Крайняя усталость притупляет все, что только можно. В том числе и любые эмоции, какими бы положительными или отрицательными они ни были. Или даже базовые инстинкты. Такие, например, как самосохранение. Когда устаешь настолько, что ноги передвигаешь огромным усилием воли, остается одно желание — плюнуть на все, сбросить с себя осточертевший рюкзак, растянуться на травке в тени какого-нибудь кустика и спать, спать, спать. А там — будь что будет! Именно такая усталость и зовется, и является смертельной.

Слава Проф однажды рассказывал, что в человеческом организме, как и практически в любом другом, существует некая опция, в просторечии известная как «автопилот».

— И кое-кто из нас ею пользовался, причем неоднократно. Когда, перебрав, даже не помнил, как ноги сами приводили его домой.

Дойдя до этих слов, Слава посмотрел на Гришу Сноудена. Что в общем-то было понятно: Гриша большой любитель заложить за воротник при каждом удобном случае. Сам Гриша, немного подумав, кивнул: ну было такое, чего отрицать?

— Так вот, эта врожденная способность зашита в одном из самых древних участков нашего мозга — гиппокампе, — продолжил Проф. — Правда, появилась она совсем не для того, чтобы ноги приводили пьяного домой, — для другого. Для того чтобы наш далекий предок, какая-нибудь там истекающая кровью ящерка, когда все ресурсы организма брошены на поддержание его жизнеспособности, смогла найти дорогу в свою норку и отлежаться. И благодаря именно ей мы и умеем ориентироваться на местности.

Я устал настолько, что обязательно воспользовался бы этой способностью. Если бы у меня был дом на этой проклятой планете. Но сейчас мы шли непонятно куда, и мне оставалось лишь механически передвигать ноги, глядя на маячившуюся передо мной сутуловатую спину Профа с мерно раскачивающимся на ней рюкзаком. И ждать, что Грек объявит такой долгожданный привал.

— Ну и как вам?! — с торжествующим видом спросил Борис. — Впечатляет?!

— Да как тебе сказать… — протянул его извечный соперник по взаимным колкостям Гриша Сноуден. — Не вилла, конечно, так, сарай из кирпича, но что-то в нем есть. Кстати, его на Земле для чего использовали? Случаем, не как конюшню?

— Как свинарник! И для тебя в нем найдется отдельное стойло.

Гудрону в связи с его тюремным прошлым обижаться категорически нельзя. Но хорошо было видно, что Гришины слова его задели основательно и он едва себя сдерживал. В отличие от некоторых других на этот раз я полностью был на стороне Бориса.

Не так уж здесь их и много, строений, которые каким-то образом перенеслись с Земли. Причем не каких-нибудь там хибар, собранных из отходов человеческой жизнедеятельности и палок, а вот таких, что мы сейчас перед собой наблюдали. На Вокзале — пожалуй, самом крупном людском поселении из тех, что я видел на этой планете, только одно и есть: собственно сам вокзал. Обычный железнодорожный вокзал каменной кладки в два этажа. Он-то и дал название. В поселке Фартовом, который по численности населения может с Вокзалом поспорить, перенесшихся с Земли строений нет вообще. Как нет в Шахтах и во всех других местах, в которых мне приходилось бывать или о которых слышал. Правда, дело еще и в том, что все островки человеческого существования расположены в так называемых оазисах — местах, где местная фауна не делится на жертв и охотников, не обращая друг на друга абсолютно никакого внимания. Шанс, что какое-нибудь строение окажется именно в оазисе, мизерно мал, и Вокзал — единственный.

Но оазис нам и необязателен. И к опасностям не привыкать. Главное, чтобы место не оказалось на пути сезонных миграций, с которыми в силу того, что я находился здесь меньше земного месяца, мне сталкиваться еще не приходилось.

— Григорий, шутка у тебя на этот раз получилась не совсем удачной, — осуждающе покачал головой Слава Проф. — Борис, ты тоже не кипятись.

То, к чему нас привел Гудрон, ни на конюшню, ни тем более на свинарник не походило нисколько. Добротное кирпичное строение, непременно когда-то жилое, не здесь, на Земле, оно действительно казалось как будто впаянным в отвесный склон. Причем именно так, как Гудрон нам и рассказывал. Один угол фронтона погружался куда-то в скалу, зато другой высовывался из нее на несколько метров.

Там, где сходились кирпичная кладка и скала, щели не было видно совсем. Даже тоненькой, куда бы могла войти спичка или игла. Они как будто бы выросли друг из друга, стена и скала.

— Проф, Артемон, займите позицию на вершине. За вами контроль подходов, — скомандовал Грек. — А мы пока займемся осмотром.

Грек у нас командир. Или начальник. Команды наемников, или отряда авантюрьеров — кому как угодно. Маленького, всего-то из шести человек. Но больших здесь не бывает — все примерно такого количества и есть.

— Борис, вы внутри все осмотрели?

— Георгич, не до того нам было, шкуры хотели свои сохранить, — развел руками тот. — Так что пробежали мимо него мы едва не галопом. К тому же и видели его только двое из всех — я да Леха Некрополь. Мы потом с ним договорились, чтобы ни слова никому — мало ли как жизнь повернется? Как знал! Лехи, кстати, уже с полгода как нет. А успели мы с ним лишь в окно на ходу заглянуть. Не сказать, чтобы все увидели, но явно помещение уходит вглубь. Иначе какого бы черта я вас сюда привел? Нет, а место какое, а?! Туда и туда по посту, — указал Гудрон в разные стороны, — и черта с два к нам кто-нибудь приблизится незаметно! Ну так что, входим? Проще будет через окно: вон какой на дверях замок серьезный висит!

Окон всего было три. Одно располагалось за углом, практически вплотную к скале. И еще по одному с каждой стороны от входных дверей. На тех действительно висел ржавый замок такой величины, что внушал уважение одним своим видом.

— Не торопись, сейчас войдем. Гриша, ты у нас специалист по железкам, попробуй открыть замок, — обратился к Сноудену Грек. И пояснил: — Стекла жалко.

Сноуден, который всю трудовую жизнь проработал слесарем на оружейном заводе, хмыкнул: медвежатника, мол, нашли! Но открыть его все же попытался. Поковырявшись в замочной скважине какое-то время, он заявил:

— Тут только дужку пилить. Но нечем. Или ломать. Сам замок вряд ли получится, так что придется дверь. Действительно, проще в окно.

И все посмотрели на Грека.

— Ну, если проще, тогда в окно. Гриша, давай!

Пробурчав: «Теперь я еще и за стекольщика!» — тот, заглянув в них по очереди, сделал вывод:

— В то, которое за углом. Рамы везде двойные, но именно там внутренние распахнуты. Подстрахуйте, — добавил Сноуден, обматывая приклад автомата извлеченной из рюкзака тряпицей.

То ли для того, чтобы издать меньше шума, то ли с целью уберечь приклад от царапин. А скорее всего, все сразу. Относительно подстраховки Гриша мог бы и не напоминать, тут без нее мало что делается.

Из разбитого окна может выскочить что угодно. От летучих, размером с ворону птеров, которые временами становятся на редкость агрессивными, до куда более крупных хищников. Конечно, в том случае, если внутрь дома есть и еще какой-нибудь ход.

— Игорь, — мотнул головой Грек, и я понятливо кивнул: сделаю.

Прикрою им спину, пока сами они будут держать под прицелом окно.

— Сноуден, когда стекло будешь бить, как-нибудь сбоку зайди. Или снизу попробуй, — приказным тоном велел Гудрон. — Чтобы оконный проем не перекрывать.

«Дорого же обойдется Грише сравнение дома с конюшней!» — водя перед собой стволом винтовки, подумал я. Это настолько уже вошло в привычку — сопровождать оружием взгляд, что просто диву давался. С другой стороны, если жить хочется, и не тому научишься. Причем в кратчайшие сроки.

Гриша пробурчал себе под нос что-то неразборчивое, но ничего не ответил. Сзади послышались несильные удары, сопровождающиеся хрустом стекла.

— Готово, — спустя некоторое время отрапортовал он. Выждав некоторое время, добавил: — Все, можно лезть. Подсадите кто-нибудь, высоковато.

— Отойди, я сам, — ответил Грише Гудрон. И снова не утерпел: — Тут не кто попало нужен. Не увалень, а человек с опытом, реакцией и так далее.

Прислонив карабин к стене, Гудрон вместо него вооружился пистолетом ТТ, который предпочитал всем остальным, несмотря на возможность выбора. Клацнул затвором, взглянул на нас и легко оказался внутри, едва коснувшись подоконника. Я вспомнил Гришину просьбу подсадить и невольно улыбнулся.

— Если дом нам подойдет, кусты поблизости придется частично вырубить, — негромко сказал Грек. — И устроить сигналки. Причем такие, чтобы в доме стало понятно — кто-то поблизости, а на месте — ни звука.

Внутри дома было тихо. Ну да: Борис именно из тех людей, кто и в полнейшей темноте не наткнется на мебель, если она там есть. Раздастся выстрел — значит, что-то пошло не так. Но до той поры о нем можно не беспокоиться.

Через несколько минут он объявился. Также легко оказавшись снаружи, доложил:

— Все нормально, — и, предваряя вопросы, добавил: — Отлично мы в нем устроимся! Там даже лучше, чем я предполагал.

Через какое-то время внутри уже были все. Гудрон оказался прав: убежище подходило нам отлично. Несколько комнат, каждая немалой величины. И потолки высотой под три с половиной — четыре метра. Тут не шестеро — три десятка человек свободно могут разместиться. Причем они не будут сталкиваться на каждом шагу.

Жаль только, в комнатах практически ничего не нашлось. Ни мебели, ни предметов обихода, ни тем более электронных приборов, которые имеют здесь огромную ценность.

Даже беглого взгляда хватало, чтобы понять: дом этот, по утверждению Славы Профа — флигель дворянской усадьбы двух-трехстолетней давности, долгое время уже заброшен. Таким он и перенесся с Земли.

Помимо тех окон, которые мы видели снаружи, нашлось и еще несколько, которые выходили прямо в каменную толщу. За исключением одного. Волей случая или чего-то другого из него открывался вид на ущелье, где на дне бушевал водный поток. Сразу за ущельем начинался густой тропический лес. А на самом горизонте маячили заснеженные пики горного хребта. Говорят, где-то в той стороне находится море, увидеть которое мне еще не довелось.

— Ты это, Теоретик, старайся от окон держаться подальше, — сказал Гудрон, обнаружив, что я, любуясь далями, застыл у окна. — В твоих же интересах.

— Даже от этого?

Ближайшее место, где сможет укрыться стрелок, находится километрах в двух, если не дальше.

— Даже от этого.

И я послушно шагнул в сторону. Борис печется о сохранности моей жизни, а причины лишить ее есть. Ведь чем меньше останется эмоционалов, тем выше будут цениться их услуги. И потому сидит себе каждый из них в безопасном местечке, заполняя жадры за местные деньги — пиксели или оставляя в оплату себе каждый пятый. Сидит, старательно охраняемый нанятыми им людьми, и даже носу из своего убежища старается не высовывать, ибо чревато.

Сами жадры — этакая вещь в себе. Выглядят они довольно обычно. Некая субстанция, весьма похожая на янтарь и оптически, и тактильно. Каплевидной формы, величиной с большой палец. Впитывая эмоции у эмоционалов, она способна отдавать их обычным людям. Вбирая в себя любые, но отдавая всегда только положительные. Тем и ценится.

Страшно тебе до жути или тоскливо так, что хоть в петлю, — подержал его и почувствовал умиротворение. Или даже радость, пусть и беспричинную. Но чем такая радость отличается от любой другой? Помимо того, на этой планете хватает мест, куда без них и не сунешься, иначе недолго и тронуться рассудком. Случалось, трогались. Частенько — навсегда.

А еще жадры умеют снимать боль. Не дурманя при этом, но оставляя в полной ясности мысли. Тот же Янис рассказывал, что несколько дней добирался до ближайшего поселения с простреленной ногой. И если бы не жадр, мог бы вместо анальгетика и пулю себе в лоб пустить, настолько боль была велика, — это его слова.

Единственное, чего жадры не могут точно, так это снимать усталость. Есть у них и еще существенный недостаток — заканчиваются они, как заканчивается заряд в одноразовых батарейках. И тогда остается их только выбросить.

И тем выше ценятся эмоционалы, которые способны заполнить жадр как можно сильнее. Самому мне сравнить не удастся, но и Грек, и Гудрон, и Гриша, и остальные в один голос утверждают: жадры, заполненные мною, не идут ни в какое сравнение с теми, что заполняют другие. Ни в какое. И это тоже являлось причиной нашего поспешного бегства с Вокзала. Кто же потерпит, если даже эмоционал весьма средней руки — для них лютый враг? Ну а затем мой дар пропал. Исчез. Растворился бесследно. И я все никак не могу набраться мужества в этом сознаться. Все оттягивал этот разговор, оттягивал в надежде, что он вернется. Но оттягивать бесконечно нельзя.

— Игорь, я тебе не нравлюсь? Страшная я?

Отнюдь нет. Симпатичная барышня с красивой фигурой, у которой все на своих местах. В любой другой ситуации я начал бы терять голову от твоей близости. Но не сейчас.

Мы остались со Светланой наедине, за плотно закрытыми дверьми, и самое время заняться тем, на чем так настаивает Гудрон. К тому же дама согласна и ясно давала это понять. Нет, я, как и большинство мужчин, совсем не прочь оказаться с женщиной в постели уже на второй минуте знакомства. Ну а после всего можно и именем поинтересоваться. И все-таки как-то не по-людски.

— Света, а как все получилось? Почему ты согласилась сюда прийти?

— Ко мне этот ваш Борис подошел. Его еще Гудроном называют. Что, спрашивает, плачешь?

— А ты плакала?

— Ну да.

— Почему?

— Мне Парамон сказал вечером к нему прийти. Надеюсь, понимаешь зачем. Иначе, говорит, сам тебя найду, сделаю что хочу, но в наказание отправлю в Фартовый, в одно веселое заведение. Слышала я, такое уже случалось.

— Парамон — это кто?

— Главный на Самолете. Всем командует, все его слушают. А куда денешься? У него в помощниках такие бандитские рожи! Их много, человек десять, и все оружием обвешаны.

— А парня у тебя нет?

Который смог бы за тебя заступиться.

— Нравился мне один. И я ему тоже нравилась. Только Парамон что-то такое ему сказал, и он начал обходить меня далеко стороной. Еще и делать вид, как будто в упор не замечает.

— А дальше-то что было?

— Борис выслушал меня и говорит: пошли с нами! Туда, где не то что Парамон, черт лысый тебя не достанет. Заодно поможешь хорошему человеку — у него сейчас проблемы огромные.

— Мне, что ли?

— Именно. Ты бы знал, как он тебя расхваливал! И такой весь и этакий, и вообще! Как будто сватал. — Девушка улыбнулась и тут же зарумянилась. — В общем, согласилась я.

— И ты не побоялась пойти с незнакомыми людьми непонятно куда?

— А что мне было терять? К Парамону в постель прыгнуть? Ты бы только знал, что про него рассказывают! — Ее передернуло от отвращения. — Или угодить в Фартовый. В то самое заведение, неземную страсть под мужиками изображать, чтобы они сверх оплаты несколько лишних пикселей кинули. Мне подобного по горло хватило, когда только сюда попала. — Светлана осеклась, решив, что сказала лишнее. После секундной заминки продолжила: — В общем, удачно мы друг другу подвернулись: я Гудрону, и он мне. По крайней мере, так я считала раньше.

— А теперь так не считаешь?

— Теперь не знаю. Тебе не нравлюсь и куда мне? Назад, к Парамону? Или к этим в кровать по очереди, чья подойдет? — Светлана движением головы указала на дверь.

— Они не такие, на их счет можешь даже не беспокоиться.

— Верю на слово. — По лицу Светланы было понятно, что дело обстоит как раз наоборот. — Только что это меняет? Остальное ведь никуда не делось!

Не делось. Трудно в этом мире девушке вести нормальную жизнь, если заступиться за нее некому. Да что там трудно, практически невозможно.

— Игорь, я действительно тебе совсем не нравлюсь? Вообще ни капельки?

— Нравишься. Причем очень.

— Тогда давай представим, что все не так, как сейчас.

— А как именно?

— Как будто мы познакомились на вечеринке, например. И между нами искра проскочила.

«Ее настойчивость — непременно работа Гудрона. — Я обнимал девушку, которая уже сидела на моих коленях. — Иначе объяснить невозможно. А ты, Игорь, перестань ломаться словно красна девица! Ладно бы Светлана была старой уродиной, так нет же. Не поймут тебя люди. Да и сам ты себя ни за что не поймешь».

Либо Грек изначально так планировал, либо недавние обстоятельства заставили его изменить маршрут, но в любом случае я оказался не прав. Вместо того чтобы спуститься к ручью и затем оказаться в укрытии между скал, мы взяли много правее, обходя его далеко стороной. К ручью мы все-таки вышли, но теперь у меня не было никакой уверенности, что он именно тот.

— Привал, — объявил Грек.

Место было не самым удачным, но Светлана выглядела настолько уставшей, что привал стоило сделать только из-за нее. Иначе вскоре придется плестись черепашьим шагом, чтобы она не отставала.

Я помог снять девушке ее рюкзачок из дерюжного мешка и усадил на ствол дерева, после чего уселся рядом.

— Сильно устала? — Как будто без того не было видно.

Самым мудрым решением было бы оставить Светлану в любом подвернувшемся селении. Да, ничего хорошего там может ее и не ждать, одну, без знакомых, которые могли бы за нее заступиться в случае необходимости. Но зато останется живой, а ведь это самое главное. Проблема в том, что до Вокзала мы будем старательно обходить их. Как можно дальше, чтобы не нарваться на неприятности. Да и не так много их, поселений, попадется нам по пути, и все они расположены в стороне. Разве что Грек решит сделать крюк.

— Я привыкну, Игорь, я обязательно втянусь! — заверила она. — Еще день-другой, и вы за мной не угонитесь.

Пришлось кивнуть, мол, нисколько в этом не сомневаюсь. Вопрос только, сколько времени на это тебе понадобится. Сам я за тот срок, что провел здесь, исходил, не осмелюсь утверждать — столько же, сколько за всю свою предыдущую жизнь, но немало. Тем не менее иногда держусь только за счет усилия воли.

— Игорь, а как ты думаешь, Янис мне одно ружье отдаст? Зачем ему два?

— Обязательно отдаст. Не сейчас, позже. — Если Янис соберется его выкидывать, заберу и отдам тебе уже сам. С другой стороны, хотел бы, давно бы уже выкинул: открутить прицел — минутное дело, даже на ходу. — А чем тебя наган не устраивает?

— А что ты сам с ним не ходишь? Вернее, почему у тебя еще и винтовка есть? — резонно поинтересовалась она, и я не нашелся что ответить. Лишь повторил:

— Отдаст. Как только научишься с ним обращаться.

Иначе станет оно для тебя бесполезной железякой весом в четыре кило, а ты и без того уже едва ноги передвигаешь.

— А еще, Света, ты молодец! — искренне сказал я.

— Ты желаешь меня ободрить?

— И это тоже. Но главное в другом.

— В чем именно?

— В том, что держишься молодцом.

Другая на твоем месте совсем иначе могла бы себя повести. Давила бы на жалость, слезами исходила или еще что. А ты просто держишься. Хотя и совсем нелегко тебе приходится, видно издалека.

Когда-то в детстве, начитавшись фантастических книг и насмотревшись фильмов, я хотел стать космонавтом. Чтобы побывать на какой-нибудь далекой планете, где никогда не ступала нога человека. И обязательно открыть тайну. Причем такую, чтобы она изменила весь мир полностью. Конечно же в лучшую сторону. Чтобы не было больше на планете ни эпидемий, ни войн, ни несправедливости, ни даже засух или наводнений. Чтобы все, абсолютно все, стали счастливы.

Сейчас мне совсем не хотелось никаких тайн и открытий. Страстно желалось только одного — вернуться на Землю. Действительность оказалась совершенно не такой, как в мечтах. Никакой романтики — одно лишь стремление выжить.

Заснеженные пики горного хребта, который нам предстояло преодолеть, виднелись все так же далеко впереди. Вернее, слева от нас, поскольку третий день подряд мы двигались параллельно им, стремясь попасть в какое-то место, о существовании которого наш проводник Гудрон знал лишь понаслышке.

— Этак мы скоро и до моря доберемся, — заметил однажды Гриша Сноуден.

Что, если вспомнить рассказ одной моей знакомой, ничуть не радовало. Если в глубине материка при должной сноровке, осторожности и соответствующей амуниции шансы выжить довольно высоки, то на побережье они сходили почти на нет. По ее словам, там какое-то подобие земного мезозоя, когда титанических размеров ящеры просто кишели.

— Привал! — прервал мои размышления долгожданный приказ Грека.

Никто даже не подумал, скинув осточертевшие до нервной дрожи рюкзаки, тут же повалиться на травку. Или кинуться к весело журчащему ручейку, который поражал своей прозрачностью и на его дне были видны каждый камешек или даже песчинка. Чтобы вылить из фляжки остатки нагревшейся и неприятно отдающей привкусом металла воды, терпеливо сполоснуть фляжку раз-другой, слушая веселое бульканье из горлышка, и уже только потом пить ее неторопливыми глотками. И тем более никому в голову не пришло припасть к воде губами, упираясь руками в берег, чувствуя, как впивается галька в кожу ладоней.

— Это самое глупое, что можно придумать, — объяснял учивший меня азам выживания Гудрон. — В таком положении ты ничего не видишь вокруг, обе твои руки заняты, а возле самых твоих ушей шумит вода. Когда речь идет о собственной безопасности, мелочей быть не должно. Даже в том случае, когда всего-то нужно утолить жажду.

— А как следует поступать?

— Садишься на корточки, оружие в одной руке наготове, другую сложил ковшиком и черпаешь им, черпаешь. Ну и смотришь и слушаешь конечно же. А если есть ветерок, пусть даже слабенький, стараешься держаться к нему спиной. Когда наполняешь фляжку, производишь такие же действия.

— А это еще зачем? Спиной к ветру?

— Повадки у местных хищников такие же, что и у земных. Какая у них задача? Правильно, завалить дичь, а затем ее схарчить, не получив при этом ни единой царапины — оно им надо? И потому подкрадываться к тебе они будут таким образом, чтобы ветер все время дул в их сторону. Им же невдомек, что нюхать толком мы давным-давно разучились. Затем и держишься спиной к ветру, ведь так больше шансов зверя увидеть.

Так что даже рюкзаки мы скидывали с себя по очереди, в то время как другие подстраховывали с оружием. И также по очереди шли к воде, если она оказывалась поблизости.

Через некоторое время любой наш привал выглядел примерно так. Сваленные в кучу рюкзаки и присевшие вокруг нее по кругу люди, где каждый контролировал свой сектор. По левую руку от меня всегда сидела Светлана. По правую — обычно Слава Проф. Именно с ним у меня сложились наиболее близкие отношения. Наверное, в связи с тем, что у нас со Славой была наименьшая разница в возрасте.

«Нет, самые близкие у меня со Светой, — усмехнулся я. — Куда уж ближе!»

— Что, Теоретик, все улыбаешься? — обратил на меня внимание Гудрон. — А ну-ка, попробуй еще разок!

Каждый раз после его просьбы я послушно лез в кармашек разгрузки, чтобы извлечь из него жадр. После чего сжать его в кулаке и в очередной раз убедиться: дар ко мне не вернулся. Такая процедура в последнее время стала настолько привычной, что все мои действия были доведены до автоматизма. Достал его, некоторое время подержал, отрицательно мотнул головой и положил обратно. Привычен был и огорченный вздох самого Гудрона, которым все всегда и заканчивалось.

Привалы в середине дня — время немного расслабиться, пытаясь набраться сил перед ходьбой теперь уже до самого вечера. Ну и перекусить заодно. Справедливости ради, шагать мы будем не до самой темноты и наверняка остановимся на ночлег задолго до того, как начнет смеркаться. Это по известному маршруту дневные переходы от одной безопасной стоянки к следующей диктуют темп ходьбы. Некоторые из них расположены друг от друга довольно близко. Иные — так далеко, что привалов не получается. Бывает, чтобы успеть до наступления темноты, и рысью приходится ускоряться.

Тут же все неизведанно. И потому на то, чтобы оборудовать более или менее безопасный ночлег, требуется время. Хотя может случиться и так, что, пройдя не так много, наткнемся на место, которое как будто самой природой оборудовано, чтобы люди могли переночевать в относительной безопасности. Пещера, удачно ли расположенные огромные валуны или даже каменный козырек, под которым окажется достаточно места для всех. И тогда Грек, как уже бывало, скажет: остаемся здесь. Пусть до заката еще далеко. В таких случаях не знаешь, радоваться или огорчаться. С одной стороны — все, на сегодня ходьбы не будет. С другой — чтобы куда-то прийти как можно быстрее, нужно двигаться как можно больше. И эти несколько вынужденных часов простоя отдаляют нас от конечной точки.

— Устала?

Света не выглядела измученной. Как и обещала, она втянулась. И все же чуточку внимания ей не помешает. Еще лучше заставить ее улыбнуться какой-нибудь удачной шутке. Все-таки хорошее настроение — лекарство от чего угодно. В том числе и от бесконечной монотонной ходьбы, одуряющей жары и невеселых мыслей.

— Устала, Игорь, — неожиданно призналась она. — Не от самой ходьбы: когда уже все это закончится?!

— Надо их ночами раздельно укладывать. Чтобы сил набирались, а не это вот все, — влез в разговор Гудрон.

Если бы! Спим мы действительно вместе. И, случается, даже в обнимку, но толку-то! Уединения при всем желании не получится — не от гостиницы к гостинице путешествуем. Где тут уединишься? В полную скрипов, шорохов, шуршания, а иногда и рычания темноту? Только разок за все время пути и произошло. Торопливо, с оглядкой, чтобы никто нас не застукал. Стоя по горло в воде, под прикрытием густо свисающих со скалы лиан. Не самая подходящая ситуация, но так хотелось хотя бы на время отрешиться от окружающей нас действительности!

Накануне мы остановились на ночлег почти в полной темноте — столько времени заняла дорога через болото. Подходящее укрытие искать было поздно, и потому пришлось коротать ночь, прижимаясь спинами к стволу гигантского дерева, воистину исполина. Сидя и практически не смыкая глаз. В одежде, которая стояла колом от болотной грязи. Еще и с погодой не повезло. Черт бы с ним, с дождем, от которого нас прикрыла густая крона. Но ураганный ветер порывами заставлял растительность вокруг нас издавать столько шума, который не давал никакой возможности услышать подкрадывающуюся эмбару — плотоядного зверя, больше всего похожего на огромного шестилапого варана. Эмбара привязалась к нам еще на болоте и, держась на дистанции, упрямо преследовала, явно дожидаясь удобного случая. И этот самый случай вполне могла дать ей темнота и разбушевавшаяся непогода. Словом, ночка выдалась та еще.

Утром мы шли недолго и вскоре наткнулись на такое местечко, что Грек, едва оглядев окрестности, заявил:

— Все, остаемся здесь до завтра. Отдохнем, отмоемся и барахлишко приведем в порядок.

Место действительно того стоило. Тут было все. И озеро с прозрачной водой. И пляж с золотистым песком. И в скале настоящий грот, которому самое место на морском побережье. А главное, здесь находился оазис. Место, где животные, делящиеся на хищников и жертв, мирно сосуществуют. О том, что это именно оазис, уверенно заявил Слава Проф.

— С чего ты взял? — спросил Гудрон. Он всегда подвергает сомнению даже самые очевидные истины.

— Сам посмотри, — пожал плечами тот.

И верно. На противоположном берегу озера, бок о бок пили воду какое-то длинноногое, похожее на земную газель животное и эмбара. Возможно, та самая, но теперь ее можно было не опасаться. Мы задержались в оазисе на целые сутки, и именно там мне удалось торопливо уединиться со Светланой единственный раз за все время пути. Но запомнился этот райский уголок другим. Первой встречей с местными человекоподобными приматами. Первой как для меня, так и для всех остальных в нашей компании.

Группу этих существ увидел Гудрон. Несмотря на возраст — что-то около тридцати пяти, он обожает по-стариковски пожаловаться на все на свете. На ноги, которые ходят совсем не так, как раньше, на поясницу, которую вот-вот скрутит. На одышку, сердце, печень… Когда знал его постольку-поскольку, я решил, что все дело в тюремной отсидке. И даже высказал свои соображения Янису. Тот в ответ ухмыльнулся:

— Слушай его больше! Этот лось левой рукой нас обоих утащит, а правой еще и будет отстреливаться. Натура у него такая.

Жаловался Гудрон и на зрение, которое, по его словам, притупилось настолько, что впору палочку заводить, чтобы дорогу перед собой ощупывать.

— Смотрите, обезьяны! — заявил он посреди спора с Гришей Сноуденом о блюде из рыбы, выловленной самим Гудроном. Гриша хотел ее поджарить на рогатках. Гудрон настаивал, что нужно обмазать глиной и запечь.

— Тут даже балбесу понятно, что с такой окраской чешуи — именно глина и именно запечь! — не понятными никому, кроме него самого, доводами доказывал Борис. Глядел он при этом куда-то в сторону, тогда обезьян и увидел.

Почему-то эта новость взбудоражила Славу настолько, что он даже на ноги вскочил.

— Где?!

— Да вон же они! — ответил Гудрон.

— Ничего не вижу, — некоторое время спустя сказал Слава. — Свистишь ты, Борис Александрович!

— А ведь и верно, есть они там, — кивнул Янис, не отрываясь от оптики снайперской винтовки. — Причем несколько. Справа от грота, там, где лес вплотную к воде подходит. Камуфляж у них зачетный, — добавил он.

Насчет камуфляжа Артемон пошутил. Когда мы все, прячась в густых зарослях, приблизились к ним настолько, что появилась возможность хорошенько их рассмотреть, обезьяны предстали перед нами такими, какими им и положено быть. Сутулые спины, длинные верхние конечности, которые спускались куда ниже колен. Тяжелые массивные челюсти, низкий, покатый лоб и густая, пусть и недлинная, бурого цвета шерсть, которая так удачно вписывалась в растительность, что слова Артемона о камуфляже стали для всех понятны.

Несколько взрослых особей и еще детеныши. В общей сложности около десятка. Все они вели себя спокойно, и только самый крупный самец то и дело поглядывал в нашу сторону, хотя видеть нас точно не мог.

— Дамы у них плоские, — заметил Гудрон. — А мужики ничего так, фактурные: бицепсы с мое бедро. Интересно, говорить они уже умеют? Или только мычат друг другу?

— Ты подойди познакомься, — предложил ему Гриша. — Все-таки мы для них инопланетяне. Так, мол, и так, приветствую вас от имени жителей всей Земли! Скажи, что тебя специально сюда послали наладить технологии. Ткацкие станки всякие, чтобы они с голыми задницами не шастали. Металлургию, счет, письмо и прочие театры. Они тебя к своим отведут, а те вождем сделают или даже императором. Император Гудрон Первый! Звучит-то как, а?! Подберешь себе даму, чтобы шерсти поменьше, а вот здесь и вот здесь, — Гриша волнообразными движениями ладоней объяснил, где именно, — побольше. И заживешь с ней душа в душу. А то и целым гаремом обзаведешься.

Сноуден, вероятно представив Гудрона в окружении гарема из обезьян, едва сдержал смех. И не только он. Заулыбались все, даже Светлана хихикнула, благоразумно прижав ладонь ко рту.

— Сейчас! — Гудрон тоже улыбался. — Что-то они мне доверия не внушают. Видел, какие у них кулачищи? Дадут им разок по кумполу, и все, Митькой звали. Проф, а ты чего такой взбудораженный? Родню, что ли, увидел?

По Славе хорошо было видно, что он горит желанием рассмотреть приматов вплотную. Но и слова Гудрона не лишены здравого смысла. Несмотря на оазис, реакцию этих существ предсказать сложно. Впрочем, как и всех остальных, от которых на всякий случай мы старались держаться подальше. Слава лишь отмахнулся.

— Георгич! — попросил он.

Грек понял его без всяких объяснений и молча протянул бинокль. Слава припал к нему так, как припадают к кружке холодного пива, намаявшись на июльской жаре. Правда, долго рассматривать обезьян ему не пришлось. Тот самый самец, который то и дело посматривал в нашу сторону, подал команду. Жестом или голосом, определить не получилось. Но послушались его беспрекословно, и вся стая скрылась в лесу.

— Унюхал, наверное, — предположил Янис. — Вряд ли он смог разглядеть.

— Вполне вероятно. — Слава вздохнул с сожалением. — Хотя их реакция не совсем понятна — все-таки оазис.

— Возможно, не очень-то он и оазистый. А вздыхать-то зачем? Ну, обезьяны, может, теперь они на каждом шагу попадаться будут.

— Возможно, и будут, — согласился с ним Проф. — Но ты раньше хотя бы раз слышал, чтобы с местными обезьянами кто-нибудь сталкивался? Нет? Вот и я тоже. Эх, в голову бы им залезть! Да не в таких условиях — в лаборатории! Понимаете, шесть с половиной миллионов лет назад наши предки отделились от шимпанзе. И всего миллион лет как мозг у них начал меняться. По меркам эволюции — стремительно. Стал в конечном итоге таким, каким мы его сейчас и имеем. Но из-за чего он меняться начал? Какие тому были причины? Почему шимпанзе остались практически на том же уровне, а мы нет? Теорий тому сколько угодно. Костей, черепов — не счесть. ДНК из них научились выделять. Но по понятным причинам не сохранилось ни единого мозга. А вдруг у этих тот самый период, когда начались изменения?

— Проф, да не расстраивайся ты так! — Гудрон хлопнул Славу по плечу. — Ты только скажи, и я тебе мешок мозгов местных обезьян насобираю. Доберемся до пика Вероятности, вернемся на Землю — будет в чем поковыряться. Глядишь, и Нобелевку отхватишь. Ты, главное, придумай способ, как их в дороге сохранить, чтобы они не протухли. — И, считая разговор законченным, повернулся к Грише. — Сноуден, ты даже не вздумай рыбу на рогатках сделать. Сдается мне, как только наши предки-обезьяны додумались ее в глине запекать, так сразу у них с мозгами и поперло. Хотя бы ради уважения к ним.

Мы неплохо там отдохнули. А через несколько дней произошло то, чего я опасался и даже боялся больше всего: я остался один.

В позе роденовского мыслителя — подперев рукой все еще гудящую голову, я сидел на камне на берегу реки и размышлял, что же мне делать дальше. Оставаться на месте? Но откуда бы взять уверенность, что Грек с остальными сюда вернутся? Они полагают, я угодил в реку и меня унесло вниз по течению. Значит, если прибегнуть к логике, какое-то время они будут идти вдоль нее, пытаясь найти меня живого или мертвого. Затем смирятся с мыслью, что Теоретика уже нет, и перед ними встанет вопрос, куда им теперь направиться. Вернуться назад, чтобы еще раз попытаться меня отыскать? Продолжить путь на Вокзал? Но теперь им нет необходимости шлепать в обход. Отправиться на базу в Фартовый, где в достатке имеется то, за что на Вокзале им придется платить?

Может, имеет смысл пойти им навстречу? А если по каким-нибудь причинам они будут возвращаться сюда не по берегу реки? Ждать их здесь и не дергаться? Тут бы еще знать наверняка, что с ними не произошло чего-нибудь такого, после которого у них вообще поменяются планы.

Нет, логика здесь не поможет — слишком мало данных. Причем это не мои слова — все того же Славы Профа. Не помню, с чего начался разговор, но нам предстояло сделать какой-то выбор. И когда Гудрон сказал нечто вроде:

— Если поразмыслить логически…

Слава сразу же прервал его:

— Какая тут может быть логика, если у нас практически нет информации?!

И началось.

— Именно для таких случаев логика и нужна, — заявил Гудрон.

— Сейчас! Хорошенько запомни: универсальной логики нет, есть только логика конкретных ситуаций.

— Поясни.

— Легко! Для того чтобы рассуждать логически, необходимо обладать достаточной информацией. Иначе это не логика получается, а гадание на кофейной гуще.

— А пример можно?

— Да сколько угодно! Приведу простейший. Вот идем мы, идем и вдруг натыкаемся на аборигенов. Разумных аборигенов, пусть они и находятся на уровне каменного века. И увидели они на твоей руке часы. Вещь для всех нас привычную, но не для них. И что они о них подумают?

Гудрон посмотрел на свои «Командирские».

— Что?

— Суди сам. Да, для них есть понятие времени. Солнце в зените, день сменяются ночью и так далее. Но им даже невдомек, что все это можно поделить на секунды, часы, месяцы, годы, тысячелетия. Да и зачем им все это? И потому примут они твои часы за украшение. Необычное, но украшение. Или амулет от каких-нибудь там злых духов. И где тут пробелы в их логике? Ни один из четырех ее законов ими не будет нарушен, но вывод они сделают самый неправильный. В твоем понимании и сообразуясь с твоей логикой. Логикой человека, который точно знает, что в часе — шестьдесят минут, а в сутках — двадцать четыре часа.

Дело не в аборигенах. Большинство людей, которые считают, что прибегли к логике, на самом деле лишь примеряют ситуацию на себя. Они, не обладая полнотой информации, судят на основе своего образования, жизненного опыта, привычек, менталитета, тех штампов, которых у всех хватает с избытком и которые не имеют ничего общего с действительностью. Но ведь всего этого мало! Перед тем как осуждать кого-нибудь за принятое им решение, заявляя: я бы сделал совсем по-другому, ведь это же так очевидно, — неплохо бы вначале узнать, а какие у него были альтернативы. Был ли у него выбор вообще? В тот момент они напоминают дикарей, для которых наручные часы — амулет от сглаза. — Слава разгорячился не на шутку, явно оппонируя кому-то из еще земной жизни. — Про «культ карго» слышать приходилось?

— Это когда дикари из дерьма и палок строили подобие самолетов в надежде, что боги снова начнут им скидывать с неба всякие вкусные и полезные вещи, как скидывали их раньше?

— Именно! Нам смешно, но логика у них была без малейшего изъяна! Их логика, для уровня их знаний. Ладно дикари, вот тебе свежий пример. Человек получил Нобелевскую премию за работу, в которой блестяще доказал: все эти трейдеры на Нью-Йоркской фондовой бирже без инсайдерской информации — ноль, пустышка. В месте, где крутятся триллионы долларов и где самое место логику применять. Так что сделай для себя вывод, уважаемый Борис Александрович: универсальной логики нет, есть только логика конкретных ситуаций. Не обладая достаточной полнотой информации, ты можешь только предполагать. Что не есть логика, ибо в переводе с греческого она — наука о правильном мышлении. Правильном!

«Эмоциональное опережение — вот как это называется», — наконец-то вспомнил я. Состояние, когда чего-либо страстно ждешь или желаешь, а когда событие происходит, у тебя не остается никаких эмоций. Все они давно растрачены, потому что ты пережил их заранее.

— Дима, налить тебе еще?

Я кивнул: наливай. Прекрасно понимая, что еще одна тарелка похлебки точно будет лишней. На нее желудок отреагирует обязательно. Несложно догадаться, каким именно образом. Ну и пусть.

— А ты всегда так ходишь?

— Так — это как?

— Так, как сейчас? Без оружия, без рюкзака, в одиночку?

Пожимая плечами и держа лицо невозмутимым, я солгал:

— Чаще всего.

Жанна — девушка красивая, так почему бы и не порисоваться?

— И тебе не страшно?!

На этот раз ответил ей честно:

— Нет.

Весь мой страх похоронен в том месте, где должен был лежать сам, — на дне вымоины. А если что от него и оставалось, закончилось за те две недели, что брел сюда. Пока наконец не наткнулся на поселение, чтобы полностью убедиться: эмоциональное опережение действительно существует. Сколько я мечтал о том, что встречу людей? Фактически только этим и занимался. А в свободное время изо всех сил стремился выжить. Например, когда стая существ, чем-то похожих на земных медоедов, загнала меня на дерево.

Не стану отрицать: в тот момент мне просто повезло. Ближайшим деревом оказался не молодняк со стволом толщиной с руку, а местный патриарх. Такое сравнение напрашивалось само собой, потому что он был настолько грандиозен, что вокруг него вообще не имелось никакой другой поросли. Все что только можно он тянул из почвы своей мощнейшей корневой системой, не оставляя для других ничего. Потому и ветви у него начинались у самой земли. Будь по-другому, они оказались бы высоко-высоко. Там, где их не заслоняли бы от солнца ветки соседних деревьев.

Если бы в тот миг за мной наблюдали обезьяны, они обязательно бы позавидовали моей проворности, настолько быстро я оказался наверху. Так мы и просидели несколько дней, поглядывая друг на друга: снизу они на меня, а сверху я на них. На второй день мне в голову пришла показавшаяся на тот момент весьма неглупой мысль потратить один из двух оставшихся револьверных патронов. Его хватило, чтобы самая крупная тварь упала замертво. И только наблюдая за тем, как остальные рвут ее на части, понял — идея была самой бредовой. После того как они подкрепятся, им будет проще дождаться того, что, обессилев, я свалюсь с дерева. Если к тому времени не загнусь от жажды. Но для начала сойду от нее с ума.

Сейчас смешно, но чем только я не пробовал их отогнать! Соорудил лук, метал в них привязанный к свитой из порванной одежды веревке винтовочный ствол. И даже попытался из него пальнуть.

Замысел был прост. Привязать ствол к ветке, достаточно тонкой для того, чтобы можно было направить его на одну из тварей, вставить в него патрон, а затем разбить капсюль. Чем угодно, той же подошвой берца, предварительно вкрутив в нее что-нибудь металлическое, что заменило бы боек. Даже если не удастся попасть — грохот получится тот еще. Именно на нем и строился весь расчет.

Выстрел действительно был громким. Правда, и эффект от него нулевым. То ли они оказались глухими, то ли просто не смогли соотнести его с опасностью. Ну да, во время грозы еще и не такие раскаты случаются. В какой-то из дней твари исчезли так же внезапно, как и появились, когда мне едва удалось вовремя их заметить.

— Дмитрий, — завидев, что тарелка моя пуста и я даже отодвинул ее в сторону, окликнул меня тот самый мужик, который и был первым повстречавшимся мне человеком. Звали его Иван, а когда я поинтересовался отчеством — ему неплохо за пятьдесят, он ответил: имени будет достаточно. — Там тебе постелили, отдохнуть не желаешь?

— Желаю, — с готовностью откликнулся я и поблагодарил потчевавшую меня обедом девушку: — Спасибо, Жанна. Суп — настоящее объедение! Он всего лишь чуточку не такой вкусный, как ты красивая.

Нет, ну а каких еще комплиментов можно ожидать от почти одичавшего человека, который в последнее время только и разговаривал, что сам с собой? Именно таких, чей смысл и самому ему не совсем понятен. Но, как бы то ни было, Жанне комплимент понравился, поскольку ее смущение было ненаигранным.

— Бегемоты здесь водятся?

Мой тезка Игорь по кличке Стояк, которая, по всей видимости, появилась как производная от фамилии Стойков, покосился на меня недоуменно, но все же ответил:

— Бегемотов нет.

И чего коситься? Река весьма напоминала какую-нибудь там африканскую Лимпопо. Так и ждешь, когда из-под воды появится морда гиппопотама. А они в Африке — самые опасные звери, и людей из-за них гибнет, как от крокодилов и львов, вместе взятых.

— А что есть?

— Всякой хреновины хватает, но в лодке ее бояться нечего.

Я и не боюсь. Натуралист во мне от скуки проснулся. Скучно. Полдня плывем, а вокруг все одно и то же. Густые заросли по берегам, да сама река желтоватого цвета. Как будто перемешали в ведре глину с водой, затем та осела, но не до конца. Этакая взвесь. Даже на мелких местах дно не просматривается. При всем желании грозящей оттуда опасности не разглядишь. Впрочем, как и на берегу.

Так мы и плыли, под аккомпанемент плеска воды из-под весел да криков пернатой живности, которой хватало с избытком. Наша лодка, длинная, узкая и дощатая, легко скользила по мутной воде реки, приводимая в движение веслами, на которых попарно сменялась четверка гребцов. Приземистые, черноволосые и бородатые, они походили друг на друга как родные братья. И еще как на подбор все были молчаливые.

Иван посчитал, что шестерых человек будет достаточно. Этих хмурых типов, Игоря Стойкова да меня. Мы все плыли и плыли, пока наконец местная Лимпопо не разлилась в стороны настолько широко, что посередине реки поместился довольно большой остров. Видя, как все насторожились, насторожился и я.

— Куда смотреть? На что больше обращать внимание? — поинтересовался я у Игоря, который из всех был самым словоохотливым.

— Птицы.

— Хищные?

— Обычные.

— И в чем тогда проблема?

— Был случай, и именно здесь. Они как будто сдурели и давай нападать на тех, кому не повезло в этих местах находиться. Рассказывали потом, едва отбились.

— Наверняка домоева кислота виновата, — с мудрым видом изрек я.

— Чего?!

— Да так, вспомнилось.

Поскольку никто моими воспоминаниями не заинтересовался, объяснять ничего не стал. Ну и зря они так!

Рассказанная Профом история весьма и весьма интересна. Эту кислоту называют еще «кислотой зомби». И образуется она в каких-то там водорослях, которые поедают моллюски, а тех, в свою очередь, рыбы. Питаясь рыбой, чайки становятся настолько агрессивны, что нападают даже на людей. Об одном таком случае и написала книгу американская писательница. А уже на ее основе Альфред Хичкок снял свой знаменитый фильм ужасов «Птицы».

— Он, безусловно, намного все преувеличил, — рассказывал наш всезнайка. — Но в основном был прав: случаи нападения чаек на людей после отравления этим нейротоксином действительно зафиксированы.

Но никакой практической ценности информация им не даст, так стоит ли отвлекаться на разговоры? И еще поймал себя на мысли, что мне начинает здесь нравиться. Нет, не в лодке посреди Лимпопо — на этой планете. Домой тянет нисколько не меньше, но здешняя жизнь тоже полна своего очарования. Первопроходческого, так сказать. Здесь есть все то, что когда-то заставляло людей исследовать самые недоступные точки Земли в надежде обнаружить нечто. Тут это «нечто» везде. А заодно тайны, загадки, открытия и так далее. И какие здесь потрясающе красивые закаты! А вкус местной пищи! Он необычен, но от этого не менее хорош. Одни запахи чего стоят! Пришлось сразу же себя осадить.

«Все твои восторги, Игорь, до первого серьезного заболевания. Когда потребуются всякие КТ, МРТ, анализы крови и прочее. Вот тогда ты запоешь совсем другую песню. И все же ты нос не вешай. Жадры востребованы еще и в связи с тем, что избавляют от тоски по Земле. Но тебе не грозит — они на тебя не действуют». И, чтобы совсем избавиться от всех этих мыслей, поинтересовался у Стояка:

— Игорь, а как лодки назад за собой тянут? Неудобно же: берега сплошь покрыты зарослями.

— Их везде и не тянут. Только в тех местах, где течение быстрое. Там, внизу, — указал он взмахом руки, — порог. Вот на нем точно без этого не обойтись. А так все веслами, веслами.

— Понятно.

Остров к тому времени остался далеко за кормой, и все заметно расслабились.

— А бандиты здесь попадаются?

— Ты не каркай! Накаркаешь еще! — подал голос один из моих бородатых спутников. Самый старый и самый угрюмый. — Раньше не попадались, но и на Хутор раньше не лезли.

— Был однажды случай несколько лет назад, — возразил ему другой. — Объявилась в здешних местах банда. Правда, ненадолго. На нее тут же облаву устроили. Мы пришли, со Станицы народ подтянулся, со Ставок, с Безымянного… — начал он перечислять, судя по всему, названия близлежащих селений. — Быстренько с ними разобрались. Кого на месте прихлопнули, а тем, кто в живых остался, устроили показательную казнь: за ноги на деревья подвесили. С тех пор как отрезало. До позавчерашнего дня.

«Простая жизнь, и нравы такие же, — размышлял я. — Поймали, казнили, чтобы другим было неповадно, и сразу решили проблему. Если и не навсегда, то на несколько лет. Можно ли считать это правосудием? Наверное, да. По крайней мере, так куда справедливее, чем если бы поймать, посадить под замок и кормить за счет тех, чьих родственников, друзей или знакомых они убили. Хотя каторга, наверное, тоже справедливое решение. Когда-нибудь здесь дойдет и до них, а уже затем и до тюрем. Странно, но и это тоже называется цивилизацией».

— Ночевать вон на том острове будем, — указал Стояк на видневшийся вдалеке очередной клочок суши посреди реки.

Я прикинул расстояние, время, за которое его преодолеем, посмотрел на положение светила в небе…

— Не рановато ли? До сумерек еще грести и грести.

Если они скажут — грести-то не тебе, предложу свою помощь. Хотелось добраться до Станицы как можно быстрее. Существовала неплохая вероятность, что Грек с остальными окажутся там. Если они пошли в том же направлении, что и я, и не смогли обнаружить проход в горах, Станицы им не миновать. Разве что они успели ее покинуть. Как замечательно было бы с ними со всеми встретиться! К каждому душой прикипел, можно сказать.

— Нет, не рано. Дальше порог на реке, и его только по-светлу проходить, а мы к нему как раз к темноте доберемся.

— Понятно. Порог-то большой?

Не пришлось бы его с лодкой на плечах обходить. Занятие малоприятное, особенно в жаркий день. А в этих широтах других практически и не бывает. За исключением когда идет дождь.

— Не так чтобы очень. Но по темноте туда лучше не соваться: ход извилистый.

Нести лодку на себе не придется точно, что уже успокаивало.

«Ребенка от меня захотела, — переметнулись мысли к словам Жанны. — Только на радость ли ему самому, а заодно и матери он родится эмоционалом? С другой стороны, все дети уже здесь родились: ни один с Земли не перенесся. И родились они в том числе и от эмоционалов».

Правда, эмоционалов среди детей тоже нет. Слава Проф предположил: дело в том, что человеческий мозг полностью формируется годам к двадцати.

— Ты всегда к нему сводишь, — тут же заметил Гудрон.

На что Слава пожал плечами.

— В большинстве случаев все так и есть. Это сердце у нас вполне самостоятельный орган, у которого приказы головного мозга стоят лишь на третьем месте.

Так вот, когда вырастут дети, рожденные от эмоционалов, и проснется в них дар, конкуренция между ними станет огромной. Или наоборот — исчезнет. Потому что эмоционалов будет столько, что всех их не уберешь. Цены на заполненные жадры обязательно упадут, и они станут доступны как жареные семечки. Получается, Игорь, в интересах всего местного человечества сделать как можно больше детишек. Это будет твоим личным вкладом во всеобщее счастье. А что, логично ведь, черт побери! Жаль только, не получится по прибытии встать посреди Станицы и объявить: «Кому ребенка от эмоционала?! Самого сильного из всех известных! Налетай: я здесь проездом!» Понятное дело, отбирать буду только самых симпатичных.

— Чего разулыбался-то?

— Да так, своим мыслям.

— Лучше по сторонам смотри.

Слышал уже, причем не раз. Вы расслабьтесь, парни! Понимаю, что груз у вас ценный. Интересно, кстати: в чьем он рюкзаке припрятан? Или вы жадры между собой распределили, чтобы все яйца в одну корзину не класть? Только напрягайся тут, не напрягайся — не поможет. Потому что если во-о-он на той скале, скрываясь в зеленке, сидит человечек с приличной винтовкой, ничто нас уже не спасет. Выщелкает он всех в пять секунд: спрятаться посреди реки негде. И принесет течение лодку прямо ему под ноги: там излучина. Тут смотри не смотри, даже оружие вскинуть не успеешь. А если даже успеешь: куда именно стрелять?

На ухвостье острова действительно оказалась стоянка. С первого взгляда становилось понятно, что пользуются ею довольно часто. Стоянка добротная: навес из плах, покрытых сверху дерном, хорошо оборудованный очаг и даже лежанки. И расположена удобно, например для обороны. Толковый человек ее обосновал. Где надо кустарник вырублен, где необходимо оставлен, а кое-где настоящие стрелковые ячейки из камней выложены.

Но даже там мои спутники вели себя настороженно. А самый бородатый из них, который был старшим, когда я спросил, как будем дежурить ночью, буркнул:

— Спи, без тебя обойдемся.

Не доверяют. Опасаются, что глотки им перережу и заберу сокровища себе. Но это их дело, проспать всю ночь я буду только рад.

Ночь прошла спокойно. Я просыпался лишь однажды, причем по собственной воле и буквально на пару минут. Утром, когда начало светать, меня разбудили несильным толчком в плечо.

— Дима, проснись, скоро отправимся.

Мне уже настолько было привычно свое новое имя, что даже спросонья сообразил: обращаются именно ко мне. Хотя, возможно, решающую роль сыграл толчок. Полежал еще немного, вспоминая сон перед самым пробуждением. А тот был хорош! И связан напрямую с тем, о чем я размышлял накануне, рассуждая о личном вкладе в этот мир.

— Все лыбишься?

— Ага. Настроение хорошее. — Чего и вам желаю. — Завтракать будем? — поинтересовался я, обнаружив, что завтраком и не пахнет.

— На ходу перекусим.

Ну хоть не сказали, что уже в Станице.

Порог ничего серьезного собой не представлял. Так, не порог, шивера. И уж тем более не водопад. Мы прошли его, практически не заметив. Еще несколько часов монотонного плавания, пока наконец не показалась сама Станица.

Еще оборачиваясь, я уже срывал с плеча ружье. Миг, и его ствол смотрел в ту сторону, откуда раздался приказ. Я не ошибся: там стоял тот самый усатый любитель кувыркаться в постели. С ним еще парочка, непременно его приятелей: в таких делах прохожих с улицы не зовут. Все трое застыли как изваяния. Оно и понятно: любое движение может быть принято мной за агрессию. Причем совершенно не важно, какое именно: шаг в сторону, назад, вперед, резкое движение руками. В узком коридоре картечь из ружья двенадцатого калибра найдет всех троих, пусть им и достанется в разной степени. Поправить затем недолго: ружье — полуавтомат, не потребуется делать им лишних движений, знай себе работай указательным пальцем.

— Лера, наверх! Быстро!

Возможно, весь сыр-бор разгорелся именно из-за нее, хотя далеко и не факт. Вполне допускаю, что они заявились сюда по мою душу. Например, тот громила, которому я наступил на ногу, все-таки меня признал. Но присутствие девушки за спиной станет лишним в любом случае. Вдруг мне придется кинуться вверх по лестнице, и девушка окажется помехой. Или они начнут стрелять, я отпрыгну в сторону, и на линии огня окажется она.

— Дядя, охолони! — вытянул вперед раскрытые ладони тот, который стоял рядом с усатым.

В клетчатой рубашке, джинсах и узконосых туфлях, ему только ковбойской шляпы не хватало. Вместо нее на голове у него козырьком назад сидела бейсболка.

Третий, с ног до головы весь в «цифре» — даже кепи такое же, шагнул в сторону, прячась за его спиной. Вряд ли из трусости — из трезвого расчета. Так он сможет незаметно для меня достать оружие, чтобы неожиданно им воспользоваться. Недаром же он только правое плечо и руку прикрыл.

Быстрый топот ног за спиной сказал о том, что девушка мой приказ выполнила.

«Бедняжка! — подумал я. — Ей и так сегодня досталось, а в довершение всего еще и убить могут».

— Ствол опусти! Нам поговорить просто.

— Ну так говорите, — предложил я, одновременно делая шаг вбок, под защиту стойки, которая теперь прикрывала меня почти по грудь.

Девушки-портье за ней уже не было: едва только все началось, она шустро юркнула в расположенную сразу за ее спиной дверь.

— Э нет, так у нас с тобой разговора не получится!

Усатый молчал по-прежнему, разговор вел все тот же крепыш в клетчатой рубахе, а третий наверняка уже приготовил пистолет. Именно пистолет, потому что приклад карабина Симонова торчал у него из-за плеча, а сразу два длинноствола, тем более в поселке, носят с собой только персонажи компьютерных игр.

— По-человечески тебя прошу: опусти ружье и давай пообщаемся. Слово, все будет тихо-мирно, — продолжал настаивать тот.

«Ситуация!» — лихорадочно размышлял я, совершенно не представляя, как поступить дальше. Доверять этим людям причин не было никаких. Кого бы это ни касалось — самого меня или Валерии. Но и прослыть параноиком совсем не хотелось. Не хватало еще, чтобы в Станице стали указывать пальцем: вон он идет, психопат! На каждое слово ствол вскидывает!

— Я подумаю над вашим предложением, а пока говорите чего хотели. — Поразмыслив, я все же пришел к выводу: ничего менять в сложившейся ситуации не стоит — слишком требовательным был их окрик, когда они вошли.

— Так, что за шум, а драки нет? — раздался веселый голос. Из двери, за которой исчезла портье, показался не кто иной, как тот самый продавец, который и приобрел у меня жадр.

— Яков, уйми своего постояльца! — обратился к нему крепыш. — Нервный он какой-то, того и гляди пальнет. Поговорить с ним хотели, а он сразу за волыну и едва палить не начал.

Яков посмотрел на меня:

— Точно пальнешь?

— Полностью магазин выпущу, все восемь патронов, — кивнул я. — Чтобы уж наверняка. Но мозги со стен отмыть помогу, слово!

Судя по тону Якова, он шутил, чтобы разрядить обстановку. Мои слова прозвучали примерно так же.

— Ну, если поможешь, тогда совсем другое дело! — И заговорил уже серьезным тоном: — Так, я не знаю, что между вами произошло, и, должен заметить, знать не хочу. Но одно обещаю: пальбу здесь устроите, пострадают все, выживших не будет.

После его слов мне только и оставалось, что опустить оружие.

— Вот и ладушки, — тут же отреагировал Яков. — Теперь вот еще что: до утра ваш разговор потерпит?

— Да хоть до Нового года, — пожал плечами я.

— Бобруйск? — Он обратился к тому, который все время со мной разговаривал.

— Можно и до утра, — неохотно сказал тот.

— Тогда разбежались. — Слова Якова прозвучали как приказ. — Да, Бобруйск, вот еще что… Если дело касается той девицы, знай: тут я полностью на его стороне. — Он указал на меня пальцем.

Человек по кличке Бобруйск покривился, но промолчал. Когда он и оба его спутника покинули ночлежку, Яков спросил:

— И что, ты бы и впрямь начал стрелять?

— Даже не задумываясь, — твердо ответил я. — Малейшего повода хватило бы.

Сколько их — тех, кто, валяясь с развороченным животом в луже собственной крови, проклинал себя за нерешительность, которую проявил в нужный момент? Не желаю их участи. На Земле говорят: пусть лучше двенадцать судят, чем четверо несут. Ну а здесь, где нет никаких законов, и подавно.

К тому, что я внезапно стал Игорем, Лера отнеслась легко. Она лишь спросила:

— У тебя серьезные причины скрывать свое настоящее имя?

— Серьезные. Но не предосудительные, если ты это имеешь в виду.

— Не имею. Ты — хороший. И правильный. Такие, как ты, старушек через дорогу переводят. И голубей хлебушком кормят. — И снова непонятно было, шутит она или говорит всерьез. — Мне только нужно знать, как к тебе сейчас обращаться: милый Димочка? Или сладкий Игорек?

— Атаман, — не смог удержаться я, вспомнив о предложении Глеба Малышева.

— А почему атаман?

— Предложили мне свою банду организовать. А в бандах кто главный? Правильно, атаман!

— Ты серьезно?!

— Вполне.

— А кто предложил? Тот самый здоровяк? Ты больше ни с кем не разговаривал.

— Он.

— Вот у него точно морда бандитская. Глянешь на него — и оторопь сразу берет!

Что есть, то есть. Хотя, по-моему, у него только вид типичного громилы. Сам он куда мягче, чем хочет казаться. Во всяком случае, на меня он произвел именно такое впечатление.

— Ну так что, пойдешь ко мне в банду?

— А чем мы будем заниматься? Людей грабить?

Клянусь, в ее голосе, кроме любопытства, ничего и не было.

— Нет. Всякое барахло на побережье собирать.

— Так это не бандиты, получается, а мусорщики какие-то!

— Мусорщики, тут ты права.

— А почему тогда банда?

— Пусть будет команда.

— Нет, банда все-таки лучше. Банда мусорщиков. А во главе — мой Димончик. — Лера звонко поцеловала меня в щеку. — Димон! — позвала она фразой из известного фильма. — Димо-о-он!

— Там не совсем мусор. Среди него и ценных вещей хватает. Успела уже убедиться: местного здесь всего ничего? И еще не скоро появится.

— Поэтому ты вздыхал печально. Решал, что со мной делать?

— Не хочу с тобой расставаться, — честно признался я.

— А как же Вокзал?

— Оказывается, мне туда хода нет.

— Какой ты весь таинственный! Не расскажешь, почему?

— Лера, давай оставим пока все как есть.

— Давай. Но потом расскажешь?

— Потом обязательно расскажу, обещаю. Только ты называй меня на людях Димой, ладно? И вообще всегда так называй.

Та еще проблема. Я все больше склонялся к мысли, что в предложении Малышева есть рациональное зерно. Для этого мира — нормальное занятие, даже уважаемое. Людей, так или иначе, наберу. Много и не надо — человек пять-шесть. Подберутся случайные люди, которым нельзя доверять? Здесь вообще доверять никому нельзя. А я, кстати, и не собираюсь. Проблема в другом. Все мы будем называть друг друга куда чаще по кличкам, чем по именам. Мне свою — Теоретик — по понятным причинам озвучивать категорически нельзя. Но кличка должна быть обязательно. И потому необходимо придумать ее заранее. Потому что когда спросят люди — а они обязательно спросят, кличка должна быть готова. Ну и какую именно? Единственное, что приходит в голову, — Свирепый Дракон. Или Бешеный Буйвол. Ладно, шучу. Понадобится, представлюсь Димоном. А если появится какая-нибудь другая, как появился тот же Теоретик, когда меня никто и не спрашивал, нужна она мне или нет, — смирюсь. Или отверну голову, если не понравится: атаман я буду или кто?

— Игорь, ой, извини, Дима, а что за побережье? Вернее, побережье чего именно?

— Какого-то местного моря. Или даже океана. Я и сам толком не знаю.

— Так это, получается, вместо того чтобы взять на море, ты отправляешь меня на Вокзал?!

— Лера, никуда я тебя не отправляю. Очень хочу, чтобы ты пошла со мной, если ты сама будешь не против, но…

— Что — но?

— Даже приблизительно не представляю, как там и что. Опасаюсь, как бы с тобой чего-то не случилось.

— Ты же сам и говорил, что здесь в любом месте может случиться что угодно и когда угодно.

— И все-таки на Вокзале гораздо меньше шансов попасть в неприятности.

— Но они есть?

— Они есть везде, даже на Земле.

— Дима, я хочу на мо-о-ре! Не хочу на Вокзал.

— Может, здесь пока останешься? — Я остался глух к ее просьбе. — Поговорю с Яковом, он тебе какое-нибудь занятие найдет. А потом, когда все разведаю, заберу к себе.

— Нет. Или ты берешь меня с собой, или…

— Что — или?

— Или вообще забудь про меня, вот что!

— Это называется шантаж.

— Да как угодно пусть называется. Или — или! Кстати, я вчера с Инной разговаривала.

— Это которая продавщица в лавке? — уточнил я.

— Ну да. Так вот, она рассказывала, что ей подруга письмо прислала.

— И что?

— А то, что ее подруга на побережье живет. В каком-то поселке, там их несколько. Я тогда особого внимания не обратила — ну побережье и побережье, а сейчас вспомнила. Надо будет у Инны подробней все расспросить.

Так, а вот это уже полностью меняет дело. Если там есть поселок, к тому же не один, значит, не совсем дикая местность. И отсюда вытекает, что расставаться с Лерой нет нужды. Все значительно упрощается. Вот что значит недостаток информации! Как любит повторять Слава Проф: «Универсальной логики нет — есть только логика конкретных ситуаций».

— Дима, почему ты замолчал?

— Думаю, купальник бы тебе не забыть купить. Если они тут есть.

— Ура! Нет, какой же ты у меня все-таки славный! Я это сразу поняла, как только ты мне ружье подарил! Может, потому и отдалась тебе со всей душой, несмотря на то что практически тебя не знаю. Прежние мои кавалеры, ну хоть бы один догадался! Все в кино водили, в кафе, на концерты, замуж звали. Нет чтобы ружье купить!

— Которое ты даже в руки ни разу не брала.

Лера посерьезнела:

— Я его боюсь, вдруг пальнет!

— Оружие в чужих руках нужно бояться. Вот этим мы сейчас и займемся: пора тебе к нему привыкать. Здесь без ствола, как на Земле без мобильника, — ни шагу!

В этот самый миг в дверь тактично и постучали. Все-таки у левшей есть свои преимущества. На этот раз оно заключалось в том, что, когда я открыл дверь правой рукой, левая с револьвером оказалась прикрыта стенкой. Краем глаза я увидел, как побледнела, наблюдая за моими действиями, Лера. И все же осторожность не помешает: за дверью мог оказаться кто угодно. В том числе и тот, кто пришел по мою душу.

В коридоре стоял Егор, напарник Инны в лавке. Зная теперь язычок Валерии, на всякий случай я придал лицу как можно более суровое выражение. К счастью, Егор тоже улыбаться не стал.

— С чем пришел? — поинтересовался я вместо приглашения пройти внутрь.

В комнате и двоим развернуться сложно, к тому же на Лере одежды самый минимум.

— Яков с тобой поговорить хочет, — ответил посланец.

— Когда?

— Если не занят, прямо сейчас.

— А где его можно найти?

— Приходи в лавку, у него кабинет сразу над ней, на втором этаже.

Знаю, ты же мне об этом и говорил.

— А по какому делу? — продолжал допытываться я.

— Вот чего не знаю, того не знаю. Ну так что ему передать?

Бросив взгляд на Леру, ответил:

— Передай ему: минут через двадцать.

— Что такая серьезная? — поинтересовался я у Валерии, едва только захлопнул дверь и задвинул на ней засов.

— Знаешь, я только что осознала: все не так просто.

Я посмотрел на револьвер в своей руке.

— Из-за него?

— Именно.

— И правильно сделала. Пойми, если ты сама не научишься себя защищать, может случиться так, что в нужный момент рядом с тобой не окажется человека, который сможет это сделать за тебя. А еще можно жить на Вокзале.

Самое худшее заключалось в том, что, оставляя Леру возле себя, я осознанно подвергал ее риску. Ведь если придут убивать меня, вряд ли оставят ее живой. Она даже приблизительно не представляет, насколько опасна моя компания. Чего там говорить, я и сам осознал всю ситуацию с девушкой в полной мере только сейчас. И потому на душе было довольно гадко.

Щедрость Таланкина мне удалось оценить только после того, как увидел лодку.

— Вау, да это же настоящий корабль! — восхитилась Лера. — Смотри, даже труба торчит. Он что, теперь твой?!

Не совсем так — Таланкин передал мне его во временное владение. Хорошо, никаких бумаг подписывать не пришлось: мол, в случае гибели мне предстоит выплатить полную или частичную стоимость. Он даже слова с меня не взял.

Что до самого корабля… настоящий он или не настоящий, но на лодку похож меньше всего. Скорее, на катер. Или даже яхту. Но труба действительно торчит. Явно выхлопная, а не из печи камбуза. И еще крытая палуба. Что означало: внутри обязательно должно быть помещение для команды. Что, в свою очередь, заранее радовало в случае непогоды. Только название у него не совсем благозвучное — «Коитус». Глядя на него, я даже испытал легкий когнитивный диссонанс. Вообще-то термин латинский, но выписан он на борту кириллицей, со всеми присущими ей особенностями начертания. Поначалу даже засомневался в правильности прочтения. Но, сколько ни приглядывался, именно так и выходило.

Интересно, кто ему такое название дал? Человек либо крайне озабоченный, либо со своеобразным чувством юмора. Хотя окончательные выводы делать рано: если мотор то и дело придется чинить, название вполне оправданно. Или даже в том случае, если корпус постоянно дает течь.

Имелась на нем еще и мачта, вот только яхтсмен из меня, пусть я и вырос на берегу моря, был тот еще. Единственные мои познания: та торчащая из мачты перпендикулярная перекладина называется гиком. А следовательно, парус должен быть косым. Наверное.

Признаться, я ожидал увидеть нечто вроде яла с двумя-тремя парами весел, а то и вовсе нечто подобное той лодке, на которой прибыл в Станицу, а тут действительно целый корабль.

— Дима, я правильно название прочитала? — несколько ошарашенно спросила Лера.

— И какое оно?

— «Коитус», — с легким смущением ответила она.

— У тебя только одно на уме. На самом деле там написано «Контус» — бог морей у древних финикийцев, — на ходу придумал я, отрицая очевидное.

Как будто финикийцы могли быть иными, чем древними. Но мореходами они действительно были превосходными, а значит, морской бог у них непременно присутствовал.

— Еще чего! — возмутилась она. — И вообще, сегодня один будешь спать.

На борт подниматься не стали: не было у меня полной уверенности, что Яков Ильич имел в виду именно эту посудину. Хотя все приметы сходились: высоченная мачта и выкрашенный в синий цвет дощатый корпус. А самое главное — лодка стояла особняком. Таланкин так и сказал: не ошибешься, она в стороне от всех. И действительно: лодок хватало, но по описанию на отшибе такая оказалась единственная. Там вообще никаких других посудин попросту не нашлось.

— Дима, ты же ему название сменишь? — поинтересовалась Лера по дороге назад.

— Ни за что! — решительно заявил я. — Разве что порт приписки снизу напишу. У всех кораблей он есть, пусть и у этого будет. Какой-нибудь «Бурный» или «Продолжительный». Как ты считаешь, какой из них лучше? Только «Бурно-продолжительный» не предлагай: места не хватит.

— Я тебя серьезно спрашиваю!

Пришлось согласиться.

— Попытаюсь. Но не гарантирую, что получится. Все-таки мне ее не в собственность, на время дали.

Если бы эта лоханка смогла доставить меня на Землю, я бы согласился абсолютно на любое название, самое нелепое, абсурдное или даже похабное.

Хотя, если смотреть в самую суть, вполне возможно, она и доставит меня туда. Пусть и не напрямую, а опосредованно.

— Вон Малыш идет, — сказала Лера.

Он целеустремленно шел нам навстречу. Судя по выражению лица, Глеб явно спешил сообщить какую-то новость.

— Димон! — еще издалека окликнул Малыш, как будто опасаясь, что мы его не увидели и вдруг исчезнем. — Дело есть!

Вообще-то полдень, самое время обедать. Но, судя по виду Малыша, дело у него безотлагательное, и на какой-то срок о еде придется забыть.

— Дело есть, — приблизившись, повторил он.

— Стоящее? — на всякий случай поинтересовался я. С завтраком сегодня не задалось, а из забегаловки, в которой мы постоянно харчевались и до которой оставалось всего ничего, доносились аппетитные запахи.

— Еще бы нет! — торопливо заверил Малыш. — Я парочку своих хороших знакомых встретил. Парни надежные, да и оружие в руках держать умеют. В принципе отправиться на побережье не против, но хотели бы вначале с тобой поговорить. — И, предваряя мои дальнейшие вопросы, что за срочность, пояснил: — Спешат они. Обоз на Вокзал уже отправился, так что, если не сговоритесь, придется им догонять. Я тут по всей Станице мечусь, а вы как сквозь землю провалились.

Обоз — это громко сказано. За все время я видел единственную лошадку, причем явно земного происхождения. Ну а других тягловых животных еще не приручили. Поневоле все на собственном горбу приходится переносить. Или перевозить в лодках.

— Мы катер смотрели, — вместо меня ответила Лера. — Его Диме Яков Ильич подарил.

— Не подарил, а дал на время, — поправил я.

С другой стороны, срок неограниченный, платить за нее не придется, так что можно сказать и подарил.

— Лодка — это замечательно! — обрадовался Малыш. — Еще один плюсик к тому, что Паша с Демьяном согласятся.

— Настолько ценные кадры?

— Ты даже не сомневайся! — заверил он. И поинтересовался: — А какую именно лодку?

Я с улыбкой посмотрел на Леру. Ты о ней заговорила, тебе и отвечать, какую именно.

— Синюю. И еще у нее труба с мачтой есть, — выкрутилась она.

— «Контус», — уверенно заявил Малыш. — Огонь лодка! И в прямом, и в переносном смысле. Название, конечно, дурацкое, но сама она — класс! Один мотор чего только стоит! Газогенератор. Работает на угле, дровах, торфе… словом, едва ли не на всем, что только горит. Так что проблем с топливом не возникнет.

— А кто ей такое название дал?

— «Контус»? Первый ее владелец, Микаэль. То ли Миколайнен, то ли Келивяйнен, то ли финн, то ли карел, но из тех мест. Контус — это олень на их языке. Хотя здешние остряки название по-другому читают. — Но уточнять, как именно, Малыш, покосившись на Леру, не стал. — Димон, поторопимся, а? Дема с Пашкой тебя уже с полчаса как в харчевне ждут. А могут и не дождаться.

Если заинтересованы — дождутся. Если нет — ветер им в спину, когда обоз будут догонять. Как бы ни нуждался в людях, уговаривать не стану никого. К тому же нечем мне их соблазнить. О том, что происходит на побережье, эта парочка наверняка знает куда лучше меня. На данный момент больше волнует другое. Сразу по нескольким причинам мне не хотелось бы, чтобы Валерия присутствовала при разговоре. Самая главная из них — мне сейчас с ними пиписькой мериться предстоит, кто из нас круче. У меня должна оказаться самая длинная — атаман как-никак! И девушке такое зрелище наблюдать совсем ни к чему.

— Лера, ты поесть успела?

— Откуда? Ждала, когда ты освободишься. А затем мы кораблик смотреть пошли.

— Понимаешь ли, какое дело… — начал я, но она меня прервала:

— Мне пока в гостиницу пойти? Так и скажи. После пообедаем. А еще лучше принеси мне что-нибудь в номер. Только сам голодным не сиди.

Умничка! Я проводил глазами удаляющуюся стройную фигурку и повернулся к Малышу.

— Что ты им сказал обо мне? Кто я, что я и как сюда попал?

— Сказал только, что слышал за тебя раньше. И еще то, что Яков с тобой за руку здоровается.

— И этого хватило?

— Почему нет? — пожал плечами он. — Они же не сразу согласие дали, вначале поговорить с тобой хотят. Но, думаю, все срастется. Главное, дождались, — сказал Глеб, заглянув в открытое окно харчевни.

Через несколько мгновений мне страстно захотелось прибить Малыша. Или, по крайней мере, обругать его, не стесняясь в выражениях. Несясь наверх, я умудрился крепко приложиться коленом и на палубе появился, припадая на одну ногу, чтобы обнаружить на ней Трофима. Скрестив руки на груди, он спокойно всматривался в ту сторону, где накануне вечером мы видели огни. И всего-то. Вслед за мной на палубе показались Паша с Демьяном, тоже при оружии. Все мы дружно уставились туда же. Огней сейчас было куда больше. Вернее, не так. Теперь в той стороне поднималось зарево пожара.

— Где он именно? — поинтересовался я у Трофима. — Радужный, Аммонит?

— А черт его знает. Тут самое важное, что и гореть-то в них особенно нечему. Что в том, что в другом дома из известняка. Похоже, кто-то специально сделал так, чтобы заполыхало.

— Полагаешь, нападение?

— Вполне допускаю. Весь этот бизнес — лакомый кусочек. Его уже два раз пытались у Таланкина оттяпать. Так почему бы не случиться третьему?

— Стрельбы не слышно, — заметил Демьян.

— Далековато. На такой дистанции только орудийную услышать и можно. Наши действия?

Трофим не обращался ни к кому конкретно, но, несомненно, его вопрос предназначался мне. Ну и какие могут быть наши действия?

— Ждем. Просто ждем рассвета.

— А затем?

— Затем будет видно.

— Мы здесь как на ладони. Если те, кто напал, будут отступать вверх по реке, обязательно нас обнаружат. — Малыш озвучивал правильные вещи, но злость на него у меня все еще сохранялась. Устроил переполох!

— Значит, не теряем бдительности, — резче, чем следовало бы, сказал я. — И вот еще что. Снимаемся с якоря и подходим вплотную к берегу, вон к тому острову.

Он и ближе других, и на фоне его растительности будем не так заметны. Тем более я оказался прав. Звездное небо заволокло тучами, и клочки земли теперь едва виднелись на фоне чуть более светлой воды. Благо, что в сам лиман не полезли, решив дождаться утра.

Почему-то считается, что самый невидимый цвет в темноте — черный. На самом деле темно-синий или коричневый справляются с такой задачей куда более успешно. Недаром же наш корабль выкрашен в один из них. Пусть даже смотрится он в своей ливрее не слишком презентабельно, тот, кто его красил, отлично об этом знал. Или у него просто не было выбора.

Проток между островами хватало во множестве. И совсем необязательно, что наши возможные враги окажутся именно в той, где мы будем находиться. Можно было встать туда еще вечером. Так, на всякий случай. Но неизвестно, чем заселен островок. Вполне допускаю мысль — ядовитыми гадинами, которые могут пожаловать к нам в гости. Теперь риск оправдан. Если Трофим прав и одно из поселений подверглось нападению, тех, кто это сделал, должно быть много. И если их даже изрядно потрепали, нам хватит и остатков.

— Паша, доставай-ка на всякий случай пулемет.

Эта грозная машинка — еще один подарок Таланкина. Вернее, она обнаружилась на «Контусе». Но вряд ли Яков не знал о ее существовании. Так что как ни крути — получается подарок.

По земным меркам едва ли не раритет. Давно снятый с вооружения пулемет Дегтярева, с ним еще в Великую Отечественную войну в атаки ходили. Или, наоборот, отбивали вражеские. Этот экземпляр был новый, вероятно, попал сюда с консервации. В такой густой смазке, что Паше пришлось изрядно потрудиться, чтобы ее удалить. К пулемету нашлось всего два плоских дисковых магазина. Емкость у них небольшая — около пятидесяти патронов в каждом, но, если применить оружие в нужный момент, — сила получится грозная, все-таки винтовочный патрон.

— И вот еще что. Придется всем бодрствовать до рассвета. На месте выспимся.

Перестраховываюсь? Возможно. Как будто бы и предпосылок особых нет — пожар вполне мог возникнуть и случайно. Но Грек за все время потерял всего одного человека. И вины его в этом было ноль. А все потому, что никогда не рискует без крайней нужды и всегда предельно осторожен. Помнится, мы несколько дней провели на вершине скалы. Ночью — продуваемые холодным ветром, днем — палимые солнцем. Практически без пиши, экономя каждый глоток воды. Пока наконец не выяснилось: засада была устроена совсем не по наши души. Думаете, Грек выглядел хоть в малейшей степени смущенным? Ничуть не бывало! Вот и я не собираюсь, если окажусь в подобной ситуации сам.

Противоположный склон горы был куда более пологим. И полностью зарос густым кустарником, который надежно прикрывал нас с Трофимом до самой окраины Радужного. У подножия мы перешли через весело журчащий ручеек, глубина которого едва скрывала лодыжки. Затем перемахнули через плетень, чтобы оказаться в ухоженном огороде с ровными, тщательно прополотыми грядками.

Ни дать ни взять дачный участок, разница лишь в том, что растения не земные. Частью мне уже знакомые, а часть их я видел впервые. Осторожно миновав его, чтобы ничего не затоптать, мы прошли мимо сложенного из плит песчаника домика, покрытого сверху пучками стеблей, чем-то похожими на камыш. Открыли плетеную калитку и оказались на улице. По ней и направились в сторону площади, откуда доносились оживленные голоса. Гомон стоял тот еще, и кто-то, пытаясь всех перекричать, тщетно призывал к порядку. Наверное, на площади собралось все население Радужного, настолько их оказалось много.

Мы подошли к толпе незамеченными — все были увлечены то ли спором, то ли выяснением отношений, то ли чем-то еще. Некоторое время постояли, безуспешно пытаясь понять суть. Ясно было только одно: им предстояло принять какое-то важное решение. Решение непростое и всем им невыгодное.

— Дядя, что тут у вас происходит? — Не выдержав, Трофим дернул за рукав бородатого мужика в новехоньком армейском камуфляже, но тот лишь отмахнулся. На голове у него сидела замызганная бейсболка с потрепанным козырьком, выгоревшая на солнце настолько, что при всем желании определить ее первоначальный цвет было невозможно.

Остальные выглядели примерно так же. Нет, они не были все как один худыми небритыми мужчинами с острыми, выпирающими кадыками — среди них хватало и женщин, и даже детей. Сходны они были в одном — в одежде, у всех абсолютно новые вещи соседствовали с чрезвычайно заношенными.

«Странная у них какая-то мода», — размышлял я, внимательно разглядывая людей и пытаясь обнаружить среди них знакомых, которые могли бы признать во мне Теоретика.

— Да успокойтесь же вы наконец! — в очередной раз призвал все тот же голос. — Если все будем орать, так ничего и не решим.

— А чего тут решать?! Хрен им в грызло — вот и весь наш ответ! — выкрикнул кто-то из толпы.

— А ты о детях подумал?! — тут же возразил ему пронзительный женский голос. — Тебе-то легко говорить, у тебя их нет! Они же обещали всех перерезать, если не согласимся. Тебе Аммонита мало?!

— Давай присядем, ноги гудят, — предложил Трофим, взглядом указывая на лавку неподалеку. Добротную такую лавку, с широким сиденьем и наклонной спинкой. — Сдается мне, им еще долго до нас дела не будет.

Даже не догадываюсь, что же за ним такое, отчего путь на Землю ему заказан, но он мне нравился. Спокойствием, немногословностью и еще чувством юмора. Когда на борту «Контуса» вспыхнула ссора между Малышом и Пашей, грозившая дойти до рукоприкладства, Трофим сумел разрядить обстановку единственной шуткой, мне даже вмешиваться не пришлось. Поначалу, когда мы только вышли из Станицы, я опасался того, что он на правах доверенного человека Таланкина начнет советовать, рекомендовать, а то и вовсе приказывать. Ничуть не бывало. Когда его спрашивали — он отвечал, но не более того. Единственное, на его лице постоянно ходили желваки. Нервный тик или привычка — объяснить было затруднительно.

Мы присели, вольготно откинувшись на спинку. Я посмотрел на вершину горы, где прятались все остальные. Конечно же не увидел никого. Позвать всех сюда? Как будто бы опасности нет. Но зачем? Успеется еще. Меж тем сходка, смысл которой по-прежнему оставался непонятным, несмотря на то что обсуждение происходило в нескольких шагах от нас, закончилась ничем. Никакого решения принято не было, и люди начали расходиться. Недовольные и зло бурчащие себе под нос.

Наступила пора познакомиться с человеком, который, судя по всему, и являлся в Радужном главным. Именно он призывал всех к спокойствию и все это время пытался настоять на своем мнении. Оно заключалось в том, что лучше все-таки договориться. Неизвестно с кем и неизвестно по какому поводу. Поднявшись на ноги, я неторопливо пошел к нему, слыша за спиной шаги Трофима.

— Привет. Минутка свободного времени найдется? Хотелось бы пообщаться.

— А вы кто такие?! — удивился он.

Я посмотрел на своего спутника. По словам Трофима, ему приходилось бывать здесь дважды. И тем более удивительно, что его не признали. Разве так бывает? Не такой уж он и большой, Радужный, в котором можно примелькаться задень. Трофим глядел куда-то в сторону, как будто разговор не касался его вообще. Пришлось ответить сразу за обоих:

— Мы здесь впервые. Ну так что, пообщаемся?

— Как сюда попали?

Не люблю, когда на любой мой вопрос отвечают встречным своим, но пришлось объясняться:

— Сначала по реке, затем пешком. Ты здесь главный?

И снова вопрос:

— Откуда?

— Из Станицы.

— Очередные искатели сокровищ?

Можно сказать и так. Только наше сокровище стоит всех остальных, вместе взятых. Шанс возвратиться туда, куда ты и сам, нисколько не сомневаюсь, мечтаешь вернуться.

— Что-то вроде того. Кстати, меня зовут Дмитрием. Можно просто Димон.

Если Трофим пожелает, представится сам. Он не стал.

— Кирилл Петрович.

Ты действительно считаешь, что я буду величать тебя по имени-отчеству? Так это еще заслужить нужно. Только что наблюдал за тем, как народ тебя слушается: толком даже слова сказать не дали, как ты ни надрывался. Случись нечто подобное в Станице, нисколько не сомневаюсь, Таланкина слушали бы внимательно, не перебивая. Потому его и не зазорно полным именем называть.

— Кирюха, значит? — И немного смягчил: — Знаешь, Кирилл, мы еще не определились, где будем базироваться. Возможно, у вас, возможно, в этом, как его?.. — Название второго известного мне поселения выветрилось из головы. Что-то с ракушками связано.

— Аммонит? От него мало что осталось, потому и собрались.

— Так это там ночью на полнеба полыхало?

— Именно. Но, судя по всему, скоро и у нас здесь заполыхает, — сказал он с тяжелым вздохом человека, которому под силу Радужный от подобной участи уберечь. Но окружающие его тупые людишки никак не могут взять этого в толк.

— Так что же все-таки там произошло?

— Ничего хорошего, — скривился Кирилл Петрович.

— Ты ситуацию хотя бы в двух словах обрисуй, — продолжал настаивать я.

Мне тут решение принимать, а он все загадками.

— Двух слов будет мало.

— Ну тогда присядем и поговорим не в двух, — указал я на лавку, с которой мы с Трофимом только что поднялись.

А когда он засомневался, настойчиво взял его под руку и даже сопроводил.

Выслушав Кирилла, мы с Трофимом переглянулись: ничего хорошего действительно нет. Из его рассказа стало понятно следующее: объявились в этих местах люди, их много, все с оружием, которые пытаются подмять бизнес под себя. Не весь, правда, а самую доходную его часть.

— На островах ближе к берегу в основном всякий мусор попадается, — рассказывал Кирилл. — Безусловно, он тоже свою цену имеет, но все стоящее — дальше. Бытовая электроника, одежда, оружие, патроны и многое другое. Не всегда годное к употреблению и не всегда исправное, но тут уж как повезет. Так вот, они заявили: не вздумайте соваться дальше установленной нами границы. — Кирилл указал ее пальцем на местности. — Вон от той вершины горы вон до той.

Если честно, рассмотреть вторую вершину у меня не получилось. Что в общем-то ничегошеньки не меняло. Те острова, которые были нам нужны и на одном из которых исчез Токарь, подпадали под запрет.

— И что было дальше?

— Дальше было то, что зарево вы сами ночью видели.

— Их в Аммоните не послушались и туда полезли?

— Именно! Дело даже до стрельбы дошло. Ну а затем они ночью туда и нагрянули. Ждали их там, но толку-то!

— Много сгорело?

— Сгорело-то ладно! Они там десятка полтора людей убили. И сказали: сунетесь туда еще раз, снова придем, и тогда жертв будет куда больше!

— Так из-за этого вы собирались?

— Из-за этого. — Он тяжело вздохнул.

— И что решили? — Как будто я сам не видел.

— Да ничего! Поорали-поорали и разбрелись кто куда. Как будто проблема сама собой рассосется. Если бы!

— А сам ты как ситуацию видишь?

— Понятия не имею, как ее разрулить! Одна надежда, Таланкин людей пришлет, чтобы те порядок здесь навели. Только когда это будет? Да и будет ли вообще?!

Я посмотрел на Трофима: может, у него вопросы возникли? Но тот лишь дернул плечом.

— Кирилл, а где у вас тут можно остановиться? — «Контус» — кораблик замечательный, но тесноватый, если все время на нем обитать. — Гостиница, например. Или еще лучше, какой-нибудь дом пустует.

— Получается, вы надолго сюда?

— Это уж как получится. — Самому бы знать точно.

— Двоим?

— Двоим, — ответил за меня Трофим. И я уж было подумал, что он не желает раскрывать наличие остальных, когда он добавил: — Мы и на корабле поживем.

Подразумевалось, что жилье нужно только для нас с Лерой. Это вполне меня устраивало.

— У вас и корабль есть? — Взгляд Кирилла скользнул вдоль побережья, пытаясь обнаружить что-то новенькое.

— Есть, — снова вступил в разговор я. — Недалеко отсюда. Сначала решили узнать, что здесь и как, ну а затем уже гнать его сюда.

— Логично. А что за корабль?

— «Контус». — Не было смысла скрывать то, что вскоре обнаружится само собой. И, опережая его следующий вопрос, поскольку по реакции можно было смело судить — он о нем знает, добавил: — Таланкин на время дал. Так сказать, попользоваться.

— Ясно. Что до жилья, пустует тут один домишко. Не большой и не маленький, и почти у берега. Стекол нет, мебели тоже, но крыша не протекает. Хоть сейчас занимайте. — И мрачно добавил: — Сдается мне, скоро их сколько угодно, пустых, появится.

Нас с Лерой разбудил стук в дверь.

— Хозяева, открывайте!

Голос принадлежал Демьяну. На дворе уже стоял день, а это означало, что я проспал, потому что обещал себе встать, едва только рассветет. На ходу натягивая штаны и прыгая поочередно на каждой из ног, поспешил к двери: уж больно настойчив его стук. Не забыл прихватить наган, который всю ночь пролежал в изголовье. Голос у Демьяна был веселый и никакой тревоги внушить не мог, но наган почему-то сам прыгнул мне в руку, и я даже сопротивляться не стал.

Дверь была из толстенных деревянных плах, висела на мощных навесах и запиралась на крепкий засов. На мой взгляд, излишество, поскольку крытую связками крышу легко разобрать.

— Как почивали? — улыбаясь, спросил Демьян, едва только переступил порог.

— Нормально.

— Вот и славненько! — непонятно чему обрадовался гость, старательно не глядя в сторону нашей импровизированной постели, где лежала прикрытая покрывалом до самого подбородка Лера. — А я тут кое-какую мебель присмотрел. Обустраиваться вам же надо?

Наверное. Но не хотелось бы. Обустроишься и застрянешь здесь на долгие годы. Не потому, что понравится жить в Радужном, а по той причине, что портал не сможешь найти. Так и будешь всю оставшуюся жизнь промышлять мусорщиком.

— Пошли, донести поможешь, — попросил он меня. — Тяжеленный, собака!

И я в чем был послушно за ним направился, весьма заинтригованный его недомолвкой. Почему-то в моем воображении рисовался раскладной диван. Наверное, в связи с тем, что спать на набитом травой пластиковом матрасе все-таки жестковато. Хотя мог бы уже и привыкнуть: за все время пребывания в этом мире только несколько раз пришлось на нормальных кроватях спать. В основном — на нарах, а то и вовсе свернувшись калачиком возле костра. Наверное, на «Контусе» успел разбаловаться, где мягкие койки покрыты матрасами.

Кстати, Демьян клятвенно уверяет, что койка — слово самое что ни на есть морское, происхождение которого тянется аж из древней латыни. Это потом ими начали называться разборные панцирные или пружинные кровати. Вначале они все были парусиновыми, по типу гамака.

Но нет, таинственным предметом мебели оказался стол. Обычный двухтумбовый письменный стол, на удивление в приличном состоянии. Только на столешнице виднелось довольно обширное темное пятно: там явно что-то горело.

— Скатертью прикроете, и все! — начал расхваливать его Демьян, как будто пытался сбыть с рук залежалый товар. — Зато смотри, сколько ящиков! — Он по очереди начал выдвигать их все. — Представляешь, сколько всего туда поместится!

— Ты где его взял?

Стол стоял под густым кустом какого-то незнакомого мне растения, чуть в стороне от дороги, которая вела вглубь поселка. Здесь такими вещами не разбрасываются, и мне не хватало еще конфликта с его прежним владельцем.

— Димон, я за него честно заплатил, — все так же улыбаясь, уверил он. — Только не спрашивай, как именно.

— Как раз и собираюсь этим заняться.

— Да познакомился я тут с одной вдовушкой… — издалека начал Демьян.

— Когда это ты успел?

— Вчера вечером. Вы с Лерой к себе ушли, я полежал-полежал — чего-то не спится. Дай, думаю, прогуляюсь перед сном, свежим воздухом подышу. Как выяснилось, удачно так прогулялся.

Он искоса взглянул на меня, но я лишь пожал плечами. Приказа безотлучно торчать на борту «Контуса» не было, а в остальном все они — взрослые люди. Я, кстати, в нашей компании самый младший. За исключением конечно же Леры.

— И все у нас сразу ладком пошло. Жаркая, кстати, женщина! Или мужчины у нее долго не было. По крайней мере, настоящего.

— Так ты что, оплату с нее взял за свою удаль?

— Не совсем чтобы так… Знаешь, у одинокой женщины рукастому мужику всегда есть куда их приложить. А этот стол — хлопнул он по нему ладонью, — вообще снаружи стоял: в ее хибаре и без того все заставлено. Я утром ей и говорю: «Иринка, давай подарим его хорошему человеку!» А она мне такая: «Если хорошему — так почему бы и нет?» — И, твердо выдержав мой взгляд, мол, все так и было, предложил: — Ну так что, понесли? Хотел один его допереть, но не получилось.

Стол действительно оказался довольно тяжелым. Благо, что идти все время приходилось под горку. Демьян рассказывал что-то еще, но я уже его не слушал. Мое внимание привлекли три посудины, шедшие с противоположной стороны от той, с которой мы сами прибыли в Радужный. Судя по дымам — два катера и большая, вместительная лодка, которую один из них тащил на буксире. С большой степенью вероятности посудины везли тех самых непрошеных гостей, о которых вчера и говорил Кирилл Петрович.

— Димон! — привлекая внимание, громко окликнул Демьян. Вероятно, он задал какой-то вопрос, но я умудрился его не услышать.

Наше с Лерой пристанище находилось уже в нескольких десятках шагов. Иначе пришлось бы бросить стол, чтобы выиграть время. Неизвестно, как поведут себя эти люди, и нам стоило быть готовыми ко всему.

— Дема, все потом, — на полуслове прервал я его. — Давай-ка лучше поторопимся. Видишь те кораблики? Сдается мне, они везут Радужному неприятности.

Мы с грохотом поставили стол прямо посреди хижины, и я лихорадочно начал одеваться, не менее быстро отдавая приказы:

— Демьян, бегом на «Контус». Разводи пары и будь готов в любой момент отчалить. Не исключено, что один. Если случится так, отгонишь его в ту самую бухту, мы туда пешком доберемся. — Всем наш «Контус» хорош, но только не гонки на нем устраивать. — Лера, ты пока остаешься здесь.

— И что мне делать? Почему не со всеми?

— Не бойся, милая, никто тебя здесь не бросит. — Перед тем как побежать за Демьяном, у меня оставалась пара мгновений, которые я потратил на то, чтобы прижать ее к груди и погладить по волосам. — Возможно, я просто перестраховываюсь. Но в любом случае тебе пока не стоит даже носа отсюда высовывать. Закрой дверь и притаись, как будто внутри никого и нет. Иначе я все время буду беспокоиться о тебе, и это может плохо для меня закончиться. Обещаешь?

— Да.

Торопливо поцеловав девушку, я бросился вслед за Демьяном.

Вступать в конфронтацию с этими людьми в мои планы не входило. Равно как и нарушать определенные ими границы. Некоторое время можно заниматься сбором всякого мусора, приглядываться — что тут и как, а дальше покажет время.

Ситуация способна измениться в любой момент. Трофим может ошибаться, что деловые партнеры Таланкина кинут, и тогда в Радужный прибудут люди, которые наведут здесь порядок. Или сами жители поселка справятся с теми, кто нарушил их привычный уклад жизни. Или с захватчиками покончат морские твари, нашествие которых здесь ожидают. Тоже ведь вариант? Пусть даже не со всеми, но потреплют их достаточно для того, чтобы те забыли о своих амбициях. Нет, ну а что? Пойдут они себе назад сегодня вечером, и вдруг повстречается им целая стая чудовищ. Или во что там чудовища собираются? Пальба, крики ужаса, взбитая монстрами пена, которая на некоторое время покраснеет от крови их жертв… Или, в конце концов, с захватчиками случится мор. В этом мире и такое не редкость.

Так что выгодней всего просто ждать. И подстраховаться на тот случай, если пришельцам приглянется наша посудина. Аргумент, чтобы его присвоить, у них будет единственный, но такой, что куда уж весомее, — сила. Собственно, здесь все отношения именно на ней и построены.

Потому так популярны команды наемников, подобные той, что у Грека. Или, как они сами себя предпочитают называть, авантюрьеров. С их помощью можно добиться справедливости, пусть и не бесплатно. Но все всегда и везде имеет свою цену. Хотя, безусловно, руками авантюрьеров можно ту самую справедливость и попрать. И тут уж все зависит от разборчивости тех или иных. Мне повезло, что я попал именно к Греку. Наемнику, не запятнавшему ни себя, ни своих людей.

Я догнал Демьяна уже у самого «Контуса». Еще издали обратил внимание на то, что на нем, так сказать, «сыграли боевую тревогу». Вся команда находилась на палубе, была при оружии, а из трубы «Контуса» даже валил дым. А самое главное — все они всматривались в ту сторону, откуда, по моему мнению, и должны были прийти неприятности.

— Смирно! — едва я только взошел на борт, в шутку скомандовал Павел, намекая на то, что прибыл командир корабля.

Я лишь отмахнулся: не до того.

— Они к берегу пристают, — объявил взобравшийся на крышу рубки Малыш.

— Причаливают, — поправил его Паша. — Пристают к девушкам.

Демьяна, чтобы поправить их обоих, все-таки дело происходит на море, поблизости не оказалось. Он уже скрылся там, что на нормальном корабле называлось бы машинным отделением, и вовсю чертыхался на косоруких помощников, которые сделали что-то не так.

И без монокуляра, который находился в руках у Малыша, хорошо было видно: все три посудины ткнулись носом в пляж на дальней от нас окраине Радужного, высадив на берег десант. Тот неспешно направился в поселок.

— Глеб, охрану они оставили? — поинтересовался я.

— Оставили, — донеслось сверху. — Но пересчитать затрудняюсь.

— И не надо.

Так, на всякий случай поинтересовался. Даже если лишить их транспорта, ситуация только усугубится.

— Демьян! — громко позвал я, чтобы он точно услышал то, что сейчас скажу. Впрочем, как и все остальные. — Начнется стрельба, сразу же отсюда уходи. Нас не жди ни в коем случае. Остальные, пойдемте послушаем, чего они там скажут.

Конечно же при оружии. В здешних поселениях без него не принято даже в соседний дом в гости ходить, будь они хоть трижды оазисами.

На что обратил внимание — с утра никто на промысел не вышел, и потому весь берег был усеян разнокалиберными посудинами. Гостей явно ждали, и, когда мы подошли к импровизированной площади, там уже оказалось полно народу. Но на этот раз женщины практически отсутствовали, и совсем не было детей.

Мы четверо вклинились в толпу. Буквально следом появились и чужаки — держались плотной кучей, ощетинились оружием и придали лицам угрожающее выражение. Многих местных это проняло, и они отступили на несколько шагов назад, как будто этот шаг мог хоть что-нибудь изменить, начни те стрелять.

Я бегло пересчитал пришедших по головам, получилось что-то около тридцати человек. Некоторое время все молчали. Жители Радужного настороженно, а чужаки — все так же глядя с угрозой.

Наконец один из них шагнул вперед. Рослый, плечистый, мордатый, с широко расставленными глазами, в камуфляжных штанах, в разгрузке, надетой на голый торс, и с банданой из куска ткани цвета хаки на голове. Он качнулся с пятки на носок, скользнул взглядом по притихшей толпе и начал:

— Всем вам хорошо известна граница запретной зоны. Так же как и то, что наказание за нарушение будет только одно — пуля в тупую башку. Вчера запрет был вами нарушен, и это в последний раз. Предупреждений больше не будет. А чтобы вы убедились, что все серьезно…

Он щелкнул пальцами, и на разделяющей чужаков и жителей Радужного полоске земли приземлился мешок.

Судя по кровавым пятнам, содержимым мешка могло оказаться только одно: чьи-то головы. Толпа угрюмо молчала. Никто в ней не взвыл в голос или даже не ахнул. Либо головы в мешке не принадлежали никому из местных, либо раньше их носили такие же пришельцы, как мы. По которым убиваться некому.

— Терехин! — громко позвал все тот же в бандане, когда убедился, что нужное впечатление произведено. На его зов из толпы вышел Кирилл Петрович. — Их смерть на твоей совести, — указал чужак пальцем на мешок. — Ты мне пообещал, что убедишь туда не соваться. Получается, не убедил.

На Кирилла было больно смотреть. Еще бы: обвинить его в смерти людей. Хотя нисколько не сомневаюсь — он сделал все, что только мог. И мне его стало по-человечески жалко.

— Да, вот еще что хочу сказать. Полезет туда еще кто-нибудь, пострадает не только он. Но и тот, кто даже носа туда не совал. Понятно всем?

— Жребий вам придется кидать, — заржал кто-то за его спиной.

— Ну что, потопали? — вспомнилось мне любимое словечко Грека.

Я невольно усмехнулся — с недавних пор пытаюсь во всем ему подражать. С тех самых, когда стал атаманом. Затем усмехнулся еще раз, но уже по другому поводу. Есть в нашем мозге так называемые зеркальные нейроны. Названы они так не потому, что похоже выглядят, — дело в другом. Свое название они получили в связи с тем, что именно благодаря им мы копируем чье-то поведение и, как следствие, обучаемся. Обучаемся с младенчества, даже когда еще не осознаем себя как личность. Да и не только мы — практически все живые существа. Навыкам чего бы то ни было: сложным и простым движениям, речи, охоте, поведению и многому другому прочему. Когда кроха-малыш в колыбели улыбается родителям в ответ, он еще не понимает, что делает, но уже учится. Именно благодаря этим нейронам.

— Есть еще и другая группа зеркальных нейронов, — рассказывал Слава. — Они даже расположены в ином месте, в лобных долях, но не менее важны. Задача у них не обученческая — другая. То, что называется эмпатией, то есть эмоциональным сопереживанием. И еще альтруизмом. Они заставляют нас радоваться чужим успехам, сопереживать чужим страданиям и помогать тем, кто оказался в беде. Благодаря им мы способны пожертвовать своей жизнью, чтобы жили другие. Собственно говоря, именно из-за них мы и отличаемся от других животных, которые руководствуются лишь инстинктами.

— Что-то я не слишком Сноудену сопереживаю, — помню, заявил тогда Гудрон. — Наверное, что-то со мной не так. Не заложили в меня их достаточно папа с мамой, когда сыночка делали.

— Ну и чего ты тогда Гришу сутки на себе нес? — поинтересовался Янис. — Сам же рассказывал. Бросил бы Сноудена там, где тот лодыжку сломал, пускай бы он сам на четырех костях добирался. Жалко стало человека? А говоришь, их нет.

— Гриша мне бабки должен. Вот и подумал: брошу его, и пропадут мои пиксели.

— Это какие еще пиксели?! — возмутился Сноуден. — Ну-ка, ну-ка! В упор такого не помню!

— Да те самые! Которые ты мне должен за то, что я тебя до самого Фартового на горбу пер. Теперь все жду, когда у тебя совесть проснется, — не придумав ничего лучшего, ляпнул Гудрон.

И нарушил тем самым один из законов логики, в котором говорится, что ни одно последующее утверждение не должно противоречить предыдущим, а именно так и получилось. Нет чтобы заявить, будто нес Гришу для того, чтобы уже потом потребовать деньги. Ведь в этом случае все бы срослось.

— Если Димон улыбается, значит, все не так уж и плохо, — неожиданно сказал Малыш.

Неплохо было бы в тот самый момент отпустить пусть даже самую незамысловатую шуточку, но в голову ничего упорно не шло. И потому я сказал:

— Не расслабляемся, смотрим вокруг и слушаем. Даже если погони нет, опасностей от этого нисколько не меньше. И под ноги не забываем поглядывать.

Начинался крутой спуск, который будет тянуться до самой подошвы горы. Внизу тоже не до того, чтобы успокаиваться. Сначала заболоченная низина, затем колючий кустарник, а следом непролазные джунгли. И везде имеется неплохой шанс столкнуться с какой-нибудь местной гадиной. Большой или маленькой, летучей, быстро бегающей, ползучей или лазающей по деревьям, ядовитой или просто зубастой.

В темноте «Контус» выглядел точно таким же, как и в тот момент, когда мы его покинули. Ничто не указывало на то, что он был захвачен. Стекла в рубке оказались целыми, отсутствовали и отметины пулевых пробоин и на ней самой, и на бортах. Они обязательно были бы видны даже сейчас. «Контус» выкрашен в темно-синий цвет, и в тех местах, куда в него впивались пули, на дереве остались бы светлые отметины. Мы прошли достаточно близко от него, чтобы рассмотреть все интересующие нас детали.

Не выглядел он и покинутым. На противоположном от берега борту, скрытые надстройкой, о чем-то негромко переговаривались люди.

— Дима, подожди где-нибудь не на виду, я на него поднимусь, — предложил Трофим. — Вряд ли меня признают, в отличие от тебя. Да и вообще, ночью все кошки серы.

— Что скажешь?

— Скажу, что раньше им владели знакомые. Тем же Токарем поинтересуюсь. Это ведь его бывшая посудина.

Получалось не слишком убедительно. Не для меня — для тех, кто находился на борту «Контуса», и я с сомнением пожал плечами.

— Если что-то пойдет не так, успею за борт выпрыгнуть, — успокоил меня Трофим.

Ждать его пришлось недолго, всего-то пару минут.

— У нашего кораблика теперь новые хозяева, — сообщил он. — Из тех…

Из тех, кто прибыл непонятно откуда и с которыми у меня произошел конфликт. Именно так следовало его понимать.

— Ну что, к Кириллу? — спросил Трофим.

— К нему самому. Кстати, сколько их?

— Двоих видел. Возможно, и внизу кто-то есть.

Не хотелось оставаться без «Контуса», но и прибыли мы сюда совсем не для того, чтобы постараться его вернуть. Будь Демьян с нами — стоило бы об этом подумать. Но не сейчас.

И все-таки она состоялась. Состоялась именно так, как я себе и представлял ее в мечтах. Встреча с Греком и остальными. Чуть позже, когда остался с ними наедине и уже не требовалось ни от кого скрывать свое настоящее имя.

— Теоретик! — орал на самое ухо, обнимая и едва не лобызая меня Гриша Сноуден. — Мы же тебя, гада, похоронили давно! Ну как ты умудрился пропасть, а тем более — выжить?!

Я едва успел открыть рот, чтобы попытаться объяснить хотя бы наскоро, когда Сноудена сменил Слава Проф.

— Рад, очень рад снова тебя увидеть! — от души приложив меня по плечу, сказал он.

У Славы на висках появилась седина, а на лице добавился новый шрам. Тонкий как волосок, но пересекающий его левую щеку от виска до самой скулы.

— Я тоже, — совершенно искренне ответил я и только хотел поинтересоваться, когда и как он приобрел этот шрам, как Славу оттеснил плечом Янис.

— Говорил же я им, это Теоретик! — вместо слов приветствия начал он. — А они мне, мерзавцы: Артемон, ты точно линзы протер? Как будто я тебя с кем-нибудь другим перепутаю! — К его винтовке был прикреплен прицел ночного видения, и потому без объяснений было понятно, о каких именно линзах идет речь. — Ты вообще как здесь оказался?!

Так сразу все и не объяснишь, и потому я ответил кратко:

— Один из моих людей им в лапы угодил. Пришел посмотреть, что можно сделать, а тут вы.

— О как! — вмешался в разговор Гудрон. — Стоило нам Теоретика ненадолго одного оставить, как он тут же своими людьми обзавелся! Негодяй, что с него взять!

— Борис, ты даже не представляешь, сколько раз я тебя добрым словом вспоминал! За всю ту науку, что ты мне преподал.

Гудрон не был бы самим собой, если бы в ответ не заявил:

— Что там и говорить, но ученичок мне попался на редкость бестолковый! Ну да нам не привыкать из всяких обалдуев людей делать! — И засмеялся, довольный. — Кстати, ты чего весь в крови?

— Подозреваю, из-за тебя. Явно же эти двое в кустах — твоя работа.

Гудрон охотно кивнул.

— Что, не мог поаккуратней от них избавиться? Залил все кровищей — мимо не пройти!

— Согласен, с одним не совсем гладко получилось. Но не хрен там было шастать! — не остался в долгу он.

— Знал бы — не полез.

Гудрон, со своей вечной полуухмылочкой на лице, хотел сказать что-то еще, но посерьезнел.

— Теоретик, что там у нас насчет того самого дела? Мы ведь тоже тебя не раз и не два добрым словом вспоминали. За те жадры, которые ты успел заполнить.

— Продали дорого? — ляпнул я.

Он даже в лице изменился.

— Кто же их в здравом уме продаст? Сами пользовались! Мы ведь на второй день после того, как ты пропал, под такую раздачу попали, что, если бы не они, там бы все и остались! Проф, кстати, благодарен тебе больше всех. Ну так что? — снова поинтересовался он.

— Увы! Все по-прежнему.

— Жаль, — печально вздохнул он. И сам же себя ободрил: — Ну ничего, не все еще потеряно! Глядишь, и вернется.

К стоявшему в стороне Греку я подошел сам.

— Здравствуй, Георгич! — С чувством пожал ему руку.

Даже не представляю, как сложилась бы моя судьба, если бы он не взял меня в свою команду. Неопытного и ничего об этом мире не знающего. Который долгое время был всем обузой. Да и Гудрону взять надо мной шефство поручил именно он.

— Здравствуй, Игорь! — Он ответил на мое крепкое рукопожатие не менее крепким своим. — Надеюсь, поделишься с нами всем тем, что с тобой произошло?

— Обязательно! Георгич, а где Светлана?

— Светлана?

Я готов был услышать от него все что угодно. Что она осталась на Вокзале, в Станице, где-то еще. Или даже — девушка погибла. Особенно после слов Гудрона. Но только не то, что сказал Грек:

— Светлана сейчас у Лены.

Поначалу у меня даже не получилось вспомнить, о ком это он. Какая Лена? При чем здесь она? Или здесь так принято говорить: не погиб, не умер, а отправился к Лене? И лишь затем вспомнил: да это же Ленка Кошмар! Та самая особа, у которой команда состоит исключительно из женщин.

— Мы с Леной на Вокзале случайно пересеклись, — подтвердил мою догадку Грек. — Ну а дальше вышло так, что Светлана ушла с ними.

Вот оно что? И не услышим ли мы в скором времени о Светке Мрак? Или Светке Жуть? Не по причине ее кровожадности, а по той же самой, за которую Лена получила кличку Кошмар от тех, кто обидел одну из ее девчонок.

— Кстати, привет тебе от нее.

— Привет?!

— Да. Горячий такой! Знаешь, она очень верила в то, что ты обязательно найдешься живым. Обязательно. Потому заранее и передала.