следов античности – ни храмов, ни театра, ни даже руин, особенно если сравнивать с другими поселениями на острове.

В 726 году император Лев III издал указ об уничтожении всех икон на том основании, что их почитание является идолопоклонством. Это напугало население, в особенности монастыри, и многие бежали, забирая с собой столько икон, сколько могли унести. Указ действовал, не считая коротких «пауз», до 842 года.

На самом деле устная форма этого языка бытовала приблизительно до XIV века, а письменная использовалась вплоть до XV столетия. Вероятно, автор имеет в виду протоскандинавский, из которого возник древнескандинавский язык примерно к VIII столетию. Среди современных языков ближе всего к древнескандинавскому исландский и фарерский языки. – Примеч. ред.

Перевод Я. Н. Любарского. – Примеч. ред.

Греческого монастыря для братства Святого Василия.

Само слово «адмирал» есть искаженное арабское «эмир аль-бахр», «морской командир», и пришло в европейские языки при посредстве норманнов на Сицилии.

Большая капелла (ит.).

То есть статусу храма, в котором может служить папа римский или его представитель. – Примеч. ред.

Декоративный архитектурный стиль косматеско получил свое наименование в честь семьи мраморщиков Космати, которые сочетали классическое наследие с византийскими и раннехристианскими мотивами. – Примеч. ред.

Один римский фунт равнялся 327,45 грамма; вплоть до раннего Средневековья эта единица применялась для исчисления количества драгоценных металлов. – Примеч. ред.

Она тоже пострадала в ходе беспорядков, но десять копий уцелели. Две из них сегодня хранятся в парижской Национальной библиотеке, одна – в Бодлеанской библиотеке в Оксфорде.

Епископ Линкольна, канцлер Оксфордского университета, считается основоположником оксфордской естественнонаучной школы. – Примеч. ред.

Византийская империя структурно делилась на ряд фем, то есть провинций. (Эта область носила название Катепанат Италии и представляла собой приграничный округ, которым от имени императора управлял катепан – фактически военный губернатор. – Примеч. ред.)

Форма средневековой государственности, область, объединявшая различные формы владений и управляемая маркграфом. В данном случае речь о марках на территории современной итальянской области Марке, севернее Абруцци. – Примеч. ред.

В католической традиции протонотарий – высший чиновник папской администрации; Сицилия, очевидно, следовала традиции византийской, где протонотарием именовался секретарь патриархата; в данном случае эта должность примерно соответствует министру юстиции. – Примеч. ред.

В римско-католической церкви временное запрещение участвовать в церковной жизни; в Средние века подобное отлучение было равносильно запрету участовать в общественной жизни, вследствие сильной религиозной составляющей последней. – Примеч. ред.

Незаконнорожденный сын герцога Нормандии Жоффруа V, старший сын которого Анри (от Матильды Английской) в 1154 г. стал королем Англии под именем Генриха II – первым правителем из династии Плантагенетов. – Примеч. ред.

«Монреале – город без удобств: там или дождь, или ветер, или колокола звонят по умершим» (ит. сиц.).

Иначе «устав святого Бенедикта»; устав монашеской общины, составленный святым Бенедиктом Нурсийским, отличался практичностью и строгостью предписаний; свое название получил по бенедиктинскому аббатству в Клюни. – Примеч. ред.

«Томас из Кентербери» (лат.).

К сожалению, королева Иоанна не могла запомнить облик святого – ведь когда того убивали, ей было всего пять лет.

Ныне Дуррес в Албании.

Имеется в виду расправа над мятежниками, устроенная императором Феодосием в 390 г.; оценка числа погибших у хронистов варьируется от 7000 до 15 000 человек. – Примеч. ред.

Недалеко от современного греческого города Комотини. – Примеч. ред.

Каким еще образом пышные парадные одеяния Рожера II могли оказаться в Музее истории искусств в Вене?

«Об искусстве охотиться с птицами» (лат.). – Примеч. ред.

Цит. по: Норвич Д. Срединное море. История Средиземноморья. М.: АСТ, 2010. – Примеч. ред.

«Земля за морем» (фр.), общее название государств крестоносцев в Палестине, возникших после Первого крестового похода. – Примеч. ред.

Имеется в виду так называемая Вторая Ломбардская лига – коалиция городов Северной Италии против Священной Римской империи; первая формально была создана в 1167 г. и просуществовала до 1206 г. – Примеч. ред.

В 1235 году Фридрих женился в третий раз – на Изабелле Английской, дочери короля Иоанна.

В шестом кругу ада, по Данте, пребывают еретики и лжеучители. – Примеч. ред.

Ни Урбан, ни Климент никогда не приближались к Риму, предпочитая комфорт Ананьи и Витербо.

«Междуцарствие» закончилось, лишь когда в Витербо (где проходил конклав) сняли крышу с дворца, в котором заседали кардиналы.

Случилось так, что это был последний папа, успевший жениться до рукоположения.

В Испании он стал Хайме II.

Имеется в виду отречение папы Бенедикта XVI по состоянию здоровья в феврале 2013 г. – Примеч. ред.

Когда греческие императоры Константинополя были изгнаны в ходе Четвертого крестового похода в 1204 году, им «наследовали» поочередно семь «латинских» (франкских) императоров. Последний из них, Балдуин II, принадлежал к семейству Куртенэ, которое продолжало претендовать на императорский титул и после того, как Михаил Палеолог восстановил греческую империю в 1261 году.

Он лишь вторым из Фридрихов правил Сицилией, но как преемник Фридриха II, своего прадеда, был вынужден считаться третьим монархом этого имени.

У него было по крайней мере еще пятеро незаконных детей.

Ныне ее можно увидеть в Региональной галерее Палермо (палаццо Абателлис). Чтобы перевезти, фреску разделили на четыре части, и это было ошибкой: краска сошла вдоль разделительных линий. Но все равно впечатление от картины незабываемое.

См. выше о Фридрихе III; в данной книге эти правители – Фридрихи III и IV соответственно.

Чиновник, наделенный административными и судебными полномочиями. – Примеч. ред.

Правнук Альфонсо III, от которого трон Арагона в 1291 году перешел к его брату Хайме II, далее, в 1327 году, к сыну Хайме Альфонсо IV, в 1336 году – к сыну Альфонсо Педро IV и в 1387 году – к сыну Педро Иоанну (Джованни). Брат Иоанна Мартин правил до 1410 года. Он умер – от неконтролируемого смеха над шутом, только что доев целого гуся, – не оставив живых законных наследников, и линия, которую основал граф Барселоны Вифред Волосатый в девятом столетии, в итоге оборвалась.

Из двух его законных сыновей Педро умер до второго дня рождения, а Мартин еще до первого.

В 1416 году тот же Иоанн XXIII был арестован, предан суду за свои бесчисленные преступления и должным образом осужден. Эдуард Гиббон злорадно язвил: «Наиболее скандальные обвинения были отвергнуты; наместника Христова обвинили только в пиратстве, убийствах, изнасилованиях, содомии и кровосмешении». С учетом этой ситуации кажется удивительным, что кардинал Анджело Ронкалли, избранный папой в октябре 1958 года, принял то же самое имя.

Последний монарх Анжуйской династии по мужской линии заслужил дурную репутацию семейными скандалами. – Примеч. ред.

Также «католических королей» (los Reyes Catolicos); такое прозвище Фердинанд и Изабелла получили за свою набожность, освобождение Иберийского полуострова от мавров и преследования иноверцев. – Примеч. ред.

У Фердинанда было две жены, но он не оставил после себя законных наследников мужского пола. Поэтому трон достался его внуку, будущему императору Карлу V.

«Господь даровал нам папство, – писал Лев своему брату Джулиано деи Медичи вскоре после восхождения на Святой престол, – будем же этому радоваться».

Отсылка к ветхозаветной книге Даниила: вавилонский царь Валтасар на пиру накануне взятия города персами увидел на стене начертанную незримой рукой надпись, предвещавшую падение Вавилона. – Примеч. ред.

Имеется в виду поэма «Лепанто» (1915). – Примеч. ред.

Вероятно, речь о так называемых мальтийских скудо, которые чеканились рыцарями ордена Святого Иоанна. – Примеч. ред.

На самом деле Мессину настораживало неуклонное возвышение Палермо, и горожане действительно ратовали за отделение. В 1629 году они предложили миллион скуди Испании, чтобы та поделила остров надвое по реке Сальсо и назначила двух вице-королей – в Палермо и Мессине. Король Филипп IV не поддался соблазну и отказался.

Прежде всего Фавиньяну и Леванцо.

Испанская монета; в описываемый период чеканилась из меди. – Примеч. ред.

То есть на прорубание дополнительных окон и на пристройку балконов к фасадам. – Примеч. ред.

Настоящее имя – Томазо Аньелло; этот молодой рыбак убил чиновника, что спровоцировало восстание, и был провозглашен «королем Неаполя»; его судьбе посвящены строки Е. А. Баратынского:

Примеч. ред.

Джакомо Серпотта (см. ниже) использовал металл колокола для изготовления статуи испанского короля, попирающего «гидру восстания».

Вся площадь была назначена Организацией Объединенных Наций в качестве мирового наследия, и совершенно правильно.

Инженер города Ното и его долины (ит.).

Немецкий искусствовед и историк искусства. – Примеч. ред.

Энтони Блант пишет, что Серпотта, возможно, ездил в Рим в возрасте примерно двадцати лет, но нет никаких письменных доказательств этой поездки.

Образ мальчика с крыльями («амурчика»). – Примеч. ред.

Подобное поведение для данного семейства было чем-то вроде spécialité де La Maison (семейной традиции). Хорошо помню, как смеялся мой отец, когда Италия присоединилась к союзникам в 1943 году; он процитировал, кажется, лорда Пальмерстона, который сказал: «Нет и не было войны, которую Савойский дом завершил бы на той же стороне, на которой начинал, – за исключением тех случаев, когда он менял стороны дважды».

«Наследие» времен императора Фридриха II.

Постепенно, разумеется, ситуация выправилась, однако в целом оставалась довольно напряженной до 1728 года, когда папа Бенедикт XIII восстановил легатский статус монархов (в новом виде) «на вечные времена».

Парма и Пьяченца являлись папскими фьефами с 1545 года, когда папа Павел III даровал их Пьерлуиджи Фарнезе, старшему и самому развратному среди своих четверых сыновей (стоит отметить, что эти сыновья родились уже после того, как папа стал кардиналом в двадцать пять лет).

Президентство Шарля де Бросса (1709–1777) распространялось исключительно на парламент Дижона, но он каким-то образом ухитрился превратить наименование должности в титул. Вдобавок, независимо от социального статуса, он был остроумным и наблюдательным очевидцем многих событий, и его комментарии весьма любопытны.

Имеется в виду война за австрийское наследство (1740–1748).

У них с мужем, императором Францем I, также было пять сыновей.

Этот эпизод описывается в «Исторических мемуарах» сэра Натаниэля Рэксолла, который уверял, что узнал обо всем от сэра Уильяма Гамильтона.

Служитель, сопровождавший почтовую карету (устар.); от этого слова образовалось современное слово «почтальон». – Примеч. ред.

Девочку, известную как Эмма Карью, забрали у матери вскоре после рождения; она воспитывалась у неких мистера и миссис Блэкберн. Несколько лет подряд она изредка навещала свою мать, позже стала гувернанткой и провела большую часть жизни за границей.

Английский художник-портретист, автор более 60 портретов Эммы Гамильтон. – Примеч. ред.

Ранее великий герцог Тосканский, Леопольд наследовал своим родителям Францу I и Марии Терезии в 1790 году.

Коммодор, позже сэр Джон Актон, баронет, прибыл в Неаполь в 1778 году для возрождения сицилийского флота. Благодаря своим талантам он быстро занял должность главного министра.

«Наградите этого молодого человека и обеспечьте его карьеру; иначе, если его услуги не оценят по достоинству, он сам позаботится о себе» (фр.).

«Светлейшая, сиятельнейшая» (ит.), торжественное название Венецианской республики. – Примеч. ред.

Мамелюки первоначально – солдаты, преимущественно грузинского или черкесского происхождения; их покупали рабами в юности и готовили из них кавалеристов. В 1250 году они восстали, свергли династию Айюбидов и утвердили собственную власть.

Категория наиболее крупных и хорошо вооруженных военных кораблей, способных сражаться в составе боевой линии. – Примеч. ред.

«Его репутация как великого стратега всегда оставалась загадкой» (Актон «Бурбоны в Неаполе»).

«Под этим знаком победишь!» – слова, которые Константин Великий будто бы различил в небесах перед битвой при Мильвийском мосту в 312 году.

Так у автора; в источниках на других языках Караччоло неизменно называют адмиралом. – Примеч. ред.

Тройному семейному союзу (фр.).

Он сильно повредил правый глаз в сражении у берегов Корсики в 1794 году; в конце концов он вообще ослеп на этот глаз.

Его старший брат Генри, первый маркиз Англии – тот самый знаменитый «Одноногий старец», который потерял ногу при Ватерлоо, будучи заместителем герцога Веллингтона.

Министр иностранных дел Австрии.

Когда вести достигли Рима, праздник резко превратился во всеобщий плач; этот случай отражен (и придает дополнительную остроту сюжету) во втором акте «Тоски» Пуччини.

По крайней мере, официально. В Испании считалось, что ее отец – Мануэль де Годой, премьер-министр (1792–1797 и 1801–1808) и давний любовник королевы Марии-Луизы.

Так у автора; в отечественной историографии обычно употребляется вариант «Мария-Антония». – Примеч. ред.

Сэра Артура Паже перевели в Вену. Эллиота не возвели в обычное рыцарское достоинство, поскольку он запятнал свой послужной список дуэлью с любовником жены в начале карьеры.

Имеются в виду крупные парусно-гребные шлюпки с установленными на носу орудиями. – Примеч. ред.

Еще несколько лет назад в южном конце Майда-Вэйл стоял паб «Герой Маиды», на вывеске которого красовался портрет генерала Стюарта.

Ее назвали в честь бабки по материнской линии, императрицы Марии Терезии.

В нашей истории уже слишком много Фердинандов, поэтому, чтобы избежать путаницы, лучше придерживаться испанской версии имени наследника Карла.

Знаменитая картина Гойи «Третье мая» и последующая серия офортов «Бедствия войны» служат иллюстрациями к этому восстанию.

Была еще принцесса Мария-Кристина, которая вышла замуж за герцога Карла Феликса, брата и наследника короля Сардинии, в предыдущем году. Гарольд Актон утверждал, что эти двое «проводили больше времени на коленях в часовнях и церквях, нежели в своей спальне». Впрочем, подобное поведение неудивительно после сорока двух лет брака.

Герцог Орлеанский в ходе Французской революции примкнул к революционерам и принял фамилию «Эгалите» («равенство»), позднее был казнен по обвинению в помощи сыну, который участвовал в антиякобинском заговоре. – Примеч. ред.

«Типичная» европейская монархия с благородной аристократией и благодарным народом; название сделалось нарицательным благодаря популярности романа Э. Хоупа «Узник Зенды» (1894). – Примеч. ред.

Вино из одноименного региона в Лангедоке; высоко ценится фронтиньянский мускат. – Примеч. ред.

Он даже явился в парадном облачении в собор, чтобы почтить покровителя города, святого Дженнаро, чем вызвал немалое неудовольствие Наполеона.

История гласит, что она, пытаясь спровоцировать рвоту, выпила подряд двадцать четыре стакана воды.

Поди прочь! (ит.).

В отечественной традиции эта фамилия известна как минимум в трех вариантах – Каслри, Кэстелри и Каслри; выбран наиболее употребительный вариант. – Примеч. ред.

«Это не жара, это моя мать, моя мать!» (фр.).

«Этот свирепый зверь» (ит.).

«Акт об отречении императора» (фр.).

Шестидесятилетний Шарль-Морис де Талейран-Перигор сделал поистине удивительную карьеру. Поначалу он избрал церковную стезю и со временем получил епископский сан. Затем он представлял правительство своей страны в Лондоне и упорно трудился на благо англо-французских отношений; но после казни Людовика XVI и Марии-Антуанетты нашел убежище в Америке, где оставался в течение двух лет. Вернувшись в Париж, он получил от Директории пост министра иностранных дел, а вскоре сделался ведущим советником Наполеона по вопросам внешней политики; в конце концов, однако, пресытившись непомерным честолюбием императора, он начал тайно планировать реставрацию Бурбонов. С восхождением на трон Людовика XVIII в 1814 году Талейран вновь возглавил министерство иностранных дел.

«Подумай о своей матушке, сын мой, подумай о своей матушке!» (ит.)

Принц Леопольд будто бы воскликнул, обращаясь к королю: «Дорогой отец, о, если бы тебе выпало пробыть вдали еще десять лет!»

Эта церковь до сих пор стоит на западной стороне площади Пьяцца дель Плебишито. Изначально Мюрат собирался посвятить храм Наполеону, однако Фердинанд превратил сооружение в обычную церковь.

Также Франц II, император Священной Римской империи, но последнюю распустил Наполеон в 1805 году, после победы под Аустерлицем. Поэтому Франц принял титул императора Австрии.

Если считать и незаконнорожденных, общее число детей императора вряд ли меньше двадцати.

Бедняжка так и не смогла с этим смириться.

Область в юго-восточной Италии, близ Фоджи, включает мыс Монте-Гаргано. – Примеч. ред.

Человек с необычным именем Лаваль и титулом графа Наджента фон Уэстмита был урожденным ирландцем и появился на свет в Праге, где его отец исполнял обязанности губернатора. Проведя двадцать лет в австрийской армии, он перешел на службу Неаполю в 1817 году (еще одно свидетельство «подчиненности» Фердинанда Австрии в тот период).

Ныне Опава в Чехии.

Цитата из записок Г. Актона.

Букв. «Сорок восьмой» (ит.), то есть события 1848 г. – Примеч. ред.

По-французски железная дорога – chemin de fer; соответственно, парафраз chemins d’efer означает «адские дороги».

Эта бойня поразила в самое сердце молодого швейцарца по имени Анри Дюнан, который организовал экстренную помощь раненым. Пять лет спустя, опираясь на личный опыт, он основал Общество Красного Креста.

Имеется в виду республика Жулиана, самопровозглашенное государство на территории бразильской провинции Санта-Катарина; сама республика просуществовала всего четыре месяца, однако война, в которой участвовал Гарибальди («революция Фарропилья»), длилась с 1835-го по 1845-й год. – Примеч. ред.

Папа Пий IX бежал в Гаэту в ноябре 1848 года, после своей опрометчивой «Аллокуции», буллы, в которой понтифик яростно отвергал идею объединения Италии.

«Везде, где мы, там и Рим» (ит.).

Покончив с этим, Дюма поспешил в Палермо на своей яхте и прибыл на остров в начале июня.

Букв. «шеф кабинета» (фр.), личный секретарь председателя правительства. – Примеч. ред.

Буквально «полуденный»; так по-итальянски именуют Южную Италию.

Основанное в 734 году до нашей эры, это поселение являлось древнейшей греческой колонией на Сицилии.

Поистине чудо, что церковь Сан-Анджело уцелела. Это грандиознейший храм всей Кампаньи, внутри ее стены покрыты фресками одиннадцатого столетия – работы греческих художников из Византии и их итальянских учеников. Все фрески демонстрируют поразительную сохранность.

«Италия создана; теперь мы должны создать итальянцев» (ит.).

Город Ватикан является независимым государством лишь с 1929 года. Стоит, пожалуй, также упомянуть независимую Светлейшую Республику Сан-Марино, которая занимает территорию в двадцать четыре квадратных мили и численность населения которой составляет около 30 000 человек, но ведет свое начало с 301 года нашей эры и потому теоретически может считаться старейшим суверенным государством мира. В период Рисорджименто там укрывались от преследований многие сторонники объединения, и в результате Гарибальди удовлетворил желание республики не входить в состав нового итальянского государства.

Например, он советовал учредить региональную ассамблею. Этому совету на Сицилии последовали только восемьдесят пять лет спустя.

В Монреале в 1875 году почти все муниципальные служащие были родственниками мэра.

Об участии Сардинского королевства в Крымской войне сегодня мало кто помнит. Его армия участвовала всего в одном небольшом столкновении и потеряла 28 человек.

Атака британской кавалерии на позиции русской армии под Балаклавой в октябре 1854 г.; во фланг нападавшим ударили пушки, погибли более 500 человек, 385 кавалеристов попали в плен; этой трагедии посвящено одноименное стихотворение А. Теннисона. – Примеч. ред.

«Мафиози из Вакарии» (ит. сиц.).

Сицилийское слово cosca обозначает растения наподобие артишока, с плотно сжатыми листьями; этот символ показывает близость членов группы друг другу.

Цит. по работе Джона Дикки «Кровное братство». Но лишь в 1992 году – 125 лет спустя – Кассационный суд (Верховный суд Италии) впервые подтвердил, что мафия не является пестрым сборищем разношерстных банд, и признал ее единой организацией с клятвой верности до смерти.

Пагано Дж. Avvenimenti del 1866: sette giorni d’insurrezionea Palermo. Палермо, 1867. Цит. по: Максмит Д. «Современная Сицилия после 1715 года».

Изменила название на Агридженто в 1927 году.

Глава мафии (ит. сиц.).

Согласно данным полицейского отчета, Петрозино «остановился, чтобы удовлетворить личную потребность». Обычно киллеры мафии сознательно выбирали такой момент, чтобы максимально унизить свою жертву.

При всей его суровости Соннино был замечательным человеком. Он родился в Египте, в семье итальянского бизнесмена еврейского происхождения и его жены-валлийки; воспитывался в лоне англиканской церкви, дважды становился премьер-министром Италии, страстно рассуждал о Данте и Беатриче, а в 1909 году летал вместе с Уилбуром Райтом.

Он родился в 1867 году в деревне с пророческим названием Каос («хаос») в окрестностях Агридженто.

Потребление электроэнергии на Сицилии в 1939 году составляло всего около десяти процентов от общего энергопотребления в среднем по Италии.

Такое название широко употреблялось в американских СМИ применительно к организованной преступности 1930-х и 1940-х гг.; А. Анастасия являлся также главой криминального клана Гамбино. – Примеч. ред.

Подробнее о том, о чем рассказывается далее, см. в превосходной работе Рика Аткинсона «День битвы».

Прозвище Б. Монтгомери в войсках и среди политиков. – Примеч. ред.

«С Бенито покончено!» (ит.)

По шкале Фаренгейта; примерно 39 градусов по шкале Цельсия. – Примеч. ред.

Проходила в апреле – июне 1945 года в рамках подготовки к созданию Организации Объединенных Наций (октябрь того же года).

Когда дон Калоджеро умер 10 июля 1954 года, на его похороны пришли несколько тысяч крестьян в черном, вместе с политиками, священниками и другими боссами. О событии написала «Нью-Йорк таймс», а местная штаб-квартира христианских демократов в знак траура закрылась на неделю.

Монреале, известный большинству только своим собором и прекрасными мозаиками, всегда тяготел к мафии. Расположенный выше Палермо, этот городок всегда мог перекрыть подачу воды в giardini (сады), а также контролировать поток товаров, прибывающих в Палермо из глубинки.

Самый подробный отчет об обстоятельствах гибели Джулиано содержится в книге Гайи Сервадио «Мафиозо».

Сменявшие друг друга итальянские правительства уже давно рассматривают планы постройки автомобильного и железнодорожного моста через пролив. С учетом прохождения кораблей под мостом это сооружение рискует стать высочайшим в мире, каждый из его опорных столбов должен быть выше Эмпайр-стейт-билдинг в Нью-Йорке. Однако приходится учитывать различные обстоятельства, в том числе подверженность Сицилии сильным землетрясениям. Предварительные работы по строительству начались при правительстве Сильвио Берлускони, но в феврале 2013 года проект был заморожен из-за отсутствия средств.