Звезды ровно сияли на черном небе. Великий Космос — мириады миров, каждый из которых посвящен единому Замыслу и Идее и выполняет свое назначение в беспредельности, именуемой Вселенной. В этих мирах осуществляется все, что только можно представить, о чем можно только мечтать, чему можно ужасаться. Но сейчас они мало интересовали Арканаима. Его занимал лишь один мир.

Он смотрел на великолепный голубой шар, зависший в бездне на расстоянии двадцати своих диаметров от станции Наблюдателя. Станция и планета были соединены воедино, слиты в одну структуру, подчинены одним законам, царствующим в этой части Галактики.

Сколько времени существуют в Галактике Станции — не ведомо никому. Может, они появились, когда только зарождались звезды и туманности. Но не исключено, что они существовали и раньше, до того, как появилось Все Сущее. Так получалось из эпохи в эпоху, от мира к миру, что разум, вырываясь в просторы Великого Космоса обнаруживал сеть Станций и овладевал Ими, а они овладевали Им. И начиналось Большое Служение…

Наблюдатель не мог оторвать взгляда от планеты. Он будто ласково прикасался к ее покрытой на две трети океанами, поросшей лесами поверхности, отягощенной стеклянными ледниками полюсов поверхности, ощущал биение ее пульса, упивался ею.

Он ясно видел прозрачную розовую дымку, по которой расползались черные и коричневые грязные пятна. С каждым столетием пятна расползались все шире, а это означало, что хаос, тьма, зло все глубже пускают там свои корни. Возможно, близится момент, когда они окончательно восторжествуют, и этот мир окажется в их безраздельной власти. Впрочем, это не должно трогать Наблюдателя.

Добро, зло, свет, тьма — не все ли равно? Звездные диверлоки, чей разум преодолел границы Галактики, живут в совершенно иной системе нравственных, энергетических констант, и они воспринимают извечную борьбу добра и зла лишь как процесс, свойственный этой части Вселенной. От воздействия этого мира Наблюдатели защищены мощной броней. Они должны быть отстранены, равнодушны… Но сейчас наступило время, когда эволюция планеты приблизилась к опасному рубежу, пределу, и нужно принимать решение.

Странно, но Арканаим начинал воспринимать и ощущать страдания голубого мира. Огненными иглами они пробивались сквозь броню и пронизывали его насквозь. Он поддавался, и больше не мог противостоять им. И знал об этом не только Арканаим. Это было известно Тому, Кто Всегда Рядом — таинственному сверх-Я, непостижимому биокомпьютеру, которому подчинены пути и судьбы. Арканаим ждал мгновения, когда он напомнит о себе. И вот в нем зазвучал, отдаваясь в каждой клетке тела, в каждой частичке души рокочущий голос:

— Ты здесь чужой, Арканаим. Ты никогда не станешь в этом мире своим. Здесь все иное.

— Я знаю.

— Возвращайся. На станцию придет другой Наблюдатель.

— Хорошо.

— Поторопись. Ты можешь не успеть…

— Я повинуюсь… Я иду.

Он еще раз взглянул на планету. Защищавшая его броня равнодушия и отстраненности продолжала распадаться. Горе, отчаяние, безысходность тяжелой волной, от которой не может быть спасения, нахлынули на него. А после с еще большей силой навалилось чуждое Наблюдателю чувство — сострадание, превратившееся в страдание. В Арканаиме погибал Наблюдатель. Он начинал ощущать, что такое любовь, ненависть, отчаяние. А главное — он стал проникаться ответственностью за этот мир, находившийся на грани погружения во Тьму.

Он отстраненным взором увидел себя со стороны… Человеческое лицо (откуда оно у диверлока!?), и по этому лицу катится слеза. Он жалел этот мир.

— Не смей! Пути назад не будет! — прозвучал в нем громоподобный теперь голос. — Ты не вернешься в миры Большого Звездного Крута!

— Я знаю… Я все знаю…

Сознание Арканаима начало сужаться. Уходило как песок сквозь пальцы несметное богатство мыслей и чувств, исчезали гигантские возможности, позволявшие держать на ладони целые миры. Сознание его сжималось в ту слезу, вобравшую в себя всю личность Наблюдателя, его изменчивое, текучее тело, все, что было им, Арканаимом. Слеза вспыхнула и устремилась вниз, к планете, в самый центр черного циклона. Она пробила мрак и взорвалась мириадами сияющих искр, затем снова собралась в точку и погасла. С трудом можно было заметить, что теперь на планете тлел уголек, который и принадлежал, и не принадлежал ей.

Не прошло и мгновения, а на станции появился новый Наблюдатель. Полный уверенности в собственных силах, готовый служить Делу, очень далекий от того порога, который только что перешагнул его предшественник. Новый диверлок, послушный лишь Тому, Кто Всегда Рядом. В нем нет сомнений и сострадания. В нем только холодная насмешка, ироничное непонимание. Арканаим был не первым из тех, кто не выдержал испытания. Он ушел на погибель. Он рухнул в пропасть. И не будет ему теперь ни возврата, ни помощи, ни пощады…

Брошь лежала на моей ладони, и лучи солнце, пробивавшиеся сквозь низкое маленькое оконце, играли и переливались в бесчисленных гранях драгоценных камней. Тончайшая работа по серебру радовала глаз: в центре броши — солнце, большой круглый рубин, вокруг него обвилась змея из маленьких изумрудов. Этот шедевр ювелирного искусства притягивал взор изумительной красотой, мастерским исполнением и наверняка стоил огромных денег. Без сомнения, создатель броши обладал изысканным вкусом. Правду говорят в народе: дело рук настоящего умельца надолго переживет его самого. Вот и эта прекрасная вещица блистала множество веков, став лучшим памятником ювелиру из далекого прошлого, чье имя уже занесено песками времени.

— Божественно, — прошептал я.

Сам не знаю почему, но с первого взгляда на эту удивительную находку я ощутил абсолютную уверенность в давности ее происхождения. В ней было что-то от таинственного обаяния древнего Востока… Подобное чувство я испытал, когда впервые застыл у подножия Великой пирамиды в Египте и взглянул в мудрое лицо знающего сокрытые от смертных тайны Сфинкса.

Брошь я обнаружил в ларце, стоявшем на пыльной полке в углу комнаты. Лежала там и увесистая книга, Ее коричневый кожаный переплет местами потрескался, тонкий узор на золотой застежке был затерт многочисленными прикосновениями. Поразительной Откуда могли взяться эти вещи в небольшом белокаменном домишке с узкими окнами-бойницами, на окраине большого города в дебрях северной непостижимой страны?

Вселился сюда я только вчера, и притом совершенно случайно. Хозяин дома, немецкий мастер-стеклодув, почил в бозе, угорев на недавнем пожаре, во время которого выгорело ни много ни мало пол-Москвы. Его молодой наследник отправился в далекое путешествие на родину. Он-то и уговорил меня снять домишко и, взяв за два месяца вперед плату-как мне сказали, достаточно незначительную, — сгинул, как демон после крестного знамения, правда, без особого воодушевления обещав вернуться назад. Так что расспросить о находке было решительно некого.

Мне казалось сомнительным, что подобные вещи могли принадлежать бывшим хозяевам дома — простым горожанам. Такие драгоценности обычно ласкают взоры вельможных особ и хранятся за семью замками в обитых железом шкатулках, которым не страшен никакой пожар.

В этом беспокойном, суетном и беспорядочном городе, именуемом Москвой, я уже три дня. Первые две ночи мне пришлось провести на более-менее чистом постоялом дворе в Немецкой слободе, где нашли временный приют немало моих соотечественников. И вот я снял этот дом.

На склоне лет (а сорок уже вполне солидный возраст, когда нужно думать больше о том, как достойно, в тепле и достатке встретить старость) попал я в эту холодную, бескрайнюю, варварскую страну, славящуюся на весь христианский мир непроходимыми лесами, гиблыми болотами, обилием дичи и разной диковинной рыбы. До этого судьба изрядно потерла и потрепала меня, по своей прихоти, да еще благодаря моей беспокойной натуре, помотав по свету. Персия, Индия, Египет, жаркие италийские города и брега туманного Альбиона — да мало ли чего хранит моя память! Во многих из этих стран побывал я благодаря моему доброму покровителю герру Христофору Кундорату — великому зодчему, мастеру каменного и палатного строения земли Саксонской. Он путешествовал по всему свету, изучая архитектуру, а я, его ближайший друг и личный доктор, следовал за ним. Именно мне удалось излечить его от смертельной желтой лихорадки, вовремя распознав ее… В общем, герр Кундорат не зря считал меня ближайшим помощником и добрым товарищем. Вот и в далекую Московию он отправил сначала меня, чтобы я подготовил условия для его успешной работы и сносного быта. Дело заключалось в том, что моего господина вытребовал для руководства строительством Цейхгауза-арсенала у Кремлевской стены сам Петр Великий, решивший заменить сгоревшие деревянные дома на каменные строения. Хотя царственный преобразователь в том, 1703 году больше занимался закладкой и устройством своей новой северной столицы на острове Луст-Эйланд, недавно отвоеванном у шведов, он не забывал и о старой Москве, пытаясь сделать из нее град каменный по нашему цивилизованному образцу. Уж слишком часто горели деревянные российские поселения! Огонь в считанные часы превращал жилье и прочие постройки в пепел и головешки, ничего не оставляя несчастным хозяевам…

Да, для русских с их незатейливым укладом жизни все это было непростой задачей. И германский гений, славящийся во всех землях, должен был помочь им в этом деле. Но упаси Господь меня и моих земляков от того, чтобы снисходительно и грубо навязывать другим достижения германского духа. Народы, стремящиеся к совершенству, сами придут к источнику мудрости и высоких знаний. И я способствовал этому в меру моих скромных сил.

Никогда еще столь рьяно не отговаривали меня от путешествия в холодную Московию родные и близкие. Они считали своим долгом неустанно и довольно нудно повторять: «Опомнись, Фриц! Куда тебя влечет тщетная и бесплодная жажда странствий? Разве ты не знаешь, что там по улицам деревень бродят бурые медведи, а от стужи трескаются деревья? Да и так ли уж нужно на себе испытать необузданный нрав тамошних правителей и бояр?..» Однако мой покровитель был другого мнения. «Там богатство, Фриц! Мы сможем значительно поправить наши пошатнувшиеся финансовые дела. Я знаю, что ты не сребролюбив, но нищета вряд ли может служить украшением» Он был прав, и он хорошо знал меня. С юных лет влекли меня новые страны, манила возможность возвыситься в лекарском искусстве, обрести знания, которые никогда не будут лишними целителю, даже закончившему некогда Гейдельбергский университет.

Мое нынешнее путешествие было долгим и нелегким. Прекрасные города с воздушными, белокаменными, златоглавыми соборами на возвышенности, сменялись убогими поселениями, где, казалось, навсегда воцарился мрак нищеты, запустения, беспросветной тоски и голода. Широкие полноводные реки и бескрайние поля уступали место непроходимым болотам и дремучим лесам. Лихой люд, бросавший угрожающие взгляды в спину, и вместе с тем гостеприимство и радушие, какие редко встретишь в наших землях. Все это было, было! И вот дорога моя завершилась здесь. В начале очень жаркой, особенно после затянувшихся холодов, весны.

Москва произвела на меня двойственное впечатление. Со стороны город был прекрасен, и дух захватывало, когда он открывался глазу со своими золотыми куполами, белокаменными стенами Кремля, царящими над множеством строений. Но очарование блекло, когда пересекаешь границу города. Вспоминались слова одного моего соотечественника «Со стороны этот град кажется великолепным Иерусалимом, внутри же это-бедный Вифлеем». Улицы там очень широкие, но неровные, грязные, беспорядочно застроенные большей частью деревянными бедными домишками, как правило, на две семьи. Церквей здесь огромное количество, мне показалось, на пять-шесть домов приходится по церкви, оно и неудивительно — любой более-менее знатный горожанин стремится возвести при своем доме церковь, чтобы молиться вместе с родными и дворней, и некоторые церкви совсем крошечные В городе очень много моих земляков, особенно они стали съезжаться при царе Петре Алексеевиче. Я без груда отыскал их в Немецкой слободе, которая, к моему удовольствию, по архитектуре и чистоте была эдакой маленькой Германией, там были лютеранские церкви, аккуратные деревянные и каменные домишки, и соотечественники ходили в западном платье.

Земляки приняли меня радушно, тем более что у меня имелись рекомендательные письма к весьма авторитетному среди них герру Зонненбергу, преуспевающему торговцу, чьи родственники в Айзенахе смогли убедиться в моем таланте искусства врачевания. Я застал его в каменном здании гостиного двора в Китай-городе, где шла бойкая торговля немецкими товарами. Тесная комната, служившая купцу кабинетом, была завалена толстыми книгами для учета товара.

— Вы лютеранин, герр Эрлих? — посмотрел на меня Зонненберг строго и с некоторым напряжением, и я увидел на самом видном месте в его конторке затертую от постоянного чтения Библию.

— Да, конечно.

— Это очень хорошо, — расслабился он и расплылся в улыбке. — Надеюсь, вы будете добрым прихожанином… Кроме того, католиков в России не любят… И русских можно понять, — в его глазах мелькнули немножко фанатичные искорки. Как я успел узнать, раньше он был священнослужителем и к делам веры относился очень серьезно, не давая покоя в этих вопросах моим землякам. Его стараниями был отстроен недавно новый лютеранский храм…

Зонненберг…, Возможно, первое ощущение обманчиво, но он мне сразу понравился. Мне он показался забавным и безвредным чудаком. Высокий, какой-то узкий и длинный, как шест, с застывшей на лице неизменной улыбкой, внимательный, знающий все обо всех, он, узнав о цели моего визита, взял меня крепко под локоть и, улыбнувшись еще шире, провел в свои покои, где, в ожидании слишком обильного для наших краев обеда, тут же начал вываливать на меня местные сплетни, в которых, понятное дело, я пока разобраться не мог.

Как я понял, дела у герра Зонненберга шли хорошо и он был вхож в дома московской знати. Так что он пообещал ввести в достойный круг и позаботиться о моей клиентуре.

И точно, слово его с делом расхождения не имели. Он помог мне снять небольшой каменный дом в спокойной части города, где, по его словам, проживает несколько наших земляков — в основном купцов и мастеровых. Он же свел с моим первым в Москве пациентом.

— Я знаю одного человека, который будет счастлив вас видеть, как родного отца, которого искал с детства, — усмехнулся Зонненберг.

— Почему? — спросил я. — Он настолько болен?

— Увидите…

Бауэр действительно был необычайно рад мне. Не то чтобы он обнаружил во мне какие-то громадные человеческие достоинства. Просто он болезненно не доверял, а в присутствии рядом квалифицированного знатока лекарского дела нуждался как в воздухе. Он жил неподалеку от монастыря у Спаса на Всходне… имел лошадиное лицо, крупные желтые зубы и мощные широкие плечи. Он был чрезвычайно горд тем, что его дом стоял на том самом месте, откуда, по стародавнему преданию, началась Москва.

— Именно здесь поселились первые местные жители, — тут же сообщил он мне, обнимая за плечи и показывая вдаль через узкое окно на втором этаже его дома. — Ведь отсюда очень удобно было добираться по водному пути до Новгорода по знаменитому Волоку Дамскому… Но об этом я еще поведаю вам подробно. А сейчас мне хотелось бы приступить к делу… Да, я люблю этот город. Но здесь тяжелый климат. Тяжелая жизнь. Это не может не сказываться на здоровье. И моем, и членов моей семьи, — он так глубоко и скорбно вздохнул, так что я обеспокоился, а не опоздала ли моя помощь. И незамедлительно приступил к исполнению своих обязанностей.

Диагноз я поставил быстро. Главной его болезнью была мнительность касательно своего драгоценного здоровья. Этим заболеванием он заразил свою супругу и трех дочерей. Правда, у его жены время от времени опухали ноги, но беспокоило ее не это, а боли в загрудинной области. «Кор пульмонале ацитум!» — поставил я про себя безрадостный для нее диагноз. Однако, как показало время, я, слава Богу, ошибся. Это Острая сердечно-легочная недостаточность — были обычные колики. Я прописал ей необходимые снадобья и мазь наружно.

В общем, жизнь достаточно быстро налаживалась. И город уже начинал мне нравиться каким-то варварским очарованием, которого начисто лишены наши цивилизованные, облагороженные европейские города и мне пока совершенно не хотелось в Европу…

На моем небе не было ни тучки, и настроение у меня было под стать — безоблачное. В тот роковой день я, гладко выбрившись, направился в трактир, где столовалось большинство моих соотечественников, я не мог представить, что мое суденышко уже преодолело спокойное море и входите полосу черных штормов…

После сытного обеда я вернулся домой и уселся за письмо в родной фатерлянд. К написанию писем я всегда относился добросовестно, привык излагать события спокойно и последовательно, поэтому доставленные домой мои произведения читали всей семьей, да еще и соседям. Справился я с этим делом около шести часов, когда пора уже было отправляться на вечерний визит к Бауэрам. Но перед этим я решил еще раз тщательно осмотреть свое новое жилище. Тогда и обнаружил ларец и книгу. Протягивая к ним руку, я еще не знал, что открываю ящик Пандоры, из которого на меня посыпятся несчастья…

Книга меня покоробила, и, пролистнув несколько страниц, я с омерзением положил ее на место. В ней по-латыни описывались какие-то темные, противные Богу и человеку действа, в могущество которых я не особенно верю. Зато брошь намертво приковала мой взгляд.

Видит Бог, никогда я не был поклонником красивых безделушек, неизменно оставляя любование и восторжение ими натурам менее серьезным, зато куда более богатым и беззаботным. Для меня вещи вообще немного значили. Недаром, презрев их, пространствовал я всю жизнь в поисках новых знаний и необычных ощущений. Но от этой драгоценной вещицы даже я не мог оторвать глаз. Какое-то колдовское очарование таилось в ней.

Я провел пальцами по гладкой поверхности броши. Чья же она? Что с ней делать?

Нет, мысли о том, чтобы присвоить ее, у меня не возникало. Разумнее всего было бы положить ее обратно в ларец, спрятать подальше от любопытных глаз и при случае вернуть молодому хозяину дома, хотя, как я уже говорил, у меня были сильные сомнения, что он и его покойные родственники имели хоть какое-то отношение к ней.

Я совсем уже было собрался положить драгоценность на место, и моя рука уже устремилась к ларцу. Но пальцы сами собой сжали холодную металлическую оправу. Тогда я еще не знал, что уже не принадлежу себе, что моя судьба делает поворот, и противиться ей я уже не в силе. И неожиданно возникла шальная мысль, почему бы хоть один-единственный раз не позволить себе попользоваться этой красотой? — была определена всем ходом событий и просто не могла не возникнуть.

Удивляясь сам себе, что искус оказался настолько серьезен, я не стал ему противиться. На один вечер эта брошь моя, решено!

Положив брошь на стол, на самое видное место, будто боясь, что если она пропадет из моего поля зрения, то пропадет вовсе, не забывая оглядываться на нее, я оделся. И с удовольствием, радуясь, как дитя, прикрепил дорогую вещицу к своему довольно потертому камзолу. Она, блеснув рубином, затерялась в складках одежды.

Между тем часовая стрелка моих карманных швейцарских часов миновала цифру «шесть». Пора отправляться к Бауэрам. Первые пациенты. Их нельзя заставлять ждать.

Я шагнул на улицу, еще не зная, что колесо моей жизни раскручивается, и что время теперь — мой враг. Слишком мало у меня его осталось…

Я обладаю воистину уникальной зрительной памятью. Достаточно один раз побывать где-то, и я через десять лет не заблужусь на местности. Поэтому я достаточно быстро отыскал жилище Бауэров? Хорошо, что располагалось оно не больше чем в четверти часа быстрой ходьбы — расстояние для Москвы смешное. Главная проблема состояла в том, чтобы не замызгаться в грязи, которую будто специально собирали на московских улицах.

Дверь отворила миловидная служанка с простецким веснушчатым круглым личиком. Без разговоров, потупив взор и почему-то покраснев, она провела меня к фрау Бауэр. Та лежала в постели. По ее лицу можно было прочитать, что она уже морально созрела для того, чтобы писать завещание. Ох уж эта мнительность!

— Простите, доктор, что я встречаю вас в постели, — едва шевеля губами произнесла она.

— Ничего. Наша задача — поднимать людей с постели… И я подниму вас…

Осмотрев пациентку, я утвердился во мнении, что она вовсе не страдает тем серьезным заболеванием, о котором я подумал вначале. Мне оставалось только возблагодарить Бога и ободрить фрау.

— Вам лучше? — осведомился я вежливо.

— Да, доктор, чуть полегче, — безжизненным тоном произнесла она. — Но я не уверена, что это облегчение надолго. Болезни так глубоко сидят во мне…

— Ничего страшного, милая фрау. Многие болезни живут исключительно в нашем сознании и являются его порождением. Вы сами призываете их на свою голову. Не думайте о плохом — и вы будете здоровы!

— К сожалению, ко мне это не относится. Здоровье я потеряла навсегда. Да, да, в этой стране, взамен богатства, приобретенного мужем.

Как же, потеряла она здоровье!.. Ее сил хватило бы на троих, однако праздность и лень, в которых она пребывала, заставляли ее слишком уж часто прислушиваться к себе, преувеличивая каждый незначительный симптом Однако о своих подозрениях насчет фрау Бауэр и ее симуляции я промолчал, зная, что усомниться в болезнях подобных людей равноценно нежеланию признать их добродетели.

Когда я заканчивал со втираниями, появился сам господин Бауэр в ладно сшитом камзоле, в парике, с большими золотыми перстнями на пальцах. Он вежливо поздоровался со мной и обратился к жене:

— Ну как, Марта, тебе полегче? Взгляд его был рассеян и не задерживался ни на чем. Говорил он скороговоркой.

— Легче, — слабо улыбнулась фрау Бауэр.

— В таком случае, дорогой мой герр Эрлих, вы творите чудеса. Пожалуй, вы первый лекарь, который смог облегчить бесконечные страдания моей супруги. Не откажетесь отужинать со мной?

— Буду премного благодарен.

Я подумал, что в Москве каждый мой визит будет заканчиваться обедом или ужином. Мои земляки очень быстро переняли многие обычаи местного населения, в том числе и такие несвойственные нам, как хлебосольство.

В большом зале за обеденным столом, на котором нашли место незнакомые до приезда в Россию ранее кушанья, такие, как грибы с хреном, соленые огурчики, квашеная капуста с брусникой, черная и красная икра, моченые яблоки, миноги, редька с квасом, холодная зайчатина и заливная телятина, рубленые яйца с чесноком, спаржа, гусиный паштет, молока свежей рыбы… А в самом центре стола возвышались башенки бутылей с русской водкой и немецким шнапсом. А еще небольшой кувшинчик с нашим любимым светлым пивом, от которого все Бауэры были в восторге.

— Я очень люблю здешнюю кухню, — заметил хозяин дома. — Поживете здесь подольше, тоже полюбите.

Мысленно я с ним уже согласился.

Служанка разлила по маленьким стаканчикам пиво.

— Божественный напиток, малоизвестный здесь, — улыбнулся самодовольно хозяин.

— Моя жена очень болезненна, — со вздохом произнес Бауэр, возвращаясь к любимой теме. — И на нее тяжело действует местный климат. Я тоже болезнен, но не могу уделять своим болезням достаточно внимания. Торговые дела отнимают все время.

— Это, конечно, грустно, — кивнул я с сочувствием, подумав при этом, что и самому Бауэру здоровья не занимать.

— Вы правильно сделали, что приехали в эту страну. Местные жители просты, как дети, и мало кто из них владеет цивилизованным искусством врачевания. Так что знатные и богатые люди предпочитают обращаться к нашим лекарям. Тут очень быстро можно стать богатым человеком, если, конечно, проявить осмотрительность и послушание Тогда вас ждут богатство и успех.

— Успех — может быть, — усмехнулся я. — А вот богатство — вряд ли. Слишком долго меня носило по свету. Слишком много золота утекло сквозь эти пальцы. Слишком тяжелый груз прожитых лет за спиной, чтобы мечтать о богатстве.

— Тогда мечтайте о плотских утехах. При желании их здесь можно найти предостаточно. Хотя, надо заметить, местные жители и жительницы очень набожны.

— Я тоже.

— Все мы набожны, пока не доходит до плотских утех, — засмеялся хозяин дома, прикладываясь к стакану с пивом. — Все мы…

Он не договорил… Я услышал какой-то лошадиный всхрап, потом стук стекла о дерево.

Я обеспокоено поднял глаза от своей тарелки. И застыл в изумлении.

С герром Бауэром произошла метаморфоза — он прямо на глазах начал бледнеть. В расширившихся зрачках отразилось сияние граней броши, прикрепленной к моему камзолу.

Рукой он прикрывал рот, потом не выдержал и закашлялся.

— Бог мой, поперхнулся, — выдавил он, прокашлявшись…

— Что случилось? — спросил я, пораженный переменой, происшедшей с герром Бауэром.

— Н-нет, ничего, Фриц. — Он овладел собой, попытался поднести стаканчик с пивом к губам, но поставил его на место — рука мелко подрагивала. — Какая необыкновенная у вас брошь.

И тут на меня как озарение нашло. Я вдруг с замиранием в неясном предчувствии сердца понял, что в один момент вывело благодушного и спокойного, уверенного в себе и озабоченного лишь торговыми делами и своим здоровьем Бауэра из себя… Брошь! Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы хозяин дома едва не отдал концы, поперхнувшись пивом. Меня это озадачило. Конечно, брошь превосходна, но не настолько же, чтобы реагировать столь странным образом…

— Подарок отца, — к своему стыду я не нашел ничего лучшего, как солгать. Меня можно понять — ведь если признаться, что я без спроса взял чужую вещь, — это может быть истолковано превратно. А репутация среди людей, исповедующих протестантскую веру — это капитал.

— Отца… — как-то дергано закивал Бауэр, пряча глаза. — Понимаю, понимаю…

В один миг непринужденная атмосфера исчезла, в комнате повисло нервное напряжение. Густав Бауэр, казалось, по-прежнему был предупредителен и словоохотлив, но я чувствовал, что его что-то гнетет. О причинах этой перемены можно было только гадать. Я понимал лишь, что произошла она после того, как он увидел эту злосчастную брошь.

Остаток вечера был испорчен, так что я испытал облегчение, когда, сославшись на дела, встал из-за стола и распрощался.

Идя по улице, я ощутил какое-то неудобство. Будто мурашки побежали по спине. Это было чувство упершегося в затылок чьего-то пристального взгляда…

Пройдя пару десятков метров, я не выдержал, придержал шаг. Резко обернулся.

Железные ставни крошечного окна были распахнуты. И в самом окне я увидел силуэт. Герр Бауэр напряженно смотрел мне вслед.

Я был разбужен переливчатым колокольным звоном. В Багдаде меня будил голос муэдзина. Здесь — разноголосица колоколов. Звон был куда приятнее для слуха… Но только не для человека, который намеревался хорошенько выспаться.

Звон шел со всех сторон. В каждой из трех тысяч московских церквей было минимум пять колоколов, так что можно представить, какой фантастический звук плыл над утренним городом.

Солнце с раннего утра щедро делилось своим теплом. Люблю солнце. Может, и не так уж не правы были древние, когда утверждали, что великое светило наполняет каждую тварь земную жизненной силой. Действительно, когда после долгой зимы и хмурого неба одаривает оно нас своими ласковыми лучами, возвращаются забытые желания и стремления, хочется жить без конца, хоть миллион лет. Поэтому настроение у меня вновь было светлое, напрочь забыт неприятный осадок от вчерашнего разговора с герром Бауэром Солнечный свет имеет обыкновение развевать по ветру вечерние страхи и неприятности. Сейчас мне казалось все произошедшее вчера неважным, незначительным. Мало ли у кого какие странности. Каждый человек имеет право на причуды, а также на то, что ему не будут напоминать о его мелких недостатках.

День для меня, как обычно, начался с утренней молитвы, в которой я просил у Бога удачи в моих начинаниях. А день обещал быть напряженным. Я честно строил планы, которые просто обязаны были принести мне успех.

Приведя себя в порядок, я направился по делам. Первый мой визит был к герру Зонненбергу.

На улицах была толчея. Скрипели по деревянным настилам улиц телеги. Спешили по своим делам люди — москвичи предпочитают ходить пешком, притом ходят очень быстро. Служивый люд передвигался верхом, равно как и вся знать. Для знатных людей считалось приличествующим ехать верхом, и даже когда они шли пешком, многочисленные слуги вели за ними коней. Экипажей, ведомых, как правило, одной лошадью, было не слишком много, большей частью в них ездили дородные, богато одетые женщины.

— Разойдись! — проревел извозчик, гоня куда-то свой экипаж, на меня брызнула лужа.

Вслед ему понеслась забористая ругань.

Протряслась по бревнам богатая, запряженная шестью лошадьми карета — это ехал кто-то из князей. Много было русских в европейской одежде, гладковыбритых — результат действий царя Петра, жестоко насаждающего западные порядки.

Я позавтракал в гостином дворе в окаймленном белокаменной стеной Китай-городе, потом нашел конторку герра Зонненберга. Он, видно, с раннего утра был на месте, парик его сполз на затылок. Купец, меряя шагами маленькое помещение, диктовал писцу, который, высунув язык, писал гусиным пером в толстую амбарную книгу:

— Получено одиннадцать собольих мехов по три рубля за штуку…

Мне он обрадовался.

— Через полчаса нас ждет князь Одоевский… Вы должны произвести на него впечатление, герр Эрлих.

— Я постараюсь…

Князь Яков Никитович Одоевский проживал тут же, в Китай-городе. Эта часть Москвы достаточно значительно пострадала от последнего пожара, поскольку все здания здесь были каменные. Но просторный дом князя, располагавшийся неподалеку от Греческого двора, почти не пострадал. Он был наполнен прислугой, большинство из которой что-то делали по хозяйству, но, как я сразу оценил, в основном имитировали бурную деятельность, как это любят делать слуги в любом конце земли.

— Егорка, к барину пришли, — завидев важную делегацию, крикнул молоденький босоногий слуга с хлюпающим красным носом.

— Вот холера! Сейчас, — прокричали у ворот.

К моему удивлению, нас встретил у ворот гладковыбритый привратник в камзоле и ливрее, и видно было, насколько тяжело пребывать ему в таком виде. Да и вообще смотрелся он карикатурно.

Внутри убранство дома было богатым, европейским, вниз вела широкая мраморная лестница. Поговаривают, еще двадцать-тридцать лет назад подобных строений здесь не было и в помине, москвичи, даже самого знатного рода, ютились в тесных, закопченных строениях, пользовались неудобной мебелью и утварью — в общем, жили как и тысячи лет назад их предки. Но в последнее время русские распробовали вкус цивилизации, и, кажется, многим он понравился. Поговаривают, что царь Петр, строя новую столицу на Севере, грозит превзойти даже Париж… Посмотрим…

Румяный, высокий и статный князь, одетый в несколько старомодный, но богатый камзол с пуговицами с вделанными в них драгоценными камнями, был достаточно учтив и образован, притом обязанность быть учтивым и образованным не досаждала ему и не вызывала внутреннего протеста, как у большинства местных знатных особ, в которых западные манеры вбивались нынешним царем палками. Его приятно поразило мое неплохое владение русским языком.

Вообще-то я знал больше десяти языков и усваивал их с легкостью необыкновенной. Русский мне помог выучить мой сосед герр Тимошка. Судьба занесла его, беглого крестьянина, в наш город, где он вполне успешно занимался кузнечным делом. Мне было приятно, что уроки его я хорошо усвоил и к тому же имел отличную возможность усовершенствовать знание русского в пути. Тимошка учил меня языку, а иногда, выпив, плакал, вспоминая родные края, и рассказывал о них истории, которым, я не знал, верить или нет.

— Приятно узнать, что наш язык имеет хождение и в Европах, — произнес князь.

— Ваша страна сегодня необычайно популярна. И в этом заслуга вашего Государя…

Состоялся обмен любезностями. Затем князь поведал историю последнего московского пожара и даже дал мне ознакомиться с письменной грамотой к нему самого государя Петра Алексеевича.

«Здесь иных ведомостей нет, только июня в 19-й день {1701 года) был пожар в Кремле; загорелось на Спасском подворье, от чего весь Кремль так выгорел, что не осталось не токмо что инова, но и мостов по улицам, кроме Житнева двора и Кокошкиных хором, которые остались; разломанные хоромы в Верху и те сгорели; также и садовники все от моста до моста; а Каменный мост у пильной мельницы отстояли мы; на Ивановской колокольне колокола, обгорев, попадали, из которых Большой и Успенский, упав, разбились».

— Это же в который раз пожары на Москве! — пожаловался боярин. — Ну да ничего! Наш мудрый государь повелел описать всю местность вокруг Кремля, поломать остатки деревянных строений и приступить к возведению Оружейного дома, именуемого Цейхгауз-арсенал. А строить его будет ваш господин Христофор Христофорович Кундорат.

Естественно, что я тут же осведомился, какова будет нам оплата. На что князь Одоевский ответил сразу, как о деле решенном: «Сто пятьдесят рублей годового жалованья!»

В общем, все остались довольны. Зонненберг — тем, что доставил удовольствие боярину. Князь Одоевский — тем, что выполнил указания Петра, а заодно развеял немного скуку. А я — тем, что проникаю в среду знати и что князь обещал показать меня своей престарелой тетушке, которая обожает лекарей и необычайно щедра.

— Вы быстро закрепляетесь в этом городе, — сказал Зоннеберг, когда мы шли по направлению к гостиному двору. — Глядишь, и осядете здесь.

— Вряд ли…

— Вас тянет домой?

Я пожал плечами… Нет, меня, старого бродягу, вовсе не тянуло домой. Мне хотелось снова двигаться вперед. Я не раз пытался понять, что, же я хочу найти, путешествуя по земле… Меня с детства гнало вперед Ощущение чего-то важного, нужного не только мне, но и всем людям, что я должен отыскать. Годы шли за годами. И моя неясная мечта не только не оставляла меня, но становилась все сильнее. В моем возрасте непозволительно то, что позволительно молодым романтикам. Но я ничего не мог поделать с собой Я знал, что родился на свет не просто так. И знал, что мой час когда-нибудь настанет…

И мне почему-то стало казаться, что час этот настанет именно здесь!

К середине дня небо затянулось тучами, подул порывистый ветер. Что-то тревожное чувствовалось в парящих огромными стаями птицах, в косых полосках редкого дождя, но мой заряд утреннего хорошего настроения и благостного расположения духа сохранился.

Ближе к полудню людей на улицах резко поубавилось. Улицы будто вымирали. Объяснялось это просто — в это время лавки закрываются, все люди разбредаются по домам, где спокойно обедают, а потом падают в приличествующую нормальному православному послеобеденную спячку.

Пешком возвращаясь домой, я немножко заблудился. И пришлось поплутать по городу. Зарядившись от него какой-то шальной, безалаберной энергией, покрутившись мимо проплешин недавнего пожара, мимо заборов, огораживающих владения, я наконец добрался до места более-менее чистого, опрятного и наконец увидел несколько аккуратненьких каменных домов, которые суеверно обходили местные жители, некоторые осеняли себя крестным знамением. Здесь жили мои соседи — как мне говорил старый хозяин, среди них несколько немцев-мастеровых и купцов, два армянина и грек. А к иноземцам у простолюдинов отношение настороженное.

Мой каменный, с толстенными стенами, отлично задерживающими тепло зимой и холод летом, был невелик, с чересчур большими для московских домов окнами, и состоял всего из трех комнат. Две из них были каморками, где едва повернешься. Третья же, в которой я и жил, была достаточно просторной и была заставлена немногочисленной мебелью западного образца — длинным столом с узкими и очень неудобными деревянными стульями, большим, достаточно грубо сколоченным бюро. В углу стояла широкая кровать с периной. На полках была расставлена немногочисленная утварь — глиняные горшки, тарелки, несколько блюд. В самом доме кухни не было — в Москве, которая боится пожаров, принято готовить во дворах. Но я пока ничего готовить не собирался. Со временем, если задержусь здесь надолго, найму прислугу.

На меня напала какая-то истома. Делать ничего не хотелось. А хотелось, подобно местным жителям, завалиться на кровать и заснуть. Но пересилил себя. И сел писать первый отчет герру Кундорату, где описывал мои впечатления от города и его жителей, а главное, о том, что узнал во время посещения боярских хором князя Одоевского. Стрелки часов подбирались к шести, письмо получилось длинным, но мне всегда доставляло удовольствие оставаться наедине с пером и бумагой.

Приближалось время очередного визита к пациентам, когда в дверь постучали.

Вошел болезненно полный, с пепельно-серыми волосами юноша. На ломаном немецком языке он произнес:

— Господин, меня направил господин Бауэр.

— Со мной можно говорить по-русски, — поморщился я.

— Еле нашел ваш дом, господин Эрлих, — склонил голову юноша. — Господин Бауэр не знает вашего адреса, пришлось идти к господину Зонненбергу и узнавать, где вы проживаете.

— Не зря постарался.

— Господин Бауэр просил передать, что ждет вас сегодня немного позже, часов в восемь. Господин Бауэр будет очень благодарен вам, господин Эрлих, если вы соизволите прийти в назначенный час.

— Что ты заладил — господин да господин?

— Господин Бауэр требует называть всех его знакомых господами.

— Ладно, спасибо, — я протянул юноше мелкую монету. — Это тебе за труды. И промочить язык, который не устает называть всех господами.

В восемь так в восемь. Значит, у меня будет возможность дописать начатое письмо.

Перо, ведомое умелыми пальцами, порхало по бумаге, и будто по волшебству из бездонной черноты чернил на свет являлись каллиграфически выведенные строки…

— Исполнено, — с удовольствием произнес я, беря подсыхающий лист с последней прощальной строчкой и с удовлетворением разглядывая его. Те мысли, что жгли меня, те ощущения, которые волновали меня будто получили силу закона, попав под власть написанных на листе бумаги слов… — Все, пора…

Я встал из-за стола и закутался в плащ.

И тут меня качнуло, как на палубе… Я взялся за крышку стола, чтобы не упасть.

В меня будто вонзили копье, — и копье это кололо тревогой и ожиданием…

— Пережить вечер, — чужими губами прошептал я.

Мне вдруг показалось очень важным пережить этот вечер. Почему? Пока он не таил в себе никаких угроз… Но какая-то частичка моего существа знала, что рядом затаилось что-то темное, громадное… Я ощущал это всем телом…

Я перевел дыхание и встряхнул головой. Прочь дурные мысли!

— Прочь! — воскликнул я вслух.

На улице было еще светло. Походка моя была легка. Ноги сами несли меня вперед (эх, если бы мне тогда знать куда!)

День уже выдохся, толчея на улицах сошла, как сходит вода после наводнения. Для местных привычка некоторых моих соотечественников к ночным забавам была достаточно необычна.

Ровно в восемь я переступил порог дома Бауэров. Встретил меня сам хозяин. От вчерашнего отчуждения не осталось и следа. Мне уже начинало казаться, что вчерашняя метаморфоза мне только привиделась, настолько искренен был в своем радушии хозяин дома… И все-таки меня не оставляло какое-то напряжение. Мне почему-то было здесь неприятно.

Нога у фрау Бауэр почти прошла. У изголовья ее кровати сидела младшая дочь — шестнадцатилетняя худая и жизнерадостная Эльза, не унаследовавшая, к счастью, внешности своего отца.

— С ногой легче, — проинформировала меня фрау Бауэр. — Хотя надолго ли? Нога отпустила, но теперь я вспомнила о стеснении в груди. Герр Эрлих, правду говорят, что от этого умирают?

О Господи, взмолился я, и зачем только ты наделил человечество пустым и никчемным чувством самосохранения! Перкусия и аускультация позволили мне еще раз убедиться, что легкие у фрау работают как кузнечные мехи и абсолютно чисты. Для успокоения пациентки я пообещал ей самые эффективные лекарства, привезенные из Европы, после чего хозяин дома произнес:

— Стол накрыт, Эрлих. Я не отпущу вас без того, чтобы вы не разделили со мной скромную трапезу.

— Время-то позднее, — из вежливости возразил я.

— Девять-то часов? Ну что вы! Правда, русские ложатся очень рано и встают с петухами, чтобы не проспать заутреннюю… Но я не вижу греха, чтобы вечер посидеть в доброй компании с человеком, который только что прибыл с родины…

Стол снова ломился от яств, да и вина было вдосталь! Густав Бауэр был разговорчив и доброжелателен — даже чересчур. И иногда мне казалось, что в его улыбке проглядывала нервозность. — Простукивание, выслушивание.

— Почему вы не живете с земляками в Немецкой слободе? — спросил я.

— Этот дом просторен, и обходится дешевле… К тому же благодаря новому царю отношение к нам улучшилось. Сегодня мы можем жить, где хотим.

— А раньше?

— Раньше местные жители с трудом терпели нас рядом. Упрекали, что мы им подаем дурной пример пьянством и разгульностью жизни…

— Пьянством, — озадаченно почесал я щеку. Насколько я видел, в этом деле русские сами могли подавать пример… Но мои соотечественники тоже большие любители зела вина…

В разгар ужина Густав, насытившись, позвал дочь.

— Эльза, сыграй для нас на клавесине… Она прекрасно играет на клавесине… Герр Зонненберг сказал, что у нее талант…

Его восхищения успехами дочери в музицировании я разделить не смог, поскольку играла Эльза весьма посредственно, да еще без особого желания. Мне ее игра действовала на нервы. Время от времени она бросала живые, озорные взгляды на нас, ей было бы гораздо интереснее послушать, о чем беседуют взрослые.

Потом Бауэра потянуло на философские разговоры. Люди, всю жизнь проведшие за конторкой, подсчитывая прибыли, склонны порой посудачить о высших материях, в которых ровным счетом ничего не смыслят. Впрочем, есть ли на грешной Земле человек, действительно разбирающийся в высоких вопросах бытия?

— Пятьдесят лет. Жизнь неумолимо клонится к закату, дорогой Эрлих. Как вы думаете, есть ли что-нибудь там? — Бауэр указал вверх. — И каков он будет, тот самый высший суд?

— К чему бояться смерти? — без особой охоты поддержал я умную беседу. — Для тех, кто верует в Господа, старость и смерть так же естественны, как рождение и молодость. И потом, зачем ожидать плохого от Божьего суда?

— А если душа запятнана грехами? — вздохнул Густав.

— Думаю, Бог милостив гораздо больше, чем принято считать. Иначе в вечной борьбе Света и Тьмы победил бы враг человеческий. Дьявол идет вслед за отчаянием и безнадежностью, а Бог — за надеждой и прощением.

— Лихо вы говорите, — насмешливо прищурился Бауэр. — Складно, прямо как по писаному. Прощение за грехи… А что есть грех? Непросто все это Ох непросто… Мы знаем десять заповедей. Не убий А если смертного врага? Не укради. А если ради сбережения от голодной смерти детей своих? И что я сделал сегодня — взял на душу грех или спас душу?

— А что вы сделали сегодня? — неожиданно я понял, что разговор между нами нешуточный. Густава что-то гложет, он хочет в чем-то признаться, но откровенно боится.

— Ничего, — встрепенулся он. — Это я просто так. Выпьем еще?

— Нет. Я люблю, когда сознание остается ясным. И не люблю пустых иллюзий.

— А я люблю. — Бауэр опрокинул кубок.

Через некоторое время, когда темень за окнами сгустилась, я будто очнулся от каких-то дурных чувств, накативших на меня, и произнес:

— Пожалуй, мне пора.

— Хорошо посидели, Эрлих?

— Хорошо посидели, герр Бауэр. По московским улицам можно ходить без опаски?

— Здесь вас вряд ли кто тронет… Разбойный люд шалит в основном вне городов, на больших дорогах.

На улице задул пронизывающий, гнавший отсвечивающие в свете луны серебристо-желтые облака. На крыльце Густав порывисто обнял меня, и я увидел в его глазах пьяные слезы.

Слуга дал мне фонарь со свечой внутри. Я пообещал отдать его завтра.

— Прощайте, Эрлих!

— До завтра.

— До завтра, — вздохнув, кивнул он и вернулся в дом.

Я шагнул в темноту вечера, и по спине моей поползли мурашки. Когда за мной задвинулся тяжелый засов, я вдруг почувствовал себя одиноким и беззащитным, как тогда, на торговом паруснике, терпящем бедствие близ острова Родос.

— Эх, лекарь, ты тоже стал мнителен, — подбодрил я себя шепотом. И бодро направился вперед.

Я шел по дощатому настилу улицы, подсознательно стараясь держаться на середине. Я всегда любил добрые вечера с достойными людьми, легкий разговор и хорошую еду. Мне в общем нравился Бауэр, как нравились многие люди, встречавшиеся на моем пути. Некоторые уходили, оставаясь лишь в памяти, иные навсегда оставались друзьями и могли перед Господом засвидетельствовать, что Фриц Эрлих не такой уж дурной человек и всегда старался жить с людьми по-хорошему. Вот только почему меня так давит тревога?

Шаги за собой я услышал метров через двести от дома Бауэра. Наконец размытое ощущение тревоги оформилось в резкий укол — я ощутил реальную опасность, как ощущал ее всегда каким-то мистическим чувством. За годы странствий я привык к опасностям и тревогам и побывал во многих переделках, в которых меня не раз выручало обостренное чутье.

Резко обернувшись, я увидел две тени, слишком быстро скользнувших за сплошной забор и растворившихся где-то в кустарнике. Кто они? Случайные прохожие? А может… Ох как мне не хотелось в этот вечер думать о плохом…

Пройдя еще метров пятьдесят, я окончательно уверился, что меня преследуют. Кто? Зачем? Разбойники, душегубы, злодеи? Может быть…

Я сжал рукоять длинного, очень дорогого, не тупящегося кинжала толедской стали, доставшегося мне как плата за то, что я вытащил с того света знатного испанского гранда. С этим кинжалом я будто сроднился, не расставался ни днем, ни ночью, и он не раз помогал мне в самых опасных ситуациях, выручал даже тогда, когда помочь казалось не мог никто и ничто.

По телу прошла холодная волна. Мне вдруг захотелось очутиться отсюда подальше, там, где трещат поленья в очаге, где тепло и безопасно… Так всегда бывает перед боем. Главное, не поддаться этому чувству, не впустить в душу страх. Негоже бежать от опасности — выживает тот, кто смело встречает ее.

Я широко улыбнулся, ощущая, как вслед за холодом по телу прокатывается жар, как сердце колотится сильнее, туго гоняя по жилам горячую кровь… Хорошая драка — что еще нужно после сытного ужина?!

Я обернулся. Меня в лицо ударил холодный порыв ветра, будто ветер был заодно с таинственными злоумышленниками, встал посредине улицы и вызывающе крикнул по-русски:

— Выходите, коль честь и благородство еще живы в вас! И сразимся лицом к лицу!

Будто ожидая моего вызова, из темноты вынырнули Двое. Один высокий, сутулый, резко взмахнул рукой, и я увидел, как тускло блеснуло в свете появившейся на миг луны лезвие топора. Второй, широкоплечий, с невероятно кривыми ногами, в короткой руке сжимал эфес слишком длинной для него шпаги. Лиц их я не видел, одежду рассмотреть внимательно не мог, но, по-моему, они были закутаны в темные, будто стремящиеся слиться с чернотой ночи, плащи.

— Идите сюда, — усмехнулся я, хотя мне вовсе было не до смеха. — Молились ли вы перед своей бесславной кончиной?

Я поставил на землю фонарь и приготовился к драке.

Они безмолвно, не нарушая тишину ни руганью, ни жадным сопением, отличающими людей жестоких и необузданных, коим жажда крови и смерти застилает свет, двигались ко мне. Бесшумные, словно призраки ночи Они были уверены, что мне не отпущено ни единого шанса выжить в будущей схватке. Но я считал по-другому. Фриц Эрлих, врачеватель и скиталец, никогда не станет легкой добычей презренных грабителей. Ибо кто, как не он, сражался с варварами в песках Сахары и с разбойниками в гористых лесах Шотландии! Чья рука славилась своей твердостью во время битвы при осаде русскими Нарвы в 1700 году, правда, на стороне короля шведского Карла Двенадцатого! И кого, как не его, обучал владению оружием великий боец мсье де Ла Мот. И ничего, что из оружия у меня только кинжал — в умелых руках и трость не хуже пистоля.

Итак, они приближались ко мне, медленно и уверенно, а я пятился назад, сжимая кинжал. Мой каблук наткнулся на жердь, и я ловко подобрал ее левой рукой. Теперь я почувствовал себя увереннее. Нападавшие пытались обойти меня с двух сторон, но я отступал и не давал окружить себя. Из-за туч снова выглянула луна, и я смог разглядеть под плащом одного из врагов богатый камзол. Простолюдины здесь такие не носят. А дворянам или служивым зачем грабить ночных прохожих? Что же все-таки нужно от меня этим людям?

Детально обдумать этот вопрос мне не оставили времени. В свете слабо горящего фонаря блеснул топор, который по замыслу душегуба должен был раскроить мне голову, но попал в пустоту. Я довольно ловко успел отскочить в сторону и рукояткой кинжала ударить длинного по голове. Тот со стоном — первый звук, который он издал, — повалился на землю, а я тем временем палкой отбил направленный мне в грудь удар шпаги. Я не столько рассмотрел в темноте клинок, сколько ощутил его приближение. Это чувство не раз спасало меня. Лезвие соскользнуло, легко задев мне бок. В пылу схватки боли я не почувствовал. Не теряя времени даром, я прыжком кинулся вперед и воткнул по самую рукоять кинжал в живот кривоногого, отскочил назад. Противник, не издав ни звука, будто действительно был не человеком, а демоном, родившимся во тьме этого города, упал на колени, как падают, собираясь помолиться перед смертью…

Убрав кинжал в ножны, я оглянулся и успел заметить, что длинный очень проворно пробежал на четвереньках метра три, затем вскочил на ноги и резво бросился наутек. Поистине низость чувств и трусость идут рядом.

— Сатана тебя забери! — по-немецки процедил стоящий на коленях кривоногий.

Только теперь я ощупал свой бок. Из раны сочилась кровь. Хоть боли и не было, голова изрядно кружилась.

Я нашел в себе силы склониться над противником. Как лекарь, я понимал: ему уже ничто не поможет. Но надо было попытаться выяснить причину нападения.

— Что тебе нужно было от меня? — выдавил я. — Кто ты такой? Ты убиваешь из-за денег, заблудшая душа?

— Из-за денег! Благослови меня сатана! — страшно захохотал кривоногий, обхватив двумя руками распоротый живот. Голос у него был какой-то безжизненный, шуршащий, будто пересыпался гонимый ветром пустыни сухой песок. — Ты шутишь… Ты должен за все ответить! Пришел час возмездия, Магистр!

Он плюнул мне в лицо, и на это ушли его последние силы. Кривоногий повалился на землю, глаза его закатились. Несчастный, упокой Господи его душу, расстался с жизнью.

Я еле поднялся и, с трудом передвигая онемевшие ноги, поплелся к дому Бауэра. Мне удалось добраться до него. Окна были темны, видимо, хозяева задули свечи и готовились отойти ко сну.

Я забарабанил кулаками в дверь. Наконец из-за толстой двери донеслось шарканье ног, заскрипел отодвигаемый засов, дверь распахнулась, и на пороге возник Густав Бауэр в халате и с подсвечником в руке. На его лице плясали желто-красные блики, придавая зловещий оттенок.

— Господи помилуй! — отшатнулся он, узнав меня, и глаза его блеснули зло и испуганно.

— Помогите, Густав! Меня ранили… Я… Я умираю… — прошептал я, держась за поручни лестницы.

— О, Господи! — опять воскликнул Бауэр и сделал шаг мне навстречу.

Я оторвался от поручней и готов был обессилено упасть ему на руки, но тут дверь захлопнулась, и моя ладонь наткнулась на обитую металлическими полосами дверь.

— Густав, помогите же!.. — взывал я.

— Уйди от моего дома! Сгинь, сатана! — В голосе, глухо доносившемся из-за дверей, ощущалось настоящее бешенство.

Поняв, что мне здесь не ждать помощи, я оторвался от двери и, шатаясь, поплелся к своему дому. Может, мне стоило постучаться в другое жилище, закричать, позвать на помощь, но тогда я никак не мог этого сообразить Мысли путались. Я шел, одержимый болезненным стремлением добраться до своих ворот.

Как мне это удалось?! Не знаю… Наверное, просто не оставила меня жажда жизни, которая заставляла всегда биться со смертью до последнего! И не изменил мне мой ангел-хранитель, которому всегда было со мной немало работы! Теперь бы еще открыть дверь, сделать перевязку, смазать рану живительной мазью, секрет которой я привез с берегов Африки. Только вот хватило бы на это сил…

С трудом я вновь поднялся, цепляясь за забор, устремился к двери. И в этот миг с невероятной ясностью понял, что открыть замок у меня не хватит сил и что я так и умру на этой пыльной улице, и меня похоронят на чужой мне земле. Понял бессмысленность бесконечной гонки за призраком знаний и приключениями. Смерть ставит точку всему и подводит все итоги. Земля неуклонно потянула меня к себе, призывая расслабиться, отдаться ей. Я бы с удовольствием послушался, если бы не понимал, что это навсегда. Но сопротивляться тяготению планеты уже не мог.

Солнце пробивалось сквозь грязное оконце, и его лучи высвечивали стоявшую столбом в воздухе пыль. Бок ныл и саднил, что само по себе было признаком благоприятным. Значит, я жив и ничего фатального со мной не случилось.

— Пришли в себя? Ну вот и славно, — донесся откуда-то сбоку приятный мужской голос. Со слабым удовлетворением я отметил, что говорили по-немецки. С трудом я повернул голову и увидел сидящего на скамье господина лет тридцати пяти. Лицо — приветливое, румяное, волосы — черные, длинные. Раньше я никогда не видел его. Он улыбался, и эта открытая улыбка сразу вызывала к нему симпатию и доверие.

— Кто вы? — с трудом произнес я.

— Ваш сосед Ханс Кессель.

— Ханс Кессель, — произнес я, будто пробуя его имя на вкус. Имя было обычным. И имя было немецким. Возникало ощущение, что я и не уезжал с родины. Даже на улице меня подобрал соотечественник!

— Ханс Кессель, — повторил он. — Ученый и торговец.

— Вы знаете господина Зонненберг?

— Несомненно… Как я могу не знать его?

— Это хорошо… Как я…

— Вчера вечером вы изволили упасть у ворот этого дома… Вы не знаете, что данные места облюбовала наша община?

— Знаю.

— Я не удивился, встретив соотечественника ночью… Русские ложатся спать рано… Признаться, сначала подумал, что вы пьяны — в здешних краях это не редкость. Но потом заметил кровь на вашей одежде. У вас в кармане, вы уж извините, нашел ключ от дверей и внес вас сюда, хоть это было и нелегко, учитывая ваш солидный вес и мои скромные силы. Осмотрев вас, я решил, что рана не так уж опасна, перевязал ее и насильно напоил вас снотворным препаратом, разбавленным вином. Уж простите, если я сделал что-то не так.

— Спасибо вам.

— Не стоит. Мой долг помогать ближнему… Мне кажется, вы больше устали, чем пострадали от ран.

— Похоже на то. Но, по-моему, я уже могу встать, — я сделал попытку присесть на ложе, в результате был награжден головокружением.

— Ни в коем случае! — подался ко мне гость. — Я сейчас подам вам завтрак, который специально приготовил, а вы мне расскажете, что с вами произошло. Договорились?

Я увидел, что на столе стоит посудина, именуемая здесь чугунком, а в миске дымится странным образом приготовленная курица.

— Я и не знаю, как мне вас отблагодарить… — Нужно отметить, что в жизни мне всегда везло не только на неприятности, но и на хороших людей, которые помогали мне в трудный момент преодолевать невзгоды.

— Так что же все-таки случилось? — спросил мой спаситель, протягивая тарелку с куском курицы и кубок с вином.

— Этой ночью на меня напали двое. Я сумел отбиться, но у меня не хватило проворства не пострадать самому.

— Кто же тут ночью ходит в одиночку? В это время очень много лихих людей.

— Вчера вечером мне говорили другое, — покачал я головой, вспоминая, как герр Бауэр убеждал меня, что в Московии спокойно и для опасений нет ровным счетом никаких оснований.

— Тот, кто вам сказал такое, солгал… В Москве стало в последнее время больше разбойного люда. При всей цивилизованности своей политики, царь Петр сильно разорил крестьянство. Его гигантское строительство часто происходит на костях. Население резко сокращается. Много беглых крепостных, которые шалят даже в городах.

— Да, — кивнул я, имевший возможность при путешествии по стране видеть оборотную сторону притягивания этой отсталой страны к цивилизации Разорение действительно было великое.

— Кроме того, дворяне измеряют здесь свое богатство часто даже не деньгами, а числом холопов. Поэтому считается необходимым держать при себе как можно больше людей. У некоторых по сотне слуг. А так как хозяева кормят свой подневольный люд нередко из рук вон плохо и почти ничего не платят, то холопы сами себе добывают на жизнь.

— Грабежом? — удивился я.

— Самый легкий способ заработать деньги — отобрать их у ближнего… Еще недавно улицы в Москве перегораживали решетками, как только первые огни зажигались, и у каждой устанавливался сторож. И по городу запрещалось ходить во внеурочный час, сторожа могли избить нарушителя или бросить в тюрьму. По улице можно было ходить только в случае крайней необходимости и исключительно с фонарем…

— Что вы говорите…

— В последнее время этот обычай немного позабыт. И эти меры не слишком помогали… Вообще, жизнь в Москве становится более разгульной, веселой… И странной. Русские не знают удержу в забавах и пьянстве… Так что всегда держите при себе заряженный пистоль. И привыкайте закрывать дверь на засов.

— Непременно последую вашему совету.

— Простите. Мне пора. Еду вам я оставил. Вы не против, если я оставлю вас?

— Конечно… Мне лучше…

— Если вы не против, я сообщу обо всем господину Зонненбергу…

— Да, конечно.

— Мы должны помогать друг другу. По большому счету мы одни, а вокруг нас царство варваров… И чтобы выжить, мы должны держаться вместе…

— Вне всякого сомнения, — я наконец смог приподняться. И головокружение на сей раз было гораздо меньше. Так что в помощи я больше не нуждался. Физически чувствовал себя вполне сносно, видимо, кровопотеря была незначительной.

Когда мой спаситель покинул дом, я, уже свободно передвигаясь по комнате, сам приготовил отвар из корешков, собранных одним из моих друзей ни где-нибудь, а на севере Срединного мира (так китайцы называют свою страну, хотя для нас она не в средине, а на самом краю земли), и целительную мазь Сняв повязку, внимательно осмотрел рану. Пустяковая царапина, как я и предполагал Через несколько дней смогу полностью восстановить силы и приступить к исполнению своих обязанностей.

К середине дня я почувствовал себя настолько сносно, что смог усесться за стол и приступить к занятию, которым не занимался уже две недели — заполнению дневника. Когда-нибудь, когда я уже не смогу путешествовать, я напишу о своих похождениях книгу и издам ее в назидание потомкам… Вот только заставлять себя писать — занятие нелегкое даже для такого пунктуального человека, как я. Трудно заставить себя взять в руку перо… Но когда заставишь, то обыденность отступает, и ты оказываешься в фантастическом мире, где можешь с помощью чернил вызывать воспоминания недавнего прошлого и придавать им вкус, цвет, и смысл… Это затягивает…

«В тот вечер, пронзая разбойника своим кинжалом толедской работы, я вдруг понял, что передо мной черный вестник судьбы!»

«Черный вестник судьбы»… Я ошарашено посмотрел на написанное мной только что… Я не хотел писать этого. Эти слова будто сами собой поднялись из тьмы, в которой сокрыта большая часть нашего существа.

— Черный вестник судьбы, — шевеля онемевшими губами повторил я и раздавил в пальцах хрупкое гусиное перо…

Приятно жить на свете, когда ощущаешь к себе участие людей достойных и добрых. Притом, когда участие это искреннее. Я верю в человеческую доброту. И я рад этой своей вере… Мне не хочется верить в зло, но приходится верить и в него…

— Я-то думал, что вы прикованы к постели и беспомощны. А вы выглядите весьма неплохо, — всплеснул руками заботливый господин Зонненберг, увидев меня за столом с пером в руке.

Я отметил с благодарностью, что этот занятый человек тут же, заслышав о неприятностях, выпавших на долю соотечественника, нашел время для посещения.

— И это разочаровало вас? — улыбнулся я.

— Еще бы! — захохотал Зонненберг, присаживаясь на скамью напротив меня. На нем была черная, приталенная одежда, делавшая его похожей на неуклюжую долговязую птицу. Казалось, он сейчас выйдет за порог, взмахнет крыльями и взмоет вверх с моего крыльца. — Как же мне теперь высказать свое участие и милосердие?

— В другой раз я постараюсь проваляться в постели до вашего прихода…

— Вообще-то мне нравится, что у вас есть чувство юмора. У наших соотечественников, дорогой мой Эрлих, как ни прискорбно, оно почти всегда напрочь отсутствует.

— Еще несколько подобных переделок, и я тоже лишусь его…

— Неприятная история, должен сказать… Наверняка вчера произошла случайность. Из тех, что бывают нечасто Я поставил в известность местные власти и как раз ожидаю от них ответа.

— Откуда вы узнали о нападении на меня?

— Рассказал ваш сосед. Прекрасный человек, надо заметить. Достойный ревнитель нашей церкви. Он любим всеми нами.

В этот момент появился без стука и спроса приземистый ярко-рыжий человек, одетый небогато, но добротно. Он кивнул мне и сухо поздоровался с Зонненбергом.

— Очень хорошо, что вы здесь. Будете переводчиком в нашей беседе с господином Эрлихом. Я пришел спросить о трагическом происшествии, дабы принять меры к воцарению спокойствия.

Я понял, что это чиновник Земского приказа (так здесь именуются власти), и сообщил ему, что отлично владею русским.

— Ах так? Тогда это меняет дело!

На казенные вопросы я отвечал скупо Зонненберг комментировал время от времени мой рассказ взволнованными восклицаниями типа: «Ох какой ужас!», «Как же вам повезло, мой друг!».

Я ничего не утаил в своем рассказе, кроме, разумеется, некоторых сомнений, связанных с брошью, и подозрений по поводу участия в этом деле герра Бауэра. С этим мне предстояло разобраться самому.

— Но все же кто мог напасть на вас? У нас большой город, и я не могу гарантировать, что мы сможем без вашей помощи найти злодеев.

— Придется искать только одного, — ответил я. — Второго мне удалось заколоть кинжалом. Легче опознать погибшего, чем выспрашивать о нем.

— Очень сожалею, но вы ошибаетесь. Никакого трупа мы не нашли.

— Он был таким… — я поискал подходящее слово. — Мертвее не бывает, уверяю вас!

— Трупа в том месте не находили, — недовольно повторил чиновник.

Я вынужден был поверить его словам. И от этого мне стало как-то не по себе… Куда мог подеваться труп? Я не мог себе представить. Но что мой враг был мертвее мертвого я знал наверняка.

Вскоре все формальности были завершены, и чиновник покинул дом.

— Я же видел, что один из грабителей отдал Богу душу, — угрюмо произнес я.

— Какая разница… К тому же местные жители так живучи…

— Насколько я понял, это были вовсе не местные жители.

— А кто же? — с интересом спросил Зонненберг. — В Москве очень много иностранцев… Здесь не счесть греков, персиян, турок, татар…

— Это были точно не татары, — усмехнулся я. — Это были немцы.

— Не может быть! — протестующе воскликнул Зонненберг.

— Это были немцы! И эту горькую истину я утаил от чиновника.

— Сколько неприятностей на мою несчастную голову. Вы не представляете, как спокойно жили мы еще недавно. И тут это нападение. А к тому же, как вы говорите, его совершили наши земляки. Да еще Бауэр…

— Что Бауэр? — встрепенулся я.

— Да не беспокойтесь. Ничего особенного. По-моему, он заболел. Я сегодня нанес ему визит, касающийся наших деловых, кстати, выгодных обоим, дел. А он даже принять меня не смог. Мне передали, что он очень плохо чувствует себя…

— Он плохо чувствует себя, — механически повторил я.

— Что-то не так? — обеспокоился Зонненберг.

— Не обращайте внимания… Действительно, слишком много зловещих событий сразу… Слишком много…

Я ошибался… Я еще не представлял, что такое воистину зловещие события… И что такое настоящий страх!

Я боялся оставаться один. Одиночество заставляет думать. А думать мне не хотелось. Я уже ощущал, что мысли мои заведут меня далеко. В такие дали, где каждый шаг делать было жутковато…

Какое лекарство от неприятных чувств? Я знаю одно из лучших! Я вытащил из своего походного ранца серебряную флягу, в которой был шнапс. Налил себе наперсток. Выпил. Потом еще… Горячительный напиток не оказывал на меня никакого действия. Мне хотелось отвлечься, забыться, но чувства, наоборот, приходили в смущение…

— Ох, Эрлих, почему тебя занесло сюда, на край света, — вздохнул я, проведя рукой по книге, куда записывал свои похождения…

И опять ощутил одиночество. Потерянность…

Тщетно заливая эти чувства, я сделал еще пару глотков.

— Тысяча чертей, — прошептал я.

Дурные мысли все-таки пошли стройными рядами в атаку на мое сознание. Они не давали мне покоя. И я постепенно сдавался им… Итак, в какую же круговерть я угодил? — назойливо свербили меня вопросы. В чем подоплека ночного покушения? То, что я подвергся нападению не простых разбойников, было ясно. Грабители не стали бы уносить труп сообщника и вообще не вернулись бы на место убийства. Уж мне-то хорошо известны их трусливые повадки.

Самое противное во всем этом — скорее всего у убийц была какая-то связь с добрейшим герром Бауэром.

Я вспомнил страх и ненависть, вспыхнувшие в глазах Густава, когда он захлопнул дверь своего дома передо мной, окровавленным, умирающим, молящим о помощи.

При здравом рассуждении видно было, что он просто предал меня. Он, и никто другой. Сознательно отложил в тот вечер мой визит до более позднего времени. Для того чтобы отдать меня в руки убийц! И недаром он сказал мне тогда: «Прощайте!» Он действительно прощался со мной навсегда, зная, что нам уже не суждено больше свидеться. Это-то он отлично понимал, забери его дьявол!

В груди моей закипала ярость. Так ошибиться в человеке, который казался мне добродетельным и честным! Что такого я ему сделал? За что он меня ненавидит? За что?

Бауэр — обычный, добросовестный, честный в делах лютеранин, у которого хорошо идет торговля, у которого добрая жена и послушные дети и которому в жизни ничего больше не надобно. Это внешне. А что скрывается у него в голове? Какие черные мысли и замыслы, какие злоба и страх? Да, с самого начала он был предупредителен, вежлив по отношению ко мне. И в один миг все это сменилось ненавистью. Я не давал ему ни малейшего повода. Я нигде не перешел ему дорогу, ничем не помешал. Он не знал меня раньше. И все-таки он страстно возжаждал моей погибели. Почему?!

Я припомнил мой первый визит к нему. Все шло нормально. Второй визит кончился застольем. И тоже ничто не нарушало спокойную беседу. До момента, пока… Да, конечно! Пока взгляд его не наткнулся на брошь. Но почему она пробудила в почти незнакомом человеке такую злобу по отношению ко мне? Вещь, безусловно, дорогая, но, чтобы честный немецкий купец из-за нее связался с разбойниками — это невероятно, но ведь я хорошо помнил, что, именно когда он увидел ее, кровь отхлынула от его лица. На нем появилось странное выражение. Это была не алчность. Это было нечто большее Точно, это был страх. Даже не страх, а ужас!

Брошь. О Господи! Что с ней связано? Откуда она? Уж не приснилась ли мне вся эта чертовщина?

Я резко поднялся со скамьи, потянулся к ларчику. Вспотевшая рука нервно соскользнула с замочка. Наконец я повернул замочек, ларец открылся. Я достал из него брошь и положил перед собой на стол.

Солнце клонилось к закату, и красные его лучи играли в гранях огромного рубина. Будто капельки крови мелькали в нем. Да, да, капельки крови, которую недавно пролили, Еще неизвестно, сколько крови уже омыло эту безумно красивую вещь, сколько жертв было ей принесено. Откуда она, какая загадка в ней сокрыта?

— Камни имеют душу, — произнес я фразу, когда-то давным-давно слышанную от одного старого, видавшего виды, немного безумного искателя философского камня, с которым меня свела судьба в столице алхимиков Париже. — И душа эта может быть доброй или злой.

Начинало темнеть, а я все смотрел на брошь, не в силах оторваться от ее мрачного очарования.

— Встречаются камни, которые питаются кровью, — вслух произнес я еще одну фразу старого алхимика.

Тут меня что-то укололо. Потом я понял причину — неясный шелест у дверей.

— Тысяча чертей, — прошептал я, внутренне побираясь. Кто ты — поздний гость? И что мне ждать от тебя?

Я взял пистоль, с которым твердо решил не расставаться, и прицелился в тень, возникшую у входа.

— Стой, или этот шаг будет последним! — крикнул я громко и, к моему неудовольствию, тонко. Я был взволнован.

— Вот теперь я вижу, что вы вполне здоровы, — донесся до меня голос моего соседа, который подобрал меня ночью у дома и спас тем самым мою жизнь — герра Кесселя. — Почему в темноте? Бережете свечи?

— Просто задумался.

— Я не вовремя?

— Вы всегда вовремя, мой спаситель. Проходите. Мы зажгли свечи.

— На вашем месте я бы закрывал двери…

— Да… Да, — кивнул я, досадуя, что после всех невзгод не только не дисциплинировался, но непозволительно расслабился. Как я мог оставить незапертой дверь?!

— Какая прелестная штучка. — Кессель взял брошь со стола и внимательно посмотрел на нее.

— Вы находите ее красивой?

— А разве может быть иначе? Какая филигранная работа. Какой занятный рисунок… Кстати, вы знаете, что он означает?

— Не знаю, — ответил я.

— Это знак борьбы Света и Тьмы. Во время моего обучения в Пражском университете был у меня увлеченный всеми тайными учениями старый уважаемый учитель. И он надежно вбил в мою голову премудрости, в которые я, впрочем, никогда особенно не верил. Он говорил, что подобные исключительные вещи обладают таинственной силой и бывают только у избранных. Он бы наверняка сказал, что этот уникальный рубин — камень силы. Он же — олицетворение нашей зависшей в пустоте планеты. А изумрудная змейка — символ власти над миром, она готова стиснуть землю в своих недружественных объятиях.

— Мне эта брошь досталась случайно.

— Если верить мистикам, такие вещи случайно никому не достаются. По словам Грубера, нет случая там, где действуют скрытые от нашего глаза силы и закономерности, стремления и возмущения.

— Этот ваш Грубер был несерьезным человеком?

— Это верно, несерьезным, — засмеялся Кессель. — Поэтому я не пошел по его стопам. Меня интересует природа, в ней одной отражен Божий промысел. Остальное же все — пустые выдумки или происки врага рода человеческого.

— А кто же те избранные, кому суждено владеть такой брошью? — неожиданно эта тема заинтересовала меня.

— Подобная брошь может достаться только Магистру.

— Кому? — Меня пробрал озноб, ведь именно так называл меня разбойник перед смертью.

— Магистру магии, обладателю черной силы.

— Святой Боже Иисус!..

Видимо, я побледнел, поскольку Кессель, с тревогой посмотрев на меня, поспешил успокоить.

— Слушайте, Фриц, я рассказываю все это, чтобы позабавить вас, а не для того, чтобы портить настроение и здоровье. Все это глупости… Кстати, я — не лекарь, но знаю рецепт от дурного настроения.

— И в чем он?

— Он очень прост, — Кессель достал из большой кожаной потертой сумки, с которой, должно быть, никогда не расставался, темную бутыль вина и с улыбкой поставил на стол.

— Это хорошее вино, герр Эрлих. Французы — люди пустые, необязательные, но я готов им простить все из-за того, что они делают божественный напиток…

Он подошел к полкам, на которых была расставлена посуда, взял две объемные металлические кружки, со стуком поставил на стол и разлил по ним красное вино.

— Прозит!

Я пригубил вино. Оно было густое, немножко терпкое и очень вкусное.

Мы выпили… Потом еще. Так, за беседой, которая сама собой плавно текла под хорошее вино, при свете зажженных в серебряном подсвечнике трех свечей, мы освоили полностью эту бутылку… Как ни странно, опьянения я не почувствовал. Наоборот, голова стала ясной, мысли четче.

О чем мы говорили с Кесселем? О пустяках. О светской жизни в Европе. О тонкостях политики, которая по большому счету, касалась не нас, а королей.

— Я вас совсем заговорил, герр Эрлих, — внезапно спохватился Кессель. — Вам необходимо выспаться.

— Наверное, вы правы, — кивнул я, чувствуя, что мне не хочется спать. Но и после его слов я ощутил, что разговор меня утомил. Мне захотелось остаться одному.

— Я навещу вас завтра. — Он поднялся со скамьи и взял свою кожаную сумку, забросил на плечо.

— Я всегда рад вам, Кессель, — я ощущал растущую симпатию к этому человеку и был доволен, что у меня хороший сосед, с которым можно провести за добрым разговором длинный вечер.

— До завтра, дорогой друг.

— До завтра, герр Кессель. И спасибо…

После ухода гостя, я так и замер за столом, глядя на оплывавшие в подсвечнике свечи. Воск сгорал, таял, отекал вниз, нарастая на серебре подсвечника. В этой трансформации воска в свет и тепло было что-то фантастически притягательное. Вид горящих свеч вызывал в душе какое-то сладкое томление, которое постепенно начало переходить в дрожь, и неожиданно отозвалось тревогой. Сначала тревога была неопределенная, ни к чему конкретно не привязанная. Я попытался задвинуть ее подальше, понимая, что очарование этого вечера сейчас будет уничтожено. Но ничего не мог поделать с собой… Вслед за ветерком душевной тревоги у меня внутри повеял холодный ветер, который принесли с собой слышанные недавно слова.

Магистр… Рубин — камень силы и символ нашей планеты… Змея, сжимающая мир… Сказки, обычные сказки. Но почему они запали в мою душу? Откуда эта тревога?

Я ощутил, как сердце заколотилось сильнее. Это уже никуда не годилось. Что со мной происходит?

Лучший способ борьбы с досадными, назойливыми, как местные огромные и жадные комары, чувствами — холодный разум, который скальпелем отсекает все ненужное.

В конце концов, что тревожит меня? Эта брошь — просто красивая вещица, которую нужно попытаться вернуть в ближайшее время хозяину дома. А насчет ее мистических свойств — Кессель, кажется, просто хотел поддержать разговор. К тому же он сам признался, что не верит в эту ерунду. И скорее курицы залетают, чем я, честный протестант с вполне здравым рассудком, поверю в эту чушь!

Но почему сердце бьется все сильнее? И почему я не могу сдержать ту волну, которая накатывает на меня?

— Брошь, брошь, — повторил я…

И на меня накатила горячая волна… Никогда раньше со мной не было ничего подобного. Я ощутил, что во мне просыпается что-то мощное, неизведанное, дремавшее долгие годы. И это что-то непоправимо влекло меня вперед. Куда? Если бы знать!

Свет свеч расплылся в моих глазах. Потом в глазах потемнело, как при обмороке, но в обморок я не падал. В сознании вдруг разом вспыхнули картинки, зазвучали обрывки мыслей, чьи-то чужие, далекие слова.

Бауэр… Магистр… Брошь… Восточный, с почерневшими остовами выгоревших изб город… И книга! Да, именно книга!

Книга… Может, в ней ответ?!

Вокруг меня все прояснилось… Я сжал пальцами виски. Огляделся. Ничего не изменилось. Я сидел в той же позе за столом, и свечи ничуть не оплыли. Значит, этот припадок — или как его еще расценить — длился несколько секунд…

В тот миг я должен был испугаться произошедшего со мной… Но я не испугался. Вообще, если посмотреть на все здраво, я вел себя странно. Будто я это был не совсем я, а во мне просыпался кто-то другой, иной, не похожий на меня…

Книга, книга, книга…

На онемевших ногах я, качаясь и держась за стену — пол вдруг потерял устойчивость, побрел в угол, схватил ларец. И вытащил из него ее. Ту чертову Книгу…

Когда я коснулся ее, пальцы будто приморозились к ней на миг…

Я положил книгу на стол. Открыл ее.

Первая страница. Латинский текст Этот мертвый язык я знал так же хорошо, как родной немецкий. И без труда прочел: «Книга эта влияние имеет огромное, но даны ее тайны только тому, кто от рождения и по свойствам души Магистром зваться должен».

«По рождению или по свойствам души». А если…

Голова у меня была все такая же легкая, какая-то гулко-пустая. И нервное возбуждение во мне росло по мере того, как я перелистывал древние страницы. Фолиант лежал на грубо сколоченном деревянном столе, и мне казалось, что в темноте, рассеиваемой лишь слабым светом свечей, он тоже начинает сиять.

Я все перелистывал пожелтевшие от времени страницы, исписанные бог знает сколько столетий назад давно уже отошедшим в ад человеком. Могли он предположить, что через сотни, а может, тысячи лет в его убористый текст будет вчитываться лекарь-бродяга, всю жизнь считавший себя самым обыкновенным человеком. Наверное, этот автор мог предположить и такое — ведь подобные книги пишутся людьми, для которых круг тайн гораздо шире нашего. Впервые в жизни я по-настоящему, душой, стал осознавать, насколько неизведан и загадочен подлунный мир, в котором мы обитаем. И какая жутковатая, и вместе с тем притягательная мудрость может скрываться в таких вот дьявольских книгах.

Пробежав глазами страниц двадцать, я обхватил голову руками. Я чувствовал, что подхожу к грани, за которой смогу обрести власть не только над просты ми смертными, но, возможно, и над сильными мира сего. В тот вечер я принял эту истину сразу, будто всю жизнь ждал ее.

Прочитанное намертво отпечатывалось в моей памяти, будто в ней изначально подготовлено специальное место. Я впитывал сведения о древнейшей из наук…

Нельзя упрекнуть меня в том, что я сразу сдался Злу Некоторое время какой-то отдаленный голос вопил во мне: «Нельзя!!! Не делай этого!!!» Но он становился все тише. И вот мне уже стало неважным, от Бога идет Сила или от сатаны. Или от них обоих.

Главное, что Сила была на свете. И она выбрала меня. Или я выбрал ее!

Да, я ощущал в себе Силу, связанную напрямую со Знанием, и не мог противостоять ее магнетизму. «Я все могу!» — эта мысль буквально жгла мой мозг.

А потом я четко осознал, что в меня вселилось могущество Зла. И воспринял это совершенно спокойно…

Я с трудом поднялся. Вновь открыл ларец Вытащил брошь. Бережно приладил ее на груди. Без нее ничего не удастся. Без нее меня ждет неизбежная мучительная гибель. Брошь предохранит меня от страха и опасностей, которым, словно эфиром, пронизан весь мир. Волшебный камень защитит меня. А еще… еще это мелок, будто специально оставленный для меня в ларце. Я раньше не обращал на него внимания, но теперь понял, что он-то мне как раз и нужен. Я не думал, зачем это делаю, чего хочу достигнуть. Просто я должен был это сделать. И остановиться я уже не мог.

Встав на колени, я очертил мелом почти ровный круг, метра три диаметром. Внутри еще один, поменьше. Возбуждение мое нарастало. В голове гудело, будто она сделана из чугуна, и по ней бьют колотушкой. Я едва сдерживался. Так, что там дальше? Пентаграммы… Имена четырех охраняющих демонов с разных сторон. Звезда, а в ней цифры — 1, 3, 7, 11.

Трясущимися пальцами я перевернул страницу и дрожащим голосом начал читать:

— О, всесильные духи Юпитера, я зову и призываю вас именем Сатаны, Люцифера, Андрамилеха, Ахримана и других великих теней Зла…

Мой голос крепчал, в нем появлялась уверенность, да и сам я, ощущая свою власть, распрямлялся, бесстрашно глядя перед собой.

Я знал, что мои слова не пропадут. Что каждое из них отзовется ураганом в каких-то иных мирах.

И я был вознагражден.

Передо мной возникло голубое сияние, вскоре превратившееся в вихрь, бушевавший вокруг очерченного мелом круга. Внутрь круга вихрь проникнуть не мог, но даже здесь, в безопасности, я ощущал, каким ледяным холодом и кошмаром веет оттуда.

— Я, повелитель, призываю тебя…

Вихрь стал желтым, в нем начали мелькать неописуемые клыкастые пасти, змеиные тела, какие-то странные хвосты и когти. Все это истекало гноем, рвалось ко мне, клацало челюстями, а надо всем разносился вой, от которого кровь становится холодной, как талый снег. Но теперь я знал, что это всего лишь элементалы — духи стихий. Их нет смысла бояться. И сейчас мне нужны не они. Нет, не они!

— Повелеваю тебе прийти к кругу моему, чтобы выполнить волю мою. Если же ты этого не сделаешь, то поражу я тебя огненным мечом, стократно усилив страдания твои в геенне огненной!

Вихрь заблестел, заиграл багровыми и фиолетовыми всполохами, и вот из него возник гигантский дракон с шипами., перепончатыми лапами, клыками и маленькими злыми, почти человеческими глазками. Как он мог поместиться в комнате? Впрочем, комнаты уже не было. Вместо нее было бесконечное, заполненное мельканием и вспышками пространство. На спине дракона восседал король, в белоснежной мантии, со скипетром в одной руке и пылающем факелом — в другой. Его синее лицо было безжизненным и отвратительным. Он прохрипел-прошуршал-прошелестел, и его глас отдавался в каждой частичке моего существа:

— Я пришел к тебе, повелитель, чтобы исполнить волю твою. Я покорен тебе. Я выполню все, что ты пожелаешь. Что ты хочешь, великий хозяин? Что ты хочешь, великий? Что ты…

Тут я осознал, что не могу произнести ни одного слова. Все закружилось передо мной, пол закачался и стал уходить из-под ног. Я должен был удержаться, не имел права потерять сознание. Это означало бы смерть. Я не мог понять почему, но твердо знал, что должен выстоять. Должен одолеть злого демона Юпитера.

Между тем глаза демона, совершенно мертвые и вместе с тем горящие каким-то зеленоватым, дьявольским огнем, впились в меня. Кроме этих глаз, я уже ничего не видел. В тот миг я отчетливо представил себе, что такое ад. Это тысячелетия под таким холодным, страшным взглядом.

— Я все понял, — прошипел король, и дракон встал на дыбы.

— Что ты понял?! — воскликнул я испуганно. — Я ничего тебе не говорил. — Ведь я сам еще не знал, что хочу от него.

— Все понял! — Дракон взвился в захватывающем танце. Цвет его постепенно темнел, пока не стал черным. И вот на его месте не осталось ничего, кроме клочка тьмы. Я осознавал, что произошло нечто непоправимое, невероятное, и всячески пытался вернуть утраченный миг…

— Что ты понял?

Тут тьма распахнулась, и я увидел, что передо мной вовсе не король в белоснежной мантии, а безобразная старуха в черном плаще.

— Я все понял, повелитель!

— Подожди…

Но я уже ничего не мог сделать. Пол ушел из-под моих ног, и я как подкошенный провалился в какую-то бездонную яму. Мир в моих глазах померк.

Вот так и приходит смерть! В образе черной, отвратительной старухи…

Когда я очнулся, то увидел над собой землистое незнакомое лицо. Оно было безобразно — огромный горбатый нос, холодные бесцветные глаза, кривые желтые зубы, гнусная зловещая ухмылка. Что это? Очередной призрак, вызванный из эфирных сфер дьявольской книгой? А кто теперь я сам? Магистр? Путешественник? Лекарь?

— Он пришел в себя, — послышался голос Зонненберга.

Я повернул голову и увидел его длинную фигуру, а рядом моего соседа, господина Кесселя. Значит, нависшее надо мной лицо принадлежало не демону, не призраку, а просто незнакомому мне человеку.

— Что происходит? — с трудом произнес я.

— Я нашел вас утром, — пояснил с готовностью Кессель. — Вы вновь были настолько неосмотрительны, что оставили дверь незапертой. Вы лежали на полу, и я подумал, не случилось ли непоправимое. Однако вы оказались живы, просто были без сознания. Я положил вас на кровать и послал за господином Зонненбергом, Он в свою очередь пригласил вашего коллегу доктора Винера.

Страшный человек, так напугавший меня, учтиво поклонился.

— Доктор Винер прибыл в Москву не так давно, но уже успел снискать уважение высокими моральными качествами и хорошим знанием лекарского дела, — сказал Зонненберг.

Винер вежливо улыбнулся, но эта улыбка напоминала скорее оскал тигра-людоеда перед завтраком.

— Что со мной было? — спросил я.

— Вы немного переутомились. — Голос лекаря был под стать внешности — скрипучий, каркающий, И мне показалось, что в нем была с трудом скрываемая неприязнь.

— Голова у меня как после хорошего похмелья…

— Ничего удивительного, друг мой, — произнес Зонненберг. Виду него был усталый, и, похоже, его врожденный оптимизм сегодня несколько пошатнулся. — Поездка, новый город, новые люди, схватка, ранение. Ничего удивительного…

— Сколько сейчас времени?

— Полдень.

— Святые угодники! Выходит, я пробыл без сознания четырнадцать часов!

— Выпейте настойку, — проскрипел лекарь Винер, протягивая мне мензурку.

— Валерьяновый корень?

— Гораздо лучше. Да вы пейте, Пейте…

Я проглотил неприятную на вкус жидкость. Никак не мог определить, что же это такое, хоть и знаю немало снадобий и самых диковинных лекарств. По телу пробежали мурашки, но вскоре мне стало легче. Сознание прояснилось, исчезла отвратительная тошнота. Переживания прошедшей ночи потускнели, и мне подумалось, что все это было лишь страшным сном. Брошь, демоны, власть над силами ада Дракон. Старуха. Плод воспаленного воображения!

— А теперь вам придется побыть одному, Друг мой, — с сожалением произнес Зонненберг. — Я вам вчера говорил, что неприятности и несчастия обрушились на наших земляков. Но тогда я еще не предполагал их масштабов. Прискорбный долг сегодня ожидает нас.

— Какой долг?

— Герр Бауэр умер этой ночью.

— Как умер?! — воскликнул я, и, видимо, на моем лице отразился неподдельный ужас. Все загадочные события минувших дней вновь всплыли в моей памяти.

— Не надо так переживать. — Положил мне на плечо руку Зонненберг. — Все мы смертны. Умер. Да, умер. Он был добрым человеком. Большая потеря для всех нас.

— Вы что-то скрываете…

— Помилуйте! Что я могу скрывать? К сожалению, умер он не своей смертью Его убили. Закололи… Кинжал в груди.

— Я так и предполагал…

Перемена на моем лице не укрылась от лекаря Винера.

— Вам снова плохо? — он подался вперед, и меня опять передернуло от его внешности.

— Нет, просто я страшно устал, — я прикрыл глаза.

Наконец, заботливость моих земляков стала истощаться, и мне удалось, заверив, что я не собираюсь умирать, остаться одному.

Они ушли, пообещав сегодня же наведаться опять. Я с трудом встал. Книги и броши на столе, где я их вчера оставил, не было. У меня вновь закружилась голова и засосало под ложечкой. Захлестнуло чувство ужаса. Страх, посетивший меня при известии о смерти Густава Бауэра, был лишь слабой тенью, ручейком по сравнению с потоком животного ужаса при мысли о возможности утраты этих вещей… Мне даже думать не хотелось о том, что брошь и книга могут быть утеряны навсегда.

Забыв обо всем на свете, в том числе о собственном недомогании, я, тяжело дыша, заглядывал под лавки, вытряхивал коробы, стоявшие в углу, обшаривал сак вояж, но бесполезно. Хотелось выть. Может быть, я еще не пришел в себя после обморока, в моем поведении было что-то недостойное и странное, но я не мог сдержаться. Отчаяние навалилось на меня невыносимым грузом.

Я опрокинул со злости скамью. Хотелось сокрушить все, и, возможно, я занялся бы этим, если бы хватило сил. Но в тот миг я смог лишь упасть на ложе и безжизненно уронить голову на ладони. Неизвестно, что было бы дальше, если бы мой взгляд не упал на полку, на которой стоял ларец.

С замиранием сердца я открыл его. И — о радость! — книга и брошь были там. Я потерял голову и не удосужился посмотреть туда, где и должны были находиться указанные предметы.

Скорее всего ларец поставил на полку Кессель, нашедший меня. Я присмотрелся к доскам пола. На них остались едва заметные следы мела. Видимо, Кессель позаботился и об этом. Спасибо ему, иначе не было бы конца расспросам гостей, увидевших колдовской круг, исписанный пентаграммами. И вдвойне спасибо, что он держит язык за зубами…

Я положил книгу и брошь перед собой на столе. Возбуждение проходило, возвращалось спокойствие Я не мог оторвать глаз от вещей, которыми не имел права владеть.

Мне вспомнились слова демона «Я понял!». Что он понял? Какое задание от меня получил? Какая мысль жгла меня в тот момент?.. Бауэр! Конечно, Бауэр! Я был возмущен его предательством и желал порвать его в клочья… А что, если демон уловил эту мысль? И именно это понял?

И неужели это вещи явились причиной смерти Бауэра? Если быть точным, то причина могла крыться не в них, а во мне. В какой-то темной стороне моей души, проявившейся этой ночью, когда мной были вызваны призраки великого Зла и бездонной Тьмы мира.

Но хотел ли я смерти Бауэра? Злой блеск его глаз, когда он грубо захлопнул дверь передо мной, истекающим кровью и надеющимся на милосердие и христианское сострадание, я не забуду никогда в жизни. И вот мое озлобление привело к непоправимому.

Рукавом я вытер выступивший на лбу холодный пот. Меня наполняла какая-то гулкая пустота от мысли, что скрытые в глубинах моего сознания злые думы и помыслы могут реализоваться и служить преумножению зла в мире.

Я тряхнул головой. О чем это я думаю? Что за чушь? Неделю назад я высмеял бы того, кто осмелился бы заявить, что подобное может прийти в мою холодную, здравомыслящую голову. Ночные призраки мне только привиделись — в этом нет сомнения. И поводом к тому явились потеря крови, жестокие испытания и даже просто новизна ощущений в новом городе. Смерть Бауэра? Случайность. Несомненно, жестокий случай, совпавший с моим бредом. Мало ли кто мог убить его. К тому же трудно себе представить, что дьявольские силы стали бы пользоваться таким прозаичным оружием, как кинжал. Гром и молнии куда более подходят для них. Хотя, конечно, всякое может произойти в этом непознанном мире. Всякое… Но нет, нельзя позволить иллюзиям захватить меня в плен.

Я никак не мог прийти к какому бы то ни было выводу. Неизвестность терзала меня. Сомнения досаждали похуже пытки огнем. И не обрести мне хоть толику покоя, пока я не уясню, что же было со мной ночью — горячечный бред или странная, непостижимая действительность Я должен был ответить себе на этот вопрос, чего бы это ни стоило…

Что делать? Сначала надо просто собраться и встать. Дойти до Бауэра. И там разузнать все, что можно об убийстве. Зачем? Я пока не знал.

Да, я обязан встать и, превозмогая себя, идти. Идти, пускай после этого я снова свалюсь с ног. Это будет после…

Несмотря на то что на улице было не холодно, я до подбородка закутался в теплый плотный черный плащ, который, впрочем, не мог меня защитить от внутреннего холода, надвинул на глаза треуголку и вышел на улицу.

Бауэр лежал в гробу, и на его лице было написано вселенское спокойствие. Мне стало жаль его. Болезнь сильно ослабила меня, я начал терять контроль над своей волей, поэтому, вне зависимости от моего желания, на глазах выступили слезы. Да, мне было жаль Густава Бауэра, несмотря на то, что он отдал меня в руки наемных убийц. Перед лицом смерти все равны. А в этой смерти я чувствовал свою прямую вину, хоть мой рациональный ум и восставал против этого.

Родные погибшего находились на скамейке в углу. Дочки его, обнявшись, плакали, их утешал Зонненберг. Жена Бауэра была настолько потрясена утратой, что у нее просто не хватало сил на стенания и слезы. Ее тихая, уютная жизнь разлетелась в одну ночь, смерть мужа коснулась ее своим черным крылом.

— Мне жаль. Мне право очень жаль, — достаточно неуклюже выразил я им свое глубокое сочувствие. Должно быть, я был очень бледен при этом. По крайней мере Зонненберг укоризненно покачал головой и, взяв меня под руку, отвел в сторону.

— Очень благородно, что вы откликнулись на горе этой семьи и не пожалели сил, чтобы прийти. Но, право же, стоит ли так рисковать здоровьем?

— Это моя обязанность. Как погиб Густав?

— Трудно сказать. Вряд ли кто сумеет ответить на этот вопрос. Разве что убийца, если его поймают. Знаю только то, что оружие убийства — кинжал.

Зонненберг подвел меня к тумбе, где стоял большой медный поднос, покрытый зеленой тканью, и приподнял ее. На подносе лежал кинжал с потеками крови на гладко полированном лезвии. Рукоятка его была богато инкрустирована драгоценными камнями.

Я нагнулся над подносом, и тут же дыхание мое прервалось и пол заходил под ногами. На рукоятке кинжала был рисунок змеи, опоясавшей солнце! Сила, стискивающая в своих объятиях наш мир! Древний символ Силы! Да, да, точно такой же рисунок, как на броши!

Я почувствовал, что падаю, но тут крепкая рука подхватила меня. Я повернул голову и увидел на безобразном, злом лице моего коллеги лекаря Винера жуткую гримасу, которая, вероятно, должна была выражать человеческое участие.

— Осторожнее, герр Эрлих. Вы бесшабашны и рискуете своим здоровьем, — укоризненно прохрипел он.

— Если бы только им, — угрюмо ответил я, и увидел, как лекарь приподнял удивленно бровь.

— Я бы на вашем месте присел, — он взял меня под локоть и провел в соседнее помещение к неудобному Деревянному стулу с жесткой подушкой на сиденье. Через эту проходную шли люди прощаться с телом.

— Спасибо…

— Не за что… Не переутомляйтесь, герр Эрлих. Я буду следить за вами, — улыбнулся он. И фраза прозвучала весьма двусмысленно… И как-то многообещающе…

Мне было очень плохо. Не столь страдало тело, сколь дух. В один миг весь мир изменился. Все то, что было твердым, стало зыбким, а зыбкие интуитивные истины стали незыблемыми мощными монументами. Получалось, что тончайший мир идей, мир стихий, намного более реален, чем вся моя прошлая жизнь — бесконечные, бессмысленные странствия, накапливаемые по крупицам, но сейчас кажущиеся бесполезными и лишенными какой-либо ценности знания. Все это только моя предыстория, предшествие пробуждения истинного Я, наделенного непостижимым для холодного разума могуществом. Да, могуществом, чьим рабом предстоит мне стать. В глубине души я понимал: противиться моему новому назначению, этой темной силе я уже не могу. Ничего не получится, как бы мне этого ни хотелось. Эта жестокая действительность выше меня.

Среди прощавшихся с телом я увидел моего доброго соседа герра Кесселя. Он сдержанно, соответственно моменту, но приветливо улыбнулся мне. А когда отдал свой скорбный долг, подошел ко мне.

— Вы очень бледны. Пойдемте. Вы не доберетесь до дома один.

Помощь его пришлась очень кстати, поскольку земля под моими ногами штормила, и мне все время казалось, что я упаду. Сознание уплывало, и только усилием воли я удерживал связь с окружающим, хоть предметы и расплывались. Волной накатывал жар. И дышать было трудно. А сердце колотилось часто и сильно, как копыта рвущейся вперед галопом лошади.

— Вы совсем не жалеете себя, Фриц, — сказал Кессель, помогая мне поудобнее расположиться на скамье в моем доме.

— Хотите пива? — спросил я, переводя дыхание. Мне стало немного легче, и я твердо решил не сдаваться болезни, и вообще как можно меньше демонстрировать свое состояние. Мне сегодня уже надо ели всеобщая забота о моем здоровье. — Местные жители совершенно не знают толк в этом божественном напитке.

— С удовольствием.

Мы выпили из больших кружек, и мне стало полегче. Тревога немножко отступила, но я знал, что она рядом и готова броситься на меня вновь, как хищник из зарослей.

— Не люблю эти скорбные дела, — вздохнул Кессель. — Расстраиваюсь. Знаете ли, обостренное чувство жалости… Знакомо оно вам?

— Несомненно.

— Мне оно мешает жить с младых лет. Вокруг так много несправедливости. Каждый день видишь то, что Ш не может не вызвать сострадания. В результате жизнь становится сущим адом.

— Вы правы, — его слова нашли отклик во мне. — Это чувство владеет и мной. Может быть, потому я и | хотел с самого начала врачевать людей.

Я не лгал. Я действительно любил людей и почитал Господа. Я, которому теперь дана сила от врага человеческого. Я, который не может ее отвергнуть. За что мне такое?

— Лекарь борется с самым беспощадным врагом — смертью, — сказал Кессель.

— И она в итоге побеждает. Рано или поздно.

— Смерть терпелива… Она всегда дожидается момента.

— О чем мечтали вы в детстве?

— Я? О богатстве… Хотел обладать всеми сокровищами мира, чтобы в один прекрасный день распахнуть кладовые, озолотить бедных, накормить голодных… Вот такими мечтами я тешился. Глупо, конечно…

— Да уж! Этот мир проклят и обречен на несправедливость.

— Вы, как я посмотрю, тоже склонны к философии. Похвально. В этом городе философы с недавних времен начали пользоваться спросом. И вообще, Эрлих, вы мне нравитесь. — Кессель отхлебнул из кружки и поставил ее на стол. — Вы человек тонко чувствующий. Но, кажется, склонны к лишним переживаниям.

— Склонен, герр Кессель, еще как склонен. Сейчас, например, я склонен к чувству страха. Верите или нет, но он пропитал меня. Я, как губка, впитываю его. Я боюсь, Кессель!

— Что случилось, фриц? — он обеспокоено посмотрел на меня. — Не могу ли я чем-нибудь вам помочь?

— Я попал в какую-то дикую карусель. Вокруг меня витает смерть. Смерть и кошмар. Сначала меня хотели убить. Я сам убил человека. Теперь вот Бауэр… Я боюсь, Кессель!

Я выпалил все разом. Мне необходимо было хоть чуть-чуть приоткрыться, поделиться переживаниями. Я не мог один нести эту ношу.

— При чем тут Бауэр? — пожал плечами Кессель.

— Все связано между собой. Я это чувствую. И все вертится вокруг этих проклятых вещей — броши и книги.

— Какой книги? Которую я нашел на полу рядом с вами? Признаться, я не заметил в ней ничего зловещего.

— О! В ней дьявольская сила. Вы же сами говорили…

— Бросьте. Это только в сознании моего старого профессора подобные предметы могли представлять какой-либо интерес, кроме ювелирной работы и высокой цены. Я не верю в их могущество. Все это противоречит промыслу Божьему. И мне не нравится, что вы принимаете происходящее так близко к сердцу. К чему вы скопировали нарисованный в книге охранительный круг, который я тщательно стер? Для чего, Фриц? Эти фантазии губительно сказываются на нервах.

— Возможно. И все-таки расскажите мне поподробнее о броши.

Кессель замялся. Я видел, он жалеет, что затеял вчера этот разговор о потусторонних явлениях.

— Говорите! — как можно тверже потребовал я.

— Ну хорошо, если вы так настаиваете. Только не забывайте, что все это сказки. Ваша брошь, дорогой сосед, обладает чудодейственной силой. Ее никто никогда просто так не находил. Подобными талисманами обладают только те, кому предстоит стать Магистром. Так, кажется, называют властителей тайной мощи. Об этих Магистрах, вероятно, можно говорить много, но мой старик профессор, к сожалению, ограничился лишь несколькими невнятными фразами. Я понял только, что эти люди однажды становятся обладателями тайной силы. С ними начинают происходить странные события, в их окружении появляются странные люди, совершающие странные поступки. Например… — Кессель замолчал.

— Что?

— Вы воспринимаете все слишком серьезно… Ах, ладно! В общем, эти странные люди непонятно почему хотят убить нового Магистра. Магистр должен выдержать экзамен и одолеть их всех, лишь после этого он станет неуязвимым.

Я до боли в пальцах сжал кружку и так стукнул ею о стол, что выплеснулось пиво.

— Кажется, я опять напугал вас? — забеспокоился Кессель. — Эх, нечего было распускать язык…

— Не беспокойтесь. Неужели вы думаете, что я поверил этим россказням?

Я потер шею. Нельзя так много говорить. Ведь мои проблемы — это мои проблемы, и нечего впутывать в них посторонних. А что же я сам? Верю ли я во все это? А что мне остается делать? Действительно, необычные события, странные люди, Бауэр, ночные убийцы. Ну и этот, как его, лекарь Винер. Кровь стынет в жилах от его холодного паучьего взгляда. Все сходится — они хотят моей смерти. Ночной кошмар… Да, черт возьми, мне это не приснилось! Все это было наяву, на самом деле, в действительности!

Нужно приспосабливаться к новым обстоятельствам. Как там сказал Кессель? Главное — победить сейчас, и тогда я буду неуязвим! Неуязвим!!!

Когда мой сосед ушел, я проверил и зарядил оба пистоля. Отполировал бархоткой кинжал. Затем убрал брошь в ларец и, отодрав доску пола, надежно спрятал его.

«Так-то лучше», — подумалось мне. Главное, как можно быстрее прийти в себя, восстановить здоровье и быть готовым к новым смертельным неожиданностям.

— Пришел навестить вас, мой друг, — сказал Зонненберг, радушно улыбаясь.

Неприятности последних дней немного поколебали его оптимизм, но только на один день. Сейчас передо мной стоял прежний жизнелюб, добродушный и доброжелательный.

— Я искренне рад вас видеть, — сказал я, действительно довольный, что этот человек нашел утром время проведать меня.

— Помните влиятельную особу, у которой мы были позавчера?

— Да, конечно.

— Вы произвели на князя самое благоприятное впечатление, и он желает, чтобы вы осмотрели его тетушку. Имейте в виду, что это весьма капризная особа, но очень богатая. Если вам удастся найти с ней общий язык, то успех в этом городе обеспечен. Вы согласны?

— О чем речь? Когда и куда я должен идти?

— Князь Одоевский хотел, чтобы вы сделали это сегодня, но вы все еще нездоровы…

— Я здоров и могу приступить к исполнению своих врачебных обязанностей.

— Я все же боюсь…

— Нет, нет, все в полном порядке! — сказал я и легко поднял на вытянутой руке тяжелый стул.

— Да, теперь я вижу, что вы в полной форме, ха-ха-ха, — обрадовано рассмеялся Зонненберг, — Лично я никогда не был так здоров. Ну что же, пошли.

Запряженный двумя лошадьми экипаж, отдаленно напоминающий карету, а здесь именуемый почему-то колымагой, по мосту доставил нас на другую сторону Москвы-реки.

— Это место называется Замоскворечье, — пояснил Зонненберг. Пошли утопающие в зелени, окруженные садами домики, многие из них каменные. — Это интересное место. Здесь две сотни лет назад великий князь Василий велел отстроить слободу для своих телохранителей, Здесь селились наемные иностранные солдаты, и наши соотечественники. И место это тогда называлось Нали.

— Что за слово такое?

— Простое слово. От русского «налей», Телохранителям великого князя было дозволено держать и пить здесь мед и пиво в любое время, тогда как народу это дозволялось только в праздники. А чтобы не смущать горожан, их и выселили за городскую черту.

— То есть исторически это место пьяниц.

— Еще недавно здесь селились стрельцы, это место и до сих пор называется Стрелецкая слобода. Вот там проходит защитный вал и деревянные укрепления, они защищали Москву от татар еще не так давно… Сегодня таких угроз нет. И здесь больше селятся купцы, притом не слишком богатые. Знать в этом месте не живет. Тетушка князя купила здесь дом исключительно из каприза… Как она говорит, чтобы не видеть надоевших ей вельмож.

— Особа с характером, — улыбнулся я.

— И еще с каким… Вон, кстати, ее дом.

Дом был большой, деревянный — многие местные жители не признавали каменных домов, считая их нездоровыми. Вокруг был обширный парк, за которым начинались сады. Мне здесь нравилось больше, чем в толчее вокруг Кремля, в котором положено жить боярам.

— Мы на месте, — сказал Зонненберг. — Меня здесь не ждут, поэтому я откланяюсь… Кстати, как вы доберетесь назад?

— Не беспокойтесь. Я отлично запомнил дорогу. Моей новой пациентке досаждали постоянные головные боли. Меня она встретила настороженно.

— Племянник прислал? Небось опять шарлатана? — властно проронила представившему меня слуге высокая статная дама далеко еще не преклонного возраста. Ее надменное лицо довольно успешно хранило остатки былой красоты. Одета она была не пол европейски, а в местную одежду, голова покрыта темным платком. Но это облачение не придавало ей той диковатости, которая обычно бывает у местных жительниц, одетых по местным обычаям.

— Может быть, Ваша светлость, — почтительно склонился в поклоне слуга. — Но почему бы не испытать его?

— Можно. Он наверняка глух как тетерев к нашему языку. Недаром же всю их иноземную братию у нас издавна окрестили немцами. Ты посмотри, каков франт, гусь заморский…

Я позволил себе прервать лингвистические изыскания княгини, дабы не поставить ее в неловкое положение.

— О нет, сударыня! Я овладел русским языком еще до того, как моя нога ступила на эту благословенную землю.

Княгиня если и смутилась, то лишь на мгновение.

— Ты глянь, он и по-человечьи понимает, и говорить обучен. Почти правильно произносит. Не коверкает, как остальная немчура…

Вероятно, следует упомянуть о том, что с первого шага в доме княгини меня поразило совершенно невероятное количество рослых молодых слуг мужского пола. Поверхностный осмотр княгини, на редкость спокойно отнесшейся к необходимым при этом манипуляциям, подтвердил мои предположения Я припомнил прелестные месяцы, проведенные в Испании, где благодаря моим талантам лекаря был допущен в дома высшего света. Жесточайшая католическая мораль заставляла многих прекрасных представительниц знати сдерживать свой огненный темперамент до определенного возраста, находящегося за той чертой, когда тайная близость между мужчиной и женщиной может принести нежелательные явные плоды. Зато перешагнув сей Рубикон, милые дамы отдавались желанной страсти со всей накопившейся за долгие годы воздержания и ожидания энергией. Явно нечто подобное встретил я и в случае с вдовствующей русской княгиней.

Предварительно убедившись в том, что моя пациентка латынь не изучала, я нагромоздил медицинские термины, дабы не дать ей понять, что мне ясна истинная причина ее недомогания. А уж помочь ей избавиться от последствий чрезмерного служения Амуру для меня не составляло ни малейшего труда. Настоятельные рекомендации по дальнейшей диете (больше жирной и сладкой пищи), а также настойки чудесных трав, собранных мною в далекой Индии, должны были сделать свое дело.

Мне показалось, что я преуспел в общении с этой своеобразной пациенткой.

— Посмотрим, герр шарлатан, что дадут твои травы, — на прощание язвительно произнесла она, но, как мне показалось, не столько с вызовом, сколько по привычке.

Когда я выходил, меня догнал на редкость воспитанный и нарядный для здешних мест слуга, который почтительно склонил голову:

— Господин врачеватель, вы единственный, кому удалось понравиться нашей хозяйке… Она сказала, что не прочь видеть вас снова, и просила передать вот эти деньги за визит…

Он протянул мне горсть серебряных рублевиков. Насколько я разбирался в здешних деньгах, сумма была достаточной.

— Приказано запрячь лошадей и довезти вас до дому.

— Благодарю покорно. Не стоит утруждаться. Я дойду пешком.

Вскоре я понял, что безрассудно было отказываться от экипажа. Все же я еще окончательно не выздоровел, снова появились головокружение и тошнота — люди, дома, улицы стали зыбкими, неустойчивыми. А расстояния в городе, где живет около полумиллиона человек, немаленькие…

Я присел на берегу, откуда открывался изумительный вид на Кремль. Произошло чудо — где-то за полчаса свежий воздух выгнал из меня недомогание. Я ощутил прилив энергии… И даже отважился на прогулку по городу…

Перейдя по плавучему мосту и прогулявшись по набережной, я оказался в месте, где пока не удосужился побывать и которое на меня произвело неизгладимое впечатление. Перво-наперво я увидел потрясающей своими очертаниями храм, который так любят мои земляки — русские его называют храмом Святой Троицы, или еще Василия Блаженного, а наши прозвали его Иерусалимом. Около него на земле лежали две пушки, обращенные на плавучий мост. А дальше простирался перед стенами Кремля огромный рынок. Все улицы вокруг представляли собой сплошные лавки, которых насчитывалось тысячи и тысячи. На самой площади ставить лавки возбранялось, поэтому кипела разносная торговля.

Там толпились крестьяне в лаптях и рубахах, торговцы, предлагавшие сбрую, сукно. Туши мяса притягивали полчища мух. Там встречались и простолюдины, и даже бояре, потевшие в кафтанах, но из важности не снимавшие их. Несколько солдат гоготали и щипали трех толстенных баб в просторных рубахах.

Несмотря на столпотворение, здесь, при ближайшем рассмотрении, был четкий порядок. Торговля шла по рядам, расположенным один за другим, удаляясь от Кремля. Здесь были шелковый, суконный, серебряный, меховой, сапожный, холстинный, иконный, ряд готового платья, овощной, рыбный и птичий.

Стоял несмолкаемый галдеж — кто-то на все лады расхваливал свой товар, кто-то в голос бранил воришку, стащившего кусок мяса, кто-то пел. Во всех странах торговые ряды схожи, люди здесь захвачены желанием получить или истратить деньги, выбиться из нищеты, преумножить свои богатства, дабы не опасаться голода в тяжелый год, не гнуться перед каждым. Люди везде одинаковы — суетливы и алчны.

Беседовавший с лоточником до моего появления нищий — совершенно лысый, с ужасным, шедшим через всю голову и лицо шрамом — подбежал ко мне и, упав на колени, схватил полу моего камзола.

— Подай, мил человек. Подай, Христа ради, голодному!

Я вырвал полу и кинул нищему мелкую монету.

— Спасибо, мил человек. — Он вновь ухватился за мою одежду. — Буду молиться за тебя. Чтобы Господь все тебе простил. И убийство, и чародейство твое черное…

— Что ты говоришь, негодяй? — прошипел я.

Голова вновь закружилась. Мне вдруг стало казаться, что происходящее творится не со мной, что все это мне только чудится в лихорадочном бреду.

— Правду говорю, мил человек. — Он стал дурашливо дергаться и хлопать ладонью по земле. — Ты колдуешь, но перед Богом вес равны. Вот я и буду за тебя молиться…

— С чего ты взял, что я колдую?!

— Ни с чего, ха-ха-ха — Осмысленность на его лице исчезла. — Ха-ха-ха, ни с чего, колдун. Дай еще денег! Дай!

У меня возникло желание изо всех сил пнуть его сапогом, но я сдержался, только покачал головой, хотел кинуть еще монетку, и тут… Я с детства умею не только ощущать на себе чужие взгляды, но даже определять настроение смотрящего. На меня явно кто-то глядел-пристально, изучающе…

Я быстро обернулся, но разглядел в толпе лишь темную удаляющуюся фигуру. Узнать этого человека со спины я был не в состоянии. Видимо, негодяй нищий с кем-то в сговоре, и этот кто-то затевает зло против меня. Я хотел схватить попрошайку и повернулся к нему, но тот исчез, будто его и не было.

Домой я вернулся совершенно разбитым, полным тревог и раздумий. Головокружение усилилось, но я выпил приготовленный ранее целебный отвар, и мне немного полегчало. И тут я почувствовал себя таким одиноким, несчастным и заброшенным на край света, что у меня проснулась жалость к самому себе. Может, зря я посвятил жизнь поискам чего-то неуловимого, постоянно ускользающего, едва начинаешь приближаться к нему? Я всегда стремился за горизонт, ожидая, что там меня ждет что-то необычное, высокое, но там ждали те же люди, те же города, только более или менее необычные, та же усталость, та же людская несправедливость и несчастия. А может быть, и не надо было никуда стремиться? Может, счастье ждало в родном Айзенахе, таком тихом и милом, знаменитом тем, что там в заточении был сам Лютер, и именно там он кинул чернильницей в явившегося ему дьявола. Неужели мне плохо бы было в объятиях прекрасной Эльзы, с которой я был помолвлен еще в двенадцать лет? Может быть, покидая свой городок и стараясь не оглядываться на плачущую у городских ворот невесту, я навсегда утерял право на счастье и попал в заколдованный круг бесплодных начинаний и ненужных проблем?

Но нет! Я все же немало повидал! Открыл для себя джунгли и пустыни, высокие снежные горы и полноводные реки. Встречал на своем пути чернокожих африканцев и краснокожих жителей Америки. Для меня стали родными Мадрид и Лондон. Я бывал в Стамбуле и Самарканде. И пусть не нашел я призрачного счастья, но скольким людям облегчил страдания, скольких вырвал из лап смерти. Такова уж моя судьба!

Это уже стало привычным для меня — ближе к вечеру в моем доме появился очередной гость. Правда, не могу сказать, что его визит обрадовал меня и помог развеять тоску. Лекарь Винер не относился к тем людям, к общению с которыми я стремлюсь. Кроме того, его лицо в отсвете свечей приобрело воистину жуткий, дьявольский вид.

— Рад вас видеть, герр Винер, — покривил я душой. — Моя персона доставляет вам немало хлопот.

— Это моя обязанность, мой крест, если хотите…

— Что же, я вас понимаю! И не останусь в долгу.

— Мне это известно…

— Мне не хочется в наших отношениях, — в отношениях образованных людей, заброшенных на край света и делающих одно дело, никаких недоговоренностей… Герр Винер, у меня нет никаких целей составить вам конкуренцию. Наоборот, мне хотелось бы, чтобы мы помогали друг другу в работе…

— Вы вряд ли станете мне соперником в моей профессии, — криво усмехнулся Винер. — Я лечу несколько иные заболевания.

— Если не секрет — какие?

— Я пытаюсь врачевать души… А это посложнее врачевания тел.

— Несомненно, — кивнул я без особой радости. Я всегда со скептицизмом относился к лекарям, которые изъясняются так напыщенно. В голосе Винера была непоколебимая уверенность человека, которому не нужно никому ничего доказывать. И она тоже меня настораживала.

— Вы очень плохо выглядите, господин Эрлих. Вам не нужно было приходить к Бауэрам.

— Возможно, но это тоже были мои обязанность и долг.

— У вас слишком много долгов, — скривился Винер. В его голосе почудилась угроза.

— О чем вы говорите?

Винер вытащил из саквояжа склянку, налил в маленький стаканчик немного темной пахучей жидкости и протянул мне.

— Выпейте это.

— Благодарю. — Я посмотрел через жидкость ярко-зеленого цвета на огонек свечи и поставил стаканчик на стол. — Чуть попозже.

Несколько минут мы молчали. Я не знал, о чем говорить, а Винер, ничуть не стесняясь, впился в меня выпученными глазами, Его такая ситуация ничуть не смущала.

— Скажите что-нибудь, герр Винер, — не выдержал я. — Вы лекарь и обязаны развлекать больного.

— Я несколько по-иному понимаю обязанности лекаря.

— Неужели?

— Признайтесь, герр Эрлих, ведь я вам определенно не нравлюсь? — неожиданно полушепотом произнес Винер.

— Разве я дал вам повод так думать?

— Да, разумеется. А вот вы мне нравитесь. Тем, что вы отважились познать, что такое черное и белое. Что такое зло и благодать. И, мне кажется, вы знаете настоящую цену всему.

Я вздрогнул. Винер сформулировал те вопросы, которые так мучили меня в последние дни. Черное и белое… Но откуда он знает это? Угадал случайно? Невероятное прозрение? Впившиеся в меня выпученные глаза, казалось, видели мое существо насквозь. И не было от них секретов…

— Я недостаточно ясно понял ваши слова, герр Винер…

— Разве? Как можете не понять чего-либо вы? Вы, который прекрасно знает цену таким понятиям, как высокое и низкое, вы, который проник в суть вещей и человеческой природы.

— Вы изъясняетесь загадками…

— Какие могут быть загадки для вас? — оскал, обозначающий улыбку, стал еще страшнее. — Впрочем, это не имеет ровным счетом никакого значения. Пейте лекарство, Эрлих!

— Нет. — Я отодвинул стаканчик, и немного жидкости выплеснулось на стол.

— Почему? Это прекрасное лекарство. Вы вчера имели возможность испытать на себе его благотворную силу. Пейте!

Я потянулся к своему саквояжу и достал заряженный пистоль. Затем взвел курок и наставил оружие на моего недоброго гостя. Рука моя дрогнула, но я был уверен, что в случае необходимости и за сто шагов достану пулей герра Винера. И будет у меня для этого достаточно решимости, ибо почувствовал я, что Винер — враг мой, злой и безжалостный. «Странные люди хотят моей смерти!.. Победить и стать неуязвимым!»

— Вон! — крикнул я.

— Не глупите, Эрлих, — без тени страха произнес Винер. — Я ничем не заслужил вашей немилости.

— Вон!

— Тогда до свидания! Я не говорю «прощайте», ибо уверен, что очень скоро мы вновь свидимся.

Язычки пламени свечей трепетали, и слабые тени трепетали им в такт. Я замер на стуле, положив локти на стол. На меня нашло какое-то оцепенение. Лень было вставать, думать, не хотелось двигаться. Мешанина воспоминаний, мыслей, опасений и надежд, которые никак не могли сложиться в моей голове в единую систему.

Постепенно оплыли и потухли две свечи, третью задул порыв сквозняка.

Неизвестно, сколько бы я так просидел, если бы меня не вывел из этого полудремотного состояния шорох. Скрипнула открываемая, в который раз не запертая мной дверь, — я совсем обезумел в последнее время, перестал обращать внимание на такие вещи, как запертые засовы и замки, и будто приглашал в мой дом всех злоумышленников.

Взвизгнула половица под тяжелым шагом. Ну, лекарь Винер, теперь меня ничто не остановит. Я поднял пистоль…

— Не стреляйте, я с миром! — раздался хрипловатый, немного испуганный голос. Речь была родная, немецкая.

— Стой, где стоишь! Иначе…

Я высек огонь на свечу, не выпуская из поля зрения темный силуэт в углу.

Когда загорелся оранжевый огонек, я получил возможность хорошо разглядеть посетителя. Высок, горбится, голова перевязана. Я готов был поклясться, что это один из убийц, нападавших на меня у дома Бауэра. Тот, что уцелел и трусливо бежал с места схватки, Ну вот и свиделись.

— Я сяду? — спросил он. В его голосе не было фамильярности, наглости, а, наоборот, чувствовались уважение и страх.

— Садись и говори. И помни — в любой момент я могу продырявить тебя насквозь.

— О, уж это-то я понимаю очень хорошо!

— Кто ты такой?

— Я такой же, как ты! Не Магистр, конечно. Неизмеримо ниже. И я один из тех, кто пришел за твоей жизнью.

— Ты так просто говоришь об этом, мерзавец! Пока что твоя жизнь в моих руках.

— Я не договорил. Мне теперь не нужна твоя жизнь. Мне больше нужен ты сам. Живой, могучий. Я готов нижайше служить тебе, потому что с тобой Сила.

— Почему ты решил, что я какой-то Магистр? Ведь это ложь!

— Ну, мы же не безмозглые свинячьи дети. Только ребенок может не узнать настоящего Магистра.

Голова у меня шла кругом. Странно, глупо, но я верил каждому его слову.

— Почему меня хотят убить?

— Магистру лучше знать.

— Ничего я не знаю.

— Мы в этих делах — пыль у ног воистину могучих, разменная монета в их пальцах. Все решают столпы великой тени, Мудрые. Да что я тебе, Магистр, объясняю? Кому лучше, чем тебе, известно все обо всем?

— Зачем ты пришел ко мне?

Странным был наш разговор. Странен и этот человек, который вынул из кармана щепотку какого-то порошка, понюхал его, после чего глаза у него блаженно закатились. Остатки порошка он бросил на свечу, от чего пламя рассыпалось трещащими искорками.

— Я хочу, чтобы ты был жив. Я ошибался, когда нападал на тебя. Но твоей смерти хочет Боров Геншель. Он всегда жаждет чьей-нибудь смерти, но твоей особенно. Это не его воля, но он отдается ей всей душой. Он мечтает о твоей смерти ежечасно и ежеминутно.

— И что ты предлагаешь мне делать?

— Тебе лучше знать. Магистр ты, а не я. То, что ты обитаешь здесь, из братьев знаю я один. Мне поручили найти твое пристанище. И я нашел его.

— Разве герр Бауэр не сказал вам, где я живу?

— Он сказал, что не знает этого…

Интересно, почему Бауэр соврал им? Может, не хотел продавать меня? И все-таки продал? Почему?.. Я вздохнул. В этот миг мне стало жаль Бауэра. Я понял, что он хотя бы колебался, прежде чем отдать меня в руки мясников…

— Я рад, что нашел тебя, — гость буравил меня глазами, в которых жила ненависть и обещание покорности. — Кстати, Боров Геншель живет на Никитской улице в доме купца Храпова. Там ты найдешь его! — он встал и, не спрашивая разрешения, скользнул к двери.

— Стой! Ты еще многое должен мне рассказать.

— Я еще приду. — Он склонился в поклоне. — Я приду не как гость, а как твой верный слуга, великий Магистр.

— Стой!

Но он, ступая мягко, как кошка, вышел из моего дома и растаял в темноте. Я посмотрел в окно. Мне показалось, что за ним скользнула тень какой-то огромной ночной птицы. Хотя что только не привидится в такую ночь.

До рассвета в мой дом больше никто не пытался проникнуть, да это и вряд ли было возможно. Я загородил дверь скамейкой и столом.

Днем я чувствовал себя вполне нормально, если не считать какого-то мутного, будто нечистого состояния своего разума, разъедаемого тягучей тревогой и страхами… Кто знает, чего мне стоило заставить себя более-менее держать в руках. Но я нашел в себе силы на это.

Днем я отправился к моей новой капризной больной. Мне пришлось воспользоваться извозчиком запряженной одним чахлым конем тележки, который за весьма скромную плату пообещал меня домчать как ветер «куда барину угодно».

Гнал он, как бешеный, поминутно крича в разные стороны:

— Гись! Гись!

Народ едва успевал выскакивать чуть ли не из-под копыт А я внутренне сжимался, представляя, что мы сейчас перевернемся. Но, кажется, такая езда была тут привычная…

Княгиня не брюзжать не могла, но на этот раз отнеслась ко мне гораздо доброжелательнее.

— Поглядим, басурманин, как дальше пойдет дело, — в своем стиле сказала для порядка княгиня — Может, ты и правда что-то понимаешь в знахарстве… Хотя и не верю я вашему брату.

— А это зря… Вера просто необходима для выздоровления.

— Мне достаточно веры в Господа…

Подошедший в конце визита князь Яков Никитович Одоевский был очень доволен тем, что я поладил с его тетушкой. До меня она довольно бесцеремонно отвергла трех лекарей.

Князь даже пригласил меня тотчас же отведать с ним домашних настоек и хмельных медов, которыми были богаты запасы этого дома, и, кстати, такое расположение к иноземному лекарю считалось большой честью. Правда, мне пришлось, как и в прошлый раз, выслушивать его сугубо поверхностные суждения о медицине и природе болезней, но это меня нисколько не огорчило. У местных господ, как говорят, с недавних времен появилось явное стремление знать понемногу обо всем, чему способствует устремленный на Запад взгляд их императора. Однако я был рад высказаться по затронутым вопросам и немного расширить знания этого несомненно обаятельного и доброжелательного человека.

Потом князь Одоевский перешел к делу.

— Вам следует сообщить господину Кундорату, что Великий преобразователь царь Петр Алексеевич имеет намерение не только наполнить будущий Цейхгауз всяческим оружием, но вместе с тем устроить в нем Музей воинских трофеев. И для этого государь повелел начать собирать, — он взял с бюро лист бумаги, заверенный размашистой подписью, и я понял, что это подпись самого императора. Сдвинув брови, князь прочитал «В Киеве, и в Батурине, и во всех малороссийских городах мазжеры и пешни медные и железные и всяческие воинские сенжаки (знаки) осмотреть и описать и росписи прислать буде явятся те, которые у окрестных государей, а именно у султанов турецких и королей — Польского и Свейского на боях, где воинским случаем под гербами их взяты и ныне есть налицо, и те, все собрав, взять к Москве и в новопостроенном Цейхгаузе для памяти на вечную славу поставить».

Привычная деятельность, светская болтовня и деловой разговор привели меня в себя, отодвинули все переживания на задний план. И порой мне начинало казаться, что все происшедшее со мной просто пригрезилось. Однако, едва я вышел из дома княгини, тревоги злыми оводами накинулись на меня вновь. И внутри становилось пусто и холодно, когда я размышлял, что какая-то неведомая сила помыкает мной, швыряет, как щепку в океане, а я сам, подобно ей, беспомощен. Рядом пробуждается неведомая богопротивная сила. Наемные убийцы ищут меня, чтобы растерзать. Притом если в первое обстоятельство я до сих пор не мог поверить, то второе было вполне реальным, а ножи убийц — острыми. Нужно что-то делать, а не ждать, когда какому-то Борову придет в голову мысль спалить мой дом, а заодно и меня вместе с ним.

Но что делать? Адрес Борова Геншеля я знал. Теперь нужно было убедиться, не обманул ли меня ночной гость.

До Никитской улицы я добрался на извозчике, который гнал не хуже первого. Только вот на полпути он остановился и заявил, что места дальше глухие, и он туда не поедет Мне было понятно, что он хочет, и я кинул ему еще монетку.

— Гись! — заорал он на москвичей, и повозка рванула с места.

Дом купца Храпова находился рядом с трактиром, который содержал тот же купец. Теперь надо попробовать незаметно все выведать.

Я поймал за руку рыжего веснушчатого мальчишку, слоняющегося лениво вокруг трактира и оглядывая пьяных подозрительно оценивающим взором — в общем, это был начинающий висельник, а потому он устраивал меня. Я сунул ему копейку и сказал:

— Получишь столько же, если незаметно разузнаешь, живет ли в купеческом доме немец по имени Геншель и чем он занимается.

— Будет сделано, господин, — угодливо улыбнулся он, мазанув по мне мутными злыми глазенками.

Вскоре он вернулся, жуя пирожок, который только что купил, а скорее всего просто стянул в трактире.

— Живет такой. К нему иногда ходят гулящие девки. Для них он снимает самую просторную и дорогую комнату на втором этаже. Он всегда пьян. Еще к нему друзья ходят. Тоже немцы.

— Ладно, вот еще копейка.

Все совпадало. Действительно, в этом доме живет Боров Геншель. Хочет ли он моей погибели? Конечно, хочет! Ежечасно и ежеминутно, как сказал ночной гость. Нет никаких оснований сомневаться в его словах. Правда, нет оснований и верить в такую несусветицу, в такой бред. Но это пустое. Я поверил во все это безоговорочно, поверил окончательно и бесповоротно. И в книгу, и в то, что Бог или дьявол рассудил мне быть Магистром, и в брошь, и в змею, опоясывающую солнце. А самое главное, поверил в Силу.

По большому счету я не предпринял за день никаких исключительных усилий, во всяком случае, это не переход через пустыню, в которых мне пришлось участвовать, и не поход в горах. Но почему-то я был вымотан, и, вернувшись домой, ощущал себя так, будто отработал день на галерах. Тело ломило, в голове кто-то будто посадил ежа.

Я завалился на ложе и пролежал с полчаса. Для сна время было раннее, да и сон не шел. А делать я ничего не мог Аппетита не было…

Подняться с ложа меня заставил гость — герр Кессель. Ему я был всегда рад. Он относился к тем немногим людям в этом городе, которых мне было приятно видеть у себя, с кем можно было откровенно поболтать, от кого ждешь не подвоха, а помощи.

— Вы выглядите немножко получше, Фриц. Вчера на вас страшно было смотреть… Но у вас камень на душе. Верно?

— Вы наблюдательны.

— Не очень. Я лишь, в отличие от многих, замечаю других людей, а не только себя… Вас гложет эта история с Бауэром?

— Бауэра уже нет. Это все проклятая брошь. Нет у меня теперь покоя.

— Вы слишком впечатлительны. В который раз раскаиваюсь, что рассказал вам все эти легенды. Это самая обычная брошь, Фриц. Нет в ней ничего колдовского. Я просто люблю немного приврать, а вы восприняли мои выдумки о Магистрах и прочей ереси на полном серьезе.

Славный человек Кессель, но я видел, что он просто пытается успокоить меня. И Магистры, испытание, Сила — это не выдумки…

— Я же прекрасно помню, Ханс, что вы говорили о броши. Странные люди ей сопутствуют, странные слова, странные дела. И кто-то хочет разделаться со мной. Все сбывается. Я в сетях какого-то рока…

— Никакого рока нет. Я же вам говорил: это разбойничий город. Тут могут убить из-за парика и плаща. Здесь постоянно сменяются правители и летят головы.

— Зонненберг говорил иное. Он считает, что это благая земля.

— И это верно. Местные жители непоследовательны и непостижимы, так что разбой и добро здесь переплетены и связаны не рвущимися нитями.

— Удивительно это.

— Нам, немцам-рационалам, этого не понять. Поэтому давайте-ка выпьем, и все станет на свои места.

Он вынул из своей сумки, с которой был неразлучен, неизменную бутылку, взял серебряные стаканчики с полки и наполнил их. Если бы я был молод, то имел бы все основания опасаться, что Кессель, большой любитель вина, приучит меня к этому занятию. Но я был уже в возрасте, достаточно опытен, и бояться мне было нечего.

Я пригубил вино — оно было иное, чем-то, которым меня потчевал гость раньше, но тоже было изумительным.

— Итальянское вино, — вспомнил я этот странный, горьковатый вкус. — Лакрима Кристи.

— Верно. Переводится, как вы знаете…

— Слезы Христа…

— Да. Оно сделано из винограда, который произрастает на склонах Везувия.

Я откинулся на спинку стула, повернул голову и с какой-то тоской взглянул в окно. Моя душа наполнилась непонятной грустью. На черном небе, как прибитая гвоздями, красовалась серебряная, с желтым отливом луна.

— Сегодня полнолуние.

— Ну да, — усмехнулся Кессель. — Разгул темных сил. Бросьте, Фриц Лучше выпейте…

Но отбросить, по его совету, тревоги я был уже не в силах. И после ухода соседа, с которым разговор у нас перестал клеиться, они вновь навалились на меня. Опять появился необъяснимый страх.

Страхи вообще имеют обыкновение набрасываться на человека с приходом темноты, терзать и разрывать душу на части, когда так вот сидишь один в пустом, наполненном безмолвием и тьмой доме, а в окно светит луна.

В целом я человек не пугливый и не отличаюсь болезненной страстью к самобичеванию. Но в тот вечер я был безволен. Вскоре дремавший в глубине сознания ужас окончательно овладел мной. Я не хотел смерти, боялся врагов… Мне запали в сознание слова вчерашнего гостя: где-то в трактире Боров Геншель мечтает о моей смерти.

Геншель! Да, это он. Он единственный из смертельных врагов, известный мне на сегодня.

И тут я понял, что не должен больше идти на поводу у своего благородства. Не должен больше ждать Я обязан нанести удар первым, использовав новую, еще неизведанную до конца силу.

И еще я понял, когда будто помимо своей воли, толкаемый посторонней волей, которой не мог противиться, встал с места и вскрыл пол, извлекая ларец, что прочно становлюсь на путь зла и не только получаю над ним власть, но и сам подчиняюсь ему Для меня, добропорядочного христианина, такая мысль еще недавно стала бы оскорбительной, невозможной, но сейчас я без колебаний смирился с ней.

А потом был неприятный скрип мела о пол… Было тепло оплывающей свечи рядом со мной, над которой я проводил ладонью, не ощущая ничего. И непонятно откуда возникший запах-сладкий, неясный…

И вот гулко, будто отдаваясь эхом, прозвучали в тишине пустого дома мои слова, почерпнутые из колдовской книги, дающей власть над стихиями и духами.

— Призываю тебя, дух Луны. Властью, данной мне самим сатаной, Асмодеем и Бельфегором. Приди и отдайся под волю мою!

Голова моя шла ходуном. А в глазах то мутнело, то предметы приобретали необычайную четкость…

Вокруг меня начал вращаться, набирая силу и скорость, смерч. И в этом смерче стали возникать заскорузлые руки и безумные глаза. Потоками лились кровь и гной. Чьи-то желтые когти рвали свое брюхо и оттуда вываливались внутренности, которые тут же уносил страшный вихрь. Но ничто не могло проникнуть внутрь круга, очерченного мелом и украшенного пентаграммами и именами черных царей Террора.

Дух Луны явился ко мне в теле широком и белом. Он был огромен, лицо его выражало бешенство и неуемную злобу. Точнее, не лицо, а лица Четыре. Одно там, где и положено, второе на затылке, и еще два на коленях. Он колыхался и, казалось, отражался в кривом зеркале.

— Чего хочешь, Магистр?

— Я жажду смерти.

— Чьей?

— Ты знаешь!

— Я знаю, повелитель…

С трудом я оторвал голову от подушки, будто голова моя весила не меньше пуда. И по этой голове били палками, как по пустому чугуну… Но, конечно, по ней никто не бил. Просто кто-то барабанил в дверь.

— Кто? — через силу прохрипел я.

— Зонненберг, — донеслось из-за дверей. — Подождите минутку, сейчас!

Я встал, торопливо оделся. Плеснул на пол воду из бадьи и наспех вытер очерченный мелом круг.

— Вы опять больны, — с укором, будто утверждая печальную, неопровержимую истину, покачал головой Зонненберг, еще в дверях остановившись и оглядев меня изучающе.

— Немного прихворнул…

Ночная мистерия вытянула из меня все силы, Было ощущение, что вчера я очень крепко перебрал крепкого местного зелья, именуемого медовухой Со временем, может быть, это пройдет. Когда силу темного мира я буду вызывать таким же небрежным и легким движением, как сегодня ставлю кружку на стол. Но вчера я еле дополз до кровати.

— Нужно будет снова направить к вам Винера.

— Нет, ни в коем случае! — чересчур поспешно возразил я.

— О, мой друг. Вам не следует его опасаться. Он обладает непривлекательной внешностью, зато душа и помыслы его чисты и высоки.

— Вы забываете, что я сам врач, и уж как-нибудь о себе позабочусь… К тому же плохая рекомендация, когда врача лечит его коллега, не правда ли?

— Верно, ха-ха! — гость рассмеялся с каким-то облегчением.

— Вы не представляете, как я благодарен вам за постоянную заботу.

— Бросьте, просто вы мне по сердцу, Эрлих. Кроме того, я считаю своим долгом заботиться о соотечественниках по праву старейшины нашей общины в этом городе. Только в последнее время заботы эти становятся все печальнее.

— Опять что-то случилось?

— О да. Ночью погиб еще один наш соотечественник. Его звали Геншель. Непонятно все это. Ему вонзили кинжал в сердце. И инкрустация на рукоятке оружия точно такая же, как на кинжале, которым закололи Бауэра. Такого рисунка я еще никогда не встречал — змея, оплетающая солнце.

Я воспринял эту весть совершенно спокойно. Ни один мускул не дрогнул на моем лице.

Да, сообщение Зонненберга меня не поразило. Иначе и не могло быть. Я не знал, как именно это произойдет, но то, что возжаждавший смерти Магистра самонадеянный Боров к утру будет мертв, в этом я не сомневался.

— Здесь кроется какая-то страшная тайна, — заметил я.

— Кроется… Только бы не было больше крови… — согласно кивнул Зонненберг. — До свидания, мне нужно выполнить скорбный долг…

Когда Зонненберг покинул мой дом, я посмотрел ему вслед и рассмеялся. Смеялся я так, как не смеялся никогда — зловеще и невесело…

Аппетита у меня не было, так что обед я пропустил. Я заметил, что ем все меньше. И в зеркале в углу отражалось мое осунувшееся лицо, И мои горящие глаза сразу приковывали взор…

Полтора часа после полудня какой-то мальчишка принес записку. Он бесцеремонно стучал в мою дверь, а когда я открыл, деловито протянул мне сложенную вчетверо бумажку.

— Возьмите, барин.

— От кого?

— Не велено говорить.

Я хотел схватить его за рукав, но он проворно вывернулся и бросился прочь.

— Прощевайте, барин!

Я развернул бумажку. Там шел убористый текст на немецком языке. Почерк был немножко корявый, но не от того, что писавший был недостаточно грамотен. Наоборот, это был почерк человека, для которого письмо — занятие ежедневное и порядком поднадоевшее.

Ерунда какая-то. «Сбргвито казрст» — это ж надо придумать! Полная бессмыслица. Вроде нет на земле такого уродского языка. Но мне казалось, что я слышал эти два глупых слова.

Слышал? Или, может быть, читал?

Я потянулся к ларцу, открыл книгу на первой странице. Все верно, вверху красной краской выделены эти два слова.

Что они означают? Может быть, когда-нибудь мне и это станет известно.

За заботами и визитами (меня представили еще одному важному лицу) прошел весь день. И все это время я старался не думать о вечере, о предстоящей встрече, о том, что я опять шагну во тьму и опасность. Но я знал, что это произойдет, поэтому заблаговременно выспросил, как добраться до указанного в загадочном послании места.

Вечером возвратился домой. Аппетита все так же не было, но я заставил себя съесть кусок черствого хлеба с сыром и запил его несколькими глотками вина.

Когда стрелки моих верных часов подползли к заветному делению, я окончательно решился. Пора было собираться.

Сунув за пояс два пистоля и кинжал, столько раз выручавший меня, я накинул плащ и вышел на улицу. Погода испортилась. Поднялся ветер. Рваные облака накатывали на луну, и создавалось впечатление, что твердь небесная несется куда-то с огромной скоростью.

Зная теперь по опыту, что ночью в Москве ходить одному опасно, я держал руку под плащом, и пальцы мои сжимали холодный металл. Однако до монастырских ворот — места встречи — добрался спокойно.

Я облокотился о скользкий кирпич каменной стены, не отпуская рукоятку пистоля и ожидая в любой момент нападения. Так, застыв, будто боясь нарушить баланс в окружающем мире и спугнуть что-то важное, я прождал несколько минут. И ощутил, что у меня затекла рука, потер ее пальцами.

Наконец время вышло. Но никто не спешил ко мне навстречу. И я начал уже подумывать, что меня разыграли — надо сказать, зловеще разыграли. Умело разыграли…

Я определил, что жду еще пять минут и ухожу…

Но тут со стороны густого кустарника, уходящего в глубокий овраг, возникла фигура человека.

Она приближалась, и у меня возникало какое-то неприятное ощущение. Что-то с этим человеком было не в порядке.

Когда тучи на миг приоткрыли полную луну, я лучше рассмотрел его… Контур фигуры был какой-то корявый, неестественный. Человек был очень низок. Походка вертлявая. Но не это главное. Он был горбат! И горб был уродливый, большой…

— Здравствуй, незнакомец, — произнес я по-немецки, когда он приблизился ко мне на расстояние трех метров, но ответа я не услышал. Тогда я перешел на русский:

— Вечер тебе добрый.

— Здравствуй, колдун, — ответил незнакомец. Свойственного моим соплеменникам акцента я не различил.

— Ты писал письмо и приглашал меня?

— Да, я.

— Врешь, ты не мог его написать. Ты же не знаешь немецкого языка.

— Это неважно, колдун. Главное, что ты пришел. Покажи брошь, чтобы я мог убедиться, что ты — это ты.

— Какую брошь?

— Брошь Магистра.

— Покажи Жезл.

Незнакомец удовлетворенно хмыкнул и потряс юродиво головой, будто не понимая.

— Ты плохо умеешь хитрить, — угрожающе произнес я. — Кто тебя подослал?

— Не все ли равно? Главное, что ты — Магистр.

— Ты говоришь непонятные вещи. И я буду говорить только с твоим хозяином, жалкий слуга.

— Твое право. Но как без броши докажешь, что именно ты и есть Магистр? Хозяин убьет меня, если я ему приведу не того.

Я рванулся к нему и железными пальцами схватил его за тощее, шершавое, в каких-то струпьях горло.

— Ты, плебей, говори, кем подослан, или я заколю тебя прежде, чем это сделает твой хозяин!

Внезапно тучи на миг снова освободили из своего плена луну, и в ее свете я узнал в незнакомце того самого нищего с базара, который уже называл меня колдуном. Не узнать его было невозможно, безобразный шрам надолго врезался в мою память.

— Ах ты… — прошипел я, и ярость нахлынула на меня.

Не знаю, что бы я с ним сделал. Но тут я услышал настораживающий шелест, и отпрянул в сторону. Вовремя! Оглушительно прогремел выстрел, и пуля как-то влажно чавкающе ударилась в кирпич рядом с моей головой.

Я выпустил нищего, который тут же растаял в темноте. Стреляли со стороны кустов, но кто — естественно, я рассмотреть не смог.

Я прыгнул вперед, присел, выдернул пистоль и наугад выстрелил в том направлении.

А затем, сломя голову бросился в противоположную сторону.

Когда дело касается сил неизведанных и таинственных, то промысел их непонятен и разуму нашему неподвластен. Но я не верю, чтобы так же непонятны были деяния человеческие. Они должны строиться в соответствии с логикой, основы которой заложил еще великий Аристотель, ибо и ум наш, и поступки существуют по ее законам.

Я не мог разобраться в событиях и поступках людей, попадавшихся на моем пути за последние несколько дней. Но это не значит, что в них вообще невозможно было разобраться Я обязан понять, что происходит. Решительность не покидала меня и после бессонной ночи, когда после недавнего близкого свидания со смертью я не мог заснуть.

Прочистив и зарядив пистоль, из которого пришлось только что стрелять, я приготовился дать отпор в случае нового нападения.

Интересно, если мои недоброжелатели прознали про мое место жительства и желали моей смерти — что им мешало подстеречь меня, когда я возвращался домой? Возможно, они еще сделают это. И, вероятно, мне нужно сменить место жительства, затаиться где-то в дебрях Москвы… Но что-то мне подсказывало, что лучше этого не делать… Какой смысл оттягивать неизбежное? Все должно разрешиться, и лучше, чтобы разрешилось побыстрее. Вообще, негоже подставлять врагам спину. Нужно встречать их лицом к лицу!

К середине ночи во мне начало проявляться осознание, насколько ценю жизнь и свет солнца, как мне не хочется их потерять. А то, что я без страха бросился в самые безумные предприятия, вовсе не означало, что я не боюсь умереть. Просто умею забывать о страхе, и он мучает меня лишь длинными вечерами.

Я не хотел погибнуть. У меня была Сила, правда, я еще не мог владеть ею в достаточной степени и с ее помощью разобраться во всем. Однако у меня есть разум и решительность, и их хватит, чтобы сорвать покров с любых тайн.

Итак, в моих руках звено, за которое можно вытянуть всю цепь. Нищий. Он схватил меня за одежду в торговых рядах. А откуда он подошел? Так, все верно, до этого он разговаривал с толстым лоточником в синей рубахе. Скорее всего я смогу его узнать…

Поутру, засунув за пояс пистоль, поправив мой кинжал, я одел плащ.

В торговых рядах, как всегда, было многолюдно. Я кинул монетку мальчишке-нищему, выпрашивающему вместе с одноногой старухой милостыню, и огляделся. Лоточника я узнал сразу. Он не то пел, не то кричал.

— Подходи, народ, покупай пирог! Задешево отдам, а не возьмешь — съем сам.

Я подошел к нему и, придав своему лицу как можно более приветливое выражение, произнес:

— Разреши тебя спросить, торговец?

— Покупай пирожок и спрашивай, дружок! Рифмы у него получались складно… Я дал ему монету.

— Тут вчера нищий горбун околачивался, с тобой говорил. Такой мерзкий, низенький, вертлявый, со страшным шрамом…

— Что-то не припомню…

Я положил еще одну монетку, достоинством побольше.

— В лохмотьях. Милостыню у меня просил. Колдуном по дури своей меня называл. Ну!

— А, так ты тот самый барин, которого он принародно обсмеял? Ха-ха! Весело было!.. Да то Василий. В трактире у Храпова бывает. Только он не нищий.

— А кто же?

— Бог его знает. Человек.

— Спасибо тебе.

— Возьми, барин, пирожки за свои деньги.

— Отведай сам за мое здоровье.

…В уже знакомом мне трактире купца Храпова стоял запах жареного мяса и блинов. Разный люд там собрался — купцы, солдаты, работный народ. В углу играл бродячий музыкант, извлекая из струнного инструмента, именуемого гуслями, замысловатую тягучую мелодию. Местные жители сильно обделены в жизни радостями, поскольку не знают, что такое орган, но они любят простецкие песни и веселье. Два подвыпивших мужика пробовали плясать на нетвердых ногах.

Я подошел к тощему — в чем душа держится — половому, сидевшему в углу. Поздоровался с ним Он глянул на меня не очень дружелюбно. К чужеземцам в этой стране отношение странное: или зависть и почитание, или опасение и настороженность. Зонненберг говорил, что простой люд здесь так до конца и не может поверить в то, что где-то, кроме святой Руси, есть другая жизнь. В деревнях вообще моих земляков считают нечистой силой. А то, что чужеземцы порой плохо говорят по-русски, воспринимается как свойство ума, а точнее — обычное недоумие. И уж если иностранец хорошо изъясняется по-русски, это воспринимается как чудо. Как мы, например, дивимся говорящей птице.

— Не знаешь ли такого Василия? — спросил я. — Низенького, со шрамом через все лицо.

— Помню, как же! — кивнул половой. — Чудной человек. Смехач. Но у нас он редкий гость.

— А где же его найти?

— Да где ж его найдешь? Нигде не найдешь, это уж точно.

Тут подковылял грязный одноногий мужичонка и, обнажив беззубый рот, прошепелявил:

— Поднеси чарку, подскажу…

— Принеси ему, — кивнул я половому.

Мужичонка перекрестил рот, опрокинул в него содержимое чарки и, крякнув от удовольствия, прошамкал:

— Он на окраине завсегда сшивается, в трактире Муратки Колченогого.

— Где это?

— Поднеси чарку…

— Налей ему еще!

В общем, пока я получал нужные мне сведения, вытягивая их из пропойцы, тот окончательно опьянел. Но в самом конце, на секунду протрезвев, бесплатно предупредил:

— Только ты, заморский человек, поберегись. Там недобрый народ собирается. Немчуру всякую да аглицкий люд на дух не переносят. И тебе не поможет, что по нашему гутарить могешь…

Даже выслушав подробные объяснения, трактир я нашел не сразу. Пришлось походить мимо старых построек, нетронутых пожаром, мимо свиней, лежащих в огромных лужах, полуголых детей и приземистых бань, откуда доносился бабий визг. И повсюду стучали топоры, визжали пилы, во все стороны разлеталась кудрявая стружка — Москва вновь отстраивалась, возрождалась, как легендарная птица Феникс из пепла.

Перекосившийся, из черных закопченных бревен трактир держался на честном слове. Казалось, он вот-вот рухнет и погребет под собой своих вечных обитателей.

Время было еще не позднее, но у дверей трактира уже разлегся пьяный — он был бос, с хорошенько разбитой мордой. Он время от времени поднимал голову и ожесточенно ругался. Таков местный обычай — если начинают пить, то пьют до предела, пока не пропивают все, и тогда забулдыгу в одном исподнем вышвыривают за порог. Кстати, торговлю здесь водкой, дело весьма прибыльное, держит в своих руках Государь, и незаконное винокурение карается жестоко и неотвратимо.

В трактире было человек десять. В одном углу — большая пьяная компания, в другом — трое подозрительных типов, прятавших лица и о чем-то заговорщицки перешептывающихся. Хмурые здесь собрались людишки. Лица нечистые, недобрые, у многих изуродованные, глаза жадные. Вошел я, сразу приковав враждебные взгляды. Пришельцев, видать, здесь не жаловали.

— Чего надо? — недружелюбно осведомился громадный мужик с рыжей бородой и черными волосами на голове — наверное, хозяин.

— Ищу дружочка. — И я подробно описал нищего.

— А, это Василий! — воскликнул толстый, весь заросший даже не волосами, а шерстью мужик — один из троих в углу.

— Не знаю такого, — вызывающе посмотрел на меня трактирщик.

— А вы, господа, кажется, знаете? — обернулся я к троице.

— Кто же здесь Василия не знает? — добродушно откликнулся толстый. — Вот только тебе точно не скажем.

— Почему? — удивился я.

И тут его сосед, широкоплечий, молодой увалень, на одной руке которого не хватало двух пальцев, грузно поднялся со скамьи, медленно, среди всеобщего молчания подошел ко мне поближе и, покачиваясь, встал рядом, сопя и хмурясь.

— Не хотим мы тебе, немчура, говорить. — Он выразительно взялся за ручку здоровенного тесака, торчавшего из-за пояса. Ткнул пальцем в мой плащ:

— Не поделишься ли с нами?

Двое его приятелей тоже неторопливо встали и начали меня окружать. Положение становилось угрожающим.

— Не поделюсь, — презрительно кинул я и отбросил его руку.

— Ну как знаешь, мы тебя не неволим, — оскалился беспалый, у которого вместо передних зубов зияла дыра, и когда он говорил, то брызгал слюной.

Он медленно начал вытаскивать нож.

Я вытащил пистоль.

— Рыло свиное, так твою растак! — Ругаться мой учитель герр Тимошка научил меня отменно, по себе знаю, сколь важную роль играет ругань в жизни местного общества. — Сейчас устрою тебе блины с грибами, сволочь поганая!

— А немчура-то славно гавкает! — одобрительно кивнул хозяин.

Беспалый сделал шаг назад, но остальные, даже самые пьяные, стали приподниматься со своих мест, прихватывая кто ухват, кто нож, кто палку.

Левой рукой я сжал рукоять кинжала, понимая, что скорее всего живым отсюда не выйду. Но может, удастся прорубить себе дорогу к выходу? Десять противников — это многовато, но некоторые из них еле держатся на ногах. К тому же они вряд ли обучены благородному воинскому искусству и правильному владению холодным оружием. Важно не выказать страха. Иначе пропадешь.

— Подходи, собачье мясо! — крикнул я угрожающе. — Живо оставлю без ушей! Сучье племя!

Я поднял пистоль на уровень глаз беспалого, от его красной испитой морды начала отливать кровь, с губ сползла гнусная ухмылка. Мой палец дрогнул на спусковом крючке. Еще секунду, и вырвалось бы из ствола пламя, но тут хозяин кабака «протрубил отбой» — ударил с размаху кулаком по столу.

— Тихо, тати! Пусть немец идет. Он не робкого десятка… Уважаю!

Его послушались! Видимо, хозяину тут не перечили и его слово было законом, и все стали нехотя рассаживаться расселись по своим местам, раздраженно матерясь.

— И все же я хочу знать, где найти Василия.

— Иди, немец, отсюда. И радуйся, что остался жив. Благодари меня за душевность и незлобивость, — примирительно произнес хозяин, и я понял, что больше здесь ничего не узнаю. Не стоило дальше испытывать судьбу.

Я вынужден был покинуть кабак с его недоброжелательными посетителями, утешаясь тем, что в состоявшемся споре достоинство мое ни пострадало.

Но просто так, ничего не узнав, отказаться от своей затеи я не собирался. Чего бы мне это не стоило, я должен был найти нищего.

На улице, у самого забора, скрывшись за телегой с сеном, я устроился так, что выход из кабака был прекрасно виден, и стал ждать. Слава Богу, народу там шаталось немного, и мое присутствие ни у кого не вызвало ненужного любопытства.

Наконец из дверей, покачиваясь, вышли беспалый и толстяк. Они огляделись и, нетвердо ступая, направились в сторону чахлого леса, прилично прореженного местными жителями, но постепенно густеющего.

Скрыться там им не удалось. Я следовал за ними по пятам. Годы странствий научили меня в случае необходимости быть легким, быстрым и невидимым, как ветер. Они не заметили меня еще и потому, что чувства их были притуплены съеденным и выпитым.

Пройдя метров сто, они уселись на корягу. Толстый, отдуваясь, посетовал:

— Жалко упустили того немца.

— Да вот потеха была бы. Да и поживиться с него неплохо можно было бы. Один плащ чего стоит!

Я решил не оттягивать момента и, как в театре, вышел из-за дерева, воскликнув:

— Вот он я! Если сможете — поживитесь…

Беспалый вскочил, но тут же получил сильный удар рукояткой пистоля по голове и упал в беспамятстве. Ствол уперся в брюхо толстого.

— Мой пистоль пробьет насквозь даже такой слой сала, — многообещающе ухмыльнулся я.

— Пощади! У меня ничего нет! — округлив глаза, воскликнул толстый.

— Мне ничего от тебя и не нужно, гнусная твоя душонка. Кто такой Василий и где его найти?

— Он скоморох и лицедей. Ходит с медведем по городам. Сейчас он у Сеньки Оглобли обитает. Не убивай, господин! — по-детски всхлипнул толстый.

— Не убью, коль правду сказал.

— Истинную правду, вот тебе крест!

Выведав, где живет этот самый Сенька Оглобля, я на всякий случай, чтобы обезопасить себя хотя бы на время, стукнул по затылку и толстого… Бить пришлось два раза, поскольку после первого удара толстый рухнул на колени, но сознания не потерял, а только испуганно взвизгнул, как кабанчик, которого не смогли запороть с первого раза.

…Сенька Оглобля жил вовсе не в бедняцкой хате, а в новой богатой избе с забором и резными воротами. Я остановился поодаль, размышляя, как бы приступить к делу. Пойти туда и потребовать Василия сразу? Но этим можно было только все испортить, спугнуть скомороха, нарваться на скандал. Да и кроме того, если Оглобля такой же разбойник, то все может кончиться для меня плохо. Можно попытаться дождаться Василия здесь, на крайний случай — заглянуть тайно в окно.

Мои размышления были прерваны внезапно. Из дома вышел сгорбленный Василий, одетый сегодня, однако, прилично — не подстать тому, каким видел я его в прошлый раз. И был он не один. Подобострастно согнувшись, он следовал за человеком в парике, одетым в щегольской европейский костюм. Что-то в фигуре этого человека показалось мне знакомым. Я присмотрелся пристальнее…

О, святые угодники! У меня окончательно открылись глаза. Спутником скомороха был не кто иной, как лекарь Винер…

— Мне очень тяжело, Ханс! С каждым днем все новые и новые проблемы. И испытания мои растут неотвратимо. Мне нужно бежать из этого города. Удерживает меня здесь только чувство ответственности и обязательства в отношении моего покровителя герра Кундората, который уже в пути и скоро должен прибыть сюда…

Так уж получилось, что Кессель невольно принял на себя обязанность выслушивать мои сетования на жизнь и успокаивать меня. Не будь его, я погрузился бы в черную пучину отчаяния.

— Вы еще окончательно не выздоровели. Это и сказывается на вашем настроении.

— Поверьте, я здоров. Я же сам лекарь.

— Лекари, видя болезни других, часто не замечают их у себя. Обратитесь к кому-нибудь. Например, к Винеру.

При упоминания этого имени, я вздрогнул.

— К Винеру? Если б вы только знали!

— Я знаю одно: он может вам помочь.

— А я знаю другое — он хочет меня погубить! — неожиданно для себя выпалил я.

— Не понимаю вас…

В двух словах я рассказал ему почти все, умолчав только о колдовстве, Жезле и некоторых других подробностях.

— М-да, — покачал головой Кессель. — История не из обычных. Хотя нельзя сказать наверняка, что это именно Винер стрелял в вас ночью у монастыря. Все ваши аргументы сводятся к личной неприязни и тому, что вы видели его в обществе скомороха.

— Уверяю вас! Он хочет меня изничтожить и был бы счастлив развеять мой прах по ветру. Я не так глуп, чтобы не замечать этого.

— Вероятно. Но что тут можно предпринять? Обратиться к местным властям по такому поводу — значит, навлечь на себя сомнения с их стороны в вашем душевном здравии.

— Да, вы правы… Придется самому постоять за себя! Что-то в моем голосе не понравилось Кесселю. Он внимательно и обеспокоено посмотрел на меня.

— Только не наделайте глупостей, Фриц Не совершайте в порыве чувств поступков, о которых будете потом жалеть. И помните, что здесь судебная расправа вершится строго и незамедлительно.

— Мне не страшна судебная расправа. Этот суд надо мной не властен.

— Осторожно, Эрлих! С такими настроениями недолго наломать дров. Я просто не готов дать вам сейчас дельный совет. Но попытаюсь что-нибудь придумать… А вообще, что вам может наверняка помочь — это бутылка старого вина…

Отказать Кесселю я не мог, хоть пить мне и не хотелось. Осушил кубок вина, но легче от него мне не стало.

Сосед скоро ушел, и я вновь остался наедине с собой. Со своими тяжелыми мыслями.

Мне не ужиться с Винером в этом городе, как невозможно было ужиться с Боровом Геншелем, жаждавшим моей погибели. И я в глубине души осознавал, что даже бегство отсюда мне уже не поможет. Винер из тех людей, которые способны, как проклятие, следовать за мной всю жизнь. Значит, я вынужден в который раз использовать Силу.

Сила! Сила!

— Сила! — громко произнес я, ощущая, как меня одолевает слабая истома.

Я вздохнул резко… Задержал дыхание! Выдохнул воздух из легких! Голова шла ходуном…

Сила приходила ко мне сама Она захватывала меня, и я точно не знал, когда она овладеет мной И тогда я переставал принадлежать себе.

Как и раньше, я ощущал ее прилив, притом такой мощи, которой раньше не чувствовал. Будто волны тепла, перемешанные с ледяными нитями, пронизывали мое ставшее легким и неощутимым тело. Я как бы попал в мощный поток и составлял теперь с ним единое целое. Страшна судьба того, кто окажется на моем пути!

И вот уже очерчен круг, зажжены свечи, и…

— Я призываю тебя, дух Солнца, прийти к этому кругу именем Вельзевула, Ваала и Лилит!..

Налетел штормовой ветер, закружил серебряный смерч, в котором мелькали мертвенно-бледные лица. В них читались скорбь и ненависть. Вспыхивали и гасли звезды, втягиваясь в головокружительный водоворот. Вставали и разрушались тени древних городов. И я несся в этом вихре во вселенские пределы. Не было этой стихии удержу. Но чары мои действовали, и ничто не могло преодолеть предел круга.

Неожиданно все стихло. Пространство заполнил золотой струящийся свет, из которого возник в волнении, в теле широком и полном дух Солнца, Великий дух, цвет которого был подобен закату — золото и кровь.

При его виде по телу моему пробежала дрожь. Мне казалось невероятным, что он может быть покорен моей воле. Но я преодолел нерешительность и требовательно начал:

— Я хочу… — но договорить не успел.

— Знаю, — пророкотало, и этот бездонный голос вызвал дрожь в каждой частичке моего тела.

И вслед за этим все закружилось, заходило ходуном, я будто очутился в колесе, вращающемся в трех осях, и не понимал, где верх, а где низ.

Только бы не выпасть за пределы круга! Там погибель!!! Только бы не выпасть из круга… Не выпасть из круга…

Дух утратил свои очертания. С ревом и свистом начались его метаморфозы. Сияющее колесо, разбрызгивающее кровь, превратилось в огромную синюю птицу, распростершую гигантские крылья, застлавшие весь свет. Она упала на землю, обернулась бешеным тигром, с ревом рвущим свою добычу. Тигр закрутился волчком на месте и вскоре превратился в шар. В красный огненный шар, на который наползли темные пятна и заискрились в лучах золотого цвета. Зеленая кожа… Господи, да это же змея! Змея, обвившая солнце и готовая раздавить его…

Лицо мне подпаливал костер… Да, да, правая щека пылала, и, наверное, вскоре обуглится… Я должен был отползти от этого костра, стряхнуть пламя… Вскоре уже кожа начнет обугливаться… Пламя… Оно жжет. Но как-то не больно. Оно должно жечь больнее!

Я должен двинуться, но во мне нет сил… От меня осталась одна оболочка, которая не может ничего… Наверное, я мертв…

Я застонал… Стон был очень слабым. И мне показалось, что кто-то стонет очень далеко. Но я слышал стон. Значит, я мог слышать. И мог произносить звуки… Значит, я жив…

Жив?

Огромными усилиями я поморщился. Потом смог нахмуриться. Оказалось, что у меня все-таки есть тело. И я могу им владеть…

Владеть? С каждой секундой эта идея казалась все более привлекательной… Я могу пошевелить рукой? Действительно, приложив гигантские усилия, я пошевелил большим пальцем на правой руке… Потом ладонью… Потом самой рукой…

Рука неожиданно взмыла вверх и ударила меня по щеке… И я разом очнулся… И пришла боль, которая жила в каждой частичке тела. Боль не очень сильная, но ноющая, противная…

Я перевел дыхание… И понял, что из окна падает солнечный свет. Это он грел меня, и моей щеке казалось, что это костер…

Самого окна я не видел, поскольку не мог даже повернуть голову… Наконец повернул. Так плохо мне не было еще ни разу за все время моих взаимоотношений с неведомой колдовской силой.

Дух, вызванный мной ночью, был воистину ужасен. Но ведь и Винер был орешком покрепче, чем Бауэр или Боров Геншель. Я чувствовал исходящую от лекаря некую энергию, и ночная схватка, видимо, была жаркой. Но в душе моей поселилась полная уверенность в том, что теперь все в порядке. Как только я очнулся и вспомнил обо всем, меня сразу лее посетило Знание: Винер мертв. Как он умер? Трудно сказать. Скорее всего лежит у себя в постели, а в груди его торчит кинжал, со знакомым уже рисунком.

Мимолетное чувство жалости шевельнулось во мне. Ведь я очень мало знал Винера, и все же он казался мне живым олицетворением злобы и порока. Но он был человеком, как все мы, имел душу, и я обязательно поставлю за упокой его черной души свечку. Просто он хотел убить меня… Но в этой схватке вышел победителем Я!

Все эти мысли пронеслись в моей голове, раскалывающейся от боли. Я попытался приподняться, но ноющая боль иголками впилась в меня.

Слабость немножко отпускала меня…

Я понял, что лежу в центре круга. Я почувствовал, что если напрягусь, то смогу встать. И вслед за этим вдруг понял, что в комнате кто-то присутствует кроме меня. И этот кто-то глядит на меня с ненавистью…

Застонав, я приподнялся и повернул голову. У дверей, с усмешкой на губах и пистолем в левой руке, стоял лекарь Винер.

— Вы живы? — прошептал я.

— Как видите, Магистр. Вам не удалось меня прикончить.

Скрывать что-то, играть в удивление не было смысла. Этот человек знал все. И притом знал гораздо больше, нежели я. Безжалостна была его усмешка, холодная решимость льдом замерзла в его прозрачных глазах — так должна смотреть на жертву сама смерть, прежде чем взмахнуть косой. Я окончательно осознал, что надеяться мне не на что. Учитывая болезненное состояние, я даже не сумею броситься на него, чтобы умереть с честью. Я смог только произнести, растягивая слова:

— С вами не смогли справиться духи Солнца. Вы тоже обладаете Силой. Кто вы?

— Бросьте лицемерить, Магистр. Я никогда не поверю в эту чертовщину. Вы и сами в нее не очень-то верите.

— Ничего не понимаю… Ничего, — простонал я.

— Где брошь?

— Вот. — Я разжал ладонь. Винер подошел и взял брошь.

— Вот она! — засмеялся он, и мне показалось, что в комнате закаркали вороны, настолько мерзок был этот смех. — Я все-таки нашел вас, Магистр. И суд мой будет справедлив.

— Постойте! — вскричал я, как мне казалось, громким голосом, но на самом деле слабо и жалко. — Я ничего не понимаю. За что вы судите меня?

— За всю вашу недостойную жизнь За зло, которое вы всегда причиняли людям.

— Какое зло? Я всю жизнь жил по совести, и если совершал несправедливые поступки, то не по черноте душевной, а из-за ошибок или из-за безвыходных обстоятельств. И уж зла я причинил людям не больше других.

— Вы стараетесь оттянуть время, но это бесполезно. Я все равно убью вас!

— Все несчастья мои начались после того, как я нашел эти сатанинские брошь и книгу. Во мне проснулась дьявольская сила, меня все хотят убить! — воскликнул я в отчаянии.

— Ваши попытки заговорить мне зубы и сбить с выбранного пути нелепы, — в его голосе было равнодушие палача, привыкшего выполнять опостылевшую за долгие годы работу. — Приговор вынесен.

— Пусть я умру! Но я имею право знать, что происходит?! Последнее желание приговоренного к смерти — закон. Выслушайте сначала меня, а потом делайте как знаете.

Я с трудом присел на полу. Потом, пытаясь совладеть с предательски качающимся полом, привстал, упал на стул.

И я начал говорить…

Наверняка рассказ мой был сбивчивым.

Непоследовательным. Я начинал рассказывать, возвращался к уже сказанному, уточнял. Мне казалось очень важным рассказать ему все. Не знаю, почему я считал необходимым откровенничать с моим злым врагом. Да, конечно, больше слов, чтобы хотя бы на несколько минут продлить свою жизнь, ибо, пока человек жив, остается надежда на то, что ситуация изменится к лучшему. Но дело даже не в этом. Я ощущал, что должен это сделать. И страх за свою жизнь тут был ни при чем…

В результате с максимальными подробностями поведал о своих злоключениях.

— Я знаю, Магистр, что вы хитры, но придумать такую историю… — покачал головой Винер, однако в его голосе послышались нотки сомнения. Он не выстрелил, а уселся за стол, положив пистоль рядом.

— Что вы чувствовали перед тем, как вызвать духов?

— Шум в голове, прилив неведомой силы, озноб. Ну и легкое головокружение. Хотя оно могло быть вызвано вином.

— Вы пили перед этим?

— Немного. Меня угощал мой сосед, герр Кессель. — Говорить мне было трудно, самочувствие отвратительное, но я должен был произносить слова.

— Вчера вы тоже пили?

— Да.

Винер взглянул на меня изучающе, потом взгляд его упал на крышку стола. Он провел пальцем по дереву, затем попробовал на язык. На его лице появилась озабоченность.

— Что вы там увидели?

— Неважно. И все равно, Магистр, вы меня не убедили. Чем вы подтвердите, что это не ложь, что вы действительно Фриц Эрлих, а не Хаункас?

— Какой такой Хаункас? — Я сделал движение, пытаясь подняться со стула, но снова без сил упал на сиденье. — Я всю жизнь был Фрицем Эрлихом. Лекарем из Айзенаха. Выпускником Гейдельбергского университета. И больше никем.

Винер, перестав обращать на меня внимание, бесцеремонно вытряхнул мой саквояж, проверил все мои вещи, осмотрел все углы Затем вновь уселся за стол, задумчиво поглаживая спусковой крючок пистоля, чей ствол безжалостно уставился на меня.

— Вы ввергли меня в сомнения. Но я не могу позволить себе упустить Магистра.

Тут в дверь постучали, и Винер отступил к стене, чтобы его не заметил входящий.

В комнату вошел Кессель. Он увидел меня лежащим в постели.

— О, Фриц, что с вами? — обеспокоено воскликнул Кессель и бросился ко мне. И в этот миг грянул выстрел. Винер все-таки нажал на спусковой крючок.

Кесселя спасло чудо. Отпрянув назад, он резко обернулся и, увидев, кто стрелял в него, выхватил длинный стилет. Винер, отбросив бесполезный уже пистоль, тоже выхватил кинжал и кинулся вперед.

Они дрались как дикие звери. Летела и раскалывалась мебель. Билась посуда. А я сидел на стуле, стараясь не упасть, и как зритель в театре наблюдал за разворачивающейся схваткой. Сходство со сценой прибавляло, что их яростный бой будто обтекал меня. Только раз осколок стеклянной бутылки, расколоченной о стену, оцарапал мне лицо.

Сперва од одевал лекарь, делая ловкие выпады, умело загоняя в угол противника, чей рукав уже был в крови. Но тут Кессель изловчился и сильно ударил врага ногой, прижав его к стене. Практически это была победа. Осталось только нанести точный удар и пригвоздить Винера к доскам. Я с облегчением видел, что схватка завершается, что злодей вот-вот будет повержен. И моя жизнь будет спасена…

И вот роковой удар нанесен твердой рукой Ханса Кесселя. Но… в последний момент, невероятно изогнувшись, лекарь увернулся и по самую рукоятку вонзил кинжал в грудь моего соседа.

Смерть пришла к Кесселю быстро. И в утешение можно было лишь отметить, что бедняга не мучился. Это был достойный человек.

Отдышавшись, потерев порезанную щеку, Винер выдернул из груди убитого лезвие, протер его о камзол жертвы и направился ко мне. Нагнулся, уставившись на меня своими выпученными глазами, отвел руку с кинжалом…

Я зажмурился, понимая, что пришел и мой конец Еще секунда жизни, еще…

— Пожуйте. — Винер протянул мне пластинку из спрессованных листьев. — Это лекарство. Помогает.

Я послушно взял пучок пластинки, от которой пахло мятой и еще чем-то очень неприятным. Тем временем Винер тщательно обследовал карманы убитого.

Лекарство, а это было именно лекарство, а не яд, подействовало минут через пять. Слабость и боль начали уходить.

— Вам нельзя здесь оставаться, — сказал Винер довольно добродушно, что казалось невероятным после всего происшедшего между нами. — Вы сможете встать?

Несколько минут назад я ответил бы однозначно — нет. Но сейчас способность быть полноценным хозяином своего тела возвращалась ко мне.

— С трудом…

— Значит, можете, — он взял меня под локоть и помог мне подняться, протянул еще пучок снадобий и, перекинув мою руку через свое плечо, потащил к выходу. Он оказался неожиданно силен.

Остаток пути я прошел сам, он только поддерживал меня за локоть. Мы шли по каким-то угрюмым окраинам, где я никогда не бывал Наконец добрались до большого каменного двухэтажного дома.

Винер помог мне подняться на второй этаж в просторную спальню, крошечные окна которой были зарешечены. Он налил мне какой-то настойки, и я провалился в сон.

Утром, несмотря на боль и слабость, я все же не только мог подчинить свое тело разуму, но даже готов был потребовать надлежащие случаю объяснения у Винера. Собственно, я так до конца и не знал, чего от него ожидать.

— Завтрак готов, одевайтесь, — сказал мне Винер, появившийся в спальне.

Вскоре я восседал в большой комнате на первом этаже за столом, заставленным различными яствами, но есть мне не хотелось, и Винер заметил это.

— Вы должны перекусить. Иначе силы не вернутся к вам.

Я нехотя потянулся за куском хлеба и отхлебнул из кружки слабого вина, разбавленного водой. Я хотел уже было начать серьезный разговор, но Винер опередил меня.

— Я должен принести извинения за вчерашнее. Я жестоко ошибся, и моя непонятливость едва не стала причиной большой несправедливости и несчастья.

— Вы очень любезны, — бросил я саркастически.

— Напрасно язвите, Фриц! — повысил голос хозяин. — Я действительно любезен, и если вы изволите выслушать меня до конца, то быстро убедитесь в этом. Кроме того, уверяю вас, я не такой плохой человек, хоть это и звучит немного хвастливо.

— А зачем тогда убили Кесселя? Он тоже был неплохой человек.

— Тут вы жестоко ошибаетесь.

— Почему?

— Герр Кессель был Магистром сатанинского Ордена!

Следующие полчаса я, разинув рот, слушал рассказ лекаря Винера.

— История Темного Ордена насчитывает не одну тысячу лет. Когда оплотом цивилизации был таинственный Египет, они назывались «Дети царства теней», позже, в Древней Греции, — «Сыны Стикса». Возможно, истоки этого Ордена кроются в загадочной Атлантиде…

— Атлантида Платона? — удивленно воскликнул я.

— М-м.

— Но это легендарное царство, куда Платон поместил воображаемое идеальное общество!

— Да что вы!.. Я своими глазами видел свитки, где упоминается об утонувшем острове… Еще одиннадцать тысяч лет назад Атлантида была так же реальна, как сегодня реальна Америка.

Из дальнейшего рассказа я уяснил следующее… Слуги Ордена — люди, добровольно поставившие себя на службу Злу. Они проповедуют темное начало в Сущем, и всей душой отдают себя темному служению Множество страшных действ и чудовищных, неподвластных разумению преступлений лежит на их совести. Легион исчадий ада, слуг сатаны возрос на этой почве. И одним из самых ядовитых побегов был Хаункас, которого я знал под именем Ханса Кесселя.

Никто не ведал, из каких земель он пришел, никому не известно, как прошло его детство, была ли у него родня, кто его отец и мать. Уверенно сказать можно лишь одно: он был могущественный Магистр, которому подвластны силы Зла.

Что это за силы? Во всяком случае, вряд ли магические. Магии нельзя обучить, как, например, математике или астрономии. Для овладения магией необходимо обладать изначальной энергией, а таких людей в мире единицы. И Кессель-Хаункас не относился к их числу. Сила же его была в бесконечном коварстве, хитрости, весьма обширных знаниях о природе вещей и людей, а также в неверии в Господа нашего Иисуса Христа и в светлые деяния его.

Хаункас, подобно мне, объездил Север и Юг, Восток и Запад. Он был и в странах Америки, и в Китае, и повсюду за ним тянулся шлейф сатанинских деяний.

Темный Орден строится на основе строгой иерархии, и, хотя по миру рассеяны тысячи его слуг, держат все нити в руках несколько Магистров, сами не знающие друг друга, и трое Мудрых, высших посвященных — число их и суть — кривое зеркало, отрицание Святой Троицы и издевательство над подлинной верой.

В лицо Хаункаса знали единицы. Но в его руках были списки самой разветвленной тайной структуры в подлунном мире, тысячи ключиков к власти над людьми и событиями.

Магистр Хаункас хорошо усвоил уроки Ордена и с годами превзошел всех своих собратьев. Его злоба и коварство переросли даже широкие рамки Ордена. А кроме того, он не раз нарушал дисциплину, ослушивался приказов Мудрых, что является тягчайшим преступлением. За это ему и был вынесен приговор. Но суд забыл, с кем имеет дело. Хаункас убил пятерых членов Ордена, знавших его в лицо, в том числе и одного их трех Мудрых. Двое других умерли вскоре после этого, но тому были несколько иные причины, к которым Хаункас не имел никакого отношения. Сам он сбежал.

Через несколько лет странствий Хаункас прочно обосновался в этом городе. Случай или судьба, но именно здесь он встретил прибывшего по серьезному заданию одного из людей Ордена, кстати, последнего, знавшего его в лицо. О чем и была немедленно отправлена весть новым Мудрым.

Приговор был вынесен, и в город прибыли Носители Возмездия, готовые привести его в исполнение.

Однако не только Орден желал кончины Хаункаса, но и противоположная сторона.

Что это за сторона? Равновесие добра и зла возможно только тогда, когда сила противостоит силе. Темному Ордену противостоит Братство светлого начала. Оно исповедует светлую Христову мысль, но не стесненную узкими оковами церковных догматов. Братство противостоит дьяволу во всех его проявлениях. И Братство тоже вынесло приговор Хаункасу за его бесчисленные злодеяния.

Случайно удалось узнать, что Орден напал на его след. И был направлен Посланец. Да, им был Доктор Винер. Его задача была — разделаться с убийцей, если этого не смогут сделать Носители Возмездия.

Последний свидетель, знавший Магистра в лицо, скончался в мучительных судорогах. Скорее всего он был отравлен. Потому-то прибывшие Носители Возмездия не смогли сразу напасть на след Хаункаса. Они искали его по нескольким приметам: возрасту и броши, с которой никто из Магистров никогда не расстается.

Убийцам нужны были союзники, хорошо знавшие город. Каким-то образом они сумели привлечь на свою сторону Бауэра. Увидев меня с брошью, Бауэр сразу же сообщил им об этом. На следующий день при выходе из его дома меня уже ждали. Только я оказался крепким орешком. Сам Магистр не отличался особой сноровкой в рукопашном бою, поэтому Носители Возмездия не предполагали, что разделаться с ним будет так трудно. Я же продемонстрировали прекрасное искусство боя…

Они и представить не могли, что доктор Фриц Эрлих — не Хаункас! Кто бы мог подумать, что Хаункас подбросил брошь мне. Ни один Магистр никогда даже на миг не согласился бы расстаться с ней. Но Хаункас презрел все правила. Даже правила Тьмы.

Я попал в лапы страшного, беспощадного, хладнокровного врага. И для меня это могло кончиться только одним — верной гибелью. Хаункас в совершенстве овладел тайными снадобьями, которые помогают расширить круг зрения человека, дают возможность ему проникнуть взором в окружающей нас мир тонких духовных энергий и устремлений, живущий по своим законам. Эти снадобья высасывают из человека силы и бросают его в водоворот стихий, в мир низших духов. Несчастному кажется, что он овладевает духами, что они подчиняются его воле и готовы выполнять его приказания. Но это лишь жалкий самообман. Духи только морочат голову одурманенной жертве всевозможными видениями.

С помощью своих снадобий Хаункас получил власть над моим умом и помыслами, внушал низкие желания, а послушные ему низшие духи все более совращали меня. Хаункас — не маг, люди, способные получать власть над духами, встречаются довольно редко, но кое-что он все-таки умел.

По вечерам вместе с вином Хаункас подсыпал мне дьявольский порошок, бросая вас на потеху низшим духам. Я искренне считал, что отдаю им приказы об убийстве. Вместо этого сам Хаункас пробирался к жертвам и собственноручно убивал их. Меня же поутру мучили раскаяние и опустошенность. Мое недомогание можно объяснить истощением нервов из-за болезнетворного влияния сатанинского порошка.

Зачем Хаункасу нужна была эта игра? Почему ему просто не скрыться от убийц в другом городе или стране? Думаю, дело в том, что он просто обосновался здесь, сплел обширную сеть, в которую попались влиятельные особы, купцы, государственные деятели. Он преумножал свои богатства, наращивал влияние и усиливал воздействие на жизнь России. Он плодил зло и играл судьбами людей, переставляя их подобно фигурам в старинной игре, именуемой гшахматами. У него были далеко идущие планы. Какие? Об этом можно только гадать.

Но ясно, он рассчитывал на Москву, которая должна была стать его плацдармом для гораздо более обширных устремлений. Жить же и воплощать свои дьявольские замыслы в городе, зная, что тебя ищут и когда-нибудь непременно найдут, — это вряд ли возможно. Поэтому он решил подставить меня вместо себя.

Когда же я вышел победителем в схватке с убийцами, Хаункас рассчитал и повел еще более тонкую игру, которая во всей полноте показала его изощренный, коварный и холодный, словно у змеи.

Я оказался в полной его власти. Искусством внушения, которое хорошо известно в Индиях, в сочетании с порошком он взвалил на мою совесть вину за свои убийства, а я терзался из-за них. Он с упоением следил за моими страданиями. Ему нравилось безраздельно владеть моими мыслями, толкать меня в пропасть.

Он рассчитывал на то, что Носители Возмездия прикончат меня и, вернувшись в Орден, доложат, что Магистр мертв. Он же получит полную свободу для дальнейших грязных дел. Ну а если победителем выйду я, он внушит мне мысль прийти с повинной в колдовстве и убийствах в Разбойный приказ. И в этом случае слух о казни Магистра разнесется и докатится до Ордена.

А тем временем в городе искал Магистра и Винер. Постепенно у него появилась уверенность, что Магистр не кто иной, как лекарь Эрлих. И неважно, что лекарь только прибыл в Москву. Это могла быть очередная игра… Нужно было все хорошенько проверить. Ошибиться было нельзя. Вот Эрлих и подослал ко мне своего слугу, а сам следил за мной во время ночного свидания у монастырских стен. Видимо, это было ошибкой, поскольку Хаункас слишком хорошо владеет собой, чтобы раскрыться. Но на Жезл Мудрых, как думал Винер, он должен был польститься.

Очередной жертвой Хаункас избрал доктора Винера. Эта фигура ему казалась подозрительной, особенно после моего рассказа. И по уже отработанному пути Магистр напоил меня зельем, а сам отправился к Винеру… Однако тот был начеку и отбил нападение, но при этом не разглядел покушавшегося на него и был уверен, что это я.

После ночного нападения Винер пришел ко мне, чтобы покончить со всем этим. Но, выслушав мой рассказ, стал сомневаться в правильности такого решения. Усугубили его подозрения крупинки сатанинского порошка, вызывающего кошмары. Они были рассыпаны на столе.

Окончательно Винер все понял, когда появился Кессель-Хаункас. Убегая из дома Винера, он зацепился за гвоздь у двери, оставив клочок ткани и бисеринку-украшение. У меня Винер такой одежды не нашел, хотя перерыл все мои вещи, пока я лежал и смотрел на то, как он хозяйничает у меня дома. Зато Кессель был одет именно так.

— И я убил Магистра! — с гордостью произнес Винер. — Рука моя не дрогнула. Не может дрогнуть рука, которой движет жажда справедливости и которую направляет сам Господь…

Выслушав повествование, я сидел ошарашенный. Самое отвратительное было в том, что я столько времени оказывался слепым, бездумным орудием в руках негодяя. Он играл со мной, как с куклой, и, использовав, собирался выбросить. И еще неприятно было то, что я, Фриц Эрлих, честность которого угадывается даже из фамилии (честный, благородный. — нем.), поддался влиянию дьявольских сил и был очарован открывшимися мне бесстыдными картинами сатанинских действ настолько, что готов был принять их за истину и поставить себе на службу, тем самым связывая свою жизнь с дьяволом! Как это могло случиться?

И еще меня поразило, как разрослась по свету гидра, поставившая перед собой цель служение Злу. Я всегда считал, что несправедливость и жестокость в мире происходят из-за несовершенства отдельного человека, не пришедшего к Богу, но чтобы была такая все проникающая могучая сила, поставившая целью Эрлих прочить и умножить зло на всей Земле, это не укладывалось в моей голове.

И душа моя загорелась благородной жаждой мщения, ненавистью к черным силам.

— Они не могут так поступать с людьми! — воскликнул я.

— Этот Орден не должен существовать!

— Они сильны. Имя им легион, — вздохнул Винер. — Они совершают страшные обряды и приносят в жертву заживо вырезанные детские сердца. Они совокупляются на алтаре Господнем. Святые лики висят в их храмах вверх ногами. Они мечтают о крови. О море крови, которое зальет когда-нибудь мир. О миллионах убитых и распятых, о разрушенных городах и опустошенных землях.

— С ними нужно бороться.

— Нужно. Не на жизнь, а на смерть. Забывая боль, стыд, иногда оставляя саму добродетель и переступая через смерть. И вы были бы согласны на это?

— Я — да!

— Тогда помогите нам.

Жажда мщения и справедливости жгла мое сердце. Я должен помочь в борьбе с дьяволом. Может быть, смысл всех моих скитаний, всей моей предыдущей жизни был лишь в том, чтобы состоялась эта встреча. Чтобы я решил раз и навсегда, на чьей стороне я окажусь — добра, зла или огромной людской массы, которой нет никакого дела ни до того, ни до другого.

— Я согласен.

— Тогда вам предстоит вновь стать Магистром. Носители Возмездия уверены в том, что это именно вы. У вас брошь. Я подскажу, как вам проникнуть в Черный Орден. Как укрепиться там. У меня есть Жезл Мудрых, некогда принадлежавший Темному Ордену, мы используем и его. И мы взорвем сатанинский Орден изнутри!

Мне на миг стало жутко, но я быстро овладел собой. Это мой долг — пройти через все испытания и светом истины развеять отвратительную гнусную тьму.

— Я согласен.

— Ну, тогда налегайте на хлеб и сыр, Магистр. Вам нужно выздоравливать побыстрее…

Я проснулся от чувствительного и болезненного толчка нехотя открыл глаза. В келье, где по воле судьбы мне пришлось ненадолго вздремнуть, все было пронизано сыростью и гниением: и осклизлые, местами покрытые мхом, изъеденные временем стены, и полусгнившая скамья — единственная здесь мебель, и охапка влажного сена, на которой я спал столь сладко и беспечно. Воистину, не стоило и просыпаться, если перед глазами предстала столь безрадостная обстановка, которая даже у меня, закаленного в бесчисленных дальних странствиях бродяги, не могла не вызвать тоски и уныния. Впрочем, как бы все ни сложилось — к худшему или к лучшему, — вряд ли этой келье суждено стать моим пристанищем на сколько-нибудь продолжительный срок.

Неподалеку от своего лица я увидел башмак весьма значительных размеров и понял, что именно он явился причиной моего болезненного пробуждения. Я поднял голову, и взору моему предстал хозяин башмака — толстобрюхий, со сросшимися на переносице бровями и нахмуренным челом молодчик. Я уже знал, что его зовут брат Вампа, что он совершенно не понимает шуток и к тому же дурно воспитан. Рядом с ним стоял тощий, костлявый, с одним плечом выше другого, с длинными, жилистыми и, вероятно, очень сильными руками человек лет сорока — брат Арден. Оба сжимали увесистые алебарды. Это мои охранники, конвоиры, и возможно, вскоре им предстоит стать и моими палачами.

— Вставай, Магистр, пришел день суда над тобой!

Голос брата Вампы был глух и торжествен. Молодчик просто из кожи вон лез, чтобы подчеркнуть собственную важность и значительность.

Кряхтя, я поднялся. Сырость плохо отражается на моих суставах, ибо годы уже не те, и впереди ясно видна старость. Вчера мне исполнился сорок один год, и я встретил день рождения вовсе не за дружеским столом, а в этом неуютном и, что греха таить, просто жутковатом месте.

— Зачем, брат Вампа, ты так больно ударил меня, предававшегося сонным грезам и пребывавшего в объятиях Морфея? — спросил я с укоризной.

— Ты пес, Хаункас! И, как всякая презренная собака, заслуживаешь лишь палки. Палки и виселицы!

— Ты очень зол, брат Вампа. — Я потянулся, разминая мышцы.

— Вскоре я увижу твои последние судороги. Чувствуешь ли ты приближение смерти, Хаункас?

— О чем ты, брат? — удивился я. — Уж не намекаешь ли ты на то смешное, балаганное представление, которое ожидает меня? О, не принимай это столь близко к сердцу и не беспокойся. Мне даже приятно будет немножко побеседовать с Мудрыми.

— Еще приятнее тебе будет, когда тебя поджарят на костре, бешеный пес!

Он подтолкнул меня древком алебарды к выходу, и я очутился в узком коридоре, который, казалось, жал в плечах. Он был ярко освещен нещадно коптящими факелами, которые держали в руках еще трое монахов. Они тоже ждали меня. Брат Вампа вышел вслед за мной. Улучив момент, я обернулся и прошептал ему:

— Ты ошибаешься, мой нелюбезный брат. Не родился еще тот, чья рука подожжет мой костер. Я тоже умею быть злым. И память моя хранит все. Не забывай об этом.

— Пойдем, Магистр, нас ждут, — тронул меня за плечо брат Арден.

В нем я не чувствовал ненависти и злости, а лишь вполне понятное опасение и еще более понятное любопытство. Определенно он был намного умнее своего товарища, уже записавшего меня в покойники. Брат Арден понимал, что даже со стоящим на краю могилы Магистром Хаункасом не стоит вести себя дерзко и вызывающе, поскольку он опасен и изворотлив, как змея, и злопамятен, как иудейский ростовщик, которого обманули на три медяка.

Я мечтал, чтобы меня провели через тесный, зажатый мрачными серыми строениями монастырский дворик. Ведь уверенности в том, что я переживу сегодняшний день, у меня не было. И помирать в этом сыром подземелье, не увидев напоследок солнца и синего неба, не глотнув полной грудью свежего воздуха, когда последнее, что представало перед твоими глазами, — это узкие коридоры, туши монахов да чадящие факелы, — нет, это было бы слишком грустно. Но вместо того чтобы направиться к ведущей наверх лестнице, охранники, шаркающие башмаками и гремящие алебардами, потащили меня вниз по таким же тесным, узким коридорам. Местами под ногами хлюпала вода.

Я считал, что моя келья находится на самом дне подземелья. Я ошибался. Спускаясь по крутой лестнице вниз, ощущая на спине острие алебарды, я насчитал еще восемьдесят девять ступенек. Мы очутились перед резными дубовыми дверьми с бронзовой окантовкой. И я понял, что от развязки отделяет один шаг. И шаг этот — через эти самые тяжелые двери.

Брат Вампа, закряхтев от напряжения, медленно отворил обе створки двери и отступил назад.

— Магистр Хаункас Он пришел за судом и справедливостью! — произнес его напарник, выступив вперед.

После этого я получил очередной удар в ноющую от постоянных тычков спину и очутился в большом, освещенном десятками факелов сводчатом зале. Вдоль стен шли каменные барельефы, потолки были исчерчены незнакомыми знаками, имеющими какой-то скрытый смыл. Здесь все должно иметь смысл — и число колонн, и изображения, и убранство.

В центре зала на неудобных чугунных стульях с высокими спинками — смесь безвкусного трона и трактирной скамейки — сидели они, мои судьи, которым в скором времени суждено вынести единственно возможное заключение: виновен, смерть.

Они тоже знали это и вряд ли собирались прислушиваться к моим жалким оправданиям. Знали они и то, что смерть моя будет долгой, мучительной и, главное, поучительной, то есть именно такой, какой и должна быть кончина вероломного отступника.

Я внимательно, в тягучем молчании, рассмотрел всю троицу.

В середине, сжав подлокотник длинными тонкими пальцами, восседал Карвен Несгибаемый, прямой, статный, с седой бородой, на которой неуместной кляксой чернело пятно, в богатом церковном одеянии. Он аббат этого монастыря, самый старый, самый сильный, самый уважаемый из Мудрых. Он сильно преуспел, изживая в себе все человеческое, и мало кто мог похвастаться, что видел когда-нибудь хоть тень чувств на его благородном, с правильными, несколько удлиненными чертами, лице, выражение которого было всегда холодно и надменно. Никто не знал, доставляют ли ему радость его деяния, сотрясающие державы и народы. Этот человек умен, проницателен, обладает обширными Познаниями, и многие тайны бытия, тревожащие умы мудрецов, для него вовсе не являются тайнами.

У его ног на корточках съежился верной собачонкой Робгур. Кто он, шут, слуга, телохранитель Карвена? Немой, ущербный горбун, фанатично преданный хозяину и не отходящий от него ни на шаг.

Справа от Карвена расплылся на стуле, подобно студню, Лагут Безжалостный. От его гладко выбритой головы отражался свет факелов. Он походил на откормленную хорошим хозяином к празднику свинью, притом измазанную в грязи, поскольку кожа его была смуглой, притом какой-то нечисто-смуглой, будто в пятнах. Он тяжело, с присвистом дышал и, в отличие от аббата монастыря, никогда не имел привычки скрывать свои чувства. А главным из этих чувств была ненависть, жгучая, испепеляющая все на своем пути В ней была и его сила, и его слабость, ибо ненависть способна сметать преграды, но может и сама стать непреодолимой стеной на твоем пути к цели. Ненависть многолика — холодная, расчетливая, безудержная. Он тоже, понятно, был совсем не глуп, иначе не достиг бы звания Мудрого. Лагут, по происхождению турок, принадлежал к знатному и сказочно богатому роду. Как его звали на родине, не столь важно. Приходящий в Орден получал новое имя, которое было предначертано ему судьбой, и для братьев только это новое имя имело значение.

Слева от Карвена возвышалась статная, атлетическая фигура Долкмена Веселого. Его возраст не отличался от моего. В миру его знали как преуспевающего купца, с безупречным вкусом к прекрасному, покровителя изящных искусств. Жители родного города Генуи, конечно, и не подозревавшие скрытой сущности Мудрого, любили его за веселый и, как они считали, незлобивый нрав. Думаю, что это отношение сильно изменилось бы, если бы стала известна хотя бы часть, пусть даже самая безобидная, его дел во славу Ордена.

Вдоль стен, застыв, как статуи и боясь потревожить тишину даже дыханием, выстроилось пятнадцать посвященных воинов Ордена, Среди них были монахи с тяжелыми, больше похожими на сельскохозяйственные орудия, чем на благородное оружие алебардами и окованными железом жезлами. Рядом с ними вытянулись итальянцы в панцирях и со шпагами. Тут же были свирепые турки, вооруженные кривыми саблями — ятаганами. И как только добрался сюда, в центр христианского мира, этот отряд? Все это телохранители Мудрых. Здесь никто никому не доверял до конца, никто никогда не расставался с кинжалом, никто не спешил отведать вина из поднесенного чужими руками кубка.

Но главным здесь были даже не люди. Сколько их восседало на этих тронах за столетия. И сколько еще людей пройдет через этот зал. Главным здесь была вещь, история которой уходит в темную пучину лет. Цинкург! Одно это слово может заставить знающего человека содрогнуться или почувствовать сладостную истому. Вещь-легенда, о которой немногие посвященные говорили шепотом и в существование которой не слишком и верили. Но Цинкург здесь! Передо мной!

Это был идеально круглый, около полуметра в диаметре, шар. Он сразу приковывал взгляд. Невозможно было определить, какого он цвета, что там внутри, какие рисунки переплетаются в его глубине. Он лежал на массивной подставке из золота и платины, изображавшей свернутую в кольцо змею.

Цинкург был самой большой драгоценностью ордена, и каждый сын Тьмы, в случае необходимости ни на секунду не задумываясь, должен был отдать жизнь, чтобы сохранить не только его, но и тайну его существования.

— Знаешь ли ты, презренный Хаункас, пред кем судьба даровала тебе счастье предстать в сей миг? — глухой негромкий голос Карвена был так же бесстрастен, как и его лицо.

— Еще бы мне не знать этого, брат! Я перевидал на своем веку немало Мудрых, — развел я руками и увидел, как нахмурился турок и как ухмыльнулся в густую бороду Долкмен.

— Суд Мудрых будет разумен и справедлив, — просипел или прокашлял Лагут, — а смерть твоя заслужена.

— Что это за суд и насколько он справедлив, если еще до того, как он начался, меня называют мертвецом?

— Замкни свои уста, Магистр, — медленно приподнял руку Карвен. — Мы начинаем. Ты виновен в смерти Мудрого. Ты виновен в неповиновении. Ты виновен в крушении планов Ордена при дворе шведского короля Карла и султана Селима Великолепного… Ты виновен… виновен… виновен…

Он довольно долго излагал прегрешения Магистра Хаункаса, и, могу уверить, они были велики, а глубина его падения неизмерима.

— Что ты можешь сказать? Какие найдешь слова оправдания, способные хоть немного умалить вред, который ты причинил нашему делу? — пропыхтел Лагут, и темные пятна на его смуглой коже стали отчетливее.

— Я пришел сам, надеясь на ваш разум и справедливость, или я ошибаюсь? Разве это вы поймали меня? Вам бы никогда не найти Магистра Хаункаса! Это удавалось немногим, а те, кто сумел совершить подобное, теперь вряд ли могут поведать о своем успехе. Хочу уверить вас — имеющие уши да услышат, — все, что я делал, всегда было направлено на служение Делу! На служение трижды проклятому и трижды вознесенному Люциферу. На служение Ордену. Если бы Князь Тьмы взвесил дела мои на весах своих, бесстрастно и честно, то весы склонились бы в мою пользу.

Я перевел дыхание. А потом с новым напором продолжил:

— Где ваша мудрость, о, Мудрые? Вы готовы отправить в пекло Магистра Хаункаса, который так много сделал во имя Тьмы и готов сделать еще больше! Вы готовы бросить в бездну того, кого надлежало бы вознести к вершинам! Вы же знаете, как нужен Магистр Хаункас Ордену и как не хватало его все эти годы. Я призываю к вашему холодному разуму, ибо, идя по дороге чувств, вы удаляетесь от нашего Дела.

— Твой язык так же длинен, как список твоих негодных деяний, Хаункас. — Турок потер свои шершавые руки, звук был такой, будто трется пергамент, мотнул головой, словно бык. — И это лишний раз свидетельствует о том, что ты заслуживаешь самого сурового приговора. Я за смерть… За серую смерть. — Он ударил жезлом, который держал в руке, о рукоятку кресла.

Мурашки побежали по моему телу. Серая смерть. Что это такое, я не знал достоверно, но слышал, что это нечто настолько страшное, что колесование и варка в кипящем котле по сравнению с ней просто оздоровительные процедуры. Серая смерть не только приносит страдания истерзанному телу, но и не оставляет душу казненного в вечных путешествиях по миру загробному.

— Серая смерть, — кивнул Карвен, и его жезл тоже ударился о подлокотник.

— Хаункас, ты мне симпатичен, — улыбнулся во весь рот Долкмен, при этом весь его вид выражал доброжелательность и радушие. — Было бы просто неуважением к тебе избавить тебя от такого забавного приключения… Серая смерть!

Третий удар возвестил о том, что решение принято, и теперь мне даже не позволят покончить жизнь самоубийством — ведь это было бы равносильно бегству от настоящего наказания.

— Завтра, в ночь полнолуния, ты Магистр Хаункас, будешь подвергнут обряду серой смерти и уйдешь по серому кругу во искупление вины своей и в назидание каждому, в чьей душе прорастают зерна своеволия и предательства, — возвестил Карвен, речь его текла медленно, монотонно, и от этого сказанное им приобретало еще большую весомость. — Ты хочешь еще что-нибудь сказать? Говори. Но не уверен, что ты будешь услышан.

— Вы очень дурно поступаете со мной, — покачал я головой. — Я не заслужил серой смерти. Я хочу предложить нечто другое.

— У тебя есть предложение? О мой слух! — удивленно развел руками турок. — Не изменяет ли он мне? Верно ли я понимаю этот варварский европейский язык? У приговоренного к серой смерти есть предложение…

Он пыхтел как самовар, которых я немало насмотрелся в заснеженной России.

— Да. Подумав, я все-таки решил не оставлять службу Ордену, если только меня проведут через первые врата и нарекут Мудрым. Это было бы честно, поскольку, по принятым правилам, после кончины Судзбака Ленивого, который, признаю, отошел в мир иной не без моей помощи, я должен был занять его место. Сожалею, что мне тогда не довелось выразить свое согласие на это, так как срочные дела потребовали моего присутствия в других местах. Но сейчас я выражаю свое согласие здесь, перед магическим камнем.

— Он лишился ума, — участливо вздохнул итальянец и улыбнулся открытой улыбкой. — Хаункас оказался слаб и не вынес мысли о серой смерти.

— Уведите его! — резко махнул рукой турок, будто хотел ладонью срубить мою голову.

— Стойте! — громко и властно крикнул я, и это был голос Магистра Хаункаса, привыкшего повелевать людьми и обстоятельствами. Я выхватил из-за пазухи тщательно скрываемый до сего момента предмет. Это был Жезл Мудрых, сделанный из серебра, кости и бронзы. Жезл, столетия назад утраченный Орденом и возвращающийся лишь сейчас моими стараниями. — Посмотрите, какая красивая вещь. Вам очень недоставало ее, не правда ли? Так кто же из вас, братья, готов обречь на серую смерть держателя Жезла Зари?

Камень на конце Жезла величиной с большую медную монету сиял ровным сиреневым светом, и невозможно было рассмотреть, что у него внутри, зато легко понять, что он и магический камень Цинкург — одной природы. Монахи, бросившиеся ко мне по приказу турка, отшатнулись словно увидели привидение, Лицо итальянца удивленно вытянулось. Лагут, казалось, стал расплываться на своем стуле.

Карвен же, который не повел и бровью, кивнул слугам:

— Оставьте его.

— Ну вот, брат Карвен, ты начинаешь вести себя разумнее, — вежливо поклонился я аббату, приложив ладонь к груди. — Вы не любите меня, Мудрые, а за что? Я раньше не был знаком ни с кем из вас. Я не причинил вам никакого вреда, лишь очистил место от тех, кто гордо возвышался на этих креслах до вас. Я устал, мне хочется отдохнуть, поспать в чистой постели, насладиться хорошим ужином с добрым вином. А после мы вернемся к нашему непринужденному светскому разговору.

— Покормите его и дайте ему все, что он просит, — приказал Карвен монахам.

Я направился к выходу. Теперь я уже не был пленником, обреченным на мучительную смерть. Правда, не был еще и хозяином, но начало положено.

Я делал все, чтобы сдержать дрожь в руках, и потому сжал пальцы в кулаки. У меня все получилось! До последнего момента я не верил, что получится! Но получилось!

Грудь мою переполняли радость и гордость. Мне удалось сделать то, о чем я мечтал. И пусть это лишь первый шаг по опасной дороге, на которой поджидают ловушки, но я сделал его. И шаг этот приблизил меня к цели.

— А ты беспокоился за меня, брат, — остановившись у выхода из зала, я ласково потрепал по щеке моего охранника Вампу. — Ты был суров со мной. От твоих тычков у меня болят кости…

— Я… — Он задрожал, будто осенний лист под безжалостным ветром, растерянный, беспомощный, потом начал опускаться на колени.

— Нет, Вампа, ты опоздал. Теперь немало времени придется тебе провести в безрадостных мыслях о том, помню ли я о твоем поведении, суровый мой брат.

Я уже собирался шагнуть за порог, когда сзади донеслось яростное и возбужденное сипение — речь Лагута:

— Для того чтобы овладеть Жезлом Зари, нужны знания, которыми ты не владеешь, Магистр!

— О, разумеется, — я обернулся и насмешливо посмотрел на него. — Поэтому я отдам Жезл тебе и обреку себя на серую смерть…

Сипение турка перешло в шипение очковой змеи:

— Думаешь, что теперь ты в безопасности? Но ведь есть еще и Черный Образ, не забывай.

— Не забуду. Равно как не смогу забыть и то, что Черного Образа нет ни у тебя, ни у остальных Мудрых.

Эти слова произносил я с наигранным воодушевлением. Как мне хотелось, чтобы в моих словах была правда, а не бравада и тщетная надежда…

Предоставленные мне покои по роскоши вполне могли бы удовлетворить самые изысканные светские вкусы. Кровать с невесомой пуховой периной, удобная, созданная лучшими мастерами мебель из ценных пород дерева; тяжелые бархатные портьеры. То же самое относилось к яствам — дичь, паштеты, соусы. Повар знал свое дело, отсюда напрашивался вывод, что подобные излишества были скорее правилом, и те, кто жил в обители, и те, кто бывал здесь в гостях, не отличались воздержанием. Вряд ли подобный образ жизни слуг святой католической церкви был бы одобрен высокими духовными особами. Хотя, поговаривают, сам папа Климент Двенадцатый не чужд не только излишествам в еде и питье, но, несмотря на преклонный возраст, не чурается и слабого пола. Да, к сожалению, Ватикан нередко становится ареной бесчестных игр, преступлений и порока, не зря же именно там были порождены такие чудовища, как Борджиа. Но у любого из них, у самого последнего святоши, погрязшего в распутстве и воровстве, волосы встали бы дыбом, если бы он узнал, кто свил гнездо в этом адском вертепе, таком тихом и пристойном с виду.

Я отодвинул от себя поднос с яствами, сбросил рубашку и подошел к огромному, в полтора человеческих роста зеркалу. Из глубин его на меня пристально взирал высокий мужчина с длинными черными волосами, подвязанными на лбу шнурком, острым крупным носом, проницательными глазами и телом изборожденным шрамами. Не буду говорить, привлекательный или нет, — не мое дело оценивать свою внешность, но не могу не сказать с гордостью, что воля и уверенность в лице и фигуре определенно угадывались. Из зеркала на меня смотрел Магистр Хаункас — гордость и гроза Ордена, принесший ему немало побед и несчастий. Впрочем, нет. Из зеркала на меня смотрел Фриц Эрлих, странствующий лекарь и лихой рубака, авантюрист и путешественник, любитель хорошего пива и теплого очага, но еще больший любитель дальних дорог…

Как вы помните, мой спаситель доктор Винер — Адепт Ахрона, Светлого Ордена, который тысячелетия ведет беспощадную войну с Орденом Тьмы, чуть больше года назад предложил мне нечто немыслимое — стать на время Магистром Хаункасом. Он сказал, что на мне — печать избранного. Какими бы путями ни шел такой человек, в назначенный миг станет ясно, кому он принадлежит — Тьме или Свету. Все, что происходит в мире, не случайно. Не случайно и Хаункас остановил свой выбор именно на мне. И еще он сказал, что я должен проникнуть в самое сердце Черного Ордена и изнутри нанести сокрушительный удар по силам сатаны. Я согласился, хотя понимал, как трудно будет мне осуществить то, чего от меня ждут. Впрочем, мне не впервой было смотреть в лицо смерти.

О Черном Ордене Адепт знал много, хотя, конечно, далеко не все. Немало знал он и о Магистре Хаункасе. Преследуя его долгие годы, Винер изучил привычки, повадки этого исчадия ада. Адепт считал Хаункаса одним из самых страшных порождений Ордена и, будучи способным читать по светилам и приподнимать завесу будущего, знал, что рано или поздно Хаункас мог возвратиться в Орден, и этот час был бы страшным для всего рода людского.

Почти год в отдаленном замке на юге Франции я познавал сокровенные тайны Черного Ордена, знакомился с историей его злодеяний. Я учился тому же, чему был обучен Хаункас, я пытался вникнуть в ход его мыслей и поступков. Я должен был стать им. Любые колебания, малейшая неуверенность могут стоить мне жизни.

Адепт задавал мне вопросы, и я отвечал на них так, как ответил на них бы он, Хаункас. Адепт нарочито ставил меня в тупик, и я обязан был искать выход так же, как сделал бы это Хаункас. Я должен был обращаться с людьми так же, как обращался с ними Хаункас. Мне следовало приобрести хоть долю хитрости и изворотливости, которыми владел Хаункас. И необходимо было забыть обо всем, кроме того, что у меня есть цель — нанести удар по Черному Ордену в самый переломный для него момент.

Я оказался способным учеником. Мне удалось довольно быстро влезть в шкуру Магистра. Настолько быстро, что меня это даже начало немного пугать, ибо то, что мне приходилось делать и говорить, должно быть глубоко противно натуре порядочного христианина. Я проникался образом его мыслей и поведения, и порой с ужасом ловил себя на ощущении, что все это не вызывает у меня омерзения и становится чуть ли не второй натурой. Тогда на меня находили раскаяние и страх, и я мог часами бить челом у образа Божьего и просить прощения за грешные мысли, которые посещали меня.

Год пролетел быстро. Я сильно изменился. Приобретенные знания тяготили и вместе с тем окрыляли. Мне открылось, как сложен этот мир. Покидая замок, я, с одной стороны, был угнетен ощущением своего возможного скорого бесславного конца, поскольку даже Адепт, несмотря на внешний оптимизм, по-моему, вовсе не склонен был переоценивать мои шансы на успешное завершение безумного предприятия. С другой стороны, меня жгло любопытство, ведь я скоро узнаю глубинные тайны бытия, ибо Черный Орден не только кладезь порока и зла, но и хранитель древней Мудрости.

Оставив коня и нехитрый скарб на постоялом дворе в небольшой деревеньке, не без основания полагая, что в ближайшее время они мне не понадобятся, я отправился к древнему католическому монастырю в предгорье на севере Франции со странным названием Лоджское аббатство, который пользовался в округе недоброй славой. «Ладно, — говорили местные жители, — блудили бы или подворовывали монахи — эка невидаль! Так ведь нет же этого. И в деревню особо братья не шастают, и долю монастырскую — десятину — не слишком дерут. Странно все, хоть и жаловаться грех. Да и сами монахи какие-то высокомерные, угрюмые, рослые, больше на воинов похожи. И гости у них странные бывают. Вон недавно отряд османов прибыл… А еще в округе люди пропадать стали — все сплошь дети малые. Если бы звери задрали — так хоть бы следы остались, а тут ничего. Нет, конечно, на монахов грех думать, но чем черт не шутит. Да и на гиблом месте этот монастырь стоит. Испокон веков там что-то не так было. Раньше храм языческий там был. А лет триста-четыреста назад на этом месте часовня стояла, так поговаривают, сам дьявол туда наведывался, до сих пор старики об это рассказывают».

В общем, немало пришлось мне наслушаться этих историй, иные из которых-крестьянские сказки, а другие — истинная правда.

Опираясь на посох, как и положено страннику, по пыльной дороге направился я к монастырю. Идти мне было несколько миль, и решимость моя таяла с каждым шагом. В какой-то миг я даже хотел повернуть обратно, и лишь страх бесчестия и обвинения в трусости удержал меня.

Внешне монастырь больше напоминал крепость, в которой можно долго продержаться, поливая неприятеля горячей смолой и забрасывая булыжниками. На высоких и толстых, из грубого камня, зубчатых, с башенками стенах, которые не под силу самым мощным стенобитным орудиям, остались раны от ядер. Широкий ров был заполнен водой. Тесно прижатые строения внутри образовывали извилистые улочки, в которых один воин мог сдерживать сотню, при этом окна напоминали бойницы, и каждый метр пространства простреливался из них. Высокая центральная башня, которые называются донжонами, возвышалась высоко над окрестностями, и с нее можно было видеть холмистый пейзаж и синие горы вдали — Черный Орден укрепился здесь лет сто пятьдесят назад. Тогдашними Мудрыми было решено, что для хранения священного Цинкурга это место вполне подходит. Не знакомый с Орденом и его силой мог бы возразить: а стоит ли хранить столь ценный предмет в монастыре, находящемся в центре раздираемой войнами и кровавыми бунтами Европы, не лучше ли найти где-нибудь место более спокойное. Но личность сведущая возразила бы, что камень сей похитить, а тем более взять силой невозможно, и, покуда он здесь, стоять монастырю и быть стенам его неприступными. И в самые жаркие битвы, в самые тяжелые времена оберегает Цинкург от всяких напастей слуг дьяволовых, и вершатся с его помощью темные дела.

В монастырь я попал без труда. Тяжелый подъемный мост был опущен, и один из угрюмых монахов, карауливших его, недружелюбно осведомился:

— Что тебе надо, путник?

— Передай, брат, что Хаункас вернулся и желает предстать перед Мудрыми.

На этого монаха слова мои не произвели никакого впечатления, и мне даже стало обидно, что моя… тьфу, Хаункаса, слава увяла так быстро. Но стоило взглянуть на второго монаха, чтобы понять, сколь преждевременны были подобные выводы. Его лицо вытянулось, и он, сбросив секундное оцепенение, сломя голову куда-то унесся. Вскоре он вернулся, сопровождаемый высоким собратом, в котором я узнал одного из нападавших на меня в Москве. Это был Арден.

— Магистр Хаункас! — подтвердил он.

Вслед за этим монахи схватили меня, отобрали у меня нож, висевший на поясе, и затолкали в сырой подвал, в котором мне пришлось провести несколько пренеприятнейших часов. И перед тем как провалиться в сон, немало я был терзаем мыслью: не ошибся ли Адепт, действительно ли сохранившийся у меня за пазухой Жезл Зари обладает такой силой, которая ему приписывается.

Если верить легендам, то выходило, что давным-давно, в такой древности, которую и представить себе трудно, великими магами (тогда еще не было различия между черной и белой силой на земле) были созданы три камня, воплотившие в себе власть над душою мира. Эти камни вобрали в себя силу Золотой Звезды, на три дня вспыхнувшей наземном небосклоне, озарившей полнеба и ушедшей в небытие. Искусство магов придало камням различные свойства, суть которых в распределении невидимых глазу духовных и астральных сил. Один из этих камней лежал на подставке в виде змеи в подвале аббатства. Другой украшал Жезл, врученный мне Винером. Тот, кто владеет Жезлом Зари, находится под его защитой. Убить этого человека можно, но удар, во сто крат усиленный, возвращается к тому, кто убил или приказал убить. Поэтому вряд ли найдется безумец, стремящийся к погибели владельца магического Жезла.

Мне до конца не верилось, что эта изящная вещица может спасти меня, но позднее я убедился, что все обстояло именно так…

Я отвлекся от воспоминаний, пригладил усы, поправил новый камзол, богатый и дорогой, — его мне принесли монахи после того, как я выиграл поединок с Мудрыми. Брошь со змеей и солнцем красиво выделялась на синем бархате. Ни один Магистр не расстался бы с ней ни на секунду, ибо в броши тоже таилась Сила. Никто, кроме Хаункаса, не решился бы на подобное. И вот теперь брошью владею я, а Магистр Хаункас в могиле.

В дверь осторожно, будто боясь потревожить меня, постучали. На пороге возник долговязый брат Арден.

— Нижайше прошу тебя, Магистр, пожаловать к Мудрым, которые желают говорить с тобой.

— Ну что же, пожалуй, я выслушаю Мудрых, У выхода из комнаты я словно наткнулся на невидимую стену и почувствовал, как по спине моей ползет холодок. Кто-то смотрел на меня. Бесстрастно, изучающе — так, наверное, смотрит на свои жертвы огромная африканская змея, одним взглядом парализующая свою жертву, а затем удушающая ее. Я резко обернулся. Комната была пуста…

На этот раз момент не был столь торжественным, не ожидалось веселых развлечений с приговором и казнью, так что принимали меня Мудрые не в Зале Камня, а в более скромной обстановке. Небольшая, заставленная тяжелой мебелью комната, на стене которой висела огромная картина, по моему мнению, весьма высоких художественных достоинств, изображающая бичевание Христа. Карвен, в сутане аббата, с распятием на груди, перевернутым вверх ногами, сидел во главе длинного стола, покрытого черным сукном. На столе стоял подсвечник, в нем горели четыре массивные коричневые свечи, они слабо потрескивали и издавали приятный, не похожий ни на что запах.

Разумеется, здесь был и Лагут, нервно теребивший золотую цепь на необъятном животе, и итальянец, скучающе изучавший картину, Я встал в середине комнаты, широко расставив ноги и скрестив руки на груди, будто желая обрести лучшую устойчивость и приготовиться лицом встретить порывы ураганного ветра, готовые вот-вот обрушиться на меня.

Аббат заговорил так, будто не было никакого посрамления Мудрых, будто не было вынесено, а затем не исполнено их решение моей казни, будто вообще ничего не происходило до этого, а он просто надиктовывает своему повару выбор блюд на сегодняшний ужин.

— Мудрые решили вернуть Магистра Хаункаса в лоно Ордена Трижды Проклятого и Трижды Вознесенного Люцифера. Ты снова наш, брат Хаункас. И помни, что не только прощение, но и долг ложатся теперь на твои плечи.

— Я ничего не забываю, брат Карвен. В том числе и мое недавнее согласие пройти через первые врата. Ты, вероятно, забыл об этом, что недостойно тебя, о мудрейший из Мудрых.

— Послушайте его! — яростно взвизгнул турок. — Он решил до конца исчерпать наше долготерпение. Нечестивый шакал, укравший железную палку и размахивающий ею, смеет указывать нам указывать тем, кто держит в руках власть, о которой мечтали бы любые императоры! Безумству и наглости этого шелудивого пса нет предела!

— Ты требуешь невозможного, Хаункас, — улыбнулся Долкмен, которого от души забавлял этот разговор. — По устоявшейся бездну тысячелетий назад традиции Мудрых может быть всего лишь трое.

— Нет, Мудрые, это вы требуете невозможного. Чтобы я, Магистр Хаункас, после стольких лет возвратился тем же, кем и ушел! Я слишком уважаю себя… Нет и не существовало установления, чтобы Мудрых было только трое. И нет преграды в этом мире, способной помешать мне стать четвертым Мудрым.

— Нечестивец, ты сам знаешь, что в Ордене никогда не было четырех Мудрых! — тонко взвизгнул Лагут, ударив кулаком по столу.

— К чему ты призываешь меня, брат Лагут?.. Одумайся! Ты требуешь, чтобы я освободил себе место? — хитро спросил я.

Турок в ярости зашевелил пальцами, лицо его налилось кровью. Мне вдруг подумалось, что он не выдержит и кинется на меня. Или кликнет своих головорезов и прикажет порубить им меня на куски Итальянец, иронично улыбаясь, смотрел на Лагута, и я понял-он мечтает, чтобы турок сорвался, и убил бы меня, а потом сам погиб бы, испытав на себе жестокую месть Жезла. Такой расклад всех устраивал, кроме, естественно, меня и Лагута. Но янычар совладал с собой, и выражение его лица стало каменным.

— Но благодать Мудрого не передается по наследству. Это звание не заслуживается, подобно чиновничьему рангу, не наживается, подобно богатству купца. Оно дается звездами и означает не ум и обширные познания, а прежде всего умение обращаться со священным Цинкургом. — Карвен будто старался убедить меня. И, хотя по его лицу ничего нельзя было прочитать, мне показалось, что на нем промелькнула какая-то неуверенность.

— Но я владею частью Цинкурга — Жезлом Зари. Он тоже дается только в руки избранных. И до сего момента ни у кого не возникало сомнений в том, что Магистр Хаункас призван войти в Первые Врата. Да и вы сами знаете, что тот, кому сие не предначертано, никогда не войдет в них Так что же получается? Вы боитесь не того, что я стану Мудрым без предначертания, а того, что я стану им потому, что предназначен для этого… — Подобный ход мыслей несколько озадачил Мудрых. Моя логика была предельна проста и легко разрушала их сложные построения. — Кроме того, что вы знаете такого, чего не знал бы я? Что близится час Люцифера, Трижды Проклятого и Трижды Вознесенного?

В комнате повисла тишина, которую нарушил озадаченный возглас Долкмена:

— Ты знаешь о долгожданном часе?!

— А вам не приходит в голову, что я один из тех, кому суждено приблизить Его наступление.

Турок надулся и засипел, но не мог найти подходящих слов. Итальянец задумчиво тер переносицу. Аббат же, не мигая смотрел на меня взором змеи, изучающей добычу.

Наконец Карвен так же безжизненно произнес:

— В мире нет ничего неизменного. Все когда-то происходит в первый раз. Если Мудрых раньше было трое, это не значит, что их число не может увеличиться. И все же не возносись во злобе и гордыне, Хаункас. Помни, что мы лишь Его дыхание, лишь длани Его и должны делать только то, что угодно Ему. В этом наша судьба и предначертание… А ты уверен, Хаункас, что камень примет тебя, когда ты войдешь в Первые Врата?

— Примет.

— Магистр Хаункас, ты пройдешь посвящение в ночь Черной Луны. Да станет сказанное делом!

С невозмутимым лицом я поклонился и четко, размеренно, будто читая строки греческой трагедии, изрек:

— Не ради тщеславия, зависти, сребролюбия беру я на себя эту ношу, а единственно ради преумножения великих дел Тьмы, ради пришествия часа Его, чему посвятил я и жизнь свою, и бессмертную душу.

Аббат поднялся, сделал плавный жест рукой и произнес незнакомые слова на давно забытом языке тех, кто в еще в невероятно давние времена, когда Земля была другой, уже приближал пришествие Тьмы.

— Скандз збизвхат, Хаункас.

Скривившись, словно от боли, эти слова повторил Лагут, а за ним, усмехнувшись, Долкмен.

Аббат вышел из комнаты, турок же, тяжело неся телеса к выходу, остановился около меня и шепотом произнес:

— До ночи Черной Луны многое может произойти.

— Пусть случится то, что должно случиться, брат Лагут, — учтиво поклонившись, произнес я. — Все мы в руках Его, и смешно надеяться обмануть промысел Князя Тьмы.

Что-то фыркнув под нос, турок исчез за дверьми, с трудом пропустившими его тушу.

Я мог поздравить себя еще с одной победой. Возможно, меня должно было насторожить, что все прошло слишком легко. Но я пока не ощущал подвоха.

— Они не очень-то любят тебя, брат Хаункас, — вздохнул итальянец, который остался сидеть за столом.

— Для меня это не новость.

— Могу побиться об заклад, что ум Лагута занят сейчас обдумыванием сладкой мысли: какой пытки ты заслуживаешь, а тут, поверь, его обширным познаниям и не мене обширному опыту можно лишь позавидовать. Больше всего обидно ему, что миновала тебя серая смерть. Ее не удостаивался никто уже более сотни лет. Последним счастливцем был Гуго Крыса, который, будучи доверенным лицом Ордена, обезумел и выложил все наши планы одному из Людовиков, которому надлежало умереть, дабы смертью своей исполнить то, что не мог достигнуть он своей жалкой жизнью. Король все равно умер, всего лишь на три дня позже, а вот где находится сейчас несчастная душа Гуго — мне и представить страшно. Да, за то, чтобы полюбоваться процессом серой смерти, брат Лагут с радостью выложил бы половину своих несметных богатств. Меня удручает несовершенство его натуры. Желание мучений брату своему по адресу — грех даже в нашем братстве.

— Значит, тебя удручает это? Ну, если честно, что отдал бы ты, брат мой, за то, чтобы увидеть, как меня примет серая смерть?

— Немногое, Магистр. Я знаю счет деньгам. Хотя не скрою, и мне было бы любопытно это зрелище. Тоже грешен.

— Ты разрываешь мне сердце. — Я театрально хлопнул себя по груди. — Ты тоже хочешь моей смерти! А я так верил в твое благородство, брат!..

— Ты забавный человек, Хаункас, и, могу поклясться, хороший собутыльник. Марчело! — заревел Долкмен, словно раненый зверь, и в комнату тут же влетел маленький итальянец. — Вина!

Марчело поклонился. Я думал, что он побежит куда-нибудь за вином, но хитрец уже принес бутыль с собой. Он вытащил ее из-под полы и поставил на стол. Там же устроились и два маленьких золотых стаканчика. Долкмен, видимо, не терпел, когда в нужный момент нельзя было бы промочить горло.

— Такими, правда, пьют только микстуру, но, если прикладываться почаще, можно достичь неплохих успехов, — хихикнул Долкмен.

Я поднял стаканчик… Вкус у этого напитка был странный. Чем-то он напоминал сладкое вино, и вместе с тем в нем была горечь и кислота. Всего этого было слишком много, но странным образом напиток был вкусным. И он был очень крепок, так что, действительно, лучше его было пить такими стаканчиками.

Зелье, подобное тому, которое мы пили, обладает свойством окрашивать мир в радужные тона, увеличивать или уменьшать, в зависимости от количества выпитого и от характера того, кто пьет, количество врагов в мире. А еще оно развязывает языки, после чего приходится мучительно вспоминать, не наболтал ли чего лишнего. Впрочем, до такой степени я не дошел, но все вокруг стало светлее и дружелюбнее. Разговор шел неторопливый. И по обоюдному согласию касался всего, кроме положения дел в Ордене. Итальянец поведал мне несколько довольно фривольных историй в стиле «Декамерона», пара анекдотов из жизни французского двора.

Стаканчики все наполнялись и наполнялись. А жидкость в бутылке, которую держал скрывшийся в полутьме слуга, становилось все меньше. А голова моя была все пустее, и настроение все радужнее.

В конце Концов я расчувствовался и, хлопая по плечу Долкмена, который оказался хорошим собутыльником, хоть и являлся сатанинским отродьем, сказал:

— Ты знатный купец и добрый выпивоха, брат Долкмен! Но ведь ты тоже хочешь увидеть меня растерзанным на кусочки, не правда ли? Но не можешь, ха-ха! Потому что в-вот он, Жезл! Ты даже не можешь стащить его, хоть и прославлен в этом искусстве, поскольку сила его все равно останется со мной. Так что ты н-ничего не сделаешь со мной, и потому нам останется лишь быть добрыми собутыльниками.

— А ты не подумал, брат мой, что кто-нибудь из нас, может быть даже я, владеет Камнем Черного Образа, способным уравновесить силу твоего Жезла? — Долкмен тоже дружески хлопнул меня увесистой ладонью по спине. — Представляешь, как было бы смешно, если бы ты сейчас глотал вино с ядом, уверенный в своей безопасности и удачливости? Да, это было бы смешно! А может, я вскоре всажу тебе нож в грудь и увижу, как в последний раз бьется в моей руке вырванное у тебя из груди сердце? — Он сжал кулак до белизны.

— И у тебя есть Черный Образ, брат мой? — весело хихикнув, спросил я.

— Это тебе загадка, чтобы было, чем занять мысли, Хаункас.

— Шутка отменная, брат, но у тебя пет Черного Образа, иначе ты бы давно всадил мне нож в спину.

С каждым стаканчиком мой собеседник нравился мне все больше и больше, и теперь я испытывал к нему поистине теплые чувства.

— А может, я забавляюсь с тобой, Хаункас? Ведь ты хороший собутыльник! Или, скажем, ты просто нужен мне. Пока что нужен.

— Ну и глупо, брат… Давай-ка лучше выпьем.

— Давай. — Он потянулся за своим стаканчиком, но я подсунул ему свой, а сам взял его.

— Отравимся вместе!

— Нет, ты все же мне по душе. — Он проглотил, не поморщившись, терпкий напиток.

— Ты мне тоже по душе, брат! Не знаю, как мне выразить, Долкмен, мое к тебе уважение. — Я похлопал себя по карманам не потерялся ли. — Ну хотя бы вот так…

Массивный серебряный перстень лежал на моей ладони. Я протянул его Долкмену со словами:

— Хорошая вещь. А рисунок из бриллиантов напоминает твой личный знак Мудрого, не правда ли?

Раскрасневшееся лицо Долкмена вдруг стало белым, цвета муки.

— Откуда у тебя это? — сдавленно произнес он.

— В одной лавке на улочке Стамбула мне продал его жирный проходимец без левой руки. Я подумал, что негоже разбрасываться такими вещами, ибо еще тогда вспомнил о тебе. Это перстень твоей Силы, А мне он ни к чему. Ведь это твой символ, брат. Я возвращаю его тебе.

— Ты хитер, Хаункас. — Долкмен пристально посмотрел мне в глаза, и теперь никто не заметил бы, что он только что одолел почти пол-литра крепкого вина. — Хотел бы я знать, в какую игру ты сейчас играешь?

— Ха-ха, брат Долкмен! Я не играю ни в какую игру. Просто оказываю тебе услугу в расчете на то, что однажды ответишь мне тем же. Мне нужно, чтобы хоть кто-нибудь здесь не ждал момента, когда хозяин Жезла Зари оступится.

— Ладно, Хаункас, ты прав… Только наши враги и глупцы считают, что великим слугам Тьмы чужда благодарность. За мной долг, Магистр.

— Я надеюсь на это, брат.

— Ты прав… А ты хитер, Магистр Хаункас, — осуждающе покачал он головой. — Ты заговорил мне зубы и не выпил очередной стаканчик. Это неблагородно…

Ночную тишину прорезал жуткий, исполненный муки и боли крик. Он прошел как горячий нож сквозь масло через толстый камень и дерево дверей. Он покатился по пустым коридорам, заметался под высокими сводами испещренного кабалистическими знаками трапезного зала, и, наконец, выдохся, затих.

Я проснулся сразу, как только до меня донесся этот крик. Кричали где-то в этом крыле, иначе звук не донесся. Никакой человеческий голос и даже бесовский отчаянный визг не пробьют замок насквозь…

Я поежился… Это был крик ужаса. Крик боли… Крик смерти!

Встревоженный, я поднялся, начал разжигать свечу в массивном бронзовом фонаре.

— Бог мой, — прошептал я…

От напора этого крика мне стало не по себе. И на лбу выступил холодный пот…

Пока я разжег свечу и вышел из своей спальни, чуткие и ко всему готовые телохранители Мудрых уже высыпали в коридор. Я спустился на один этаж по узкой винтовой лестнице.

Меня теперь знали все, передо мной расступались в узких коридорах, вжимались в ниши, будто боясь моего прикосновения. Я заметил, что вызываю у местной братии чувство между паническим ужасом и омерзением. Но мне было плевать на них.

Массивная дверь комнаты была распахнута настежь. От факелов к потолку поднимался чад. Я закашлялся…

Двое громадных, заплывших жиром и чем-то очень похожих на своего хозяина, обнаженных по пояс янычар заслонили мне своей массой проход. Один из них сжимал двумя руками обнаженный ятаган. Другой держал руку на поясе с двумя пистолями. Они были похожи на людей, готовых драться не на жизнь, а на смерть.

— Пропустите, — крикнул я.

Они не двинулись. Тот, что с ятаганом, отвел глаза, и я видел, как на его лбу выступил пот, Второй, выкатив глаза, угрожающе уставился на меня. У него был вид человека, который готов растерзать меня… От лютой злобы в его взоре я невольно отступил назад, и увидел, что на его лице проскользнуло торжество.

— Прочь, — махнул я рукой спокойно, и двинулся вперед, будто не замечая, что на моем пути преграда из сильных, недвижимых тел.

Я шел вперед, с омерзением ожидая, как я соприкоснусь с потными телами янычар… И не ощутил ничего. Они расступились передо мной настолько проворно, что не я коснулся никого из них… Они боялись меня. И встать на моем пути их не могло заставить ничего на свете.

Помещение было крохотным, с минимум мебели. В комнате находился монах с факелом в руке. При виде меня янычар отскочил в сторону и прижался к стене.

Человек лежал на дощатом полу, лицом вверх, глаза его уже остекленели. Под ним расплывалась темная лужа крови. Жизнь вытекла из этого человека вместе с этой кровью…

В спине его торчало древко копья. Этим копьем убитый был пригвожден с чудовищной силой к полу. Руки его судорожно сжались на древке, — видимо, из последних сил он пытался выдернуть из своей груди грозное оружие, не понимая еще, что все кончено.

— Кто его убил? — спросил я монаха, стоявшего с факелом в углу.

— Не знаю, Магистр, — едва слышно произнес он.

— Как его звали?

— Мустафа — колдун и звездочет. Ближайший советник брата Лагута.

Сзади послышалось порядком опротивевшее мне сипение и пыхтение.

Я медленно повернулся. У входа стояли аббат и толстый турок.

— Вонзивший нож в сердце Мустафы, подлый шакал, да разверзнется под ним земля, да падет на него вся ярость Тьмы, целил в это сердце! — Лагут ударил кулаком по толстому слою жира на своей груди.

Тут турок заметил меня.

— Ты здесь, пес, — проревел он. — Это сделал ты! — выбросил вперед руку. — Только ты способен на такую низость!

— Я способен и не на такую низость, — спокойно произнес я. — Но твоего слугу я не убивал…

— Лжешь!

— Нет, Мудрый. Я не лгу… Я не убивал его… Я подошел сюда после твоих людей — они с легкостью подтвердят мои слова, — я с усмешкой посмотрел на двоих янычар, которые пропустили меня в комнату. — Возможно, если бы я хотя бы познакомился с ним, то такое желание у меня появилось. Но я не знал его, Лагут… Это не я!

Он прищурился и поглядел на меня. Его лицо было зловещим в мерцающем красном свете факелов. Он был олицетворением злобы, его лицо перекосила гримаса. Его глаза буравили меня, будто стремясь прожечь во мне дыру.

И мне показалось, что он поверил моим словам. Звериным чутьем он уловил, что я не лгу. И прошипел куда-то в пустоту, в Преисподнею где его слова отдадутся порывами ураганного, сметающего дома и города ветра:

— Тот, кто сделал это, будет молить о смерти и получит ее как избавление! Это слово Мудрого!..

Я еще раз посмотрел на убитого. И направился вперед. Мудрые расступились передо мной…

Остаток ночи я так и не сомкнул глаз.

Убит ближайший советник Лагута. Правая рука Мудрого. Знаток тайных сил и влияний планет. Личность, чрезвычайно важная для деятельности Ордена. Видно, что произошло нечто очень важное. Но, как ни гадал я, в чем смысл этого убийства, так и не смог понять.

Похоже, в этой тихой темной заводи по поверхности пошли волны, А кого они смоют — покажет самое ближайшее будущее. И я увижу это…

Пять свечей оплывали бесформенной черной массой на бронзовый подсвечник хитрой конструкции. Свечи были какие-то странные. Они почти не давали тепла, и свет отбрасывали не радостный, желтый с красным, а голубой, который делает теплое холодным, живое неживым. И эти свечи очень подходили к этому мрачному и величественному месту, которое являлось воплощением самых смелых моих душевных устремлений.

Я и представить себе не мог, что под монастырем таятся такие подземелья. Почва под замком была испещрена дырками, как голландский сыр. Некоторые ходы имели естественное происхождение и были пробиты водными потоками, но куда больше было рукотворных подземелий, залов, галерей. Кажется, внизу простора было даже больше, чем наверху. И здесь было пусто. Очень немногие имели сюда доступ.

Это было царство разума. Я с придыханием шел по галереям, заполненным свитками, рукописями, печатными книгами. Я побывал в просторных помещениях с низкими потолками, заставленных колбами, сосудами, странными приборами, назначение которых являлось для меня загадкой. Здесь все содержалось в идеальном порядке и сохранности.

Состояние у меня было возбужденное — смесь неприятия, отвращения перед темной стороной Знания и безумного восторга расширения горизонтов знания, какой-то противоестественной тяги к запретному плоду, которая, как известно, однажды уже погубила человечество.

Здесь явственно чувствовался запах времени. Именно запах, его тлен и вместе с тем какая-то незыблемость, как у уродливой скалы, которая уже стоит тысячи лет и простоит до конца времен, увидит крах царств и империй, а может быть, и конец злобного, тщеславного существа, именуемого человеком Мы сидели в центральном, круглом помещении с потолком-куполом, от него шестиконечной звездой расходились галереи. Аббат Карвен устроился в широком, удобном и мягком кресле, покрытом красным бархатом, и ноги его были укрыты горностаевым покрывалом. Рядом стоял треножник с венчающим его серебряным кубом. Горбун Робгур поглаживал пальцами череп с золотым обручем, лежащий на огромном круглом столе красного дерева на позолоченных львах-ножках, и зачарованно смотрел на голубой огонек свечи. Я сидел молча, понимая в ожидании серьезного разговора, ибо неспроста привел меня сюда Карвен, преодолев множество тайных ходов и хитроумных смертельных ловушек, подстерегающих глупца, решающего устремиться за тайным Знанием или скрытыми сокровищами прошлых миров.

— Я стар, Хаункас. Вся жизнь моя прошла в служении и преумножении славных дел Люциферовых. Моими богами были Сила и Тьма… Тьма и Свет, черное и белое — как все просто. Мы тешим себя кажущейся простотой, и нам кажется, что очень легко принять одну из сторон. Но ведь мир состоит из полутеней. И может быть, в каком-то крайнем звене событий и поступков, мыслей и чувств Тьма превращается в Свет, а Свет во Тьму, белое и черное меняются местами, все понятное и простое становится сложным, а все сложное — простым.

— Тогда-то и возникает или умирает мир, — поддакнул я, чтобы поддержать разговор. Когда еще мне удастся увидеть невиданное и услышать неслыханное — откровенничающего и философствующего Мудрого.

— Иногда мне приходит в голову, что все мы слепцы и бредем неизвестно куда. Даже мы, Мудрые, проникшие в суть вещей несравнимо глубже обычных представителей навеки проклятого и бесполезного рода человеческого, вряд ли можем похвастать тем, что знаем достаточно. И все эти книги, вся эта мудрость, — он махнул рукой, — знания сотен веков, разве могут дать они ответ на простой по сути вопрос: что заставляет нас играть давно надоевшие роли и продолжать бесконечный спектакль?

— У тебя есть какие-то сомнения по этому поводу? Ведь так можно и усомниться в существовании Его…

— Да что ты! Кто же может усомниться в существовании Его?! Вот только ЧТО есть Он, Трижды Проклятый и Трижды Вознесенный? Не игрушка ли Он сам, не потешная ли забава для Того, кто выше всякого разумения и применительно к кому ни одно из наших слов ничего не значит? Впрочем, довольно. Знаешь ли ты, брат Хаункас, куда я привел тебя?

— Это сокровищница знаний Ордена. Сокровенные книги, забытые всеми, утраченные в войнах, сожженные в пожарищах. Великие истины, растраченные человечеством так глупо и бездарно, оказавшиеся по невежеству людскому не нужными никому, кроме нас, хранителей тайного Слова. — Я говорил с неожиданным воодушевлением, и слова мои были вполне искренни.

— Так и есть, Хаункас… Ты ловок, коварен и жесток — эти качества угодны Ордену, ими должен обладать Мудрый. Но я рад видеть в тебе тягу и уважение к священному Знанию, ибо, если бы Мудрые славились всего лишь умением обращаться с Камнем, Орден давно бы выродился в дикую орду. Это сокровищница знаний. По большей части здесь искусные копии, ибо подлинники-манускрипты хранятся в таких местах, где они уцелеют в годину любых катастроф. Чего тут только нет! Чего только не было выдумано за десятки тысяч лет человеческой истории! Какая откровенная ерунда и какие потрясающие откровения! Все, что претерпевала бумага, папирусы, глиняные и деревянные таблички!..

Аббат легко поднялся со своего кресла и кинул горностаевое покрывало Робгуру, который поймал его на лету.

Карвен подошел к полке, которая начиналась в правой галерее, и была одна из бесчисленных полок, заполненных облаченной в слова мудростью. Взял толстый фолиант, открыл его, вернулся и положил передо мной на стол. Моим глазам предстала гравюра, на которой были изображены бурные морские волны, гигантские камни, вздымающиеся из воды, корабль причудливой формы с косым треугольным парусом.

— Как ты думаешь, о чем повествует эта книга? Длинная авантюрная история. Люди всегда любили обман и рассказы о том, чего не было и, по-видимому, быть не могло Она ничем не выделяется в ряду подобных историй, пожалуй, за исключением одного — написали ее двенадцать тысяч лет назад. А на гравюре ты видишь Великие Морские Ворота к Белому острову. Этот остров — центр цивилизации атлантов…

— Атлантида, — прошептал я.

— Атлантида. Слышал ли ты о ней?

— Об Атлантиде писал Платон.

— Да. И именно оттуда берет начало наш Орден. Именно на Белом острове впервые появились великие маги — слуги Трижды Проклятого и Трижды Вознесенного великого демона зла Люцифера. Именно там накапливались знания, выращивались кристаллы, которые давали людям мощь и ставили им на службу таинственные стихии и субстанции, о многих из которых мы давно позабыли и вряд ли когда-нибудь узнаем снова… Пройдемся, Магистр!

Карвен медленно шел мимо полок, кладя ладонь на золотые подставки под свитки, на кожаные переплеты старинных книг, на золотые пластины с незнакомыми мне значками, напоминающими египетские иероглифы и не похожие в то же время на них.

— Египетские мистерии, — перечислял аббат. — Вавилонские откровения… Таинство вызывания духов и управления силами природы. Все это здесь. Забытые религии, кровавые обряды, тысячи способов задобрить жестокие и злобные божества испуганных и диких людишек. Ох, Магистр, ну кому, какие нам, лучше всего известно, насколько глупы и вместе с тем насколько разумны эти культы!.. Молох, Сатана, Асмодей — их никогда не существовало, равно как не существовало и Яхве, Озириса, Гермеса. Их не было до тех пор, пока их не породили чаяния, надежды, молитвы и страхи людские, пока сила мыслей и слов не создала их в высшем, духовном мире и пока, как древо соками, питаясь почитанием или ужасом, они не стали мощны настолько, что начали оказывать влияние на ход вещей, им стали подвластны судьбы, им, творениям невежества и глупости человеческой! Так создается Эгрегор. Эгрегор Яхве. Эгрегор Сатаны? Эгрегор Изиды. Все это лишь вызванные человеком фигуры в великой и нескончаемой игре двух сил. Хоть слова тесны, но мы именуем эти силы Свет и Тьма. Может, это тщеславие, но мне хочется сбросить шелуху слов, понять, что есть они, эти две силы. Тебе, конечно, чужды подобные мысли, брат, ибо приходят они лишь к старости.

— Я действительно не понимаю, к чему все это. — Я шел за ним следом и получалось, что говорил ему в спину. — Разве слов недостаточно, если они дают толчок для правильного дела? А все остальное — от гордыни. Сомнения сковывают. Они — первая трещина, первый признак слабости.

— Все верно, Магистр. — Карвен шел дальше вдоль полок. — Рукопись чернокнижника Ханса Лебедя «Как с помощью пламени и зеркала вспомнить прошлую жизнь»… Тайная книга ассирийского мудреца, не оставившего нам своего имени, но великого и непревзойденного, — «Как по звездам и иным признакам предсказать судьбу и сделать нужный шаг»… Жалкие крупицы этих знаний подобрали нынешние шарлатаны, именующие себя астрологами и промышляющие при дворах королей и вельмож, таких же глупых, как и они сами… А вот любопытный трактат. Он о развитии способностей видеть невидимое, общаться со скрытым от нас миром.

— Ты владеешь этим даром? — спросил я.

— Мудрый не нуждается в подобном умении, — он резко повернулся и уставился немигающе мне в глаза, так что у меня по шее поползли мурашки — я никак не мог привыкнуть к этому взору хладнокровного ящера. — Это занятие требует огромной отдачи сил, а польза от него сомнительна, поскольку даже посвященному не откроется сколько-нибудь значительная часть скрытых миров… А вот странная книга. Странная настолько, что никто не знает, верить ей или нет. Здесь повествуется о бесконечной цепи двойников нашей Земли, чем-то похожих на нее и в чем-то иных. Они пребывают там же, где и мы, но мы почти не соприкасаемся с ними. Что это — выдумка или истина, данная нам непонятно кем и непонятно с какой целью?

Он пошел дальше.

Я брал с полок книги, свитки, дощечки, пытался вникнуть в смысл давно забытых языков, вглядывался в рисунки. И голова у меня пьяно шла кругом. Может быть, блуждая по свету и не имея пристанища, гонясь за какой-то ускользающей, не дающейся в руки мечтой, я искал именно это — Тайну и Знание. Я понимал умом, но не душой, что все эти знания опасны и собраны здесь Орденом для того, чтобы так или иначе служить Тьме. Ведь, погружаясь в эту черную пучину, ты можешь однажды обнаружить, что не в силах вынырнуть, и над твоей головой навеки вечные сомкнется Тьма. Когда эта мысль пришла в мою голову, мне захотелось перекреститься, прочесть очистительную молитву, покаяться в непотребных стремлениях, но, пока я здесь, это невозможно.

Господи, я думаю, ты простишь мне ужасные мысли. И то, что я все-таки буду листать эти книги, покуда будет такая возможность!

Я вздрогнул, вновь почувствовав на себе пристальный, изучающий взгляд аббата. Хоть лицо его было, как обычно, непроницаемо, а в глазах его мутно-зеленого цвет а тоже ничего нельзя было прочитать, мне на миг показалось, что я пробился сквозь его броню. Я могу улавливать чувства людей, и это умение не раз выручало меня. И я понял, что Карвен не доверяет мне! Ничего удивительного в этом не было, наоборот, нельзя было бы ожидать, чтобы он проникся ко мне полным доверием. Но это недоверие было особое, скорее не как к хитрому противнику, а как к неведомой силе, от которой неизвестно чего ждать. Он боится меня! Боится что-то обнаружить во мне. И вместе с тем чего-то ждет от меня…

— Присаживайся, брат, разговор еще не окончен. Я привел тебя сюда, в святая святых, куда доступ имеют немногие, поскольку решено, что ты станешь одним из Мудрых. Но не думай, что ты добился этого лишь благодаря Жезлу Зари и твоим угрозам. Есть и иные причины, которые тебе пока знать рано.

— Почему рано?

— И на этот вопрос ты не получишь ответа, пока не придет назначенный час… Помоги нам, Тьма, чтобы все сбылось, как начертано! И проявится то, чему надлежит проявиться в этом мире.

— Ты говоришь загадками.

— Неважно Эти загадки не так сложны Впрочем, как и любая загадка, если только знаешь ответ на нее Кстати, Хаункас, завтра Серебряная Цепь — удивительное расположение светил на небосклоне. Тебе эго говорит о чем-нибудь?

— Говорит… — Я пытался вспомнить наставления Адепта по этому поводу, ведь Магистр должен знать подобные вещи. — Это расположение свеч ил, благоприятное для того, чтобы открыть дверь и впустить того, кому в иные времена здесь быть нельзя.

— Все верно. Миг, благоприятный для связи с той областью не проявленного мира, где ютятся самые жуткие наваждения и самые низкие мысли, которые рождались когда-либо на этой земле, где пребывают души самых отъявленных негодяев, где порождения самых кровавых религиозных культов правят бал. И завтра мы в очередной раз откроем эту дверь.

Я что-то пытался вспомнить. Что-то тягостное, опасное. Что-то, от чего лучше держаться подальше. И это что-то было связано с Серебряной Цепью.

— Мне будет очень интересно, — произнес я.

— Интересно, хм, — прищурился Карвен. — Скажи, Хаункас, ты готов к таинству?

— А что мне может помешать участвовать в нем?

— Ну и хорошо… Значит, завтра мои сомнения рассеются.

— Какие сомнения, брат, одолевают тебя?

Ощущение опасности нарастало. Что же еще говорил Адепт о Серебряной Цепи?

— Завтра я окончательно удостоверюсь, что ты — это ты, Магистр Хаункас.

— Ты сомневаешься в том, что я Магистр Хаункас? — Что мне стоило сказать это обычным тоном, приправив его чуть-чуть иронией и снисходительностью! При этом следовало ничем не выдать себя, не показать, что я за секунду насквозь пропитался холодным мерзким страхом.

— О, я не так глуп. Конечно же, ты — Хаункас, Магистр Ордена, доставивший столько хлопот ему в прошлом. Но я не знаю, кому ты служишь сейчас, кому ты предан… Впрочем, я сомневаюсь, что ты можешь быть предан кому бы то ни было. Не знаю, к чему устремлены твои помыслы.

— К чему? — усмехнулся я.

— О, что не к врагам нашим — в этом сомнений нет! Ты же Хаункас, и любой из Светлого Ордена посчитал бы участьем разделаться с тобой. Но отдана ли твоя душа безраздельно Тьме? А может… Иногда мне в голову закрадывается необычная мысль. Свет и Тьма — мы настолько привыкли к этим словам, что считаем, что они описывают все сущее. Но в древних книгах речь идет о трех силах, Магистр. О трех! Причем о третьей нам ничего неизвестно! Но я всю жизнь чувствовал, что существует еще какое-то начало, оно вмешивается в ход событий и в борьбу. А может, ты, Магистр, сам того не зная, предназначен этой третьей силе?

— Глупости, брат!

— Я тоже так думаю, И завтра все окончательно выяснится. Завтра из глубины Камня Золотой Звезды придет Торк — порождение кровавого культа, тысячи лет назад существовавшего у одного азиатского народа, память о котором давно стерлась даже из памяти их потомков. Напоенный кровью тысяч и тысяч жертв, страшный в безумстве своем, он коснется тебя. Лишь тот, чья душа отдана Тьме, вынесет это прикосновение.

— Пусть он придет. Я не боюсь…

Ох, если бы я был искренен и в самом деле не боялся того, что мне уготовил Карвен!

Остаток дня я провел в тяжких думах, и как я ни размышлял, получалось, что жить мне остается не так уж долго. Завтрашней ночи мне не пережить. Против этого кошмарного исчадия Тьмы не поможет никакой Жезл, не спасет никакая воля. Что остается? Бежать? Но меня не выпустят отсюда…

Терзаемый этими мрачными раздумьями, тщетно надеясь, что смерть моя будет легка, я долго ворочался ночью, не в силах заснуть. И вдруг сердце мое будто сжала чья-то властная рука. Вновь, как и пару дней назад, у меня возникло чувство, что в комнате кто-то присутствует.

Я осторожно повернулся на бок. Привстал, вглядываясь в темные очертания каких-то предметов в комнате…

В окно светила луна, темные силуэты в комнате были лишь тенями обычной мебели…

Горбун протянул мне черный тонкий плащ, сотканный из незнакомого мне очень легкого и прочного материала, с золотой змеей и солнцем на спине. По обычаю на таинстве «Открытие двери» основные действующие лица, а сегодня к ним принадлежал и я, должны быть закутаны в тонкие плащи.

Мои руки не дрожали, на моем лице ничего нельзя было прочитать, но чего мне это стоило! Годы скитаний и уроки Адепта закалили мою волю, придали мне нечеловеческое самообладание, я умел владеть своими чувствами, конечно, похуже, чем Карвен, но получше, чем остальные. Я привык терпеть боль и обиды, научился делать то, к чему не имел желания, идти туда, куда человек в здравом рассудке вряд ли пойдет. Не знаю, смел ли я по природе своей, но мне кажется, что смелость — это не отсутствие страха, а способность преодолеть его, обернувшись лицом к собственной судьбе, как бы горька и ужасна она ни была.

Я натянул плащ, заколол его на груди злосчастной брошью Магистра, из-за которой мне в свое время столько пришлось пережить, покрутился перед зеркалом, оценивая, как я буду выглядеть на заклании.

— С-шах-ч, — эти нечленораздельные звуки, которые изображали удовлетворение, издавал немой горбун. Он суетился вокруг меня, стряхивая с плаща одному ему видные пылинки и расправлял складки. Жалкое существо, у которого единственное счастье в жизни — услужить и добиться похвалы, сытой еды и теплой постели.

— Ну что же; пошли, — хлопнул я Робгура по руке и улыбнулся себе в зеркале. Может быть, в этом зеркале я вижу себя в последний раз. Вскоре душа покинет мое тело, которое вмиг станет холодным и безжизненным.

У меня возникла утешительная мысль: а что, если аббат просто решил позабавиться и посмотреть, как я буду себя вести во время испытания? По моему лицу и поведению ничего ему не узнать, а проникнуть своим взглядом в мою душу он не способен… Впрочем, глупости. Не надо утешать себя! Это вовсе не театральное действо, Магистр Хаункас! (Вот я уже и про себя начал величать себя так.) И вскоре тебе предстоит встретиться с Торком…

Сопровождавшие меня братья были одеты в мягкие сапоги без подошв и двигались бесшумно. Мои же шаги звучали щелчками пуль о броню. Я специально надел башмаки с тяжелыми стальными набойками. В той вязкости и неопределенности, в которые погружался мой ум с приближением назначенного часа, в длинных, замысловато изогнутых, с нишами и провалами узких коридорах, освещенных неверным светом чадящих факелов, постукивание стали о камень, эхом отдающееся от стен, укрепляло во мне ощущение реальности.

Меня качало. Казалось, пол коридоров вот-вот встанет на дыбы. С утра я был как пьяный. Сперва мне подумалось, что в еду подмешано какое-то зелье, но потом понял, что это Серебряная Цепь и ожидание пришествия Торка повергают всех жителей монастыря в какое-то отупение. На лицах я видел потерянность и тягостное ожидание.

Шанс выстоять в приближающейся схватке мне давали лишь мои здравомыслие и воля.

Эх, Эрлих, Эрлих, сколько раз ты мог погибнуть, умереть самой разной смертью — благородной или позорной, тихой или мучительной! И тогда, когда в Карибском море дрался с корсарами у обломанной ядром мачты, а рядом со мной один за другим падали бравые матросы. И в жаркой Индии, когда попал в плен к язычникам и те решили испытать на мне свои мерзкие ритуалы в поклонении отвратительным, уродливым богам; и в Марселе, когда в портовой таверне давал отпор полудюжине пьяных головорезов с английского торгового судна; и в Москве, когда, замороченный Хаункасом, стоял с кинжалом и пистолем перед отъявленными разбойниками… Мог я погибнуть и в десятках других мест, но всегда выручали меня собственная ловкость, твердая рука да еще ожесточение. Теперь я чувствовал, что любая из тех смертей была бы истинной благодатью по сравнению с тем ужасом, который будет вызван темным искусством колдунов и Мудрых Ордена из глубин астрального мира…

В Зале Камня все уже были в сборе. У стен стояли монахи в синих плащах с красной подкладкой. Они держали в руках факелы, от которых исходил тошнотворный запах. Огонь факелов был какой-то неяркий, нервный, неустойчивый, поэтому казалось, что все здесь дрожит, находится в движении. Даже Цинкург, казалось, меняет форму.

— Сюда, — прошептал монах, и я встал в центр пентаграммы, очерченной рядом с Цинкургом.

Монах тут же бесшумно отступил к стене, и мне показалось, я остался наедине со всей безбрежной, бескрайней Вселенной. Чувство одиночества было щемящим, болезненным.

Я с трудом держался на поверхности реальности. Зыбкость и неуверенность затягивали меня, обволакивали мозг. Может, в горючее вещество факелов было что-то подмешано?

В десятке метров справа от меня в стрельчатой неглубокой нише стояли огромные, почти в два роста человека, бронзовые часы. О, если бы их ход мог добавить мне уверенности в незыблемости и прочности этого мира, но они не тикали размеренно, как положено часам, а издавали какой-то скрежет и шипение. И стрелки у них то ползли вперед, то прерывисто начинали двигаться назад. И я понял, что не могу здесь уцепиться даже за то, что кажется не подверженным никаким влияниями-за время. Великий Хронос тоже отступал перед неопределенностью этого странного мира, и куда собиралось прийти древнее Зло.

Трое Мудрых, величественных и неприступных, словно изваяния, завернутые в точно такие же, как у меня, черные плащи, полукругом стояли по другую сторону камня. Они не двигались, казалось, даже не дышали. Они не были ни расслаблены, ни напряжены — просто безжизненны, будто вся жизненная сила, загадочная, делающее неживое живым, ушла из них в магический камень. И Цинкург, подпитываемый их жизнью, их силой, оживал. Что-то неясное и неописуемое начинало проявляться в нем — отражения каких-то дальних миров, несусветных реальностей, что-то скользкое и отвратительное, чего я не мог воспринять. Если действительно смерть моя придет оттуда, то жалок мой жребий, и будет он еще хуже, чем я ожидал.

«Господи, — прошептал я про себя. — Я любил тебя, внимал слову Твоему, мечтал о царстве добра и справедливости. И в эту обитель греха, порока и ничтожества человеческого пришел я только ради служения светлой истине, которую Ты нес людям. Так не дай мне погибнуть так страшно!»

Я всегда не любил желтый цвет — цвет измены, разложения, неопределенности и размытости. Именно желтый омерзительный туман наполнял сейчас глубину сатанинского камня. Туман, дышащий, живущий какой-то своей зыбкой (как я ненавидел теперь даже само это слово!) жизнью. Он все плотнее окутывал мой мозг. Я изо всей силы впился ногтями в кожу. О, боль, иногда ты бываешь спасительна! Я прикусил губу, и путы зыбкости и тумана немного ослабли.

— Пробил миг, — донесся до меня низкий, безличный, совершенно незнакомый голос. Скосив глаза, я понял, что принадлежит он аббату Карвену… Или тому, кто владел сейчас его телом. — Он идет!

Будто прошелестел ветер и тронул беспокойные языки факелов, зашатались, запрыгали тени. Я ждал. Мои мышцы каменели, лицо превращалось в безжизненную маску.

— Он здесь!

Этот голос не принадлежал ни Карвену, ни кому-либо из Мудрых. Он был нервным и хриплым. Голос возбужденного сверх меры, готового биться головой о пол человека. Я видел таких больных. Но те были подавлены и жалки, а обладатель этого голоса был могуч, он обладал Силой Такой Силой владеют шаманы и колдуны, но их мощь лишь ручеек по сравнению с этой, помноженной на помощь камня и Мудрых. Я хотел увидеть его. Может, к этому времени, очарованный Цинкургом, я был немного не в себе, но меня жгла одна мысль: увидеть хозяина голоса, будто в этом заключалось что-то важное. И он вошел в опоясывающий камень трехметровый круг, в котором могут пребывать без опасения лишь Мудрые и избранные и в котором сейчас пребывал и я.

В круг вошел палач!

Это первое, что мне пришло в голову, — палач! Красный балахон, красная маска с прорезями для глаз. Во всем мире так облачаются только палачи. Он поднес дрожащую руку к лицу и сорвал с него маску, разорвав при этом плотную материю так легко, словно это бумага. Открылось длинное, изъеденное морщинами, хотя и не очень старое лицо с правильными чертами. Когда-то оно было красиво.

Человек в красном обвел огромными, горящими безумием глазами Мудрых, потом остановился на мне. Его взор будто высасывал из меня все тепло, подталкивал в бездну. Я ошибся, это был не палач. Это был Орзак Нечестивый.

Людей с истинными магическими способностями не так много. Появляются они по непонятному промыслу Тьмы. Ордену всегда нужны были колдуны, ибо даже Мудрые владеют лишь зачатками этого великого искусства и по сравнению с истинными его мастерами — беспомощны. Правда, у Мудрых есть иное — сила Камня, способная управлять людьми и событиями. Зато у колдунов — темная энергия души и черные знания, собранные ими по крупицам. Поговаривают, что объединяет колдунов какие-то свои связи и интересы, не всегда отвечающие интересам Ордена, но это, возможно, лишь легенды.

Орзак Нечестивый был колдуном. Пожалуй, одним из самых сильных колдунов на Земле.

— Он уже рядом! — голос его дрожал, тональность резко переходила от баса к фальцету; человеческое горло не может издавать такие звуки.

Лицо Орзака свело судорогой, по нему будто прошла волна, заходил каждый мускул, завибрировал каждый кусочек кожи. Это было нечто невообразимое. В доли секунды лицо колдуна становилось старческим и убогим и тут же — розовым, мальчишеским, потом — О великий Боже! — приобретало зеленый трупный оттенок Колдун шипел, разбрызгивая слюну, кусал до крови губы, издавал нечеловеческий вой. При этом он оставался неподвижен, лишь лицо его жило своей отдельной жизнью.

Сколько это продолжалось — минуту или час, — сказать не могу. В непостоянном и зыбком мире, в котором мы теперь находились, невозможно было точно определить время.

Вдруг лицо Орзака стало лицом нормального человека, и он обычным голосом сказал:

— Приведите ту, которая откроет врата Богу Крови.

Я ожидал, что приведут какую-нибудь колдунью, похожую на Орзака, а может, и похуже. Но скользящие, как тени в неверном свете факелов, монахи втолкнули в круг девочку лет десяти, босую, в просторной крестьянской рубахе. Она была красива и трогательна — вздернутый носик, румянец на щеках, белые волосы, рассыпанные по хрупким детским плечикам, родинка на щеке, которая вовсе не портила ее, поскольку ничто не могло испортить очарования и свежести этой куколки. Руки ее были варварски связаны сзади веревками, притом довольно туго, так, что на коже проступили красные полосы. Губки ее были надуты, она была обижена. Девчушка принадлежала к детям, с которыми даже самые черствые люди не смогут обращаться грубо. Таких детей обожают родители, соседи дарят им всякие безделушки, а прохожие улыбаются, глядя на них.

— Господин аббат, — она шмыгнула носом, — чего они хотят от меня?

Видно, из присутствующих она знала только Карвена и надеялась, что он послужит ей защитой от этих страшных и злых людей. Она шагнула к нему, но тут монах, стоявший сзади, грубо схватил ее и встряхнул, как мешок. Аббат же оставался недвижим, и невозможно было понять, слышит он вообще обращенные к нему слова.

Видимо, девчушка и была той, которая откроет Врата. Но я не мог представить, каким образом это сделает деревенская простушка, скорее всего похищенная, из родного дома.

Монах взял ее за плечи и, еще раз встряхнув, толкнул к колдуну, стоящему к ней спиной.

— Что вам от меня нужно? Я хочу домой! Я ничего не сделала! Ну, если только… — Она на секунду замялась, решая, покаяться ли в мелких прегрешениях, которые, возможно, и были в ее понимании причиной того, почему она здесь. — Ну разве только собирала ягоды в монастырском лесу… Но я не знала, поверьте мне, что это монастырский лес. Я просто заблудилась… Я бы никогда не стала собирать ваши ягоды! Вы знаете меня и мою семью, святой отец! Но скажите им, что я…

Тут колдун резко обернулся. Его лицо теперь было почти синим, с искусанными до крови губами.

— Ты. — Он протянул к ней дрожащую от возбуждения скрюченную руку.

Девочка пронзительно вскрикнула, подавшись назад, наткнулась на монаха и, отчаянно крича, забилась в его руках.

— Нет!.. Нет!

— Ты. — Колдун шагнул к ней и заговорил громко, с подъемом, уверенный в себе и своей силе:

— Ты, презренное и никчемное существо, которому от рождения уготована судьба пребывать в невежестве и ничтожности и которому дар жизни дан впустую. Ты, жалкая маленькая тварь, волею случая удостоилась невиданного и незаслуженного тобой счастья — открыть врата Торку.

— Нет, не надо!

В ужасе я вспомнил рассказы местных жителей о пропавших без вести детях.

Колдун схватил девочку за волосы, мягкие и пушистые, и приблизил свои глаза к ее лицу. Она замерла, не в силах отвести взгляда. И тогда колдун вытащил из складок своего балахона небольшой, с тонким лезвием нож и одним умелым ударом рассек ребенку горло…

Что я должен был сделать? Сбросить оковы с души и тела? О Господи, это было еще возможно.

Кинуться вперед, вырвать у колдуна нож и прирезать его самого, а затем заколоть Мудрых, прежде чем в спину мне вонзится алебарда? Ну что ж, порой смерть лучше, чем ощущение беспомощности и бесчестия. Я бы честно погиб, перечеркнув этим все, что пришлось мне пережить, чтобы попасть сюда. Но я не выполнил бы главного, ради чего пришел в этот зал. Изменить главное было уже не в моих силах, и самое лучшее, что я мог сделать, это не делать ничего. Даже в той зыбкости и скованности, охватившей мою душу, где-то в ее глубине плескались бессильная ярость и отчаяние, ибо, клянусь, за все годы странствий и испытаний я не видел ничего более подлого, чем это. Еще тлело во мне отвращение к себе за то, что мне довелось стать свидетелем такого зрелища. Есть нечто, чего человеку видеть не должно, если он хочет остаться человеком.

Потом у меня мелькнула мысль и надежда — Боже, как я сам противен себе за это — что этот ритуал всего лишь экзамен. Останусь ли я равнодушен при виде смерти ребенка, действительно ли я на стороне Тьмы? А никакого Торка на самом деле нет.

Но мысль эта была глупа, и она продержалась в моей голове недолго. Колдун поднял с пола покрытую кабалистическими знаками чашу — она была тяжела, и он с трудом держал ее. Когда Орзак разогнулся, чаша была полна крови ребенка. Колдун лизнул кровь, по его телу пробежала сладострастная дрожь, и он забормотал какие-то слова. Я их не понял, но они будто несли в себе нестерпимый жар. Сделав три неверных шага, Орзак упал на колени и медленно вылил кровь на Цинкург. Я видел, что кровь не стекала по гладкой поверхности, а впитывалась в камень, словно вода в песок, и по мере этого Цинкург все сильнее пылал отвратительным, режущим глаза светом.

Колдун молчал. В зале висела мертвая тишина. Я не слышал даже биения собственного сердца, мне казалось, что оно остановилось, а внутренности мои наполнились желтым призрачным маревом, засасывающим меня.

И в этой вязкой тишине прозвучал сдавленный то ли хрип, то ли рычание Орзака:

— Он пришел!

Он пришел! Какие простые слова! Но что скрывалось за ними!

Колдун мог и не говорить этого Даже самому непробиваемому и толстокожему чурбану стало бы понятно: в этот мир пришло Чудовище. Нет, у него не было горящих глаз и разинутой, усеянной острыми клыками пасти, не было видно когтей-кинжалов, готовых растерзать жертву. Его вообще не было видно. Но его присутствие ощущалось так же явственно, как если бы оно переливалось сейчас всеми красками или источало смрад Я не люблю лягушек и не переношу змей. И не только из-за опасного яда. Просто в них есть что-то противное природе человеческой, что-то скользкое, неприятное, холодное. Бывает, в лесу рукой случайно коснешься змеи. Если это чувство мысленно увеличить в тысячу раз, можно будет получить слабое представление о том, какие ощущения владели мной. Но нет таких слов, которые могли бы выразить их глубину.

Ужас овладел всеми. Несмотря на то что здесь собрались лишь самые преданные слуги сатаны, я был уверен, что и им гость вряд ли пришелся по нутру. Прошло некоторое время, и постороннему наблюдателю могло бы показаться, что ничего не происходит Между тем давление, обрушившееся на меня, едва я перешагнул порог зала, росло с каждым мигом, равно как становились все выше волны всепроникающего отвращения, которые грозили свести мой разум в пучину безумия и хаоса, откуда не будет возврата. Предметы вокруг теряли контуры, мир становился все более неопределенным и размытым, и мое сознание с трудом находило, за что зацепиться, чтобы удержаться на грани разума.

Я напряг то, что осталось от моей некогда несгибаемой воли, голова просветлела, и я воззвал к Богу, читая про себя «Отче наш», взывая о помощи. Но место сие надежно скрыто под покровом Тьмы, которая простерла свои крыла над этой обителью зла. Нет сюда доступа Богу, а значит, нет мне спасения.

На грани безумия я держался из последних сил. Каждая минута дорого стоила мне, но я терпел. И зажглась во мне надежда: а может, все же выдержу. Торк — порождение дикого кошмара, ты создан людским невежеством и глупостью, ты должен отступить перед человеческим разумом.

И надежда крепла, переходила в уверенность — выдержу!..

Но тщетные надежды недолго согревали меня, Вскоре стало ясно: все происходящее лишь прелюдия перед приходом Торка. Самое главное впереди.

И тут я увидел его собственными глазами.

Бесформенный косматый желтый мрак рядом с Цинкургом — это и есть Торк. Он только что перешагнул порог вещественного мира, был еще сонлив, медлителен, но быстро набирался сил. Его злоба и энергия, столько лет дремавшие, как и положено богам умерших религий, теперь вливались в нашу Вселенную, точнее, в этот монастырский зал.

Торк пришел сегодня неспроста… Он пришел за добычей. Он пришел за мной.

Медленно, с усилием Торк разомкнул очи и начал обшаривать ими зал. От этого взора не скрыться, не спрятаться.

В сердце мое вошла ледяная игла — взор Чудовища остановился на мне. Я попал в ловушку, и капкан захлопнулся. Самое худшее то, что после смерти мой разум, моя душа попадут в надежные цепи, станут игрушкой, вещью, забавой кровавого бога, пришедшего из глубин мрачного прошлого. И кто знает, через сколько тысяч лет мне удастся порвать эти цепи и освободиться.

Я не знаю, видел ли кто-нибудь еще, как от косматого сгустка желтого тумана отделился клубок и пополз в мою сторону… Сначала медленно, неуверенно, но с каждой секундой все быстрее.

Если бы в этот миг я решил бросить все, бежать, скрыться, все равно было бы уже поздно, время для этого безвозвратно упущено. Еще минуту назад, хоть с трудом, но я смог бы овладеть собой, заставить себя двигаться, но теперь это оказалось совершенно невозможным. Тело стало чугунным, мой разум окаменел. Я не мог моргнуть, двинуть пальцем. Я мог лишь немигающим взором смотреть, как приближается ко мне Торк. Я был гол, беззащитен, обречен.

Будто для того, чтобы усилить мои муки, Чудовище надвигалось неторопливо, уверенно. Торк очнулся окончательно и успел пообвыкнуться в новом месте. Ему надоело возвращаться обратно без добычи. Теперь он знал, что нашел то, что искал. На этот раз он пробудился не зря и вернется с жертвой. Как когда-то, тысячи лет назад, когда он был божеством большого жестокого народа, не жалевшего для него крови.

Желтый туман коснулся моих ног, и все тело пронзила боль. Противоречивое ощущение — будто меня одновременно кинули в снег и положили на сковороду. Легко преодолев сопротивление, Чудовище вошло в меня.

Что это было, какими словами выразить то, что я узнал о нем? Зло? Ненависть? Нет. Безмерное равнодушие, презрение и пустота — бесконечная черная пустота, гораздо более страшная, чем ярость и безумие диких страстей. Эта пустота и была причиной бесконечной безысходности и отвращения, вспыхнувших во мне. Нет, описать сие невозможно, это можно лишь ощутить самому. Но только не родилось пока на свете таких врагов, которым я мог бы пожелать этого.

Еще миг — и косматая желтая Тьма поглотила меня, овладела всем моим существом, без остатка. Невесомая, неощутимая материя, бездонная пустота, куда уходили мое тепло, моя жизнь.

Я мог четко и ясно видеть, что происходит в зале. Братья поворачивались ко мне, пялились на меня. Они видели, что Чудовище схватило меня. Аббат взирал на меня с равнодушием, чем-то схожим с равнодушием и бесстрастием Торка. Итальянец — с искренним, почти детским любопытством, как глядят на взрезывание лягушки. Лагут — со злорадством и торжеством, он сладострастно желал увидеть мои муки и мою смерть. Все трое Мудрых были бы довольны таким исходом. Должен был умереть тот, кто бросил им вызов, кто возымел наглость прийти к ним, иерархам Ордена, и требовать что-то. Теперь все кончено. Теперь понятно, что душа Магистра Хаункаса не принадлежит безраздельно Тьме и что Торк уйдет ублаженный.

Жизнь покидала меня. Так из пробитой фляги в пустыне истекает последняя капля, и путник понимает, что это означает конец. Душа моя начала отделяться от тела, окружающее я видел теперь четче и острее, словно через хитроумные оптические приборы.

Меня всасывало в эту бесконечную в пространстве и нескончаемую во времени бездну. Еще немного — и возврата не будет.

Я напрягся, собрал все, что во мне еще оставалось, — надежды, желания, страсти, то доброе и хорошее, что обрел я за годы жизненных странствий, все, что дал мне на трудной дороге Господь, понимая, что это последний шанс что-то изменить И… удивленный Торк отступил. Но всего лишь на шаг и лишь для того, чтобы кинуться на меня с удвоенной жадностью.

Я устал сопротивляться, мне уже не хотелось противиться воле, которая неизмеримо выше моей. Мне осталось лишь подчиниться.

— Человек, ты мой! — подобно грому зазвучал во мне раскатистый голос Все, я погиб…

В последний миг, когда я уже почти сдался Чудовищу, из глубины моей души начало подниматься Нечто. Оно не принадлежало мне, я никогда не испытывал ничего подобного. Во мне будто бы разгорался пожар, неумолимо и быстро, как в сухом лесу, захватывая новые и новые территории. Я был теперь всего лишь маленькой частью чего-то большего…

Торк, ошеломленный и озадаченный, немного ослабил хватку, потом еще чуть-чуть. Он упускал меня. Упускал на самом пороге своего дома, после того как уже произнес роковые слова.

Все, я мог двигаться, я жил! Я был свободен и от Чудовища, и от наваждений. Мир вновь стал ясным и понятным, как и мои мысли. И первое, что я сделал, это заслонился от яркого желтого света, бушевавшего вокруг.

Этот свет яростным вихрем пронесся по залу — он был вещественен, он гасил факелы и кружился вокруг теряющих разум людей. Послышался первый крик боли, затем второй, и вот уже воздух наполнился режущими слух воплями и стонами. Монахи корчились на полу, рвали на себе одежды, впивались в свои руки зубами, пытаясь уйти от больших мучений, но не думаю, что это кому-нибудь удалось. Карвен стоял на коленях и колотил ладонью об пол. Долкмен, схватившись за горло, ругался хрипло и горячо, турок тер глаза и скулил. Это был ад!

Все переменилось в один миг. И теперь победителем был я! Теперь я взирал на их муки и боль, теперь они стояли на краю бездны.

Торк, обделенный добычей, бушевал!

И среди стона и воплей, среди боли и страдания послышался мой смех. В жизни я не смеялся так зловеще, распираемый сознанием собственного превосходства. Мне действительно было легко и смешно. Сегодня я оказался сильнее всех. Сегодня, в который уже раз, победителем вышел Магистр Хаункас… Нет, кончено же, не Хаункас, а лекарь Фриц Эрлих!..

А потом все кончилось. Кончилось неожиданно быстро и просто… Вихрь собрался вокруг Камня, сгустился, стал блекнуть и вошел в него.

Чудовище ушло. Ярость его из-за упущенной добычи была велика. Хотя и металось оно по Залу Камня не более минуты, можно только гадать, что пришлось испытать его жертвам. А жертвы эти, не веря, что все прошло, поднимались с земли, осматривали себя, терли царапины и ушибы, причиненные ими самим себе.

Карвен встал, отряхнул плащ и крикнул слугам:

— Все вон отсюда. И прихватите этот кусок мяса!

Монахи, с трудом передвигая ноги, удалились, волоча за собой труп девочки.

Остались вскоре в зале Камня лишь Мудрые, которые окончательно пришли в себя и напялили привычные маски, сорванные на миг огненным желтым вихрем.

— Нам есть о чем поговорить, брат Хаункас, — произнес Карвен.

— Вы чем-то обеспокоены, братья? — насмешливо приподнял я бровь. — По-моему, все получилось очень занимательно. Не правда ли, брат Лагут?

Лагут вытер сочащуюся из носа кровь. Лицо он разбил, когда бился головой об пол. Он устало, но с вызовом произнес:

— Магистр, ты несешь разрушение Ордену. Я чувствую, что ты не наш и Тьма не принимает тебя.

— Будь сдержан, брат, — приподнял ладонь аббат.

И мне стало ясно, что их сомнения и неприязнь имеют один источник. Скорее всего брат Карвен и брат Лагут делились своими подозрениями друг с другом.

— Такого не было никогда, — произнес, криво улыбаясь, итальянец. — Никогда Торк за всю историю не был так разъярен и не творил ничего подобного.

— Неужели непонятно вам, что ваши ошибки, в которых вы все более утверждаетесь, дадут право идущим вслед за вами назвать вас глупцами? — гнул свое турок. — Неужели непонятно вам, что разум ваш затуманен этим носителем коварства и хитрости? — он ткнул в меня дрожащим жирным пальцем, на котором запеклась кровь. — Неужели не видите вы, в чьих руках оставляете судьбы мира? Хаункас — иной! Он должен умереть!

— Умереть? Ну что же, брат Лагут, попробуй убить меня, — я засмеялся. — Меня, Магистра Хаункаса, владельца и носителя Жезла Зари, сила коего служит, по-моему, хорошей защитой.

— Эх, Магистр, я, конечно, неплохо отношусь к тебе, — через силу улыбнулся итальянец, стремящийся надеть свою привычную обаятельную маску. — Итальянцы вообще неплохо относятся к людям, которые не залезли в их карман и не изнасиловали их сестру. И, конечно же, негоже мне желать тебе смерти. Но, когда мы укрепимся в мысли, что ты несешь вред Ордену, будет брошен жребий, и тот, кто вытянет его, заплатит своей жизнью за твою.

— Ты тоже нравишься мне, брат Долкмен. Тем, что откровенен, что предупредил меня, и теперь я знаю, чего мне ждать от вас, мудрейших из Мудрых. Но мне непонятен этот запутанный разговор. Вы испытали меня. Я выдержал испытание. Именно вы, а не я катались по полу в виде, не приличествующем людям воспитанным и соблюдающим свое достоинство. Я же был спокоен и полон сил.

— Именно это и странно, брат мой, — произнес Долкмен. — Торк будто испугался тебя и в ярости своей набросился на нас.

— А может, именно во мне он увидел истинную преданность, ощутил подлинного носителя Тьмы? — засмеялся я. — Вы же, Мудрые, как бы ни превозносили себя на словах и в мыслях своих, полны колебаний и обычных человеческих слабостей.

— Торк действительно испугался тебя. — Карвен говорил сам с собой и смотрел куда-то в пол. — Белая сила? Вряд ли. Ей путь сюда заказан, здесь самые сильные ее чары, великое белое колдовство бессильны Жезл? Нет, он могуч против нас, смертных, а на Торка он не подействовал бы. Третья, указанная в древних книгах, сила? Сила, о которой мы ничего не знаем, и даже не представляем, в чем она выражается?..

— Ты уже говорил об этом вчера, Карвен, — махнул я рукой. — Наверное, это не лучшая из мыслей, которые посещали тебя.

— Третья сила?.. Кто знает… Ну а если нет. Тогда остается одно. — Карвен помолчал, будто боясь произнести следующее слово. Но он произнес его, и звучало оно каркающе, грубо и как-то тяжело, будто сразу падая на душу тяжелым грузом:

— Кармагор.

— Кармагор? Нет, — хмыкнул итальянец, пожав плечами. — Хаункас вряд ли способен на нечто подобное.

— Глупости, Карвен! — закричал турок. — Кто угодно, но не этот безумец! Не этот шакал! Да я лучше поверю, что на такое способен кто-то из Белого Ордена.

— Кровавый Торк не тронул его… — не согласился аббат.

— Я не понимаю, о чем сей жаркий спор. Кто такой Кармагор и при чем здесь я? — повысил я голос.

— Тебе вообще не должно знать этого, брат Хаункас. Ты ведь не прошел через Первые Врата, и ты пока что не один из нас. Так что умерь свое любопытство и гордыню, — отмахнулся от моего вопроса Карвен.

— Тогда, братья, я вообще не пойму, к чему столь тягучий и бесцельный разговор, — снова возмутился я.

— Как, ты не понял? Это с твоим-то умом, брат. — Турок прищурился и улыбнулся, а улыбка на его жирном, мясистом лице производила удручающее впечатление и напоминала оскал гиены, да и зубы у него были острые, как у хищного зверя. — Мы здесь решаем твою судьбу.

— Похоже, это стало вашим любимым лекарством от скуки, — ухмыльнулся я.

— Мы решаем твою судьбу, Магистр. И я выбираю смерть. Несмотря на то что жребий может выпасть мне, — ощерился турок.

— Ты слишком суров, брат Лагут, — вмешался Долкмен. — Твоими устами говорит лишь злость-чувство, несомненно, достойное, но бесполезное, если оно не подкреплено разумом.

— Вы распоряжаетесь тем, чем распоряжаться не вправе, Мудрые! — воскликнул я. — Моя жизнь принадлежит Властелину, только он волен лишить меня ее. Вы же ничего не сможете поделать!

На меня накатывала ярость, И сейчас мне захотелось биться в открытую и в честном поединке одолеть их всех. Мне хотелось покончить с ними, ощутить свою силу, как ощутил я ее только что в поединке с Торком. Меня обожгла морозом вспыхнувшая ненависть, которой мог бы позавидовать и сам Магистр Хаункас. Я шел по лезвию ножа, но только самоуверенность и бесстрашие могли мне помочь. Мудрые должны были увидеть во мне Зло. И я надеялся, что они увидели его, поскольку тогда в этот миг оно на самом деле жило во мне.

— Я согласен с Карвеном, — кивнул Долкмен, махнув рукой. — За смерть Хаункаса должна быть заплачена слишком большая цена. Как купец, я пока что не вижу должной выгоды, которая последует за таким вложением. Ведь все-таки Торк не взял его в свою бездну. Торк принял его если не равным, то достойным. А может, мысль о Кармагоре не столь глупа. Как бы тебе это понравилось, мой восточный брат?

— Это глупо!

— Торк подтвердил: Хаункас достоин того, чтобы пройти испытание. Первые Врата ждут его. В ночь Черной Луны все наконец-то встанет на свои места.

— О, я счастлив! Мудрые подарили мне жизнь! Только не ждите, что я стану ползать на коленях и лобызать прах у ваших ног, — гнул я свою линию. — Хаункас никогда ничего не требовал для себя. Он всегда был посвящен Тьме. И не следует мешать ему служить делу Люцифера.

— И опять последнее слово осталось за ним. Ты умеешь держаться, брат! — кивнул Карвен.

— Как я понял, второй суд закончен. — Я отстегнул брошь и сбросил на пол уже ненужный плащ.

— О третьем ты просто ничего не узнаешь, бурчал себе под нос Лагут.

До ночи Черной Луны оставалось еще немало времени. На ход событий теперь я мог влиять в очень незначительной степени, но надеялся, что брошенное мной семя даст хорошие всходы.

На меня перестали обращать внимание. Мудрые не стремились увидеть меня, должно быть, у них были дела поважнее. Я оказался перед необходимостью занять себя чем-то полезным и интересным. Тут никаких проблем у меня не возникло. Достаточно легко я получил доступ в подземное хранилище знаний. Кажется, Карвену просто хотелось меня чем-то занять, чтобы я не мешался.

Нездоровое, болезненное любопытство, желание узнать как можно больше, проникнуть разумом туда, куда, видимо, порядочному христианину проникать не стоит, разгорались во мне с каждым новым днем. И каждое утро, после обильной трапезы, в сопровождении главного хранителя сокровищницы я брел по подземным лабиринтам, запутанным и мрачным, в которых я сам бы никогда не нашел дорогу. И потом долго донимал хранителя вопросами, листая книги, пытаясь найти схожесть между живыми и мертвыми языками.

Несколько портил настроение тот, кто был хранителем. А был им не кто иной, как колдун Орзак. Именно он принес во время обряда в жертву невинного ребенка. Стоит ли говорить, как отвратителен он мне был, с каким удовольствием я заставил бы его заплатить за злодеяние, а оно, уверен, было лишь каплей из моря зла, которое он выплеснул в мир за свою долгую жизнь. Маска презрения, жестокости и неуемной гордыни, которую я нацепил на себя и которая была лицом истинного Хаункаса, вполне подходила для общения с этим человеко-зверем. И я не упускал удобного случая уколоть его, поставить в неловкое положение, унизить, чтобы хоть как-то отыграться за то чувство стыда и собственного бессилия, когда на моих глазах убивали девочку. Разумеется, важно было не перегнуть палку, ибо не думаю, что колдун испытывал ко мне добрые чувства, а любого человека можно довести до того, что он станет способным на самое худшее.

Моя неприязнь к Орзаку все же не могла заслонить от моих глаз того, что он был истинным колдуном и мудрецом, чья память хранила неисчислимые знания. Слушать его было не только поучительно, но и захватывающе. Начиная сухо объяснять смысл давно забытой мудрости, он был насторожен, ждал подвоха, но потом увлекался, забывая обо всем, и тогда речь его текла плавно и красиво, а я словно растворялся в его словах.

Сам Орзак был потомственным колдуном, из тех, чья сила передается по наследству. Все его родные кончили плохо. Прапрадеда сожгли на костре святой инквизиции за связь с дьяволом. Прабабку спалили в родном доме односельчане за то, что от ее колдовства якобы не неслись куры и она вроде бы летала на метле. А деда, известного алхимика при дворе чешского короля, отравили за нерадивость и неспособность раскрыть тайну философского камня. Мать Орзака повесилась на церковной колокольне прямо в центре начерченной мелом пентаграммы, и на лице ее было счастливое выражение: скорее всего перед смертью ей удалось-таки увидеть лучезарный лик самого Люцифера и войти с ним в греховную связь…

Орзак часами говорил о вещах, которые с трудом укладывались в голове. Об атлантах, гордом и могучем народе, однажды преступившим через грань. Об истории земель и держав после потопа. О том, что наша Земля уже миллиарды лет вращается вокруг Солнца. О циклах гибели и возрождения вселенского духа. О тайнах полетов птиц и о звездных отметинах. О миллиардах миров, разбросанных по Вселенной.

А однажды он вынул дощечку, обернутую в тонкую, но прочную бумагу.

— Хочешь увидеть сделанный с натуры портрет того, кого можно причислить к самым великим нашим врагам?

— Хочу. И кто же он?

— Вот. — Орзак развернул дощечку На ней был портрет, весьма искусно сделанный в незапамятные времена, — краски потрескались, дерево местами рассохлось. Но все равно лицо человека на нем было как живое. Обычное лицо — ни красивое, ни уродливое. Длинные волосы, борода, черные брови. Но вот глаза — ясные и грустные, наполненные светом и добротой, глаза того, кого не оставляет безучастным ничья боль на земле. — Вот он, плотник из Назарета, плод греха простодушной Марии и римского легионера-красавца и бабника. Кто, как не Назаретянин, предотвратил приход Тьмы тогда, когда, казалось, никто и ничто не в силах помешать этому. — В голосе черного колдуна нарастала злость. — Кто виноват, что борьба затянулась еще на два тысячелетия и что мир таков, каков он есть, а не такой, каким должен был быть по замыслу Властителя Тьмы. Я ненавижу тебя, сын Марии!

— Полно, брат Орзак, — я произнес это успокоительным тоном. — К чему столь горячие изъявления чувств? Уверяю тебя, его мало трогает твоя ненависть… Иисус. Мессия. Не думал, что мне доведется увидеть его, врага Люциферова, истинный лик…

Я остался спокоен и безупречен внешне, лишь придал своему лицу выражение праздного любопытства. Но на самом деле мне хотелось зарыдать и умыться счастливыми слезами. Я увидел истинный лик Спасителя. Именно таков был он, когда пришел в этот мир, чтобы удержать его на краю пропасти. Я всматривался в черты незнакомого и вместе с тем такого родного лица, и мне хотелось, чтобы этот облик не тускнел в моей памяти до смертного одра. Что бы ни случилось со мной впоследствии, но, ради одного этого мига, ради того, чтобы бросить взор на этот портрет, стоило проникнуть в цитадель Тьмы. И даже ненависть Орзака к Спасителю радовала. Самая темная душа боится имени Христа, ибо знает, что не только во зле и жестокости власть, но в добре и прощении…

А между тем в монастыре с каждым днем становилось все беспокойнее. Близился заветный час, появлялись какие-то новые люди. Почти физически ощущалось, как растет напряжение и нервозность ожидания.

Я уже начал привыкать к тому, что Мудрые не удостаивают меня своим обществом, но во мне нарастала тревога: а что, если первая часть плана не сработала? Тогда трудности мои возрастут неизмеримо, а возможности были невелики — Я знал, что каждый мой неверный шаг, невпопад брошенное слово тут же вызовут подозрение.

По ночам я просыпался. Мне было очень тяжело. Мутная темная аура этого отданного злу места болотным воздухом изнуряла меня, добавляло в существование какую-то гниль.

Когда мне становилось совсем невмоготу, я вспоминал тот сделанный больше чем полторы тысячи лет назад портрет, лучистые глаза того, кто Спас всех, пожертвовав собой. И мне становилось теплее на душе…

Солнце только что закатилось за лес. Вернувшись из библиотеки, я стоял у окна и обозревал прекрасный пейзаж, радовавший в этот вечерний час обилием и необычностью красок, вызывавший в душе отголоски романтических чувств и настроений. Тут дверь в мою комнату отварилась. Я резко обернулся, хватаясь за кинжал, с которым предпочитал не расставаться ни на секунду.

Весь проход заслонила массивная фигура Долкмена Веселого. Он стоял набычась, держась пальцами за рукоять пистоля, торчавшего у него из-за пояса. Может быть, мелькнуло у меня в голове, Черный Образ действительно у него, и он решился наконец разделаться со мной?

— О Магистр, ты, по-моему, не любишь припозднившихся гостей, — в своей обычной Манере добродушно расхохотался Мудрый, и исходящая от него угроза рассеялась. Я понял, что это представление рассчитано на то, чтобы немного досадить мне и выставить зайцем, боящимся собственной тени.

— Ты неосторожен, брат мой. Я не люблю шорохи и неожиданные появления за спиной. Ведь их можно неверно истолковать, а от броска моего ножа мало кому удалось уйти живым… О, конечно же, Мудрый, потом я буду очень раскаиваться. Но это будет потом.

— Ты чересчур недоверчив, Магистр, ха-ха-ха! Во всем видишь какие-то козни. Ждешь чего-то плохого даже от друзей и старших иерархов.

— Каждый из которых мечтает о моей погибели, не так ли, Долкмен?

— Конечно же, не так, доблестный Магистр Хаункас. Посмотри, у меня ровные красивые зубы, хотя мне уже немало лет. И все же я не лишился ни одного из них. Видимо, потому, что не имею дурной привычки попусту скрежетать зубами. Да и Карвен вряд ли подвержен горячим порывам, он делает лишь то, что велят ему его разум и великое предначертание, ради которого он и пришел в подлунный мир. Эх, брат мой, для Мудрого важно лишь служение, а тебя гложет неуемное честолюбие. Камень может не принять тебя! Смешно, но он обвинял меня примерно в том же, в чем я недавно обвинял Мудрых, — в приверженности к человеческим слабостям. Но он ошибался. Меня занимала лишь одна мысль — и была она о сокрушительном ударе, который мне предстоит нанести в самое сердце Тьмы.

— Камень не может не принять меня. И вам придется смириться с тем, что в час Черной Луны явится свету новый Мудрый. И далее ваша всеобщая нелюбовь, я не склонен к более грубым выражениям, хотя они и уместны, ничего не сможет изменить.

— Эх, Магистр, я не устаю снова и снова повторять, что ты мне нравишься. Я тебя ценю и в знак этого предлагаю сыграть партию в варварскую, пришедшую из далекой Индии игру, именуемую шахматами. Надеюсь, ты владеешь искусством игры в нее?

— Несомненно. Хоть «кости» мне и ближе.

— Тогда приглашаю тебя ко мне, Магистр.

— Я принимаю приглашение…

В сопровождении трех ближайших телохранителей итальянца мы спустились по винтовой лестнице вниз, прошли через тесный дворик, запертый серыми неуютными влажными стенами без окон, с узкими, острыми, хищными зубцами поверху. В центре стоял сделанный из камня круглый колодец. Здесь же стояли клетки с собаками. Это были огромные псы. Они встретили наше появление заливистым лаем…

Я остановился около одной клетки. Здоровенная, короткошерстная, с тупой мордой, походившей на лекарский саквояж и такой же по размеру, с налитыми кровью глазами и длинным языком чудовище являлось воплощением злобы. Псина бросалась на прутья клетки, и мне казалось, они не выдержат, и тогда зубы сомкнуться на моей шее. Представив это, я невольно отступил, а потом ощутил, как внутри меня поднимается ответная злая волна. Нас разделяло не более метра… Наши глаза встретились.

— Тихо, — негромко велел я.

Пес замер, уставившись на меня. В налитых кровью глазах застыла растерянность…

Пес вдруг съежился и прыжком очутился в углу клетки, будто ища, куда забиться. И жалобно заскулил.

— Я покорен, — усмехнулся Долкмен, внимательно наблюдавший за этой сценой.

— И ты считаешь, что меня не примет Камень, — обернулся я к нему.

Долкмен жил в небольшой комнате, почти пустой, не считая кровати, двух стульев и низкого столика с шахматами, сделанными из слоновой кости, скорее всего восточными умельцами.

— Присаживайся, брат. Я вижу, тебя смущает скромность моих покоев. Я не люблю просторных, с лишней мебелью, комнат. В них слишком много углов, где может приютиться ночной кошмар.

Я когда-то слыл неплохим игроком, немало сил и времени отдавал этому увлечению. Перебрасываясь с противником легковесными, ничего незначащими фразами, я довольно быстро развил атаку, пожертвовав одним слоном и очень удачно использовав второго вместе с ладьей. Эту партию я завершил блестящим прорывом и матом. Я был вполне удовлетворен, поскольку играл неплохо, а вряд ли найдется человек, которому сознание собственного превосходства, даже и в такой малости, как шахматная игра, не доставило бы вполне законной радости. Хотя меня всегда больше интересовала сама игра, а не ее результат.

Мудрый начал расставлять фигуры для новой партии и сказал;

— Похоже, партия не будет очень увлекательной. Ты слишком искусен в игре, брат, и вряд ли я смогу быть тебе достойным противником…

Я двинул вперед пешку от коня, разыгрывая сложную, мало кому известную комбинацию. Зная о своем превосходстве, я намерен был насладиться неторопливым выигрышем.

— А зачем тебе быть Мудрым, Хаункас? — зевнув, осведомился итальянец.

— Чтобы быть им.

— Ощущение власти, рвущейся наружу неуемной энергии и силы? Да?.. Согласен, именно это то, что делает наш темный путь таким привлекательным. Такая сила, такая буйная, как ураган, энергия, бросающая к твоим ногам весь мир, есть только у нашего божества. Именно сила, а не зло, как это представляет невежественные и презренные люди. Эта сила и есть истинное наслаждение, истинный смысл существования.

— Это верно, — кивнул я, вспоминая безумное, ни с чем не сравнимое, сладостное торжество, которое нахлынуло на меня только что, когда злобный пес, готовый разорвать меня в клочья, вдруг поджал хвост и превратился просто в испуганное, желающее стать маленьким и незаметным ничтожество.

— А еще — насколько упоительно держать в своих руках нити, властвовать над сутью того, что движет историю! Это прекрасно, Хаункас, но… вряд ли тебе удастся насладиться всем этим. Ведь ты свалился сюда как снег на голову. И не как проситель. Ты пришел требовать.

— А чья это заповедь, как не хозяина душ наших, — требовать, но не просить? Брать, но не отдавать! И козыри пока что в моих руках.

— Так-то оно так. — Долкмен двинул вперед ферзя и сделал мне шах, а когда я заслонил короля пешкой, двинул вперед слона, в результате чего моя тщательно спланированная атака захлебнулась. — Надолго ли? Взваливший на плечи большой груз должен понимать, что не сможет нести его далеко. И чем больше груз, тем короче путь.

— Пока я не чувствую тяжести.

— Так ли это? — Моему королю вновь был объявлен шах. — Ты вызвал слишком большой гнев. Ты уронил Мудрых в их собственных глазах, а это вряд ли простительно. Они хотят видеть тебя мертвым. И не принимай близко к сердцу слова о жребии. Силу охраняющего твое тело Жезла Зари можно обойти хитростью. Ты запутаешься и погибнешь, а виноватых в твоей смерти не будет, и удар Жезла уйдет в пустоту, не причинив никому существенного вреда. Четвертый Мудрый все-таки лишний.

— Ничья? — спросил я.

— Пожалуй — Он расставил фигуры еще для одной партии и сделал первый ход от ферзя, навязывая с самого начала жесткую игру.

— Так вот, брат мой, для управления Цинкургом — Камнем Золотой Звезды, вполне достаточно троих.

— Достаточно и одного, — зло усмехнулся я.

— Достаточно, но одному придется нелегко. Камень ведь тоже нелегкая ноша… — Он двинул вперед ладью.

— Кто знает, что легче — нести ее одному или с братьями, от которых можно ждать удара в спину… Может, это вы, Мудрые, здесь лишние?.. Ха, Долкмен, я вижу, ты озадачен. Я шучу. Это обычная шутка.

— А я-то не шучу с тобой. Брат мой, мне хотелось бы быть твоим искренним другом. Для двоих эта ноша вполне по силам. — Он теперь двигал фигуры, почти не задумываясь, и начал теснить меня — Не я твой враг, Магистр.

— Уж не Лагут ли? — Я двинул вперед пешку, но это не помогло. Белые фигуры начали врубаться в мои боевые порядки, грозя опустошением.

— Лагут — дешевый интриган. Его мозги давно заплыли жиром. Его волю и ум забрали портовые шлюхи, которыми он забил свой гарем… Он хоть и несет высокое звание, на деле непроходимо туп! — Неприкрытое раздражение ощущалось в этих словах, видимо, счеты у них были давние и серьезные. — Нет, брат, твой враг Карвен — старый и хитрый лис. Я уж и не помню, удавалось ли когда-нибудь обвести его вокруг пальца. Ты ошибаешься, если считаешь, что он хоть на толику проникся к тебе доверием.

— К чему ты клонишь? Что ты мне предлагаешь?

— Магистр Хаункас умеет овладевать обстоятельствами и способен разрубать гордиевы узлы, а эго могут немногие. Ты много знаешь. У тебя ловкие руки и обширный опыт в применении ядов и других видов устранения врагов. Что предлагаю тебе я? В будущем — дружбу. А сегодня — мои закрытые глаза. Мои заткнутые уши.

Я молча склонился над доской. Белые уже изничтожили значительную часть моих фигур, и я раздумывал, как бы свести партию хотя бы на ничью.

— И где же может пленник взять яд в этом монастыре?

— Вот. — Долкмен вынул небольшой, из плотной материи и кожи мешочек, в которых обычно перевозится перец и дорогие пряности. Внутри был белый порошок. — Не зевай, брат Хаункас, тебе шах.

Молниеносная атака белых. Мои фигуры слетали одна за другой, а я делал ошибку за ошибкой. И не потому, что мысли мои были заняты другим. К удивлению своему, я понял, что Долкмен играет просто блестяще, гораздо лучше меня. Проигранная им первая и ничейная вторая партии всего лишь развлечение, подобное тому, как забавляется кот с мышкой.

Еще три хода — и я отдал короля.

— Ты хорошо играешь, брат Долкмен.

— Вот именно. И хорошим игрокам лучше играть вместе.

— Я подумаю.

Из соседней комнаты, в которой располагалась охрана, донесся шум, спор. Потом дверь отворилась и появился взволнованный монах в сопровождении похожего на медведя здоровенного итальянца — старшего из телохранителей Долкмена.

— Прибыл гонец! В Зале Камня ждут тебя, Мудрый. И тебя, Магистр.

— Прибыл гонец… — Долкмен задумчиво, будто лаская, провел пальцами по фигуре белого ферзя. — Вес сдвинулось с места. Тьма наступает. Пошли, Хаункас, пора и тебе заняться делом.

В Зале Камня Золотой Звезды на гранитном возвышении, вырастающем из стены, стояли четыре похожих на троны, инкрустированные слоновой костью и золотом кресла с низкими спинками. Когда вызывали Торка, их здесь не было. Зато тогда здесь был Цинкург, а сейчас в круге на его месте было пусто.

Не думаю, что Камень унесли. Скорее всего вон тот черный круг, внутри которого змеи обвивали таинственный Камень Звезды, с помощью каких-то механизмов проваливается вниз, скрывая главное сокровище Ордена от непосвященных.

На двух креслах восседали аббат и турок. Рядом с аббатом приткнулся на корточках верный, не отходящий от своего хозяина ни на секунду горбун. Я с удовлетворением подумал, что четвертый стул для меня.

Значит, Хаункас снова в почете.

Я кивнул в знак приветствия, и тут же поднялся по пяти ступеням к своему креслу, заработав яростный взор турка.

Какое-то странное ощущение охватило меня, когда я уселся на сиденье, покрытое мягкой подушкой, покрытой синим новым бархатом. Я будто приподнялся над всем миром, и стоящие неподвижно воины, монахи будто стали ниже ростом, превратились в кукол-марионеток…

Послышались звонкие удары.

Я скосил глаза, Слева от меня в нише шли громадные серебряные часы. Те самые, чей ход при явлении из преисподней старого кровавого бога шли взад и | вперед, сея неопределенность и высасывая из меня силы. Сейчас они шли нормально, и это были обычные часы. Они пробили десять вечера.

К подножию возвышения приблизился монах и упал на колени, смотря в землю. Он произнес:

— Ничтожный слушает Ваши повеления.

— Зовите гонца! — приказал аббат.

Гонец оказался высоким, бородатым, смуглым красавцем с ровными жемчужными зубами. Портили его только толстые губы. Уголки рта этого человека были насмешливо приподняты. За такими мужчинами водится слава искусителей и сердцеедов, И редкая дама может устоять пред их обаянием. Одет он был как дворянин — в богатый походный костюм, несколько поистрепавшийся в пути. Он упал на одно колено и в почтении склонил голову перед Мудрыми.

— Говори, слуга Тьмы.

— Там, откуда я прибыл, дети Тьмы готовы к долгожданному часу. Мы могучи, как никогда, и ждем лишь знака Мудрых, чтобы направить Острие Иглы в сердце Дуги.

— Наше слово будет дано тебе в назначенный миг. Ты получишь его и силу, способную сокрушить все на своем пути, и пламя, пред которым не будет преград. — Карвен неторопливо поднялся с кресла, спустился по ступеням. Я даже залюбовался им — настолько величественен и красив был аббат в этот миг, такая властность была сейчас в его облике, такая целеустремленность проглядывала в каждом его движении. Он положил руку гонцу на плечо, шепча что-то себе под нос.

Появились монахи с факелами, и в зале, освещенном до этого всего лишь свечами, стало почти светло.

— Встань, слуга Тьмы, и да пребудет с тобой благость Его, данная тебе мной, — произнес Карвен, прикоснувшись ко лбу гонца ладонью.

От прикосновения гонец вздрогнул. Потом он встал, гордо выпрямился, и отважился обвести нас прищуренными глазами.

И тут он побледнел, его рот приоткрылся. Он хотел что-то сказать, но лишь закусил губу.

Доводилось ли мне встречаться с этим человеком ранее? Я не мог этого вспомнить. Сколько людей пришлось мне увидеть, а сколько видело меня — ни одна память не удержит этого. Но я готов был поклясться, что бледность и странный вид гонца объяснялись одним: он узнал меня…

Немой горбун зябко ежился в углу, бросая быстрые взгляды по сторонам, и, когда он смотрел на Карвена, в глазах его были преданность и любовь.

Потрескивали поленья в очаге. Хоть на улице и не холодно, но аббату нравились жарко натопленные помещения. Может, он хотел согреть свою холодную, я бы не удивился, если не красную, а какую-нибудь синюю кровь. Перед ним на столе стоял кубок теплого вина. Вряд ли Карвен большой любитель выпивки. Ведь любовь, даже к крепкому напитку, подразумевает какие-то чувства и, конечно, не ледяную, а горячую кровь и веселый нрав Что же касается меня, я всегда был за то, чтобы побаловаться крепким зельем.

— Близится ночь Черной Луны. Готов ли ты к ней, брат Хаункас? — произнес едва слышно аббат.

— А почему нет, Карвен?

— Как и тогда, пред лицом Торка, мне хочется знать лишь одно.

— Что же?

— Кто ты есть на самом деле? — он уперся своими холодными, немигающими глазами мне в глаза.

У меня все оборвалось внутри. Худшее, что я ожидал, кажется, пришло. Гонец? Неужели он? Конечно, он все-таки вспомнил меня. Россия, Франция, Египет? Или Индия — где же нам довелось встретиться с ним? Не помню. А раз так, значит, не знаю, откуда мне ждать удара, как предотвратить его. Если Мудрые узнают, что я не тот, за кого себя выдаю, то… Может, в вине яд? Жезл? Но они же дали понять, что готовы заплатить смертью за смерть. Они не выпустят меня живым. Яд… У вина какой-то странный привкус, и как я сразу не заметил этого. И как я не насторожился — с чего это Карвену поить меня вином? Не из радушия же. Вот и голова начинает кружиться. Нет, пока не начинает, но все равно как-то не по себе…

«Стой! — оборвал я себя. — Ты все придумываешь сам, пытаешься убедить себя в реальности своего страха. Если и был яд, то что же — это всего лишь легкая смерть. Это просто подарок, милосердного аббата Карвена, ибо легкая смерть — редкость в этих стенах…»

— Твои тревоги вряд ли уместны, — усмехнулся я, не отводя взор. — В конце концов, это может наскучить. Постоянное недоверие так же утомительно и неинтересно, а, скорее, просто глупо, как и излишняя доверчивость.

— Доверчивость? Ох, Магистр, смысл этого слова незнаком мне. Лишь когда ты войдешь в Первые Врата, когда Камень примет или не примет тебя, когда станет известно твое истинное имя, — мои сомнения окончательно рассеются. И это будет мигом моей великой радости или глубокого разочарования.

Уф, кажется, грозовая туча миновала! Может, гонец вовсе и не узнал меня. Мало ли какое выражение бывает на лице человека, стоящего перед Мудрыми. У меня видно расшатаны нервы. А, кроме того, много ли можно прочесть по лицу аббата и будут ли эти выводы верны? Карвен позвал меня просто для того, чтобы своими подозрениями держать в неослабном напряжении и ждать, пока я сорвусь или сделаю не правильный шаг.

— Час Люцифера, — произнес аббат. — Что ты знаешь о нем?

— Далеко не все. Но достаточно, чтобы оценить его величие.

— Это час, когда астральные силы и течения, невидимые связи, неощутимые пересечения судьбоносных нитей наиболее благоприятны для того, чтобы пришел долгожданный миг, и воцарилась Тьма. В наших силах приблизить его наступление. Возможность, как бы велика она ни была, всего лишь возможность, и то, что происходит в высшем мире, надлежит воплотить в ткань дел и явлений здесь, в мире материальном. При этом события, которые приведут к торжеству Люцифера, в глазах непосвященного могут показаться не слишком значительными — умер человек не слишком высокого звания и ранга, не вернулся из странствий корабль, началась небольшая, неважная и ненужная война. Но эти события, подобно камню в горах, запускают такую лавину причин и следствий, которая скажется не только на человеческом обществе, но и на самой природе. И если судьба улыбнется нам, Ось мира будет перевернута. И вся Земля, вся эта жалкая, несущаяся в бесконечной бездне планета будет у наших ног. Ибо он, Великий и Мудрый Властелин Тьмы, снизойдет до того, чтобы прийти в этот недостойный его мир и переустроить его по верным законам своим. Он придет в сиянии вечного пламени, озаренный мудростью, увенчанный сотканной из мертвого света короной несокрушимости. И не будет пред ним преград. Не останется ничего, что сможет помешать ему.

О, что же мне приходится выслушивать! Я знал это и раньше. Знал, что такое час Темного божества, который уже близок. И, главное, знал, что пока еще можно предотвратить его наступление, если удастся исполнить все, что задумано Адептом.

Речь Карвена, а точнее то, каким тоном она была произнесена, неприятно покоробила меня. Я задумался над тем, как же произойдет воцарение Тьмы, какой порядок установится. От видения всеобщего разрушения и изменения основ мне стало зябко… И вместе с тем в этой картине крушения мира было что-то величественное и красивое, что-то притягательное.

— Но сможет ли Орден в Проявленном мире справиться с той задачей, которая стоит перед ним? — спросил я.

— Ты имеешь дерзость усомниться в возможностях Ордена, Хаункас? Ты же видел гонца. Все готово для нанесения удара. В назначенный срок Острие Иглы войдет в сердце Дуги, и тогда…

— Все так, брат Карвен. Но, как один из Мудрых, ты должен понимать, что в такой миг особенно важны единство и взаимная помощь в самом Ордене Тьмы, а не вражда и недоверие. О себе говорить как-то не принято, но какое отношение виду к Магистру Хаункасу, чья польза для дела очевидна? Недоверие. Мне не веришь даже ты, благочестие и преданность которого делам Тьмы известны всем. Ну а Лагут? Его ненависть ко мне вообще за гранью рассудка и уж, конечно, никак не способствует процветанию общего дела… Но хватит о Хаункасе, не весь свет сошелся на нем. Но семя вражды прорастает и между самими Мудрыми. Что-то происходит, брат Карвен. Я чую запах крови. Кто убил чернокнижника из свиты Лагута? Не первое ли это предупреждение? В этих стенах все пронизано страхом. Тем мерзким страхом, который возникает от коварства и недоверия…

— Отрадно, что твои мысли проникнуты тревогой о благе Ордена, Хаункас, но боюсь, ты излишне мнителен и подозрителен. Может быть, и не все у нас гладко, но не преувеличивай.

— Я преувеличиваю? Ну…

Я решил уже было забросить удочку. Взять да и передать весь разговор с итальянцем, показать, на что способны ради власти Мудрые. И у меня имелось доказательство — яд. Взять-то его я нигде не мог, поскольку по прибытии в монастырь меня тщательно осмотрели. Оставили только Жезл, поскольку он по своей природе не мог внушить никаких опасений, обладая магическим свойством отводить чужие глаза от себя и своего хозяина. Если бы аббат поверил мне, он разделался бы с итальянцем, а это было бы совсем не плохо. Ну а если даже не разделается, то в нем все равно будет тлеть озлобление против Долкмена, которое в нужный момент можно будет направить в выгодную для меня сторону. Когда я уже открыл рот, чтобы выложить все, меня что-то остановило. Будто в голове моей прозвучал чей-то голос: «Молчи!»

— Что ты еще хотел сказать, Хаункас?

— Все, что я хотел, сказано. Все, что нужно будет сделать, будет сделано. Поддержи меня, брат, и не пожалеешь ни ты, — я усмехнулся с долей наглого превосходства, — ни Люцифер, который, чувствую, избрал меня своим орудием.

Я отхлебнул из кубка Глупости, не было в вине никакого постороннего привкуса. Прекрасен был этот напиток, крепок и приятно туманил голову. Тепло побежало по моим жилам, на душе стало легко. Сегодня я опять избежал смерти. Гонец вроде не опасен. Да, мне везет. До ночи Черной Луны еще восемь дней. Хватит ли моего везения на это время? Да и везение ли то, что происходит со мной? Иногда мне казалось, что кто-то охраняет меня. Кто? Уж не загадочная ли третья сила, о которой все уши прожужжал аббат.

— Карвен, — начал я, но аббат приподнял руку, жестом повелевая мне молчать. Он будто весь превратился в слух…

Мне тоже показалось, что откуда-то из-за стены доносится едва слышный шум. Карвен сделал знак пальцами — горбун бесшумно скользнул к стене, в которой была большая ниша, и исчез там. Затем донесся стук, и вслед за этим возвратился немой… Он был напуган, мычал и тыкал пальцем в стену.

— Пошли, Магистр — Аббат взял подсвечник.

За нишей были какие-то закутки, скрытая система ходов. Пламя свечи металось на сквозняке Слабый свет выхватил из темноты какой-то бесформенный мешок на полу. Я присмотрелся. Великий Боже. Это было тело с неестественно вывернутой головой.

Горбун дрожал и нервно жестикулировал. Карвен перевернул тело на спину. Лицо убитого искривила гримаса ужаса. Я узнал его. Это был гонец.

— Твоя работа, Робгур?

Горбун испуганно замотал головой. И чего спрашивать? Ясно, что не он. Чтобы свернуть шею такому атлету, Нужно быть могучим воином, а не жалким, тщедушным уродцем.

— Кто же убийца?

Горбун пожал плечами, и лицо его стало еще более напуганным.

— Куда он мог деться?

Горбун забарабанил ладонями по стене.

— Этот монастырь изъеден туннелями и потайными ходами, — невозмутимо пояснил аббат. — Убийца скрылся в одном из них. Непонятно только, зачем было убивать гонца?

— И что гонец делал здесь? — прищурился я недобро.

— Похоже, подслушивал наш разговор.

— Снова кровь, Карвен. Предчувствия не обманули меня. Коварство и недоверие плетут свои сети, в которых мы путаемся все сильнее.

— Интересно, что же все-таки хотел услышать гонец, шпионя за нами? Что хотел он выведать?

Что хотел он выведать? На этот вопрос при желании я мог бы ответить: он следил за мной! Он хотел убедиться, действительно ли я Магистр Хаункас. Лишь бы он не успел поделиться ни с кем своими подозрениями. Кто убил его? Может, в монастыре скрывается мой ангел-хранитель, каждый раз избавляющий меня от нависающей угрозы. Или просто непостижимый некто ведет свою непостижимую игру. Тогда хотел бы я знать, что эта игра сулит мне…

— Откровения Иоанна: «Явится тогда Изменник, которого именуют Антихрист. Вид лица его мрачен, волосы главы его остры, как стрелы, и обликом похож он на лешего. Правое око его как звезда, а другое подобно львиному. Уста его с локоть, зубы в пядь длинною, пальцы как серпы. Три года продлятся те времена. И сотворю три года, как три месяца, три месяца, как три недели, три недели, как три дня…»

Колдун читал эти строки на память, ни разу не запнувшись. Его хриплый голос преображал слова, придавал им новое звучание, и от этого становилось еще более жутко. Самое неприятное, что не так много времени, наверное, осталось до того дня, когда написанное начнет становиться явью.

— А вот что пишет об этом великий пустынник, забытый и презренный церковью, — сказал Орзак. — В отличие от иных слуг Христовых, видевших в конце этого мира воцарение царства Света, ему явились видения триумфа грядущей Тьмы. По нему Тьма воцарится до конца времен и не будет, кроме нее, власти на Земле.

Он прокашлялся и начал декламировать, тоже, конечно, на память.

— Ты прекрасный чтец, — искренне оценил я искусство Орзака.

— Равно как и ты, прекрасный слушатель. Не очень-то привлекательная и довольно грустная картина, не правда ли, Хаункас? — колдун криво улыбнулся, обнажив большие острые зубы. — И стоит ли торопить приближение такого порядка — вот вопрос, который всегда волновал Орден. Особенно тех, кто приходил в него. Ведь как ни почетно быть слугой Тьмы, но никому не хочется быть поджаренным в адском пламени. Правда, Хаункас?

— Правда.

— Но на самом деле и откровения Иоанна, и слова забытого пустынника, и множество других предсказаний на эту тему — не более чем сказки. Они скорее плод фантазии, чем знания и истинного прозрения. Что будет представлять из себя наша планета, как будет выглядеть человечество, что здесь будет твориться после сошествия. Его — неизвестно никому. Может, небо и земля поменяются местами Может, вновь будут уходить в океан континенты. Может, изменится течение времени или все станет с ног на голову. А может быть, не будет никаких наглядных внешних перемен. Ох, если бы знать это!

— Но тайна сокрыта столь глубоко, что проникнуть за ее покров не удавалось никому, — сказал я.

— Да, — взор колдуна стал каким-то туманным. — Ложь, что у этого мира не будет истины, красоты, очарования и даже морали. Они будут, но иные. Истина будет истиной силы, а не никчемного сострадания. Там каждый займет свое место: могучему будет воздано по могуществу его, а слабому-по слабости его. И это правильно. Это будет Земля, где хозяевами станем мы, и никому не придет в голову оспаривать наше первенство. Мощь, которая высвободится с Его пришествием, войдет в каждого из нас.

— Орзак, но мир ведь и так держится на силе. И слабому у нас отведено место по слабости, а сильному по силе его.

— Ты ошибаешься. Заповеди врага нашего сильны и порой стучатся даже в отданные Тьме души. Досадно мне было взирать на то, как в глазах твоих мелькнуло сострадание к той, что по ничтожеству своему призвана служить лишь материалом, мусором, глиной, на которых возвышается наш дворец. Бойся, Хаункас! Впуская сострадание в сердце, ты открываешь его для врага Тьмы.

Вот отвратный паук! Как же он ухитрился уловить мои истинные чувства во время образа вызова Торка, когда нож прошелся по шее невинного ребенка. А я был уверен, что никто не сможет прочесть их. Я недооценил колдуна. Да, с ним нужно держать ухо востро. Интересно, что еще не смогло укрыться от его цепкого взора?

— Замолчи, пес! — Я с такой силой ударил кулаком по столу, что блюдо со свечой подскочило, а у черепа чуть не вывалился изо лба драгоценный камень. — Как смеешь ты, потомок осла и сын овцы, произносить такие слова! Тебе недостаточно, что Торк указал на мою избранность? Или тебе не хватает того, что вскоре мне суждено пройти через Первые Врата?

— Мне недостаточно этого, Хаункас, — склонив голову произнес колдун.

— Ты, жалкий деревенский знахарь, ярмарочный фокусник, смеешь указывать мне! — я вскочил с кресла, и нагнулся над колдуном. — Мне, Магистру Хаункасу! Ты твердишь, поганое отродье шакала, что помыслы и чувства мои не отданы Тьме!

Он сидел, потупив взор. Я вытащил кинжал и острием поднял подбородок собеседника. Колдун встретил мой взор прямым, уверенным взором Я надавил лезвие, и колдун отвел глаза.

— Я ошибся, брат! — произнес он.

— Ты ошибся, — отведя кинжал, я вытер куском скатерти капельку крови на лезвии и вернулся в кресло. — Не ошибайся впредь, потому что Хаункас не знает, что такое сострадание. Его душа закрыта для милосердия. Даже по отношению к братьям, Орзак. Помни это.

— Я ошибся.

— Больше не ошибайся! И подумай, со мной ли ты будешь впредь, готов ли ты, не щадя сил, служить мне. Я чту мудрость, но не люблю настырности и недоброжелательства к себе.

— Я подумаю над твоими словами.

— Надеюсь, твой выбор будет правильным… Единственно правильным. Проводи меня.

Я направился к выходу из хранилища знаний. Голова моя была занята нарисованной Орзаком картиной воцарения Тьмы. Зверства и жестокость, бесчестье и невежество, кровь и страдания — порождение дьявола, от соприкосновения с коими становилось муторно и не хотелось жить. Все это станет обыденностью, и иного не будет. Навсегда уйдут в небытие свет и добро, радость и красота, способные развеять, скрасить уродство Тьмы. Воцарится невиданное рабство. Рабство, насаждаемое плетьми, — не самое плохое. Что хуже этого? Это способен понять лишь тот, кто ощутил на себе дыхание Торка, возможно, не худшего порождения Люциферова.

Все это наполняло меня тягучим, холодным, будто неторопливо поедающим меня ужасом. И вместе с тем звучали во мне слова Орзака: сила войдет в каждого из слуг Тьмы. Если посмотреть со стороны на братьев Ордена, для них, присягнувших на верность дьяволу, обладать этой силой и властью весьма привлекательно. И Магистр Хаункас должен быть счастлив, что близится назначенный час. И, может быть, я тоже буду счастлив…

Господи! Что за мысли навестили меня? Неужели и меня коснулся отголосок той темной страсти, которая движет детьми Тьмы?

Я начинал понимать, как люди попадают в сети Люциферовы. Те, чей дух не закален, слаб, вполне способны угодить в капкан ложных чувств и понятий. Убереги, Господь, от лукавого…

К вечеру подул прохладный ветер, и в моей нетопленой комнате было довольно промозгло. Я стащил сапоги и повалился на большую роскошную кровать с бронзовыми фигурами химер у изголовья. Морды их были злы и глумливы… Я усмехнулся, представив, как вытянулись бы лица ревизоров из Ватикана, доберись они до этого аббатства, числящегося в разряде вполне благопристойных заведений. Что бы сказали они, попадись им на глаза хотя бы вот это ложе, которое по роскошеству меньше всего подходило для католической обители, где слуги Господни должны ежечасно смирять плоть свою и развивать дух, да еще испещрено кабалистическими знаками… Ха, я до сих пор не мог привыкнуть к мысли, что монастырские святые стены избраны для пребывания богомерзкого дьявольского Ордена.

Настроение у меня было неважное. Я устал, мне было зябко. И, что хуже всего, меня стал одолевать новый страх — самый неприятный из всех страхов. Я начинал бояться самого себя.

Я не знал, что будет со мной дальше, как отразится на моей бессмертной душе пребывание здесь, в сатанинской обители. В мыслях, словах и делах своих я, пожалуй, за эти дни набрал не меньше грехов, чем за всю прошлую жизнь. И постепенно менялся я сам. Сатанинский дух, как отрава, подтачивал меня. Он, словно заразная болезнь, пытался проникнуть внутрь меня, отравить сознание, овладеть им.

А кроме того, мне теснило грудь ощущение опасности, которая очень скоро, может быть в ближайшие часы, грозит мне. Откуда это возникло, что меня насторожило — я не мог понять, но подобное внутреннее напряжение, предчувствие опасности не подводило меня еще никогда и не раз выручало в самые тяжкие минуты.

Терзаемый противоречивыми чувствами и дурными мыслями, я провалился в неспокойный, неуютный сон, наполненный тревогами и черными кошмарами. Я несколько раз просыпался, но тут же вновь забывался в беспокойном сне, теряя ощущение разницы между сном и бодрствованием. Я не мог разобраться, где грезы, а где явь. Я весь вспотел. И, наконец, провалился в черную, без сновидений, пучину.

Из сна меня выбил внутренний толчок, будто сердце сильно ударило в груди. Еще до того, как открыл глаза, знал: то, что угрожает мне, находится здесь, в этой комнате.

Первое, что я увидел, разомкнув веки, — ровно сияющий в темноте прекрасный камень, чем-то похожий на Цинкург, но гораздо меньших размеров. Его пульсирующее сияние не предвещало мне ничего хорошего. Я понял, что передо мной Черный Образ.

Вслед за этим в свете луны блеснуло серебряное лезвие. При всей моей быстроте и ловкости уклониться от удара было выше человеческих сил, ибо рука, сжимавшая кинжал, уже начала смертельное движение.

Вот моя смерть! Я еще не свершил ничего из задуманного, и теперь никто уже не остановит час Трижды Проклятого и Трижды Вознесенного Люцифера. И нет спасения ни мне, ни тем миллионам людей, которым неведомо пока, что приход Тьмы и ее власть над ними предрешены…

В самый последний миг, когда немного оставалось до того, чтобы лезвие пропороло мое сердце и поставило крест на Фрице Эрлихе, по телу убийцы будто пробежала судорога, так что удар ушел в сторону, и кинжал лишь оцарапал кожу на моем предплечье. Незнакомец схватился за грудь, какое-то мгновение постоял неподвижно. И жутко то ли закричал, то ли взвыл, то ли просто завизжал, как недорезанная свинья!

В этом нечеловеческом визге была боль и ярость!

Визг его метался по комнате, и был слышен, наверное, и в подземелье. Так же кричал недавно убиенный астролог.

Потом убийца тяжело рухнул на пол, задев столик, на котором стояли высокий арабский кувшин с водой и большой бронзовый подсвечник. Грохот был изрядный.

Я вскочил с постели, нагнулся над оброненным ночным убийцей камнем, подобрал его, потом вытащил Жезл Зари, чтобы сравнить оба камня. Черный Образ? Черта с два! Какой-то другой, хоть и очень похожий камень. Но, видимо, убийца был уверен, что он поданный а потому можно, ничего не опасаясь, вонзить кинжал в грудь Магистру Хаункасу. Он ошибся. Но удар все-таки едва не достиг цели.

Нападавшего, должно быть, подвело слабое сердце, и ответный удар Жезла сказался немедленно Мне повезло. Всего лишь несколько сантиметров в сторону — и… Конечно, убийца потом скончался бы в невыразимых муках, во всяком случае, так утверждают колдуны, но вряд ли это стало бы для меня утешением.

Бросив фальшивый Черный Образ на кровать, я нагнулся над поверженным. Он был безобразно толст, громаден… И не узнать его было трудно. Лагут!

Отлично! Только что я убил Мудрого! Я мог поздравить себя с успехом. Вот только чего он мне будет стоить!

Лагут… Глупец, он получил по заслугам. Интересно, если этот камень был у него с самого начала, и он так уверился в нем, почему он медлил нанести удар? Теперь он мертв, и вряд ли мне доведется узнать ответ на этот вопрос. Впрочем, маловероятно, чтобы я получил его и от живого турка.

В коридоре послышался топот ног, дверь распахнулась, заметались огни факелов, развеявшие темноту. Несколько монахов — кто с алебардой, кто с тяжелым канделябром — стояли на пороге.

— Что случилось, Магистр Хауикас? — выступил вперед брат Арден.

— Лагут. Он ворвался ко мне с ножом. И теперь он мертв. Иное и не ждет того, кто придет за жизнью Магистра — владельца Жезла Зари.

Я пнул ногой распростертое тело. Неожиданно турок зашевелился, засопел и необычайно проворно для своего слоноподобного тела откатился в сторону, чтобы избежать добивающего удара кинжалом. Плохо. Если бы я мог предположить, что он еще жив, то добил бы его, и никто бы не упрекнул меня, что, защищая свою жизнь, я убил Мудрого, решившего вершить суд самолично. Но теперь момент упущен…

Лагут, держась за сердце, приподнялся, опираясь рукой о пол, встал на колени, потом увидел на кровати фальшивый Черный Образ и взял его. Покачиваясь, он рассматривал камень. Затем яростно отшвырнул подделку от себя и попытался схватиться за рукоять ятагана, совершенно забыв, что любимого оружия при нем нет. Пальцы турка поймали лишь пустоту.

— Убью!

В его сопении и хрипе ощущалась такая ярость, он трясся в столь неописуемой злобе, что было удивительно, как его слабое сердце не разлетится на куски. Таким я его еще ни разу не видел. Сперва мне показалось, что сейчас он бросится на меня с голыми руками, но, видимо, одного урока ему хватило. Он утробно зарычал и кинулся вон из моей комнаты, при этом ударив в живот молодого монаха, тот зашипел от боли, переломился в поясе, но не подумал даже жестом или словом выразить неудовольствие.

— Убирайтесь вон! — указал я монахам на дверь, и те, неуверенно потоптавшись, ушли.

Я оделся, с тревогой пытаясь прикинуть, чего еще ждать в эту ночь. Мне казалось, что ночь будет беспокойной…

Мои опасения оправдались с лихвой. Тишину ночи опять прорезал душераздирающий вой — так кричат люди, неожиданно и болезненно прощающиеся с жизнью. Лагут кричал очень похоже… Потом началось что-то невообразимое — топот, визги, лязганье железа, — шла знатная рубка. И дрались где-то рядом с моей комнатой. Быть убитым в случайной и совершенно ненужной схватке мне не хотелось.

Кряхтя, я начал толкать тяжелый сундук, чтобы загородить им дверь, но не успел. Ее потряс страшный удар, причем засов вылетел сразу. В комнату ворвались двое турок, огромных, толстых, чем-то походивших на Лагута. Не думаю, чтобы их интересовало, куда и кому они ворвались. Одержимые жаждой разрушения и крови, свирепые и безжалостные, наконец-то нашедшие развлечения по душе, янычары, как лесной пожар, не щадили никого и ничего. Ярость хозяина передалась и им.

Одного я сшиб с ног крепким дубовым стулом, который на редкость удачно подвернулся под руку. Стремительно подобрал звякнувший о камень ятаган и теперь был вооружен. Драка холодным оружием — моя стихия, и тут я мог потягаться с любым янычаром.

Противостоял мне сильный и опытный противник, в одной руке сжимавший факел, а в другой — ятаган. Он отразил мой удар и тут же взмахнул факелом, огнем которого слегка обжег мне руку. Боль только заставила меня сосредоточиться. Когда противник изо всей силы рубанул сверху и казалось, что пред таким ударом не устоять ни человеку, ни камню, я успел уйти в сторону и тут же проткнул турка насквозь.

Оставаться в комнате было опасно, ибо лязганье и шум приближались. Я бы просто не успел загородить чем-нибудь вход. Послышалось несколько пистолетных выстрелов. Все, надо покидать ставшее ненадежным убежище.

Я затоптал факел, от которого уже начал дымиться опрокинутый стол, и, сжав свое оружие, выскочил из комнаты. У входа споткнулся о чей-то труп. Дотронувшись до лежащего рядом круглого предмета, я в ужасе отшатнулся. Это была отрубленная человеческая голова…

Мне предстояло проникнуть в правый коридор — иного пути не было. А дальше — спасительный лабиринт хранилища знаний, дорога туда мне хорошо знакома.

Бегом я устремился к проходу и тут же угодил в самую гущу драки.

Кто кого бил, рубил, резал, кусал в этой мясорубке, разобрать было трудно. Происходило все почти в полной темноте, лишь позади горело несколько факелов да полыхали деревянные статуи перед входом в трапезную. В неверном, слабом свете-разрубленные тела, мелькание рук и оружия, и лица, лица, лица, в которых было мало человеческого. Это были лица демонов, обезумевших от вкуса и запаха крови.

Пробивая себе путь к спасению, я не думал о том, кто подворачивается под мои разящие удары. Здесь у меня не было друзей, мне было все равно, кто погибнет от моей руки. Не жалко было никого из братьев Черного Ордена.

Постепенно глаза привыкли к полумраку, и я начинал различать, что происходит. Дралось, наверное, более сотни человек. Турки, вооруженные кривыми саблями, итальянцы со шпагами. Монахи же с алебардами и шестами старались не лезть в самую гущу, оставаясь в стороне, но это было нелегко, и они все больше втягивались в побоище.

Турки теснили своих противников и, как казалось, действовали более успешно. Я и оглянуться не успел, а бой уже шел на ступеньках широкой лестницы, ведущей прямо к Залу Камня.

Я парировал удары, бил сам, колол, рубил. От моего удара эфесом по голове один из турок распростерся на полу, и тут же какой-то итальянец проткнул его насквозь. Ниже и ниже спускались мы. Вот сзади послышался треск — это вылетела дверь в священный зал. И вот я уже продолжаю бой там.

Здесь было просторнее, появилась возможность развернуться. Зал, как всегда, был озарен многочисленными свечами, спокойным фиолетовым светом полыхал извлеченный из тайника Камень Золотой Звезды. Странно, но, когда люди падали, били, рубили, во всей неразберихе и ужасе не видели ничего, кроме врага, и не думали ни о чем, кроме того, как бы убить противника, ни один человек не перешагнул очерченного вокруг магического камня трехметрового круга, будто тот был огорожен непроницаемой прозрачной стеной.

Света было достаточно, чтобы в промежутках между нападениями и отражениями ударов я мог высмотреть, что же здесь происходит и кто участвует в схватке. Вон брат Вампа с саблей в руке. А вон брат Арден. Долговязый, тощий, он удивительно сноровисто работал железным посохом, так что ветер поднимался вокруг, и никто не решался подойти к нему. А вон и сам аббат Карвен, всего лишь в нескольких шагах от меня, безоружный, забившийся в угол, но, несмотря ни на что, не утративший величия — достоинства и спокойствия. Его окружали монахи, не подпускавшие никого к Мудрому.

Я пробился в угол, где схватка была не такой ожесточенной, и перевел дух. Не похоже, что битва скоро выдохнется. Теперь самое время потолковать с Лагутом. А если повезет, то и с уважаемым братом Долкменом…

Найти их обоих было нетрудно. Вокруг них образовалось свободное пространство. Бились они друг с другом, и это, скажу вам, была отменная схватка. Турок довольно легко действовал сразу двумя ятаганами и при этом осыпал отборными ругательствами, иногда умудряясь своим писклявым голосом перекрывать шум драки. Брат Долкмен махал огромным двуручным мечом молча. Маска иронии и радушия слетела с него, и за нею открылся истинный хищник. Казалось, все чувства оставили этого человека, ни боль, ни страх не были знакомы ему никогда, а знал он лишь слепую, отчаянную жажду убийства. Оба были смелы и рубились, нисколько не заботясь о себе, движимые лишь стремлением поразить противника.

Лагут постепенно стал одерживать верх. Все-таки два ятагана, которыми он владел с одинаковым искусством, давали преимущество. У Долкмена уже появилась кровь на руке. Вот итальянец взмахнул мечом, не удержался на ногах и упал Он успел вскочить, но тут же получил удар по голове плашмя и снова оказался на полу. Турок размахнулся, шагнул к врагу, которого намеревался добить, но поскользнулся на крови и тяжело, как мешок с мукой, полетел на пол, при этом один ятаган вылетел у него из руки. Долкмен был уже на ногах. Точным, мощным ударом ноги он выбил второй ятаган у противника.

— Прощайся с жизнью, грязный евнух! — захохотал Долкмен каким-то нездоровым, неприятным смехом и занес меч.

— Стой! Я…

Что хотел сказать Лагут, мне никогда не узнать, поскольку это были его последние слова. Меч вспорол огромный живот турка. Долкмен на миг расслабился, а потом, довершая работу, еще несколько раз ткнул в бездыханное и уже мертвое тело…

На мгновение повисла тишина. Я думал, что смерть повелителя образумит янычар, но она только добавила им злости. Дрались слуги сатаны так ожесточенно, так остервенело, как мало кто способен. Ведь они были порождением и частичкой Тьмы, а что есть убийство и ненависть, как не ее орудия?

Казалось, ничто не в силах остановить резню и она будет продолжаться, пока последний из сражающихся не упадет, пронзенный насквозь собственным мечом, поскольку жажду убийства не утолить, а она разгоралась с каждой секундой.

Внезапно я понял, что становится светлее. Оттолкнув чье-то привалившееся ко мне тело, я бросил взгляд на Цинкург и увидел, что камень все сильнее разгорается тревожным фиолетовым светом. Я ощутил, как на плечи мои легла неподъемная тяжесть, руки немеют, все тело одолевает истома и слабость. И вот уже мои пальцы разжались, и ятаган, испачканный кровью по меньшей мере пяти человек, упал на пол. Мысли текли медленнее, голова туманилась. Я остался безоружен и беспомощен в этой ожесточенной сваре.

В мыслях я уже распрощался с жизнью, но потом вдруг подумал: «А почему я так явственно услышал звон падающего оружия?» И тогда понял, что вместе со светом и холодом в Зал Камня пришла гробовая тишина.

Люди стояли как вкопанные, затем снова послышался звон — это падало на пол оружие. Сражение кончилось. Кто-то властной рукой остановил всеобщее смертоубийство.

Пламя костра взметнулось вверх, и в жадном потрескивании поленьев, в пляске пламени, пожиравшего тело Мудрого, ощущалась жизнь. И нечеловеческий разум одной из четырех стихий-стихии огня. Именно в этой стихии должен завершить Мудрый свой путь на земле. Сквозь пламя, сопровождаемый древними заклинаниями, он уйдет на новый круг, восстанет, как птица Феникс из пепла, и вновь придет на нашу грешную планету в новом обличье, чтобы и дальше множить дела Тьмы.

Во дворе собрались все, кто остался в живых и мог держаться на ногах после ожесточенной резни янычары Лагута, телохранители Долкмена, монахи. Они стояли на коленях, склонив головы, вперив взгляд в землю, ибо по малости своей и незначительности им не надлежит смотреть на костер, но они должны присутствовать при обряде, чтобы придать часть своих сил уходящей душе Мудрого. Вокруг костра же, напряженно всматриваясь в пламя, стояли Карвен, Долкмен и я.

На небе догорал закат, красный и яркий, как никогда, будто он являлся частью костра, уносящего умершего вдаль. А может, так оно и было.

Мудрые нараспев произносили слова языка, пришедшего из глубины веков Никто не знал, что они означают, кто были говорившие на этом языке и принадлежали ли они этому миру? Передававшиеся из поколения в поколение, заученные Мудрыми и великими чернокнижниками звуки обладали неведомой и неподвластной разуму властью над вещами и энергиями.

— Збравго кзарвст умо ткнчар дзка, — декламировал аббат. Когда голос достигал высшей точки, огонь, подстегнутый тайным словом, вспыхивал ярче — духи огня понимают этот скрежещущий несмазанными шестернями бытия язык, подчиняются его неровному и не правильному, глубоко противному всему живому ритму.

Мудрый уходил в пламени, торжественно и красиво. Других же несчастных просто закопали в земле, не забыв, правда, положить каждому на грудь свиток с магическими знаками. Какая судьба их ждет в мире ином — не интересовало никого. В обычных, не отмеченных особой печатью детях Тьмы, готовых рвать глотки ближнему, растаптывать заповеди и предаваться злу с той же страстью как отдается юная девица красивому кавалеру, недостатка никогда не было. Может, этим братьям повезет, и они из адового пекла вернутся на землю, чтобы вписать еще несколько строк в бесконечную книгу преступлений и мерзостей человеческих.

В схватке погибло тридцать человек. Раненых было немного. Тех, кого можно без труда вылечить, отхаживали отварами и снадобьями, оказывающими порой удивительное действие. Тех же, кого сильно покалечили или безнадежно ранили, добили с привычной жестокостью и равнодушием.

Голос аббата становился все тише и тише, и по мере этого огонь спадал. В от уже он только тлел. Тело обратилось в прах.

Темнело, но не потому, что солнце заходило На небо наползала огромная черная туча Несколько минут назад дождь, который вскоре хлынет из нее, смог бы сорвать таинство, но теперь все было почти закончено Ничто не осталось после Лагута, не считая, конечно, горсти пепла, несметных сокровищ и длиннейшего списка кровавых дел.

— Ты придешь снова, когда Тьма покроет землю, когда настанет час Трижды Проклятого и Трижды Вознесенного, и тогда уже ничто не помешает тебе насладиться безумной и сладостной минутой нашего, преданных слуг Люциферовых, торжества. Карвен воздел руки к небу, и тут грянул гром сверкнула молния и хлынул проливной, необычайной силы дождь.

Мы стояли, не боясь грозы, не думая ни о чем. Мы отдавались стихии. С какой-то темной, дьявольской радостью… Ливень, подобного которому я давно не видывал, бил по погребальному костру, смывал прах, смешивая его с водой и землей. Пепелище исчезало на глазах. А потом вмиг все кончилось, и через несколько минут ничто не напоминало о туче. Небо вновь стало ясным и чистым, озаренным пламенем заката.

Вскоре я грелся у очага в большой комнате, где кроме меня присутствовали двое оставшихся в живых Мудрых.

— Погода как подгадала, — заметил я.

— Так всегда бывает. Когда уходит Мудрый, Тьма провожает его на новый круг, — пояснил Карвен.

Ужин проходил в полном молчании Тишину нарушал лишь стук о фарфор серебряных вилок и ножей… Аббат был, как обычно, невозмутим и холоден, а вот снисходительная улыбка и насмешливость Долкмена куда-то исчезли. Последние события сказались на нем далеко не лучшим образом. Он был даже как-то растерян.

Нарушил молчание Карвен. Стальным, безжизненным голосом, которым, по-моему, можно забивать гвозди в гроб, он произнес:

— Значит, Мудрых будет всего лишь трое. Правило соблюдено.

— О да, Карвен, — цинично улыбнулся я. — А ты так беспокоился.

— Мне не нравится все это, — покачал головой аббат. — Нас кто-то ведет за руку, как неразумных детей. Может быть, прямиком в пропасть. Что-то чуждое вторглось в эту тихую обитель.

— Вы не устали твердить одно и то же? — посмотрел я на него испытующе. — Я слышал это уже не раз, но пока не видел ни одного подтверждения этой безумной выдумке. Пока же я, Магистр Хаункас, вижу только желание прикончить друг друга, овладевшее высшими лицами в Ордене.

— Ты не видишь подтверждений? Цепь странных событий венчает чудесное прекращение бойни. Понятие, что все дело в Камне, но никто из нас, Мудрых, призванных вызывать силу Камня Золотой Звезды, не смог бы использовать его подобным образом.

— Напрасно, Карвен, говоря это, ты так подозрительно взираешь на меня, — я положил тяжелую серебряную вилку и потянулся к бокалу с красным, густым, как кровь, вином. — Тебе прекрасно известно, что я пока не обладаю властью над Камнем.

— Смерть, Магистр… Она пришла вместе с тобой, — прошептал брат Долкмен.

— Она была здесь всегда. Тут все пронизано ей. Это здание, люди — все соткано из смерти. А ты, Долкмен, Мудрый брат… Хм, тебе так хочется, чтобы все поскорее забыли, кто убил Лагута, — я потер руки. — Ведь поступок сей весьма тяжел. Или я ошибаюсь?

— И это говорит тот, по чьей милости пятнадцать лет назад отправились в долгий путь трое Мудрых! — взорвался наконец итальянец. — Ты прекрасно знаешь, что я лишь защищался. Моя душа тоже могла сейчас отправиться в долгий путь, но мне просто повезло!

Уверенности в Долкмене поубавилось. Он оправдывался! Сие вовсе не радовало меня, а, наоборот, даже где-то тревожило. Неизвестно, что ждать от потерявшего себя Долкмена Веселого.

— Так ли все просто, брат? — все-таки рискнул я завести его еще больше. — И насколько честны твои попытки выглядеть обычной жертвой?

— Ты хочешь сказать, что это я напал на Лагута, а не он на меня? — он сдержал ярость, и говорил вполне спокойно. — Это остроумно. Но остроумие более подходит для обольщения дам и совершенно не к месту в важной беседе между братьями.

— А может, это он защищался от козней брата своего? — продолжал я давить итальянца без жалости и передышки. — Ты же мастак на разные козни. В них ты почти так же искусен, как и в игре в шахматы.

— Ты не прав, Магистр. Сердцу моему больно от твоих несправедливых и даже чудовищных обвинений Ты переигрываешь, брат Не боишься ли ты? — слабая усмешка тронула его губы Это уже был не тот человек, что два дня назад, и угроза в его словах вряд ли могла сильно напугать. Что-то мне не нравилось во всем этом Вряд ли ночной бой мог служить причиной такой перемены в Долкмене. Нет, скорее всего это игра. Он не хочет, чтобы его продолжали принимать всерьез Он ждет, что я увижу в нем смятение и поспешу нанести удар. И ошибусь. Он сильно надеется на мою ошибку, но в чем?

— Почему я должен бояться? — Я решил подыграть ему и вложил в слова эти больше снисходительности. — Разве не ты…

— Хватит, — поднял руку аббат. — Рознь и интриги унесли жизнь одного из нас. Раздоры, недоверие и злость способны только погубить нас И если бы только нас. Ваша собачья грызня недостойна и противна не только мне, но и нашему делу Клянусь убить каждого, кого не вразумят мои слова. Кто из вас согласен со мной?

— Ты просто повторяешь мои слова, Карвен. Доверие и помощь! — воскликнул я.

— Твоими устами, Мудрый, говорит сама истина, — вторил мне Долкмен.

Но каков я! Как хорошо сказал: «доверие и по мощь…» А тем временем близится ночь Черной Луны, и к этому мигу тайных откровений и скрытых возможностей Долкмен должен умереть.

— Что это такое? — Я захлопнул большой, в воловьем переплете, рукописный фолиант и показал его Орзаку, как всегда, корпевшему в углу над каким-то манускриптом в синем свете свечи.

Наткнулся я на этот фолиант случайно. У меня вошло в привычку брать наугад любую книгу, и не было случая, чтобы она не несла с собой какого-нибудь открытия.

— Пророчество Гурта Проклятого, сожженного за колдовство и ересь в Испании по наущению недоброжелателей и завистников, — ответил Орзак. — Он был умен, пребывал в фаворе у принцев и высшей знати, славился искусством врачевания Используя черную магию и запретные заклинания, поднимал с постели тех, кого поднять не мог никто. И слава о лекарских делах его гремела по всей Европе.

— Зачем он лечил? Разве это не противно делу Люциферову-возвращать здоровье?

— Когда используешь черные чары, то пять человек поднимешь, а один умрет, жизнью своей оплачивая прошлые исцеления. Гурт достиг многого, но не угоден стал иерархам Ордена правдой, которую говорил им в лицо, и высокомерием. Был изгнан и отдан на поругание. Эта книга — все, что от него осталось. Страницы будущего, увиденные им. — Орзак подошел к столу и взял в руки фолиант, с грустью глядя на него.

— Он был пророком? — спросил я заинтересованно. Я слышал раньше о Гурте Проклятом. Но не знал о нем многого. А Орзак, кажется, знал о нем все.

— Да. Хотя своими пророчествами не заработал он ничего, кроме насмешек. Никто не верил ему. Почти никто. Записи эти спас от святой инквизиции Магистр Родзав — злой враг Проклятого Гурта, ненавидевший его и… веривший всем его пророчествам Говорят, именно по его доносу и был казнен ученый. Похоже, Родзав был единственным, кто до конца понимал, сколь удивительными возможностями обладал чернокнижник, и кто не был удивлен, когда пророчества стали сбываться. Одно за другим.

— Как? — удивился я искренне. — Все, что здесь предначертано, сбывается?

— Все предсказанное не сбудется никогда, какая бы сила ни водила рукой, пишущей пророчество. Судьба сотворяется множеством поступков и энергий, волей множества людей. Каждый человек не только раб, но и творец. И порой предначертанное можно изменить. Если пророк осенен благостью, то восемь из десяти предсказаний сбудутся, ибо именно столько находится во власти Бога или дьявола. Но два из десяти даются на откуп выбору человеческому.

— Сам Гурт не мог предсказать свою судьбу и изменить ее, — отметил я. — И умер в муках.

— Что поделаешь. Возможно, он ошибся в расчетах. Возможно, просто устал и отдал себя во власть судьбы. Оно понятно: Мудрые еще раз убедились, как не хватает им порой этой самой Мудрости. Глупо нетерпимо относиться к тому, кто владеет Знанием и может то, чего не могут они. Таких выдающихся людей нужно окружать почитанием и заботой, а не жечь и топтать.

— Уж не себя ли ты имеешь в виду? — захохотал я, внимательно изучая лицо Орзака.

— И себя тоже, хоть, возможно, я и ничтожен по сравнению с гигантами, которые были до меня. Но никто не может сказать, что я недостаточно глубоко проник в сокровенные науки или что я недостаточно умен. Или что я в делах и помыслах своих хоть на шаг отступил от Тьмы. Да, я не могу проникнуть в будущее, но я чувствую то, что не чувствует никто, и открываю двери, наглухо закрытые перед другими. Я верен Тьме, Хаункас, и готов быть верен тому, кому суждено многократно преумножить дела ее.

— Ты готов быть верен Магистру Хаункасу?

— Именно так.

— Что я слышу? Ради какого-то Магистра — отступника, пришедшего ниоткуда и вообще непонятно что из себя представляющего, ты готов пренебречь истинно Мудрыми, которым дана власть над Камнем Золотой Звезды и всем Орденом. Я не ослышался?

— Ты все расслышал, Хаункас, — тихо произнес Орзак — Потому что будущее благосклонно к тебе. Потому что ты прошел нелегкие испытания и вырвался из объятий Торка. Потому что ты…

— Потому что я — Кармагор! — негромко и зловеще произнес я, и смех мой, громкий и совсем не радостный, заметался под сводами библиотеки.

— Да, — кивнул Орзак, подошел ко мне и, склонив голову, упал на колени.

«Кармагор — избранный слуга Тьмы, — застучало у меня в голове. — Ну конечно же! Вот за кого приняли меня Мудрые после того, как Торк в испуге бежал от меня».

— Когда по пророчествам Гурта Проклятого должен прийти Кармагор? — резко спросил я, сверху вниз глядя на коленопреклоненного Орзака.

— В один из семи годов, когда нужен он будет, как никогда. Этот год — пятый. Все концы сплелись воедино.

Да, все концы. Кроме одного: я — не Кармагор.

Мне пришла в голову неожиданная мысль, от которой стало как-то не по себе. Восемь из десяти пророчеств сбываются. Значит, кто-то мог бы стать Кармагором. Бог мой, ну конечно же, Кармагором суждено было стать настоящему Магистру Хаункасу, чей прах сейчас покоится в земле Московской, похороненный по христианскому обычаю. И в тот самый миг, когда Хаункас пал от руки Адепта, волей человека был перечеркнут слепой рок.

— Аббат тоже считает, что в моем лице пришел на землю Кармагор? — спросил я.

— Что считает Карвен, ведомо только ему одному. Скажу лишь, что он благоволит к тебе. — Орзак так и стоял на коленях, не смея поднять голову. — Иначе…

— Иначе что?

— Я думаю, ты был бы давно мертв, Хаункас.

— Значит, — я провел рукой по щеке, — Камень Черного Образа у него?

— Это ведомо лишь самой Тьме.

— Говори, я приказываю!

— Я не знаю, Хаункас, но Долкмен уверен в этом. Его язык порой длинен и несдержан, что, в конце концов, сослужит ему плохую службу.

— Сослужит, — в этом я почти не сомневался.

Значит, Долкмен уверен, что аббат владеет Камнем Черного Образа. Карвен же, надеющийся на то, что я не кто иной, как предсказанный провозвестник Тьмы, не намерен пускать это оружие в ход. Получается, что жив я лишь благодаря фантазиям покойного, отвергнутого своими же соратниками и отданного инквизиции Гурта Проклятого. И еще выходит, что задача Долкмена заключается в том, чтобы убедить аббата, что я заслуживаю смерти, что я пришел как разрушитель, и никакой я не Кармагор, а наглый самозванец, задавшийся целью еще один раз извести всех иерархов Ордена для утоления своего безграничного властолюбия. Тогда становится понятна и его хитрость в предложении союза, и намеки на то, что неплохо бы отравить Карвена Итальянец не проигрывал ни при каком раскладе. Если я решусь на убийство аббата, Долкмен завладеет Черным Образом и убьет меня, оставшись единственным Мудрым и вполне довольным этим. Но наиболее вероятным казалось итальянцу, что я просто расскажу аббату о его кознях. И тогда… Конечно, как я сразу не догадался. Мне с самого начала казался знакомым запах порошка, который дал мне Долкмен. Это запах редкой травы, названия которой мне и не вспомнить.

Теперь можно попытаться нанести очередной удар. Я не могу поручиться, что он будет точен и достигнет цели. Вся надежда основывалась на самоуверенности итальянца. Он вряд ли способен допустить, что его игру попытаются повернуть против него самого.

— Колдун. — Я вытащил Жезл Зари и, приподняв им подбородок Орзака, внимательно вгляделся в его глаза, понимая, однако, что вряд ли мне что-нибудь удастся в них прочесть. — Ты действительно будешь предан мне?

— Увы, Магистр, но я не мыслю себе ничего другого. Я верен Тьме, и не будет более преданного слуги Кармагору, великому детищу ее.

— Ну хорошо, я готов поверить тебе. И готов испытать тебя! Испытание будет несложное.

— Приказывай…

Немой горбун сидел на подушке, согнувшись, подобрав под себя ноги, и время от времени подбрасывал сухие поленья в пылающий очаг. Он радостно и криво улыбался, когда пламя вздымалось вверх и сыпались искры, отражающиеся в его темных немигающих глазах. Кто знает, какие мысли бродили в его голове в этот миг. Может, его одолели воспоминания об огромном, хищном и величественном костре, недавно в считанные минуты пожравшем Мудрого, открывая тому путь по большому кругу. А может, горбун ждал, что пламя этого очага вырвется из тесных оков, сметая все на своем пути, знаменуя пришествие новых времен — сладостного разрушительного хаоса. Впрочем, эти мысли, если и были подходящи для Магистра Хаункаса или на крайний случай для Фрица Эрлиха, вряд ли могли прийти в голову жалкому горбуну Скорее всего его просто переполняла присущая каждому человеческому существу тяга к огню, преклонение и ужас перед его мощью, и именно поэтому алое пламя озаряло такую довольную и страшную гримасу на лице Робгура. И именно поэтому дрожали его пальцы, словно дирижируя пламенем.

Впрочем, довольно о горбуне, и так немало строк в моем повествовании уделено столь жалкому созданию, но это лишь потому, что он, как верный пес, не отходил ни на шаг от Карвена и присутствовал при всех наших беседах, постоянно маяча на моих глазах Пришел я сегодня в эти покои, уж конечно, не для того, чтобы рассматривать Робгура.

— Что нужно тебе, — спросил аббат, — в столь поздний час?

— Помнится, брат Карвен, ты говорил о том, что истинному слуге Тьмы необходимо принести жертву, отринуть все амбиции, жажду власти, тщеславие и страх, смирить желания и думать больше о назначении своем, чем о собственном благе.

— Да, желания и чувства неустойчивы и подвержены изменениям, словно замки, построенные из песка. Гранит же долга и убежденности у верного промыслу Тьмы незыблем и не подвержен минутным влияниям.

— Я рад слышать это, ибо ты убедил меня, что визит мой будет не бесполезен как для меня, так и для тебя.

— Я стараюсь понять, к чему ты клонишь. Его голос был равнодушен, я же пытался показать, что взволнован и даже удручен.

— Огонь страстей. Не скрою, он тлеет и во мне, но я готов сделать все, чтобы загасить его во имя великого долга. Но не кажется ли тебе, что остальных Мудрых адским пламенем жжет властолюбие?

Я сделал паузу, но Карвен ничем не выразил своей заинтересованности. Он ждал.

— О, конечно же, мои слова не о тебе, — спохватился я — Другими движут низкие и неустойчивые, подобные жалкой пыли желания.

— Лагут мертв. Долкмен жив, и я не думаю, что ты прав по отношению к его персоне. Ты слышал мое слово — из-за мелких счетов, ничтожных страстей и глупого тщеславия я не позволю погубить все. Если ты пришел, подобно ядовитому пауку, плести сеть лживых обвинений, то просчитался. Ты стоишь на краю пропасти, Магистр, и помни: до нее тебе всего лишь один шаг. Не поскользнись, ибо пропасть эта бездонна и населена черным кошмаром.

— Ты говоришь — сети, — засмеялся я и наклонился к Карвену:

— Тут все пропитано изменой и братоубийством. О, аббат, если бы хоть треть сил, которые в совете Мудрых да и во всем Ордене расходуются на интриги, пошла на великое дело, думаю, сегодня триумф наш был бы ближе и уже восходила бы на горизонте Черная Звезда.

— К чему ты клонишь?

— Ты не задумывался, почему Лагут напал на меня? И почему в последовавшем поединке один Мудрый был зарублен другим? Почему это произошло, Карвен? Ничто не происходит просто так. Ты хочешь знать причину?

— Я хочу ее знать.

— Они оба жаждали моей смерти. Но их, стервятников, святой Жезл, отданный Тьмой в мои руки, остановил и вразумил. Они даже в самом глубоком сне мечтали о том, чтобы растерзать меня. Ими правил не разум, а одна ненависть. Они ненавидели меня, но еще больше друг друга. А знаешь почему, брат? Подумай, говорят ли тебе что-нибудь слова: утерянная книга Гурта Проклятого. Неизвестное пророчества великого чернокнижника.

— К чему ты клонишь?

— У нас еще есть время. Поэтому я рискну занять у тебя небольшую его толику на поучительный рассказ.

— Он имеет отношение к нашему делу?

— Думаю, что имеет.

— Тогда я выслушаю тебя…

И я повторил слово в слово то, что некогда поведал мне Адепт.

Старый Али был замечательным караванщиком. Самые знатные и богатые люди почитали за счастье, если им удавалось вручить свой груз или подданных ему Йод опеку, ибо не было случая, чтобы путь его закончился неудачей. Разбойники обходили его стороной. Не иначе как отметина Аллаха была на Али, караванщике. Так считали все и, стараясь задобрить, приглашали Али к себе на праздники, чтобы и хозяев дома коснулась крылом благоволящая к нему удача.

О том, что удача здесь ни при чем, было известно только самому Али. Хитрость, подкуп, задабривание самых безжалостных разбойников, а то и прямая помощь им — вот причина его успехов. Даже сам Абдула — земля содрогалась от зверств его банды — не трогал Али. Никому не было ведомо, что караванщик и разбойник — дальние родственники и что во многом благодаря этому звезда Али сияет столь ярко и ровно.

Как-то, закутавшись в теплое одеяло, Али сидел у костра. Ночи в пустыне холодные, небо прозрачное, а звезды, будто далекие костры, светят так маняще. Али был уже не молод, руки и лицо его покрывали шрамы — следы многочисленных схваток, в которых Аллах даровал ему жизнь и победу. У него был хороший дом в Хорезме, молодые жены, заботливые и ласковые (за них заплачено немало, но, надо сказать, они вполне оправдывали эти деньги). Уже не было нужды пускаться в дальние путешествия, хватало помощников, которые могли сделать это за него. И все же Али продолжал сам водить караваны, так как дороги ему были вечера, подобные этому, в пустыне, приносящие чувство освобождения от оков материи. В такие минуты существовал лишь он да сам Аллах, создатель этого дивного и неисчерпаемого мира, сущий во всем и везде, бесконечно могущественный и бесконечно прекрасный в делах своих.

Али подбросил в костер сухих веток, и искры взметнулись вверх, озарив лица сидящих у огня. Вот краснобородый купец из Багдада, богатый и заносчивый, но вместе с тем разговорчивый. Вот его слуга. А это путник и лекарь, снискавший всеобщее уважение своей ученостью и разумностью слов.

Али не особенно интересовало, кого он сопровождает. Но, как предусмотрительный и опытный караванщик, он привык оценивать достоинства своих попутчиков. В основном это были обычные, движимые жаждой денег и приключений люди. А вот в тех двоих, сидевших напротив, он никак не мог разобраться. Огромный, однорукий, с безобразным шрамом, идущим через все лицо, явно не мусульманин Его товарищ, худой, высокий, невероятно сильный, спокойно поднимавший тяжести, которые и двоим не под силу, похож на египтянина.

С самого начала караванщику страшно не хоте лось брать их. Он не любил связываться с неверны ми. Аллаху это неугодно, да и вообще можно ли счи тать неверного за человека? Аллах, до того дня рас положенный к нему, запросто может отвернуться за такие дела — и что тогда? Нет, неверных Али не любил, к тому же от этого однорукого веяло угрозой и недоброжелательностью, а худой был замкнут и непроницаем. Что можно ждать хорошего от таких людей? Не стоило брать их с собой, но… Но они заплатили такие большие деньги, будто золото ничего не значило для них. Ведь Али еще в Хорезме, желая избавиться от неприятных попутчиков, заломил та кую несуразную сумму, что знал они откажутся. К его удивлению, эти двое согласились на все условия не торгуясь.

Странно, но они не везли с собой почти никакой поклажи. Весь груз состоял из пары мешков да всевозможного оружия. Очень они походили на разбойников, но это как раз не беда. Али вел караван по пути, где ему некого бояться.

Купцы лениво переговаривались, вспоминая всякие невероятные истории. Али знал, что они или хвастаются, или просто врут, но у костра не принято уличать во лжи. Наоборот, если история лжива, но красива рассказчик заслуживает лишь благодарности. А как же иначе коротать бесконечные вечера?

— И тогда шах вывел свою дочь и говорит мне: «Уважаемый! Я думаю, что…» — похотливо ворковал краснобородый купец, сам захваченный своим рассказом и еще не придумавший, чем он кончится.

Тут послышался окрик — караульные подали сигнал об опасности. Все повскакали с мест, никого не нужно было понукать.

Путешествия всегда сопряжены с опасностями, и каждый в караване обязан уметь держать в руках оружие.

Али оставался совершенно спокоен. Он даже не потянулся к своей сабле. Никто не тронет караван счастливого Али. Путники перепуганы, но зря. Ведь это земли, где хозяйничает банда Абдулы.

Вот возникла из тьмы цепочка верблюдов, на которых сидели всадники. Чужаки остановились на расстоянии выстрела. Разбойники обычно так не действуют. С воем и криками они налетают на караван, уничтожая всех и каждого, кроме женщин и тех, за кого можно получить выкуп.

— Кто эти люди? — спросил рыжебородый купец.

— Не знаю, — соврал караванщик.

— Ты обещал нам безопасность! — заволновался купец. — Мы платим тебе вдвое за то, чтобы ты уберег нас.

— Если я обещал, то так и будет, уважаемый. Твой товар в сохранности достигнет города Багдада, не будь я Али.

От отряда отделился один всадник и приблизился на несколько шагов.

— Салам аллейкум, — закричал он. — Я пришел с миром и хочу говорить с Али.

— Кто ты?

— Я твой друг.

— Подойди. — Али махнул рукой. Незнакомец, завернутый в бурнус так, что лица его не было видно, подъехал к костру, спешился.

— Пусть они уйдут, — кивнул он на сидящих вокруг огня. — Али, мне нужно поговорить с тобой.

— Оставьте нас одних.

Когда все отошли, двое уселись у огня, поближе друг к другу, чтобы их разговор не был слышен посторонним.

— Салам аллейкум, караванщик Али.

— Вы аллейку салам, досточтимый Абдула. Вскоре слуга принес чаю, и главарь банды отхлебнул из пиалы.

— Что ты хочешь сказать мне, Абдула?

— Як тебе с просьбой. Ты должен взять у меня немного золота и передать его в Багдаде моему другу, знатному и уважаемому Гасану, который знает, как разумно распорядиться им.

— Хорошо, я возьму золото и передам его уважаемому Гасану.

Абдула вытащил из-под халата мешочек и положил перед Али.

— Больше у меня нет дел к тебе. Разреши только моим людям обогреться у костра. Мы устали и хотим горячего напитку. Откажешь ли ты нам, Али?

— Как я могу отказать тебе, моему дорогому родственнику?

Али встал и крикнул:

— Уберите оружие! Это друзья.

Оружие было спрятано, путники разошлись по своим местам и успокоились. Абдула махнул рукой и громко крикнул что-то нечленораздельное, видимо подавая особый сигнал.

Вскоре всадники сидели у костров и пили чай, ели лепешки и мирно разговаривали с путешественниками. Суровые рыцари пустыни позволили себе немного расслабиться.

Наверняка кому-то из купцов с самого начала было ясно, что это за люди, но очаг и еда в пустыне уравнивают всех, и кому какое дело, с кем ты сидишь и в какой ситуации встретишь его через неделю. В пустыне вражда или дружба, схватка или взаимовыручка порой кратковременны, и через несколько часов все может измениться.

Родственники не виделись давно и охотно беседовали.

— Я видел мужа моей сестры, досточтимого Рустама. Он здравствует и спрашивал о тебе, Абдула.

— Я тоже здравствую и желаю ему всего хорошего. Передай, Али, ему это.

— Несомненно, передам.

За беседой незаметно пролетел час.

— Спасибо, нам пора, — поднялся Абдула.

— Куда ты уносишься ночью? Во тьме властвует опасность и злые джинны. Побудь у теплого костра до утра.

— До утра… Все так мимолетно, и никому не дано знать, что будет утром.

— Я знаю, что будет утром. Мы проснемся, и караван возобновит свой путь.

— Ты не знаешь, что будет утром, Али. Это дано знать лишь Аллаху. Или шайтану.

Абдула крикнул что-то зычное и такое же непонятное. Его слуги встали, прощаясь.

— Аллах велик! — зычно крикнул Абдула.

Никто из путников ничего не успел предпринять. Никто не ожидал нападения, так что это была не битва, а кровавая резня. Разбойники без устали орудовали кинжалами и ятаганами, не щадя никого.

Ужас опустился на землю. Метались в свете костров обезумевшие от страха беззащитные люди, ползали на коленях, умоляя о пощаде, иные пытались сопротивляться, понимая, что пришел их смертный час. Достойная или недостойная смерть косила всех. Те, кто еще недавно разламывал с жертвами лепешки, сейчас рубили без пощады. Суета, крики, ругань, мелькание огней. И в центре всего этого стоял разбойник Абдула — безжалостный и суровый. Недобрая усмешка тронула его губы.

Али сразу же получил удар сзади и откатился к мешкам. Он мог все видеть, и зрелище наполнило его сердце отчаянием. Ставшая в миг жестокой судьба нанесла ему смертельный удар. И чьими руками! Его родственника, человека, которого он знал с самого детства. Али не мог поверить в это. Этого просто не могло быть.

Из всех несчастных действенное сопротивление смог оказать лишь долговязый египтянин. Он увернулся от удара ятаганом, могучим взмахом кулака сбил с ног одного разбойника, схватил оружие и вонзил клинок другому нападавшему в живот. Потом снес голову третьему грабителю. Равных ему в бою не было. И неизвестно, чем бы закончилась схватка, если бы однорукий товарищ египтянина, который должен был защищать его спину, не выхватил нож и по самую рукоять не вонзил ему в шею.

Вскоре все закончилось. На удивление, разбойники не жалели никого — ни женщин, с которыми хорошо можно было позабавиться, ни богатых купцов, за которых можно было получить щедрый выкуп. Летели головы, пронзались сердца, и вот уже нет среди путников живых.

Тут застывший в неподвижности Абдула очнулся и огляделся. Взгляд его упал на лежавшего без движения Али.

— Ты жив, Али?

Караванщик приподнялся и застонал.

— Зачем, Абдула, ты сделал это? Разве я обидел тебя чем-то? Или когда-нибудь предал тебя?

— Нет, Али. Я люблю тебя и много лет хранил тебя от напастей. Но есть вещи поважнее!..

С этими словами он вонзил нож в грудь караванщику. Али исполнилось сорок восемь лет, когда Аллах отвернулся от него.

Абдула вытер нож, упал на колени рядом с поверженным и прочитал молитву.

— Мне очень жаль, Али, но я не мог поступить иначе.

К разбойнику подошел однорукий, единственный оставшийся в живых из каравана, и снисходительно произнес.

— Ты вел себя достойно и заслуживаешь доброго слова.

— Я знаю.

Однорукий подошел к мешку, который обронил его товарищ, покопался в нем и извлек древнюю книгу в обложке из дубленой кожи. Бережно полистав, проверяя сохранность страниц, он завернул ее в тряпку и сунул в свою сумку.

— Дело сделано.

Потом он шагнул, снял с руки египтянина перстень с хитрой монограммой и приладил его на свой палец…

— Откуда ты это знаешь? — негромко спросил Карвен.

— Откуда? Меня, Магистра Хаункаса, который и раньше знал немало интересных и поучительных историй, не было здесь более десяти лет. Разве за это время я не мог узнать что-то новое?

— Значит, утерянной книгой Гурта Проклятого все эти годы владел Лагут?

— Не знаю, получил ли он ее, но вряд ли она так уж помогла ему. Видимо, пророчества в ней касались или грядущих, или прошедших времен.

— Пожалуй… Наверное, он очень надеялся на нее.

— Еще больше на нее надеялся Долкмен. Используя знания о будущем, он хотел, и вполне мог бы, подчинить вас и весь Орден своей воле. Или в крайнем случае уничтожить тебя, Карвен, ибо властолюбия в нем не меньше, чем в Лагуте.

Я ничего не преувеличивал. Действительно, Мудрым казалось, что утерянная книга Гурта Проклятого с самыми неоднозначными и странными из его предсказаний — ключ к всеобъемлющей власти. Немало лет потратил Долкмен на ее поиски, огромные деньги были затрачены на это, и все-таки он напал на ее след. Он послал за ней двух своих самых верных слуг — египтянина и однорукого. Но ни их, ни книги Долкмен не увидел. Позже у него возникли подозрения, что однорукий попросту предал его, а плодами предательства воспользовался Лагут, но подтверждения этому Долкмен не нашел.

Когда же я подсунул итальянцу перстень и рассказал о его одноруком продавце, это вполне соответствовало тому, что знал Долкмен, поэтому он поверил мне. Мысль о том, что Лагут перебежал ему дорогу и теперь владеет запретной книгой, наполняла Долкмена яростью и страхом, ибо знание пророчества Гурта давало турку существенные преимущества. Тогда Долкмен решил разделаться со своим врагом. И одна из расставленных им ловушек сработала.

— Карвен, ты можешь отослать меня прочь из аббатства. Можешь заткнуть уши и прикрыть глаза, чтобы не видеть и не слышать очевидного Но представь себе, что я говорю правду, а это истинная правда. Чего тогда будет стоить вся твоя жизнь? И пробьет ли тогда час Трижды Проклятого и Трижды Вознесенного?

— Говори дальше.

— Помнишь ли ты убийство чернокнижника из свиты Лагута?

— Да. Тогда смерть пришла в эти стены.

— Его убил Долкмен.

— Зачем ему было мараться о столь незначительную личность?

— Да потому, что среди близких Лагута чернокнижник был единственным, кто знал, как выглядит подлинный Камень Черного Образа. Убив его, Долкмен мог лгать, и некому было указать на его ложь. Теперь уже не узнать, как он сумел всучить турку фальшивый камень, якобы дающий право безнаказанно убить владельца Жезла Зари, и убедить в его подлинности. Но в ту роковую ночь Лагут перешагнул порог моих покоев, будучи совершенно уверенным, что несет мне смерть.

— И одним ударом Долкмен избавился бы от обоих — от тебя, и от твоего убийцы, на которого обрушилась бы вся мощь Жезла Зари, — задумчиво произнес Карвен. — Но почему, если это так, Долкмен думал, что Лагут сам пойдет на убийство, а не пошлет кого-то из своих людей?

— Во-первых, ничто не могло заставить турка расстаться с камнем. Во-вторых, он люто ненавидел меня и не упустил бы возможности самому вырезать мое сердце.

— Тут ты совершенно прав.

— Жезл защитил меня, а разъяренный Лагут в последний миг понял, что он поддался на обман, кинулся в смертельную схватку, жаждая смерти Долкмена, и погиб. И я пред лицом Тьмы клянусь, что сожалею об этом, ибо он хоть и не любил меня, но не было исполнено еще Лагутом все то, ради чего он пришел в этот мир…

Карвен поглаживал пальцами бархатную подушечку, глядя куда-то в одну точку. Я терпеливо ждал, пока он оценит мои слова и придет к какому-то выводу.

— Признаюсь, ты выдумал любопытный рассказ. И твои умозаключения по поводу происшедших событий увлекательны. Но и только. Почему я должен верить тебе? Твой хитрый нрав известен всем. И правдивость никогда не относилась к числу твоих добродетелей.

— Ну а это что такое? — Я вынул из кармана Камень Черного Образа и бросил на стол.

Аббат взял камень и присмотрелся к нему.

— Похож на Черный Образ. Откуда он у тебя?

— Лагут держал его в руке. Другая его рука сжимала занесенный надо мной кинжал.

— Это не доказательство правдивости остальных твоих слов.

Я бросил на стол кожаный мешочек.

— А это что? — спросил Карвен.

— Это твоя смерть, брат. Что подумал бы ты, если бы я сказал, что этот яд Долкмен дал мне, чтобы убить тебя.

Карвен высыпал немного порошка на поднос, потом поднял на меня глаза, в которых был лед.

— Не слышу ответа… Не хочешь ли ты сказать мне, что я лгу. Ведь это зелье — старый рецепт Лагута, который был уверен, что о нем неведомо никому. Но о нем знаю я и знаешь ты. Сильный, беспощадный яд, случайно изобретенный предками Лагута. Ты бы решил, что я договорился с Лагутом, чтобы утопить Долкмена в море лжи и оговоров. И тогда коли ты действительно владеешь истинным Черным Образом, то просто убьешь меня, ибо коварство и интриги сейчас, как никогда, противопоказаны Ордену.

— Это опять твои домыслы.

— Я прав или нет? Ты мог бы подумать так?

— Ты прав, и я подумал бы именно так.

— Долкмен все рассчитал точно. Если я предам его — погибну. Если я употреблю яд по назначению и отравлю тебя, он тоже ничего не теряет. Ты надоел ему. Ему не нравятся оковы, которыми ты, Мудрый, по праву Хранителя Сокровищ ограничиваешь его устремления. Ему не нравится думать лишь о благе Тьмы. И ему ох как хочется быть всем. После твоей смерти он нашел бы способ расправиться и со мной, хоть это трудно из-за Жезла Зари.

— Опять пустой разговор!

— Так тебе нужны еще доказательства? Ты напрасно не веришь моим словам. Они убедительны, и ты знаешь это. Доказательства будут. Хитрый итальянец придет к тебе сам и принесет их. Если ты, конечно, согласишься на невинную хитрость.

Аббат выслушал мое предложение и с внезапной яростью, которую от него трудно было ожидать, опустил свой кулак на стол. Кувшин, стоявший на подносе, подпрыгнул и опрокинулся, из него потекло красное, как кровь, вино, заполняя поднос словно ритуальную чашу в миг жертвоприношения.

— Я сделаю то, что ты просишь, Магистр. Ибо живет во мне надежда. Но если я ошибусь в тебе, тогда берегись, Хаункас. Берегись…

Следующий вечер мне опять пришлось провести с Карвеном. В нашей неторопливой беседе ничто не напоминало о вчерашних страстях и спорах. Разговор был приятный и неторопливый.

— Сейчас это кажется непостижимым, но, до того, как проникнуться истинной верой, я вполне искренне поклонялся триединому христианскому богу, — Карвен тяжело поднялся.

Он подошел к большому сундуку в углу комнаты и начал копаться в нем. Этого времени мне хватило на то, чтобы всыпать порошок в его кубок. Белое вещество растворилось в славном бургундском без следа и пузырьков.

Мудрый Карвен нашел то, что искал, и положил этот предмет передо мной. Это был большой серебряный с эмалью крест.

— Я получил его из рук епископа Лотарингского. Давно это было. Как глуп и несмышлен я был в ту пору, как смешно выглядел тогда Я всерьез намеревался служить беспомощному и жалкому, распятому грязными и злобными рабами богу. Но я родился под другой звездой. Все было уже написано в книге Судеб. И кем бы я ни удосужился стать — купцом или нищим, философом или мореходом, — должен был настать тот день, когда Истина предстала бы передо мной во всей своей грандиозности.

— И она предстала? — спросил я.

— Она явилась ко мне в образе странника. Однажды в ненастную ночь ко мне постучал оборванный, но преисполненный гордости и величия путник. Я не мог отказать ему в крове и еде. Он прожил у меня день, неделю. Ненавязчиво, шаг за шагом, повел он меня по темному коридору, открывая одну за другой потайные двери. Он начинал с малого, вел меня по пути знания медленно и уверенно. То, что раньше виделось мне непоколебимым, представало зыбким. А то, что, казалось, рассыплется от дуновения ветра, оказалось на самом деле твердым как сталь. Новые горизонты, новая правда. У меня было чувство, что я знал все это и раньше. Мне казалось, что я не учу новое, а после долгого сна вспоминаю забытое. И однажды я узнал, кто есть мой гость. К тому времени взор мой был открыт и я был уже достаточно разумен, чтобы не испугаться и не возмутиться, а отдаться на волю той силы, частью которой предстояло стать и мне надо сказать, что наставник мне достался лучший из смертных.

Рассказ Карвена был довольно занимателен Да, волею высокого промысла мы отданы Богу или дьяволу, и обязательно придет такой час, когда станет ясно, кому ты обязан жизнью и что предстоит тебе совершить в подлунном мире. Однако касается это лишь избранных. Большинство же людей слабы духом, на них нет печати судьбы. Они с готовностью одновременно служат и Свету и Тьме, одной рукой множа зло, а другой пытаясь сеять добро.

— Кто он был?

— Ты спрашиваешь, кто мой наставник? Великий маг и звездочет Судгар Непокорный Чему же ты усмехаешься, Хаункас? Неужели тебе знакомо это имя? Я знаю, что знакомо. Он, выстоявший во многих боях, погиб в огне, которым был объят Орден не без твоего участия.

Я попытался припомнить, что мне рассказывал Адепт о событиях, когда стараниями Хаункаса Орден погрузился в междоусобицу.

— Меня еще долго будут попрекать этим недоразумением, которое произошло больше десяти лет назад. Полно, брат мой, я никого не убил тогда сам, — небрежно махнул я рукой. — Кроме Эразма Любвеобильного, который хоть и был Мудрым, но вместо служения долгу был больше занят интригами и своим гаремом. Остальные же сами вцепились друг другу в горло. И Судгар погиб, пытаясь помешать тому, чему помешать был не в силах, поскольку, несмотря на выдающийся ум и знание природы и людей, не мог понять одного…

— Что не мог понять великий маг?

— Скрадывая безделье и борясь с зевотой, я несколько дней провел в хранилище знаний. Там не только смог вспомнить то, что знал когда-то, но и узнал много нового. Ведь такие катастрофы, когда Мудрые, Магистры и челядь Ордена, будто ядовитые тарантулы, жалят друг друга, а в самые ответственные моменты Орден оказывается на грани самоуничтожения, происходят в среднем раз в столетие. Находишь ли ты этому объяснение?

— Да. Мы не раз подвергались козням наших врагов, чьи методы порой настолько походят на наши, что у меня возникают сомнения, а не порождение ли мы одной силы? Нередко нас мешали внутренние склоки и неспособность найти взаимопонимание между братьями.

— Именно так. Разрушение заложено в природе Силы. Честолюбие, коварство, интриги — это лишь инструменты, с помощью которых Сила воцаряется в мире. И глупо рассчитывать на то, что инструмент сей не будет обоюдоостр и в мире, и внутри Ордена.

— Ну и что?

— Орден вполне закономерно раздирается самолюбием, тщеславием и жаждой власти, злостью и ненавистью, которые точат всех, даже Мудрых Таков закон. Такова природа Тьмы, и разве следует ей противиться?

— Может быть, в мыслях твоих есть зерно, но истина вряд ли уложится в эти тесные рамки. Братья скованы единой цепью, спаяны единым стремлением, выделены Силой из болота, в котором копошится остальное неразумное человечество.

— О, Карвен, ты тоже любитель играть словами. Но ты знаешь, что все не так. А не удивляло тебя, что Орден, опутавший всю Землю, влияние которого простирается на огромное количество людей и гигантские расстояния, несмотря на самые тяжелые потрясения, не развалился на куски, не распался, не ослаб?

— Не удивляет, ибо с нами Сила Его.

— Ты же знаешь, Мудрый, Сила должна быть проявлена здесь, в материальном мире, Сила должна иметь своих носителей. Без людей даже Камень Золотой Звезды не более чем обыкновенный булыжник. Именно такова цель Ордена — проявить не проявленное. И именно поэтому за десять тысяч лет он должен был бы рассыпаться в прах.

— Ты поражен тлей неверия. Твоя дотошность не делает тебе чести, Магистр… Хорошо, что следует из твоих слов?

— Следует то, что мы проводим время за кубком бургундского и задаем друг другу вопросы, на которые не знаем ответа, — рассмеялся я. — Давай лучше выпьем, Карвен. Поднимаю, по светским правилам, кубок за то, чтобы сбылось все, о чем мы мечтаем и чему суждено сбыться.

Глотая терпкое вино, я искоса поглядывал на аббата. Он поднес свой кубок к губам, пригубил вино, распробовал, поморщился, будто почуяв что-то неладное, потом проглотил содержимое одним махом.

Мы посидели еще несколько минут, перебрасываясь малозначительными фразами.

— Старость, — неожиданно вздохнул Карвен, поведя плечами так, что хрустнули суставы. — Когда-то я мог выпить сколько угодно, но годы вынуждают меня довольствоваться малым. Что-то я нехорошо чувствую себя.

— Вино не крепкое, но ударяет в голову.

— Пожалуй, что так. Доброй ночи. — Карвен задышал чаще, его лицо стало приобретать синюшный оттенок. И тут в его глазах появилось подозрение.

— Доброй ночи, Мудрый. Мне жаль, что так вышло. Прощай.

— Ты… — В эту секунду он понял все и дико уставился на меня, язык уже почти не слушался его. — Ты отравил меня?

Он попытался встать, уперевшись дрожащими руками о стол. Это усилие истощило его силы, и он упал, уронив голову в ладони, а потом повалился на пол.

— Мы встретимся в новом круге, Карвен. И ты не будешь держать на меня зла.

В соседнем помещении, как всегда, грелся у очага горбун и играли в «кости» монахи, которые должны были охранять Мудрого днем и ночью.

— Мудрый просил не беспокоить Он вздремнул и не хочет, чтобы его покой был нарушен кем-то.

Старший телохранитель кивнул и вернулся к игре. Перед ним уже была груда монет — ему везло.

Теперь нельзя терять ни минуты. Я чуть не бегом спустился в подвал, ведущий в библиотеку. Вот и нужное место Я нажал на камень — открылся черный проход, из которого потянуло сыростью.

Я готовился основательно и не один раз обшарил эти мрачные, со склизкими стенами потайные ходы Сеть их была сильно разветвлена, и, в случае если враги возьмут монастырь с боем, чего пока никому не удавалось, братья могли бы продержаться здесь сколько угодно. Никто, кроме аббата, колдуна, а теперь и меня, не был знаком с расположением всех ходов-переходов.

Я задел лицом паутину и, выругавшись, стряхнул ее. Где-то внизу капала вода Я протиснулся в проход, справа была келья с узким окошком, около которого лежала истлевшая, человеческая рука. Видимо, этот человек в последний свой миг пытался выбраться, кулаками разбить камни, но не смог Кто он был-отшельник, пленник ли, — теперь уже не узнаешь.

Поднявшись по каменной спиральной лестнице, я добрался до нужного места Отодвинув заслонку, приник глазом к отверстию и смог с трехметровой высоты обозревать все, что происходит в комнате аббата. Тот, кто делал глазок, знал толк в своем деле Из комнаты заметить наблюдение было почти невозможно. Глазок скрывался в медном барельефе, изображавшем библейский сюжет.

Я чуть было не опоздал. Долкмен уже находился в комнате, где очутился благодаря тем же потайным ходам. Еще несколько минут назад он стоял на этой же площадке у этого же глазка и украдкой, с ощущением, что все-таки одержал верх, обманул всех, вышел победителем, наблюдал за мной и Карвеном, терпеливо подслушивая наш разговор и взирая на то, как белый порошок растворяется в вине.

Итальянец прошелся по комнате, прислушался к какому-то звуку, взял кубок, посмотрел в него, поставил на место и рассмеялся. Он нагнулся над распростертым телом Карвена, провел ладонью над его лицом, определяя, действительно ли тот мертв, нет ли дыхания.

— Загнулся все-таки, земляной червяк. — Он пнул тело ногой и рассмеялся.

Некоторое время он колдовал над обшитым медью, изумительно инкрустированным разными видами дерева и камня сундуком. Наконец сумел нашарить нужную пружину, и сбоку отъехала панель, за которой был небольшой тайник, где Карвен хранил самое ценное. Долкмен вынул лежащие там вещи: крупные и дорогие бриллианты, браслет со змеей и солнцем. Он кинул их на стол и снова запустил руку в нишу. Теперь ему удалось найти то, что искал. Он сжал в руке камень, и выражение его лица при этом было таким же, когда он рубился с турком. Неистовство и ожесточение были в каждой черточке его лица, в каждом изгибе его губ.

— Все-таки Черный Образ был у него!

Пора было начинать действовать. Момент пришел.

Я спустился по ступенькам, протиснулся в тесный проход. Впереди мерцал слабый свет. Дверь в комнату аббата Долкмен не закрыл, чтобы при возможности быстрее исчезнуть.

Как я уже говорил, годы странствий и скитаний развили во мне немало способностей, среди которых было умение почти бесшумно передвигаться. Я подобрался к открытой двери. С этой позиции я вновь мог видеть Мудрого. Он был теперь от меня всего лишь в нескольких шагах. Обернись назад, Долкмен вполне мог бы увидеть меня.

Итальянец подошел к столу, на котором догорала свеча, и поднес свою добычу к свету, чтобы повнимательнее рассмотреть ее.

— Проклятие, — выдавил он и сжал камень в кулаке. Вслед за этим последовали выражения, которые я вряд ли решусь повторить в приличном и достойном обществе.

Я выступил из тьмы и насмешливо воскликнул:

— Ты прав, брат. Это не Черный Образ. Ты попался на тот же крючок, на который сам хотел поймать Лагута.

— Я?! Да… — Глаза его готовы были выкатиться из орбит. — Я убью тебя! Плевал я на твоей Жезл! Мы будем вместе гореть в аду!

Рука его охватила рукоять длинного кинжала толедской стали, который он постоянно носил с собой. Ярость его была так велика, что в этот миг он готов был отдать свою жизнь за наслаждение увидеть мой труп.

Брат Долкмен, быстрый и опасный, как дикая кошка, бросился на меня Как ни проворен я был, мне стало ясно, что я не успею отразить его удар. Я даже не успевал выхватить свой нож. Единственное, что я мог еще сделать, — отступить назад и хлестнуть его по лицу полой длинного плаща, который так хорошо скрывал в темноте мою фигуру.

Долкмен отпрянул, и лезвие его кинжала рассекло воздух. Потерял он всего лишь секунду, но ее хватило на то, чтобы нож Магистра Хаункаса, с ручкой, отделанной драгоценными камнями, где изумрудная змея обвивала рубиновое красное солнце, вошел ему в живот.

Нечеловеческий рев огласил комнату. Долкмен, всесильный Мудрый, сеятель зла, как карты тасовавший графов и королей, один из истинных властителей мира, протянул руки, пытаясь схватить меня, сделал два шага и рухнул всей массой на каменный пол.

Едва его горло исторгло последний стон, ветер, упругий, вещественный, будто сотканный не из воздуха, а из морской воды, прошел по помещению, прошелестел по углам, поиграл с огоньком свечи. Раздался треск и грохот. Бронзовый герб ордена, висящий под потолком, раскололся надвое и упал. Душа Мудрого металась по помещению, стараясь, прежде чем устремиться на большой круг, найти и покарать обидчика, но Долкмену это не удалось — ведь мертвым не дано власти над живыми.

Я обернулся и увидел, что Карвен, оставшийся до этого неподвижным, пытается приподняться.

— Магистр… — выдавил он.

Я склонился над ним, помог ему присесть, влил ему в рот из фляги, которую всегда таскал с собой, живительного эликсира.

Карвен и не думал умирать. Вместо яда я всыпал ему в кубок порошок, который, не нанося вреда здоровью, обездвиживает тело, и всякий смотрящий на него посчитает, что сей человек умер. За день до этого Орзак весьма умело предложил Долкмену заключить союз и заявил, что чувствует — Хаункас собирается что-то предпринять против аббата. Пересказывать придуманную нами сказку долго и ни к чему, но Долкмен был одурачен и убежден, что я решился-таки разделаться с аббатом. Еще Орзак сказал ему, что Черный Образ находится у Карвена, и хранит он его в своем сундуке. Так хитрость итальянца обратилась против него. И так я победил Долкмена.

Да, я победил двух Мудрых! Я смог сделать это! Ликование и восторг охватили меня. Я опять оказался умнее и сильнее их. О, как восхитительно было ощущение рушащихся под твоими ударами стен, ощущение силы!

Карвен пришел в себя и тер виски, согнувшись на коротком неудобном ложе И сейчас я видел, что он действительно стар. Аббат откинулся на спинку стула, вперив в меня холодный взгляд:

— Ты убил его, Магистр… Зачем? — он говорил с трудом, язык еле ворочался.

— После всего происшедшего тебе все еще не хватает свидетельств его вины?

— Хватает. Но Мудрый должен быть осужден пред Камнем Золотой Звезды.

— Конечно, — кивнул я. — Но я оборонялся.

— Ты все подстроил так, чтобы прикончить его.

— Ты можешь думать, как тебе угодно.

— Теперь остался я один. Я и камень. Это тяжело.

— Нет, нас осталось двое.

— Нас будет двое. Если тебе удастся пройти через Первые Врата.

— Нас будет двое… Когда я пройду через Первые Врата.

— Ты самоуверен. Может быть, тебе это удастся и ты получишь свое имя. Но ты не имел права убивать Мудрого.

— Ты так считаешь? — я улыбнулся снисходительно. — Нет, я имел право. Ты же знаешь, Мудрый, что Кармагор — это я!

Карвен нахмурился, и взгляд его уперся в пол Неуместное чувство гордости переполняло меня. Мне казалось, что во мне играет мощь, готовая перелиться через край. И эта роль противна мне. Ну а если… Нет, это просто невозможно!.. Но новая мысль все глубже проникала в меня, подобно отравленной стреле, и яд будто струился по моим жилам. Может, действительно есть резон в служении Тьме? Может, это и есть истинное чувство освобождения? Может, действительно мне суждено стать Кармагором?! А вся прошлая жизнь, — жизнь добропорядочного христианина, добродетельного лекаря была лишь маской. И в час Черной Луны Фриц Эрлих станет Кармагором, властелином мира и вершителем судеб человеческих.

Я ощутил на себе взгляд Карвена. На миг на лице аббата появились испуг и почтение.

Я все-таки пробил броню его равнодушия. Было в этот миг во мне что-то такое, что рассеяло его сомнения. Он видел в моем лице сбывшиеся надежды, грядущую власть Трижды Проклятого и Трижды Вознесенного, пред глазами его стояли неисчислимые полчища сатаны, которые я приведу на эту землю, и по мановению руки моей они рванутся в страшную и беспощадную битву за этот мир.

— У тебя еще есть сомнения, Карвен? — спросил я.

— Нет.

— Я пройду через Первые Врата! — В этот момент я уже отогнал от себя все дикие мысли и думал лишь об одном, чтобы голос мой звучал искренне и могуче, чтобы аббат не почувствовал в нем фальши.

А потом по телу прошел холод… Больше всего на свете я сейчас боялся себя самого. А точнее, боялся того неизведанного, непонятного, который просыпается во мне и недоступен моему пониманию…

— Завтра ночь Черной Луны, — произнес Орзак, почтительно склонив голову. — Астральные течения сойдутся в точке, именуемой Первыми Вратами. И проявится то, что предначертано, Все скрытое обретет жизнь.

— Так и будет.

— Начнется твоя новая жизнь, и ты презреешь и отринешь все, что было раньше.

Перед колдуном лежал кристалл, дошедший до нас из легендарной Атлантиды, а также большая книга, куда он записывал историю Ордена. Он предвкушал, как завтра начнет самую важную страницу. В ней будет описание того, как рушатся земные устои.

— А ведь ты, Орзак, до последнего момента не верил мне. Червь сомнения точил тебя. Почему?

— Ты хочешь откровенности, Хаункас? Но властители мира не любят ее.

— Я достаточно разумен, чтобы понимать: сильных мира всегда губили иллюзии. Когда могучие императоры и цари оказывались в их власти и переставали видеть вещи такими, какие они есть, — это было началом их конца. Поэтому карать я буду лишь за предательство, но не за откровенность.

— Когда ты возник из неизвестности, напористый, уверенный в своих силах, еще не так давно осужденный на смерть, едва не погубивший Орден, я был поражен твоим безумством И с самого начала не верил ни единому твоему слову. В тебе была фальшь, присутствовало что-то неуловимо враждебное. Ты был чужой. Все мастерство колдуна, все мои способности твердили об этом. Я готов был сказать свое слово, но слова истинных мудрецов так мало значат для Мудрых.

— Ты расхваливаешь себя, Орзак, заботясь о теплом местечке на будущее? Со мной это ни к чему. Говори суть.

— Меня даже посещали сомнения: а на самом ли деле ты Магистр Хаункас? Не секрет, что не осталось в живых никого, кто лично видел Магистра.

Я улыбнулся. Он почти что распознал меня, и слава Богу, что Мудрые не привыкли прислушиваться к словам колдунов.

— Вскоре сомнения мои поколебались. Когда ты одолел Торка, я ощутил в тебе присутствие пока что дремлющей мощи. С того дня с каждым часом крепла во мне мысль: ты и есть Кармагор… Но ты вел странную игру, направленную против иерархов Ордена. Я чувствовал, что Лагут погиб не без твоей помощи.

— Ты ошибаешься!

Кто мог ожидать такой проницательности от этого человека! Он уже с самого начала раскусил меня.

— Хорошо, я ошибаюсь. Но ты просил откровенности. Мне представляется, что мой рассказ утомил тебя и ты хочешь отдохнуть.

— Продолжай.

— Я изучал тебя каждое мгновение, которое ты проводил в библиотеке, Я видел, какой интерес в тебе пробуждают эти книги, как всей душой ты тянешься к Знанию. И я ощущал — мощь твоя вскоре вырвется наружу. Наступало время твоего пробуждения… Теперь у меня нет никаких сомнений. Я рад, что ты сам начинаешь приходить к этой мысли Она уже почти овладела тобой Не надо сопротивляться своему предназначению.

— Я не сопротивляюсь. Я давно знал это.

— Нет, Хаункас.

Его прищуренные глаза уперлись в меня. Возникло неприятное ощущение, что он заглядывает в самые глубины моей личности. Эти глаза излучали дьявольский огонь, они пронизывали меня. Таким Орзака я никогда не видел Теперь я начинал понимать, почему он слыл лучшим чернокнижником нынешнего времени. Конечно же, не за многочисленные фокусы, а за способность видеть то, что укрыто от взора других.

— Ты, Хаункас, не знал этого. Ты узнал это лишь недавно. Ты наконец-то понял, где лежит твоя дорога. Ты почти вышел на нее. Я счастлив, что дожил до этого мига. Предсказаниям Гурта Проклятого суждено исполниться. И кто бы ты ни был — Хаункас или кто-то неизвестный, проникший сюда, неся в себе ненависть к Ордену и Тьме, — все это в прошлом. Твой час пробил. Ты выходишь на дорогу, и обратного пути тебе не будет.

Он пригнулся ко мне, в его бездонных глазах было что-то воистину дьявольское. Ну конечно же, он знал все! Может быть, с самого начала.

Игра закончилась. Фриц Эрлих, странствующий лекарь и добрый католик, желавший победить зло, проиграл в этой игре. Зато выиграл Кармагор — властелин нового, не знающего пощады и милосердия мира.

Мысли и чувства, посетившие меня в момент, когда я стоял над трупом Долкмена, были мной потом с негодованием отвергнуты. Они казались мне невозможными и дикими, и, думалось мне, одолеть меня они могли только в миг слабости и неопределенности, когда я лишь чуть-чуть приоткрыл дверь в душе злу и неверию. Но теперь я четко понимал, что противиться им нет никакого смысла. Ибо нет ничего в мире, что могло бы сравниться со сладостным ощущением владения истиной, бескрайней Мощью. Все равно этому миру предначертан конец, даже святые христианские книги говорят об этом Так пусть лучше новым хозяином измененной Земли буду я, у кого остались представления о чести и справедливости. Да, я буду править справедливо. И, как говорил Орзак, в этом мире тоже будет смысл и красота. Возможно, он даже будет не хуже нынешнего… Впрочем, все это размышления о чем-то, не имеющем значения. Главное, в этом мире я буду обладать властью над Силой!

— Так кто же ты, Магистр? — голос колдуна звучал мощно, он продирал меня насквозь.

— Я — Кармагор.

— Повтори.

— Я — Кармагор!

Мой крик прокатился по коридорам. Я обхватил плечи руками. Меня била дрожь. В подземелье не проникал холод. Просто озноб проник в каждую частицу моего тела и заморозил его. Но не только лед царил во мне. Радость освобождения и предчувствие скорого обретения Имени.

— Скажи, Орзак, это ты все время следил за мной? — спросил я, приходя в себя и возвращаясь с небес (точнее, из чистилища) на землю.

— Я не следил за тобой. Я не слежу ни за кем, — со спокойной уверенностью произнес чернокнижник. — Мне это не нужно. Мало ли кто мог следить за тобой, Магистр. Тут каждый шпионит за каждым. Таков наш Орден, и иного не дано.

— Может, и так.

Я нашел ответы на многие вопросы. Но кто следил за мной, кто приходил в мою комнату, чей смех я слышал, чье присутствие ощущал как реальную тяжесть, — так и оставалось неясным. Это вряд ли был кто-то из Мудрых, а тем более из слуг. Но это уже неважно. Никто и ничто не могло теперь помешать мне.

Поздно вечером молчаливые монахи принесли мне все, что понадобится для завтрашнего посвящения. Черная накидка из мягкого, не мнущегося, очень прочного материала, в которой было проведено через Первые Врата столько Мудрых, была почти невесома. В рукоятке острого, с длинным лезвием кинжала сиял большой алмаз. Этим кинжалом завтра я рассеку себе ладонь, и кровь моя, капая на кристалл и породнив меня с ним, ознаменует приход в мир великого сына Люциферова, а с ним и приход нового порядка вещей…

— Пора, — сказал молчаливый монах, глядя на меня, облаченного в одежды.

В сопровождении тринадцати монахов я проследовал в Зал Камня. Я был совершенно спокоен. Я был невозмутим. Я был целеустремлен. И ничего не могло сдвинуть меня с избранного мной окончательно направления движения… Я шел навстречу Судьбе, которой отказался противиться…

Черная накидка ниспадала с моих плеч, мои пальцы сжимали рукоятку кинжала. Я стоял в самом центре Зала Камня Золотой Звезды, перед Цинкургом. На меня были обращены взоры всех, кто в эту минуту находился здесь. Не так часто проходили церемонии вхождения в Первые Врата, и лишь счастливые имели возможность наблюдать их, чтобы потом никогда в жизни и на миг не забывать о том, свидетелями какого зрелища явились.

Зал Камня был ярко освещен огнями факелов и больших черных свечей, которые держали монахи в надвинутых на голову капюшонах. Я оглянулся. Вот хитро озирающийся брат Арден, который не так давно приводил меня на суд, а потом просил прощения. Его я знаю еще с Москвы. А вон его хмурый товарищ брат Вампа, который яростно ненавидел меня, когда я был отверженным, и будет верно служить мне, когда я стану Мудрым. А вон согнулся, спрятав руки под мышки, Робгур — немой горбун. В его пустых глазах сегодня тлела искра интереса к происходящему.

Голову туманил дым от жаровен, в которые Орзак кинул какой-то порошок, приготовляемый целых пять дней при помощи сложных алхимических приспособлений. Пол передо мной был расчерчен пентаграммами, незнакомыми символами и изображениями. Стрела указывала на Цинкург. Вот это и есть Первые Врата — три шага до камня, которые сможет пройти лишь тот, кому судьба предначертала это.

Рядом со мной Карвен. Ему предстояло, взяв меня за руку, провести эти три шага. Всего лишь небольшой отрезок, который в обычной обстановке человек пройдет за секунду. Но он отделял меня от новой жизни, где мне предназначалось достигнуть вершин и изменить все сущее. В том будущем мире ожидало меня высшее наслаждение, сокровенный смысл, к которому я, наверное, стремился всегда.

Орзак чернокнижник, находившийся по другую сторону камня, упал на колени и бросил щепотку порошка на жаровню, едкий дым пополз по помещению, сгущаясь и клубясь вокруг Цинкурга. Казалось, Камень дышит им.

Орзак начал монотонно и гнусаво напевать слова ушедшего и забытого языка. И слова эти будто взывали к стихиям, открывали щелку в иной мир. Недаром говорят чернокнижники, что звук — это ключ к сути вещей, пронизывающий пласты различных миров, а вовсе не банальное звуковое наименование какого-либо предмета.

Надтреснутый голос Орзака нарастал, колдуну вторил хор монахов. Меня начинала бить дрожь, мелкая и сильная, но не такая, как от страха или холода. Наоборот, Это энергия слов мертвого языка передавалась мне, вибрировала в каждой частице моего тела.

Цинкург притягивал мой взор. В камне опять открывался вход в иную сущность, куда разумом мог проникнуть только счастливый избранный. Сейчас в Цинкурге царила не зияющая пустота, где нашел свое пристанище Торк. В нем теплилась жизнь. Непонятная, непостижимая. В мире, входом в который служил Камень, все устроено на какой-то иной, неподвластной нашему разуму основе. Там было Нечто, затягивающее в свой круг звезды и планеты, переустраивающее все на свой лад, не выносящее рядом с собой ничего иного, отличающегося от него. Там было Нечто, великое и потрясающее разум. Я понял, моя задача, цель Кармагора — распахнуть эту дверь. Швырнуть Землю к его ногам. И цель эта была прекрасна! — Пошли, брат.

Пальцы аббата сжали мою руку. Мне стало понятно, что, несмотря на свое будущее величие, я жалок и бессилен пред лицом Его, перед ужасающим Нечто.

Не имело теперь значения, хочу ли я служить Ему, по душе ли мне это служение, захочу ли я открыть Ему врата. Выбора у меня нет. Меня будто влекла вперед полноводная река, и смешно мне, жалкой щепке, противиться могучему потоку. Потоку, который растворял в себе целые Вселенные.

Я сделал свой первый шаг, а хор все нарастал, и уже не существовало вокруг меня ничего, кроме этих голосов да непостижимой глубины Цинкурга — Камня Золотой Звезды, который растворял меня в себе Отныне мои помыслы, стремления, поступки безраздельно принадлежали хозяину Камня. Я не думаю, чтобы кто-нибудь из предшествовавших мне Мудрых испытал что-либо похожее. Я ведь был первым Кармагором, и потому чувства при прохождении через Первые Врата у меня должны были быть исключительные.

Еще шаг. Напевы становились оглушительными. На самом деле или мне это казалось, из глубин шара Он смотрел на меня — безмерно мудрый и невыразимо ужасный. Этот ужас был готов перешагнуть порог моего мира, и перед ним все, что было создано на пути постижения Зла человечеством до этой поры — пытки инквизиции и кровь крестовых походов, терзания первых христиан и ритуальные убийства племени инков — все это было мелко и несерьезно. Этот ужас был квинтэссенцией, чистой идеей кошмара, которым нет в человеческом языке достойного обозначения.

Но пустота, отвращение и отчаяние держались во мне недолго. Невыразимое счастье от прикосновения к этой невиданной Силе переполнило меня, и я окончательно понял, как привлекательно Зло и почему столько душ попадает в силки дьявола.

Упоенный незнакомым мне доселе ощущениями, слегка оглушенный, глубоко вдохнув густого, словно кисель, воздуха, я сделал третий шаг. И вот я почти вошел в Первые Врата, и они готовы были пропустить меня. Через мгновение прозвучит в зале имя нового самого великого сына Тьмы.

КАРМАГОР!!!

Оставалось немногое. Я прошел тернистый путь от неверия и обмана, от стремления разрушить Орден к сознанию истинного своего предназначения, истинного порядка вещей. И всего-то-навсего, что мне нужно было сделать сейчас, — пролить кровь. Свою кровь.

— Торопись, время подходит, — прошептал Карвен.

— Да, — выдавил я с трудом.

Я сильнее и сильнее сжимал рукоятку кинжала, мне казалось, что желтый алмаз вот-вот рассыплется в моих стальных пальцах.

— Кровь, Хаункас! Ты должен скрепить этот союз кровью.

— Кровь… — прошептал я чуть слышно.

При этом слове, будто из иной жизни, прожитой не мной, а каким-то другим человеком, возникла картинка — девочка, нож, кровь. Ее кровь на Камне Золотой Звезды. Это было, наверное, несколько тысяч лет назад. Может, еще до потопа, до того, как Атлантида ушла в бушующие морские воды. Нет, не правильно. Мой затуманенный мозг все-таки смог нащупать нить — это было всего несколько дней назад. Ее кровь открыла путь Торку. Моя же кровь — кровь не жертвы, а союзника, избранного Им из миллионов и миллионов людей.

Я поднял нож.

Тут все сдвинулось, и секунды стали равны минутам, а минуты — часам. Время замедлило свой ход, и мысли стали вялыми и ленивыми. Разве так важно, что ты думаешь? Важно, что ты делаешь. И порой, будто подталкиваемые импульсами из самых черных или светлых глубин души, мы способны еделать то, о чем и помыслить не можем, о чем позабыли давным-давно — несколько тысяч лет. Или всего лишь несколько дней?..

Моя рука медленно двинулась вперед. Краем глаза я видел застывших в безвременье монахов. Время отныне двигалось вперед только моими усилиями, я толкал его движением моей руки с зажатым кинжалом. Это было трудно. Наверное, с таким же трудом Сизиф толкал свой камень. Сколько прошло — секунда, минута? Наконец лезвие достигло цели. По самую рукоятку оно вошло в грудь Карвена. Я повернул голову и услышал громовой запоздалый крик:

— Остановись!!!!

Как говорил колдун, вероятность того, что пророчество сбудется, не больше восьми шансов из десяти. Даже если оно дано в Откровении великого чернокнижника Гурта. Два шанса — это человеческая воля — в последний момент пойти наперекор равнодушной и неумолимой судьбе, вспомнить, что есть в тебе частица Творца.

Что толкнуло мою руку, когда все были уверены и сам я тоже, в осуществлении предначертанного? Не знаю. Может быть, воспоминание о детских, полных слез глазах. А может, отвращение к Нему все-таки перевесило сладостное упоение Его мощью. Или проснулся во мне старина Эрлих, бесшабашный рубака и путешественник, бессребреник и чудак, лекарь, коему столько людей были обязаны жизнью и кто никогда не щадил себя в борениях за правое дело. Или все-таки снизошла на меня тогда искра Божьей благодати и озарила все вокруг, высветив безобразное. Разве поймешь. Но, как бы там ни было, кинжал не рассек мою кожу, а вонзился в грудь последнего Мудрого, и его кровь, а не моя хлынула на Камень Золотой Звезды, Произошло самое страшное из того, о чем только могли помыслить высшие иерархи Черного Ордена…

Все было задумано Адептом с самого начала. Не столь важно было уничтожить Мудрых — на их место пришли бы другие. Предотвратить наступление часа Люцифера могло лишь уничтожение Камня Золотой Звезды. А для этого следовало убить всех, кто связан с камнем невидимыми нитями, то есть Мудрых, причем кровь последнего из них должна была оросить Цинкург. А после этого надлежало разбить сам Камень Жезлом Зари.

С последним Мудрым я все-таки разделался. Если кто-то и понял, что я хочу сделать, помешать мне был уже не в силах. Поздно!

Я толкнул Карвена, зажавшего рану рукой, на камень, и он упал грудью на Цинкург. Капли его крови оросили колдовской шар.

Аббат приподнялся, с ужасом посмотрел на меня и рухнул бездыханным.

Красные капли закипели, просачиваясь внутрь Цинкурга, вызывая бурю в том мире. Я ощутил смятение Того, чьи глаза еще недавно искали меня, видя во мне своего раба, свое орудие. Потом в Камне все пошло кувырком, пол заходил у меня под ногами, я едва не упал и лишь из последних сил оставался стоять на месте.

Бросив нож, я выхватил из-за пазухи Жезл Зари и сжал его обеими руками. Теперь мне казалось, что двигаюсь я слишком медленно, что не успею довершить начатое.

Но я успел! Я изо всех сил опустил Жезл на Камень. Сперва мне показалось, что ничего не произошло. Шар отозвался хрустальным звоном, от удара Жезл Зари выпал из моих рук.

Я застонал, как от боли. Получается, что все зря. Цинкург уничтожить невозможно!..

Но, вот по поверхности шара пробежала рябь, и Цинкург стал… нет, не рассыпаться, не раскалываться — он стал расползаться, расплываться, будто это и не камень вовсе, а какая-то мерзкая слизь. Что-то еще недавно бывшее живым. И слизь эта стала испаряться.

С Жезлом Зари происходило то же самое, что и с Цинкургом. Когда я ударил Жезлом о шар, то Камень на его верхушке вспыхнул, и мне показалось, что по залу прокатился вопль боли и ужаса. Чей он был — сатаны, кого-нибудь из его подручных, того, чью сущность нам вообще не дано постигнуть разумом?

Тут послышался настоящий, а не кажущийся, вопль ужаса. Это вопил Орзак, вцепившись себе в волосы и безумными глазами глядя на меня…

Время начало течь привычно. Все вокруг будто вскипело, забурлило, пришло в движение. Теперь я должен был умереть. Одни монахи потянулись к развешанному на стенах оружию, другие присматривали что-нибудь тяжелое, третьи готовы были разорвать меня голыми руками.

Я нагнулся и поднял испачканный кровью последнего из Мудрых кинжал. Это оружие было не очень внушительным. Я мог рассчитывать лишь на то, чтобы унести с собой в могилу побольше врагов. Я был хорошим бойцом, и последний мой бой должен быть достойным.

Я перехватил летящую мне в грудь алебарду и воткнул нож в живот первого нападавшего. Теперь я владел его оружием. Двух-трех, а может и более, я надеялся убить, прежде чем свет навсегда померкнет в моих глазах…

— Подходи! — с отчаянным весельем крикнул я, будто зазывая зрителей на представление.

И тут началось нечто невообразимое. Все вокруг заходило ходуном, послышался нарастающий утробный гул, пробирающий насквозь. Нечто подобное мне довелось пережить в дальнем азиатском походе — тогда почва вздыбилась и пошла трещинами, и за несколько мгновений богатый красивый город превратился в развалины. Насколько я знаю, наша старая матушка Европа давно не подвергалась подобным буйствам стихии.

В воздухе будто лопнула басовая струна. Раздался оглушительный звон — это со стен начали сыпаться металлические щиты с гербами Ордена. По стенам, будто змеи, поползли трещины. По полу побежали волны, как рябь по воде. Удивительно, но плиты пола не крошились. Будто камни перестали быть камнями, а стали какой-то вязкой субстанцией. Дохнуло сыростью. Гасли свечи и факелы, зал погружался во тьму. В криках боли и отчаяния метались слуги Темного Ордена, и угроза быть погребенным под обломками вовсе не казалась умозрительной. — Шар. Злосчастный Цинкург. Ну, конечно, это непотребное буйство вызвано разрушением Камня Золотой Звезды. У меня появился шанс.

В поднявшейся суматохе, безжалостно орудуя древком и острием алебарды, отталкивая обезумевших от ужаса и рвущихся наверх детей Тьмы, я сумел пробиться к выходу. Стиснутый стонущей, пыхтящей, ругающейся толпой, я вскарабкался по ступенькам. Я был свободен от опасности оказаться замурованным, и я был жив, а не растерзан на клочки слугами Ордена. Я бежал по наполненным шумом и страхом коридорам до тех пор, пока не выскочил в тесный дворик. В тот самый, с клетками для сторожевых псов.

Собаки обезумели… Они исходились даже не лаем, а каким-то стоном, в которых перемешались ужас и злоба. Самый большой пес тщетно пытался перегрызть железный прут, ломая зубы, на землю падала его слюна с кровью.

Надежда окрыляла меня, прибавляла сил. Я сделал все, что мог, и теперь появилась возможность того, о чем я и не мечтал, — спастись. Помогите мне, светлые силы! Я ведь заслужил это!

Набрав побольше воздуха, я прикрыл накидкой лицо и со страхом шагнул на булыжник двора. В сумраке и суматохе я вполне мог остаться не узнанным и попытаться покинуть монастырь, если повезет. Но нет…

— Хаункас! Держите, убейте его! Убейте!

Орзак! Я столкнулся с ним чуть ли не лицом к лицу. Он был из числа немногих, кто не потерял самообладания. Несколько братьев откликнулись на его призыв, хватая палки и камни, они кинулись мне наперерез. Из коридора выбежало еще человек пять, отрезая мне выход из тесного дворика. Все, пути к спасению не было. Мне все-таки не уйти от смерти, которая уже готова насытиться мной.

Первое время меня выручало то, что враги растеряли свое оружие и мешали друг другу. Я уклонился от удара палкой, и по инерции она сшибла стоявшего рядом монаха. Я разрубил руку одному из черных братьев, сшиб с ног другого. Но долго так продолжаться не могло, и меня все же прижали к каменной холодной стене.

— Не толпитесь, болваны! — орал Орзак. — Постройтесь в ряд, а не прите вперед, будто свиньи на помои!

Слова его возымели действие, среди нападавших возникло какое-то подобие боевого порядка, тут еще подоспели двое с саблями. На секунду враги замерли, и я понял, что сейчас они бросятся на меня. Я убью одного, может, двух, а потом буду растерзан. Смерть моя не будет очень тяжелой. Они не смогут сдержать ярость и быстро расправятся со мной. А рвать на части станут уже мертвое тело. Но тогда мне станет уже все равно — душа моя начнет большой круг.

И они кинулись! К этому времени подземные толчки стихли. Землетрясение, рожденное энергией гибнущего Цинкурга, почти закончилось.

— На! — я срубил первого нападавшего.

И тут послышалось хищное утробное урчание и крики ужаса…

С изумлением я видел, как обезумевшая от страха пес все-таки снес один из прутьев, выскользнул наружу и бросился в самую гущу людей, работая челюстями. Ему было все равно, кого грызть. Ему хотелось крови!

Нападавшие на мгновение смешались. Именно это мгновение мне нужно было прожить. Потому что потом всем стало не до меня.

Напоследок, будто на прощание, из последних сил Камень Золотой Звезды нанес чудовищный удар. Земля ушла из-под моих ног, и я упал. Шум и грохот, вопли и треск оглушили меня. Рядом сыпались камни, столбом стояли клубы пыли, забивая нос и глаза…

Когда я пришел в себя, то увидел рядом груду камней. От последнего толчка часть стены, у которой я стоял, обвалилась и погребла под собой немало моих врагов и взбесившегося пса. Уцелевшие меньше всего думали обо мне.

Спотыкаясь о камни, из-под которых виднелась чья-то рука, я бросился вперед. Обрушившаяся стена открыла проход в соседний двор, а дальше лежал путь к воротам. Около них тоже никого не оказалось. Страх разметал всех. Монахи старались держаться подальше от стен. Часть из них уже рухнула, и люди старались быть на открытых местах…

Хитроумный механизм моста работал прекрасно, и с ним мог справиться один человек. Я крутанул мягко пошедшее колесо, и тяжелый мост сначала неторопливо, а потом все быстрее и быстрее начал опускаться… Ну вот и все — я спасен!

Тьма уже почти скрыла поля, дальше черной массой выделялся принадлежащий монастырю лес. Я быстро окинул окрестности взором и шагнул на мост. Вот и все, цитадель дьявола осталась позади. Погоня в ночи обречена на неудачу. И теперь я могу надеяться на помощь Адепта.

Дорогу я нашел без труда. Правда, добраться до заброшенной охотничьей хижины оказалось не так-то просто. Лесные обитатели, потревоженные вырвавшейся рядом силой, не могли успокоиться. Выл в голос вдалеке одинокий волк. Уродливым голосом кричала ночная птица. Кто-то ломился через заросли. Но ночные лесные страхи были просто смешны по сравнению с тем ужасом, который я оставил позади.

Как хорошо выбраться на волю! Как хорошо просто жить и не думать ни о чем! Больше никогда я не ввяжусь ни в какую подобную историю. Хватит! На пятом десятке я заслужил наконец спокойную жизнь. Впрочем, в душе моей вряд ли воцарятся мир и спокойствие после того, что я пережил.

Убранство вросшей по окна в землю старой, покрытой тесом хижины не отличалось богатством — лавки, грубый стол, изрезанный ножом, печь, охапка хвороста в углу. Мебель была почерневшая от времени, но хворост-сухой, заботливо припасенный именно на тот случай, если лекарю Фрицу Эрлиху удастся вырваться из ловушки и составить врага с носом. Здесь были и съестные припасы, спрятанные под полом, но я сейчас не хотел есть…

Я растопил очаг и немного согрелся.

Сидя на скамье, я прикрыл слипающиеся глаза. Но заснуть никак не удавалось. Сон наваливался на меня, но будто опасался принять меня в свои сладкие объятия, которых я ждал сейчас куда больше, чем объятий самой распрекрасной в мире красавицы. Мне нужен был сон, чтобы события, произошедшие со мной, хотя бы немножко стерлись, перешли из разряда настоящего в прошлое… Но сон никак не шел. Картины того, что недавно произошло со мной, будто наяву стояли перед глазами.

— Ты думаешь, так просто уйти безнаказанным после всего того, что ты наделал, Хаункас? — услышал я незнакомый голос, прозвучавший неожиданно, как гром среди ясного неба…

Как вошел этот демон? Через дверь? Через окно? Прошмыгнул в дымоход? Кто же разберет, как он это сделал, чертово отродье! Во всяком случае, дверь была заперта, окна заколочены.

Он не стал привлекательней, но уже не был жалок. Его движения больше не страдали неуклюжестью, наоборот, в них ощущались необычная сила и ловкость. Мне, повидавшему на своем веку немало бойцов, показалось, что этот не из тех противников, с кем мне хотелось бы скрестить сабли. И главное — он говорил! Я думал, что мне почудился его вопль в тот миг, когда мой кинжал вошел в грудь Мудрого. Но нет, не почудилось. Горбун изъяснялся так же свободно, как может это делать человек, никогда не страдавший немотой.

Робгур держал в руке длинную шпагу. Он пришел за моей жизнью.

— Ты удивлен, Хаункас? — насмешливо спросил он.

— Я удивлен, Робгур.

— Я тоже. Меня всегда удивляет рабство человеческого духа… Ты предпочел жалкую участь быть убитым и опозоренным, а не власть, о которой никто из приходивших на эту землю не смел мечтать. Почему? Я хочу понять.

— Ты, дьяволов помет, вообще вряд ли что сможешь понять! Тебе, выросшему в темноте, полной пыли и тараканов, не понять, что такое свет солнца и настоящей, а не вашей убогой и мерзкой истины!

— С каких пор Магистр Хаункас заговорил о Свете? Может быть, Магистр Хаункас посвящен в слуги Света? — Голос его был спокоен, но за ним ощущалось зло в самом отвратительном виде. — Не поверю. Мне легче поверить, что ты — не Хаункас.

— Какое это имеет значение после того, как я исполнил все то, что должен был? Ты пришел за моей жизнью? Так бери ее. Если только сможешь — Я потянулся к алебарде, ощущая, как сковывают меня оцепенение и холод. Эти ощущения были хорошо знакомы мне Ощущение присутствия чего-то потустороннего, склизкого и мерзкого.

— Всему свой час, — оскалился Робгур. — Неужели ты не хочешь узнать, какие еще тайны скрывает Орден? Неужели нет в тебе любопытства? Не слишком отрадно уходить в мир иной, когда на столько вопросов не получены ответы.

— Я выслушаю тебя. — Конечно, я был не против того, чтобы потянуть время, хотя и ощущал в его речах какой-то подвох. Меня действительно жгло любопытство.

— Больше всего ты удивлен, что немой заговорил. Это была всего лишь маска, скрывающая истинное лицо. Я — Хранитель, верный слуга Тьмы.

— Кто?

— Ты был совершенно прав, когда утверждал, что Орден переполнен противоречиями, что его из века в век лихорадят распри. Сколько раз он был на краю пропасти, и, казалось, вся мощь Тьмы, направленная на ваш мир, не сможет его спасти. Скрепить распадающуюся ткань, наполнить ее новой жизнью — этому призваны служить Хранители, принадлежащие сразу двум мирам. Колдовство, скрытые силы и энергии — чем только не владеем мы. О нас мало что известно. Гордись, что узнал тайну. Далеко не каждый Мудрый знает, что такое Хранитель.

— Почему же тебе просто не занять место Мудрого?

— Глупец. Хорошо то государство, где каждый занят лишь отведенным ему делом. Мы стоим в стороне, видя суть происходящего и способные влиять на него.

— Не всегда успешно.

— Да, я проглядел тебя, и за это мне нет прощения. И тут я вспомнил, откуда мне знакомо ощущение давления и холода.

— Так это ты шпионил за мной, приходил в мои покои?

— Я пытался понять, кто ты есть… Как бы тебя не звали, какое бы ты не носил имя, был ли ты другом или врагом Ордена, с какой бы целью не проник в него — это не так важно. Важно, что ты был непроявленным Кармагором. Был, но перестал им быть!

— И это ты убил гонца. Зачем?

— Мы встречались с ним раньше. Однажды я привел в западню слуг Ордена, среди них был и гонец. Он чудом остался жив и считал меня предателем.

— Так это тебя, а не меня узнал он тогда в зале?! — Конечно! Он опал с лица, увидя именно меня…

— Ты привел в западню слуг Ордена?

— Так было надо… Он был глупец! Никому не дано проникнуть в подоплеку событий так, как Хранителям. И все, что делается нами, — во благо Тьмы. Он не был до конца убежден, что я — это я. Хотел найти доказательства. Эта суета в столь важный момент была совершенно ни к чему, и ему надлежало умереть.

— И ты свалил его смерть на загадочного некто, ушедшего сквозь стену… А побоище турок и итальянцев? Это ты прекратил его?

— Я. Силы Цинкурга не подвластны Хранителю в той степени, как Мудрым. Но вместе с тем Хранитель иногда может совершать с помощью Камня то, что Мудрым делать не дано.

— О Господи!

— Мне нет прощения, — угрюмо произнес горбун, и мне показалось, что глаза его вспыхнули, как глаза кошки. — Я ошибся. В тебе я видел победу Его. Не будь этой уверенности, ты давно был бы мертв, и никакой Жезл Зари не помог бы тебе. В любой момент я мог прервать твою жизнь.

— И ты не испугался бы ответного удара Жезла? Он не действует на Хранителей?

Робгур вынул из кармана темный круглый камень и бросил его на пол.

— Черный Образ был у меня…

— Моя жизнь была в твоих руках.

— Да… Никто не мог представить, что возможно подобное — уничтожить Камень Золотой Звезды! Такое под силу лишь тому, на ком печать Тьмы. То есть непроявленному Кармагору.

— Я отверг это назначение.

— Да. Немногим удается перечеркнуть назначение. Немногие властны над такими событиями, как пришествие иных времен… Но ты ошибаешься, если думаешь, что окончательно предопределил исход великой битвы. Ты лишь на сотню или две сотни лет отодвинул триумф Князя Тьмы и Его восхождение на престол этого жалкого мира. Что ж, тем слаще будет миг нашего торжества, тем радостнее победа. Мы умеем ждать. А Цинкург? Неужели ты думаешь, что простому смертному под силу закрыть Ему врата в этот мир, разрываемый злобой и ненавистью? Нет камня, но есть другие двери. Хотя бы души, наполненные ненавистью. Хотя бы умы, переполненные трусостью и предательством. Хотя бы невежество и мерзостность толпы… И появится вскоре новый Камень. И не тебе, смертному, изменить ход вещей.

Он говорил и говорил, а голос его, вкрадчивый и тихий, будто железными путами оковывал меня.

— А ты, Хаункас, умрешь. И напрасно ты рассчитываешь на легкую смерть в поединке. Тебя ждет иная судьба. И погибель твоя будет воистину поучительна. Незавиден страшный круг, по которому устремится твоя душа, расставшись с телом, растерзанным немилосердным пыточным инструментом и огнем. У тебя будут тысячелетия терзаний на пути по серому кругу. И ты будешь иметь время, чтобы пожалеть о многом. О том, что в тот единственный миг не туда направил свой нож Магистр, я позабочусь о тебе. Я не буду жалеть ни времени, ни сил, для тебя я сумею постараться.

Наконец я понял, как хитро провел он меня. Я не мог сделать ни одного движения. Он парализовал меня, лишил способности сопротивляться, заговорив своим вкрадчивым голосом. Я был лишен возможности сопротивляться и находился теперь полностью в его власти…

Путы, которые стягивают мое тело — они не дают мне дышать полной грудью. Они давят мне на каждую частичку моего тела, наливающегося тупой болью и тяжестью.

Как это унизительно — быть беспомощным. И как противно всему моему существу находиться в чьей-то безраздельной власти…

Он мог делать со мной что захочет, а сомневаться в искренности его слов и в том, что он исполнит обещанное, у меня не было оснований. И я действительно еще прокляну тот час, когда появился на свет.

Недвижимый, как деревянный чурбан, я сидел, прикованный своей беспомощностью к скамье. Моя голова клонилась к подбородку, мышцы шеи задеревенели… Единственно, что еще подчинялось мне, — глаза.

Зато чувства и мысли мои были ясны, и от этого было еще хуже, поскольку я в полной мере мог проникнуться отчаянием при мысли о том, в какую западню попал. Судя по всему, ни пытать, ни убить меня здесь Робгур не намерен. Для исполнения его планов меня нужно сначала доставить в монастырь. Как он намерен это сделать?

Хранитель не спешил Он обошел хижину, сдвинул ногой топчан, уселся напротив и стал бесцеремонно и настырно разглядывать меня. Это был не равнодушный взор Карвена, не иронический — Долкмена, не ожесточенный — Лагута. Я не мог понять, что кроется в нем. Я не ощущал ничего. С таким же успехом меня могла рассматривать римская статуя. Но все же за этим взглядом что-то было. Что-то непотребное и отвратительное.

Прошло несколько минут. Мы сидели неподвижно, будто заколдованные. Горбун тоже окаменел. В его фигуре, глазах было что-то неземное. Можно поверить в его слова, что он принадлежит двум мирам — духа и материи. А он все смотрел и смотрел, и теперь большую тревогу во мне вызывали не красочно нарисованные горбуном картины предстоящих пыток, а вот этот взгляд.

Мне на миг показалось, что Торк своей мертвой рукой опять коснулся меня…

И тут дверь с треском вылетела, на пороге, в длинном алом плаще, в пропыленной богатой одежде, в шляпе со страусиным пером возник Адепт. Горбун, опрокинув чурбан, стремительно вскочил на ноги.

— Сбрагво кузгаст, — на незнакомом языке прокаркал Хранитель.

Они встали друг против друга, оценивая противника.

— Оставь его мне, — прошипел как змея Робгур, сжимая эфес шпаги.

— Уйди, порождение Тьмы, заклинаю тебя именем Арбазга и Нугразга Пламенного!

— Оставь его мне!

— Уходи, исчадие Трижды Проклятого и Трижды Вознесенного, или ты погибнешь в бесславии и муке! — Адепт шагнул навстречу горбуну, вытаскивая длинный кинжал, на лезвии которого плясали красные руны.

Робгур нахмурился, взор его был прикован к лезвию, которое сильно смущало его. Но горбун был упрям.

— Он не нужен тебе, — вкрадчиво произнес он, глядя в глаза Адепту. — Оставь его мне. Мой…

— Уходи! — воскликнул Адепт. Клинок светился все ярче, и теперь я понимал, что имеют в виду, когда говорят об огненном мече, бьющем в сердце зла. — Или разящее без промаха оружие отца Света пронзит тебя!

Робгур отступил на несколько шагов. Он не был напуган, а был как-то озадачен. Он прижался к стене, не отводя взгляда от кинжала.

— Хорошо, я уйду, — кивнул он. — Но я вернусь. Я приду за ним, — он обратил на меня свой взор бездонных глаз. — Помни, Хаункас, где бы ты ни был, кем бы ты ни был, куда бы ты ни попытался исчезнуть — на дно моря или вершине самой высокой горы, — я всегда буду твоей тенью.

Робгур взмахнул рукой.

Он не ушел. Он попросту исчез, будто сквозь землю провалился. Без вспышек, гари и запаха серы. Просто бил — и нет. Да, из тайн Ордена мне стала известна лишь небольшая их часть.

Обессилено вытирая пот со лба, Адепт пытался отдышаться. Казалось, что он пробежал не одну милю или выдержал бой на рапирах с сотней противников.

— Встань! — Он шагнул ко мне, провел кончиком пальцев по моему лбу, оцепенение оставило меня.

Вскоре я разогрел затекшие мышцы, унял дрожь в руках и коленях. И с некоторой обидой, совершенно неуместной, произнес:

— Ты чуть не опоздал.

— Я успел вовремя.

— Что он хотел сделать со мной, когда смотрел мне в глаза?

— Не знаю. Это же Хранитель. — Адепт сморщился от боли и кончиками пальцев провел по своей голове, глубоко вздохнул, переводя дыхание, непроизвольно вздрогнул, подумав о чем-то. — Признаться, я не очень верил в их существование. Одна из легенд Ордена, одна из загадок великой битвы. Появляются они в переломные моменты, когда сгущается Тьма, и стараются ничем не проявить себя… Кстати, смею заметить, здесь оставаться опасно.

— Я уже в порядке. И могу идти…

Мы покинули хижину и вышли к протоптанной в лесу узкой тропинке. Около нее к дереву были привязаны две лошади.

Я вскочил в седло и с удовольствием наддал коня шпорами. Тот рванул вперед. Подальше, подальше отсюда!..

От этих проклятых мест мы скакали покуда хватило сил. Мы почти загнали лошадей, и когда стало понятно, что скакать дальше уже нельзя, на наше счастье леса расступились, холмы будто сдулись, пошли обработанные поля, и впереди замаячил небольшой городок.

В этом небольшом городишке, славящемся соляными промыслами, мы нашли отдых на чистом и аккуратном постоялом дворе. Там ко мне вернулся аппетит, и, за добрым ужином и бокалом пива, я рассказал обо всем, что произошло в монастыре. Повесть моя не слишком удивила Адепта.

— Что-то подобное я и ожидал.

— Ты знал, что мне суждено стать Кармагором, и, вместо того, чтобы убить меня, направил прямо в логово, где мне предстояло стать великим порождением врага человеческого? — изумился я.

— Нет, о Кармагоре я слышал лишь вскользь. Но я чувствовал, что Тьмой тебе предопределено назначение. Но и Светом тоже! Ты был на перепутье. Я ощущал, что только ты сам сможешь или уничтожить Цинкург, или стать его хозяином. Теперь ты — слуга Света.

— Ничей я не слуга. С меня довольно! — взорвался я, ставя со стуком на стол кубок и расплескивая по доскам белое вино. — Мне нужен лишь покой.

— Ничего не получится, — спокойно произнес Адепт. — Вспомни слова Хранителя. Он ненавидит тебя и рано или поздно сойдется с тобой в схватке.

— Как? Я схоронюсь на другом конце земли, я зароюсь так, что человеку не под силу будет найти меня.

— Человеку — не под силу. А Хранителю…

— Тогда лучше убей меня! Я не хочу описанных им мучений! Или защити меня!

— Вряд ли это возможно.

— Это что же выходит? — уставился я на моего друга. — Ты, использовав меня для своих целей, теперь безжалостно бросаешь меня на произвол судьбы? — мне было страшно обидно. — Видимо, я был не прав, отказываясь от Имени. Ваши законы столь же безжалостны!

— Не суди поспешно. Зарыться в толщу гор, найти пристанище в одном из хранилищ нашего Ордена — бесполезно. Отравленная стрела, посланная Хранителем, и там настигнет тебя. Единственно, что я могу, — вступить рядом с тобой бок о бок в схватке. И…

— И победить!

— И умереть. Вместе с Хранителем. Обмен жизнь на жизнь в этом случае выгоден…

— Но есть ли другой выход?

— Не знаю, — произнес Адепт задумчиво. — Возможно, есть… Хотя только наш враг может назвать это выходом…

— Говори! — подался я вперед. Но Адепт ничего не ответил…

Марсельский порт шумел. Разношерстная толпа бурлила около складских помещений, лавок, на пирсах. У причала мерно покачивались на волнах рыбацкие лодки. Парусники уходили в море к дальним землям, чтобы вести туда торговцев и солдат.

Мы отплываем к другим землям. Мы отплываем навстречу судьбе. Мне все еще не верилось, что Хранитель сможет отыскать меня на другом конце света.

Я стоял, держась за ванты, и смотрел на уходящий вдаль берег. Сколько раз уже это было со мной, сколько раз стоял я так, глядя на тающую вдали землю. Но никогда я еще не бежал, не скрывался. Дичью, за которой гонится хищник, я ощущал себя впервые.

— Тебе взгрустнулось, брат? — спросил подошедший Адепт.

— Нет, день слишком хорош, и в нем нет места грусти.

День действительно был великолепным. Яркое солнце, голубое небо, чайки и альбатросы, реющие в воздухе, — прекрасен этот мир! И возможно, очередное путешествие не будет столь неприятным.

Адепт готовился к схватке, а я надеялся затаиться, уйти Нет, не найти меня Хранителю в дальних землях, даже если он и самый могущественный приспешник дьявола!

И тут наш бриг качнуло. Ощущение было мне хорошо знакомо — холод и давление. Словно кто-то нащупывал неуверенной рукой в темноте, стараясь найти искомое.

Я вцепился в поручни, и, видимо, лицо мое исказилось.

— Что с тобой, брат мой? — спросил Адепт.

— Кажется, он нашел нас…

И не было больше брига, не было бездонного голубого неба над головой. Был только надвигающийся шторм в невидимых простому смертному мирах — и я один на один со своим врагом, с врагом всего человечества. А может быть, это была только тень Его? Кто знает…

Париж засыпал рано. Горожане предпочитали не жечь понапрасну свечи, ложиться и вставать пораньше. Слышались ленивый лай собак, отдаленная брань. Звонко чеканя по мостовой шаг, проследовал куда-то отряд ночной стражи, высматривающий грабителей и убийц, которые наряду с ними делили ночью этот город. Прогрохотала по булыжникам мостовой карета. Воображение рисовало переплетение в любовном экстазе тел — свидание в каретах — любимое развлечение парижской знати Пуританство здесь никогда не поощрялось и считалось чем-то близким к душевной болезни.

За маленькими окнами комнаты сгущалась темнота. День умирал, чтобы завтра возродиться вновь и обрушиться на нас своими тяготами, суетой, бесконечными мелкими и крупными заботами, чтобы вновь выбросить меня и моего спутника в беспокойный, кипящий страстями мир большого города, где в бессмысленной суматохе соприкасаются на миг и вновь разбегаются тысячи людей, где все грубо, просто и естественно, где все можно пощупать своими руками и где нет ничего — ни тайны, ни знания, ни Бога, ни даже самого сатаны Но зато там полно ростовщиков и крестьян, судей и колодников, надменной власти и простолюдинов. Шум, ругань, крики, запахи — все это обрушится на нас с наступлением утра. Но сейчас Землю сковывал полумрак, ею овладевало какое-то полузабытье Из глубин души холодными змеями выползали сумрачные сомнения и страхи И вновь охватывал с еще большей силой ужас, с которым мы жили уже почти год И чуть ли не наяву ощущалось, как пальцы врага шарят вокруг тебя, иногда задевая морозным, продирающим насквозь прикосновением.

Я понимал, что с каждым днем враг все ближе. В нем горел холодный, адский огонь ненависти, который не угасал, а только разгорался с течением времени. Когда-нибудь он настигнет нас. Он придет во всеоружии. В бесовском злобном великолепии. Он будет готов ко всему, и его уже не устрашишь клинком с магическими рунами. И он победит, ибо нет на Земле силы, которая может противостоять разгневанному Хранителю Робгуру.

Полумрак. Он предательски мягок, готов внушить успокоительные, смертоносные мысли. А может, не стоит никуда бежать? Может, лучше сдаться и просить пощады? Или вступить в неравный бой, подняться навстречу врагу и с честью уйти в новое воплощение? Но я знал, что даже смерти не освободить нас. Что мы обречены на то, чтобы идти вперед, живя вечным движением и надеждой. Надеждой на что? Этого я не знал. Но Адепт твердо верил, что надежда пока еще есть. И однажды ее вестник постучится в нашу дверь.

Весь год мы ни разу не останавливались в одном месте больше чем на три дня. Благодаря этому петля, протянувшаяся через тонкий мир, еще не затянулась на наших шеях. Хотя нет, неделю мы пробыли на одном месте, но сие не зависело от нашей воли. Эти дни мы просидели в тюрьме, в моей родной Пруссии, когда нас приняли за бродяг и намеревались всенародно высечь. И еще мы провели пять дней в стане разбойников в горах Сицилии — нас почему-то приняли за тех, за кого можно получить выкуп. Нам удалось вырваться оттуда благодаря одному из тех сверхъестественных фокусов, которыми владеет Адепт. Жалости эта шайка не знала, так что только его способности спасли нам жизнь.

Мы прошли через всю Европу. И во время этих странствий я еще не один раз мог убедиться, что в подлунном мире чаще всего правят несправедливость и жестокость. Добродетель и милосердие встречаются гораздо реже. Мы видели казни на городских площадях под одобрительные крики и жадные взоры добропорядочных обывателей. Мы слышали топот господских лошадей, вытаптывающих крестьянские посевы — ради сиюминутной забавы хозяева жизни обрекали на голодную зиму своих подданных. Везде царило право сильного, знатного, и очень редко кто думал о правах обездоленных и слабых.

Ну а еще видели мы следы больших и малых битв. Мы шли по следам армий, разоряющих с одинаковым рвением и свои и чужие земли. Жизнь Европы подчинялась любимой игре монархов — войне.

Воистину, мир этот более приспособлен для силы Тьмы, чем Света. Иногда сознание этого приводило меня в отчаяние. Но я знал, что, кроме виселиц и гробов, существуют еще и любовь, и знание, и науки, и искусства. И что не так уж и редко пробивается сквозь тяжелые черные тучи ласковый луч солнца.

Извилистая дорога привела нас в город городов — Париж. Мы сняли просторную комнату на постоялом дворе близ церкви Святого Евстахия, затерявшейся меж уродливых серых пятиэтажных домов, где в тесных каморках ютились парижане. Иные из них не видели в жизни ничего, кроме своего города или даже ближайших улочек. Они привыкли дышать спертым воздухом своих крошечных жилищ, привыкли к запахам тления, которыми было пропитано все вокруг. Париж быстро старил этих людей, горбил их спины, иссекал лица морщинами, превращал в беззубых, шамкающих существ, большинство из которых жило до тридцати пяти — сорока лет, и не рассчитывало на большее.

От нашего жилья было рукой подать до кварталов Сорбонны и Сен-Жермена, где жили богатые люди, напыщенная, глупая знать, чьи деньги и положение служили лишь возвышению гордыни, но не духа.

Мне никогда не нравился этот город. Я гораздо лучше чувствовал себя в диковатой, необузданной Москве, в которой жили и бурно развивались идеи созидания, обновления, где души у людей были открытыми, где жадность считалась пороком, а угодливость и лизоблюдство вызывали насмешки.

Адепт Винер сидел за столом, по обыкновению, тщательно изучая очередную книгу, приобретенную им сегодня утром в книжной лавке на соседней улице. Это было его любимым занятием. В свете свечи лицо моего наставника было еще более устрашающе, чем днем. Но когда к человеку привыкаешь, перестаешь замечать особенности его внешности.

Я сидел, откинувшись в неудобном деревянном кресле, и чувствовал, что по мере, сгущения синей темени за окном, меня все больше охватывают страхи. И я поймал себя на мысли, что не особенно им сопротивляюсь. В этих страхах была какая-то притягательная сила. Игра с ними становилась моим любимым развлечением, она затягивала. Порой мне даже хотелось еще раз заглянуть в бездонные глаза Хранителя, в глаза существа, лишь наполовину принадлежащего нашему миру. Но я прекрасно понимал, чем это грозит мне.

Неожиданно Винер резко отодвинул от себя книгу и негромко произнес:

— Что ты сейчас чувствуешь?

— Как всегда-полумрак за окном. Сгущается тьма, сгущается зло. Хранитель становится ближе.

— Не только это. Ты должен чувствовать еще изменения в порядке вещей.

— Какие?

— Не знаю. Какой-то поворот судьбы. Смерть или долгожданная надежда.

— Когда мы увидим эти изменения?

— Когда? — Адепт захлопнул книгу. Глухой его го — лос путал. — Сейчас!

Будто в ответ на его слова, послышался учтивый негромкий стук в дверь.

— Я прав, — прошептал Адепт Винер и грозно крикнул:

— Кто имеет наглость беспокоить порядочных постояльцев в столь позднее время?

— Сударь, — послышался приглушенный толстой деревянной дверью голос хозяина. — Нижайше прошу прощения, но вам срочное… э-э, письмо. Прошу вас, откройте.

— Откуда письмо?

— Передал какой-то месье. Сказал, что дело не терпит отлагательства. Откройте.

— Подсунь под дверь, плут.

— Это толстый пакет, он не пролезет.

— Он там не один, — прошептал я. — Не стоит открывать.

— Опасность лучше встретить лицом к лицу…, Открываю.

Адепт извлек из ножен свой кинжал. Руны, которые во время схватки с Хранителем светились ярким светом, теперь чернели в свете свечи. Я взвел курок пистолета и взял в другую руку шпагу.

Винер отодвинул засов и резко распахнул дверь, сразу же отпрянув в сторону. В проеме я увидел вжавшегося в стену испуганного хозяина и рядом с ним высокую фигуру, закутанную в плащ.

— Не стреляй, Винер. Я пришел во имя Света. Помыслы мои чисты и направлены против Змея. — Голос у незнакомца был высокий, говорил он по-немецки. Он шагнул в комнату и показал руку с кольцом, на котором блеснул драгоценный камень с нанесенным на нем изображением знака Ордена Ахрона. Под его добротным плащом скрывалось шитое синей и серебряной нитью богатое платье, на голове широкополая шляпа с плюмажем — он был одет как знатный дворянин. По комнате распространился аромат дорогих духов. Одежда на визитере не была походной и не носила на себе следов путешествия. Следовательно, скорее всего это Парижанин.

— Заходи, брат, — произнес Адепт.

Несомненно, это гонец, которого мы так долго ждали. Пришел друг. И он должен сказать, что же нам делать дальше, чтобы вырваться из стягивающих нас пут и продолжить служить Ордену.

— Ты свободен, — кивнул гость хозяину и протянул монету. — Теперь исчезни!

Хозяин не заставил повторять приказание и скрылся во тьме коридора.

Мы расселись вокруг большого овального стола так, чтобы видеть друг друга.

— К чему был этот театр? — спросил Адепт.

— Чтобы меньше объясняться на пороге на радость другим постояльцам этой пыльной дыры.

— С чем ты пришел? Несешь ли ты добрые новости?

— Как сказать. Верхние Адепты не могут освободить вас. Им это не под силу.

— Мы знали об этом, — отмахнулся Адепт. Он разлил по железным кубкам доброе бургундское. — Давай выпьем за величие Верхних Адептов. — В его тоне чувствовалась насмешка.

Мы осушили кубки.

— Вторая новость. Они не могут предоставить вам убежище. Нужно ли объяснять почему?

— Не нужно. Я так и предполагал. Но все равно это очень плохая новость. Давай выпьем и за это — за святую тайну тайных убежищ, чтобы никто не мог сорвать с них покров.

Мы осушили еще по кубку. Голова приятно закружилась, в теле появилась легкость… Но все равно напряжение не спадало. Я почти физически ощущал нарастающую тяжесть разговора и усугубляющуюся сложность нашего положения. Не так давно Адепт говорил: может случиться так, что мы останемся вообще одни. Похоже, его худшие опасения сбывались.

— Это все, что ты хотел донести до нас от имени Верхних Адептов? — строго спросил Адепт.

— Нет, не все. — Гость вынул из-под плаща свернутую, перевязанную веревкой рукопись — Возьми. Это помощь. Все, что они могут.

Адепт развязал веревку, и рукопись мягко развернулась, ложась белым листом, испещренным мелкими знаками, на грубую крышку стола. Винер нагнулся и пробежал глазами несколько страниц, потом озадаченно покачал головой.

— Та-а-ак. И это все?

— Не все. Еще — деньги, лошади, все, что необходимо в пути.

— Это не помощь.

— Знаю. Но все-таки возьми. — Гость бросил на стол увесистый мешочек с золотом. Это были очень большие деньги, многим их хватило бы на всю жизнь.

— Хорошо, спасибо и на том. — Адепт был мрачен. Встреча расстроила его. Наши надежды пошли прахом.

— Это еще не все, — произнес негромко гость.

— Еще деньги? — горько усмехнулся Адепт.

— Нет, не деньги. Вот это. — Он вытащил из кармана коробочку, бережно положил ее на стол и открыл крышку. В коробочке находилась необычайно красивая пестрая бабочка, сделанная из какого-то незнакомого мне металла. Она ровно сияла, отбрасывая синие, красные и зеленые блики на предметы. Адепт зачарованно впился в нее глазами и протянул к бабочке неожиданно задрожавшую руку. Когда бабочка оказалась на его ладони, она вдруг вспыхнула ярко-синим, ослепившим нас на миг светом, а затем начала бледнеть, растворяться. В течение трех минут, которые мы сидели неподвижно, боясь лишний раз вздохнуть, понимая, что на наших глазах происходит нечто невероятное, бабочка становилась бледнее, прозрачнее, под конец тускло вспыхнул ее контур и от нее не осталось ничего. Мы все разом вышли из оцепенения. После власти неподвижной, застывшей тишины и неземного света на нас обрушились казавшиеся теперь очень громкими звуки парижской ночи — шуршание ветра, далекий крик, кудахтанье курицы.

— Они все-таки нашли ее, — взволнованно прохрипел Адепт.

— Да, — кивнул гонец, переводя дыхание и вытирая манжетой лоб.

— И они вручают этот подарок мне?

— Вручают.

— Это большая честь. Это настоящая помощь.

— Это все, что они могут.

— Они дарят нам луч истинной надежды Если только мы уже не опоздали.

— Опоздали, — эхом повторил я, ощущая, что внутри меня что-то переворачивается. Моя рука, подпиравшая подбородок, бессильно упала на стол, голова тоже едва не ударилась о крышку, но я тут же пришел в себя.

— Что с тобой, Эрлих?

— Н-не знаю, — выдавил я с трудом. — По-моему, он коснулся меня. Кажется, он все-таки нашел нас.

— Плохо, — покачал головой гость. — Неужели помощь пришла слишком поздно?

— Да, — кивнул Адепт. — Хранитель где-то здесь.

Громкий стук разорвал тишину. Что это еще такое?!

Комнату мы сняли для состоятельных постояльцев, поэтому в ней была добротная мебель, ковер и даже стекла в узеньких окнах. Сейчас в одно из стекол билась черная тень. Будто сама дьявольская сила решила заглянуть к нам в этот вечер. Тень трепетала, корежилась, не в состоянии проникнуть сквозь стеклянную преграду. Я первым оправился от неожиданности и сумел различить, что в окно бьется большая черная птица. Не такую ли вестницу несчастья видел я когда-то в далекой Московии?

— Пошла отсюда, куропатка недожареная! — нервно воскликнул гость. — Уф, напугала.

— Да, — голосом, в котором был лед, произнес Адепт.

На миг птица замерла, и я ясно увидел ее круглый, немигающий, слишком большой для такой твари глаз. В нем были пустота и бездна. От этого бездушного взора становилось тяжело дышать, меня будто окунули в холодную воду, по телу поползли мурашки, а пальцы правой руки, сжатые в кулак, разжались. Но хуже всего было не мне. Взор птицы был устремлен на гостя, который тут же стал белее листа бумаги, лежащего на столе. Он закусил губу, потом что-то прошептал под нос. Еще миг, и птица, будто удовлетворенная чем-то, растворилась в парижской ночи.

— Вот нечисть! — наигранно приподнятым тоном произнес гость.

Из его прокушенной губы стекала по подбородку тонкая струйка крови.

Адепт закончил читать. В комнате повисла тишина. За окнами спал крепким сном нищий и богатый, скромный и разгульный, добродетельный и бесчестный, многогранный, но скучно-обыденный в своих достоинствах и недостатках Париж: который кто-то наивно считал городом городов. А перед моими глазами проплывали картины крушения сказочного Абраккара, в ушах раздавался лязг оружия, я слышал предсмертные крики несчастных иглинов, мне виделось вращение великого смерча — порождения Силы, равной которой не найти. И этот смерч, возможно, когда-нибудь вырвется на свободу и поглотит беззащитные перед неземной разрушительной мощью миры.

— Весьма занятная легенда, — произнес я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно беззаботнее.

— Только ли легенда? — приподнял брови Адепт.

— Красивое языческое сказание о битвах богов в те времена, которые никто не помнит, о которых никто толком не знает, и, значит, ничего невозможно проверить.

— Тебе не кажется, что здесь присутствует нечто непривычное, несвойственное подобным легендам?

— Ну… пожалуй, слишком сухой язык, лишенный обычных для эпоса поэтических изысков. События описаны четко, без излишнего полета фантазии и героического пафоса. Все построено вполне последовательно. Не хочешь ли ты сказать, что все это правда?

— Неужели после знакомства с тайными сокровищницами знаний обоих Орденов ты не понял, что мир Гораздо сложнее и интереснее, чем все думают. До нас в нем были многие… Атлантида. Ледяные земли, Да мало ли что?

— Но то, о чем здесь говорится, слишком невероятно и слишком смущает разум… Абраккар, тысяча миров, железные легионы курусманутов.

— Ты правильно указал на сухость языка. И на обороты, близкие к нашему времени. Это не сама легенда. Это повествование, собранное из сотен источников, осмысленное нашими лучшими умами. Все, что здесь написано, или почти все, — правда. Правда и то, что прекрасный мираж, раз в сотню лет появляющийся в аравийской пустыне — это и есть город городов Абраккар.

Трудно было поверить во все это, но Адепт прав: почему я должен верить в продолжающуюся много тысячелетий битву Орденов, в затонувшие континенты, в жизнь на иных планетах и не должен верить в Абраккар? Нет смысла противиться истине — от этого она не перестанет быть истиной.

— Ладно, я верю, что путники видят в пустыне Абраккар, — кивнул я с неожиданной злостью. — Верю, что он существует где-то на окраине миров, великий и недоступный. Но какое отношение это имеет к нашей судьбе? В этом и заключается помощь Верхних Адептов? Свиток с легендами о том, что было когда-то, и никакого намека на возможность изменить будущее!

— То, что будет, происходит из того, что было. Мне ли напоминать тебе о столь простых истинах? То, что сделали для нас Верхние Адепты, превзошло все мои надежды. Дар, который преподнесли нам, дается немногим. Точнее, мы первые, кто его удостоился.

— Эта рукопись — дар? Но какой в нем смысл? Чем эти начертанные на бумаге слова помогут нам? Нам, которым в затылок дышит один из самых великих злодеев?

— Нам дано убежище, в котором никто не сможет нас настигнуть.

— Какое убежище?

— Ты теряешь сообразительность. Конечно, Абраккар!

Меня будто обдали ледяной водой. Я поверил сразу во все сказанное. Адепт действительно призывает меня скрыться в Абраккаре. Ужас и радость, надежда и ожидание чуда — эти чувства нахлынули на меня.

— Но как мы попадем туда? — выдавил я.

— Срок, когда Абраккар покажется в пустыне, близится. Для Хранителя город городов закрыт. Если только…

— Если что?

— Если он не пройдет вслед за нами в образованную нами брешь.

— И тогда мы окажемся там с глазу на глаз с ним.

— Такое возможно. Но в Абраккаре он лишится своих преимуществ, и мы сможем сразиться с ним на равных.

— Но как попасть туда? В рукописи сказано что-то насчет ключа. Верхние Адепты дали тебе его?

— Нет.

— Ты знаешь, где он хранится?

— Нет.

— Так как же мы найдем его?

— Найдем. Бабочка, вспыхнувшая и исчезнувшая, на моей ладони, это компас. Теперь я ощущаю направление, которое приведет нас к ключу. Послезавтра нам в путь. Здесь предстоит завершить еще кое-какие дела.

— Куда мы отправимся?

— Пока что в Испанию. А куда дальше — не знаю.

Ну что ж, Испания так Испания. Страна монахов, конкистадоров и инквизиторских костров. Не лучшее место в христианском мире. Итак, наш путь от Короля-Солнца Людовика Четырнадцатого к его внуку Филиппу Бур бону.

«Как же меня утомили ее ужимки и нарочитая кокетливость», — думал граф Ги де Руа, пытаясь одолеть раздражение и как можно натуральнее изобразить долженствующие моменту едва сдерживаемые вожделение и страсть.

У графа де Руа была сложная и запутанная жизнь. Точнее, он вел одновременно несколько жизней, и в каждой из них его поведение должно было соответствовать занимаемому месту. Он ощущал себя актером, играющим главные роли сразу в нескольких спектаклях и вынужденным надевать то маску шута, то короля, то Зевса-громовержца, и при этом, не дай Бог, что-то напутать, вложить в уста одного героя реплику другого. Б жизни богатого придворного, занимающего твердое положение рядом с троном величайшего из королей, мудрейшего из монархов (как его принято называть), Людовика Четырнадцатого, граф вынужден был вести себя легкомысленно, ветрено и высокомерно, тщательно соблюдая правила, присущие этой среде. А в свете показалось бы просто странным, если бы молодой богатый вельможа не имел дамы сердца, лучше замужней, к которой нужно красться под покровом ночи и посылать нежные записки, предоставляя этим пищу для сплетен.

Отношение к графу при дворе и так было несколько настороженным. Слава путешественника и воина выгодно отличала его от когорты лизоблюдов и бездельников, готовых на любые интриги и мерзости, лишь бы немного приблизиться к трону и урвать свой кусок в виде щедро раздаваемой рукой короля земель, состояний и привилегий. В Ги де Руа чувствовалась целеустремленность. В отличие от других, он знал, для чего живет, что в среде придворных выглядело просто неприличным. Кроме того, о нем ходили невероятные слухи, пищу которым давал круг его общения. В него входили и монахи, и чернь, и пришельцы из разных стран, и просто сомнительные типы, на лицах которых не было написано почтения к законам. Однажды недруги графа попытались обвинить его в государственной измене. Ги де Руа был объявлен шпионом испанской короны (в ту пору с Испанией велась очередная война) Его хотели надолго заточить в Бастилию, но провел он там всего три дня. Граф убелил в своей не виновности августейшую особу и еще более укрепил свое положение.

Чтобы не усугублять сплетни и слухи вокруг своей особы и перевести их в безопасную сферу, граф не уставал демонстрировать пристрастие к шумным компаниям и пирам. Он завел себе даму сердца баронессу Анжелику де Клермон, двадцатитрехлетнюю красотку, отличавшуюся непроходимой глупостью и животной страстностью. Она требовала множества хлопот и отнимала немало времени.

— Вы не против, мой милый друг, если во время беседы с вами я буду одеваться и готовиться к новому дню, — проворковала Анжелика, возлежавшая в тонкой ночной рубашке среди мягких подушек, разбросанных на диванчике. — У меня сегодня очень много дел. Ах, эти дела — как же они скучны и однообразны… Вы не представляете, сколько сил они отнимают.

— О, сегодня вы бледны, как никогда, — улыбаясь, поддакнул граф, чувствуя, что раздражение в нем продолжает нарастать.

Он устал. В последнее время у него возникло столько неприятностей, а в будущем их предвиделось еще больше. И ему не хотелось тратить драгоценное время на никчемные разговоры. У Анжелики дела — подумать только! Уж граф-то прекрасно знал, что все ее дела сводятся к примерке новых платьев, приемам, беседам с такими же наседками, а главное, к передаче и обсуждению сплетен и досужих домыслов.

Ох эти сплетни — любимое занятие французского двора! «А правда ли, что карету герцога Ларошфуко видели ночью у дома мадемуазель Виктории?» — «Конечно же, правда!» — «Действительно ли король подыскивает себе новую фаворитку, разочаровавшись в старых?» — «Несомненно!» — «А правда ли, что герцогиня Бургундская покупает нюхательный табак в лавчонке мошенника Жака?» — «После того как она дважды купила там табак, у Жака нет отбоя от покупателей. Все хотят нюхать тот же табак, что и герцогиня».

— Эти вечные заботы старят, — вздохнула Анжелика. — Того и гляди, на лице появятся морщины, и тогда вряд ли на меня будут заглядываться мужчины — Она кокетливо стрельнула глазами.

— Вам это не грозит, отрада очей моих, — выдавил граф сквозь зубы. — Вашему прекрасному лицу Господь дал лучшее, что было у него в запасе, и вряд ли он станет унижать венец своего творения преждевременной.

— Ох, вы не правы! — В голосе ее звучали нотки восторга. Все-таки граф умеет подарить комплимент так, как не может никто. — А я действительно настолько бледна?

— Ваша кожа бела, как первый снег, выпавший на мостовые парижских улиц.

— Это ужасно! — воскликнула Анжелика, хотя видно было, что слова поклонника льстят ей — бледность считалась в свете хорошим тоном. — Может, я больна? Скажите, мой друг! Вы ведь знаток медицины.

«Как же, больна. Ты здорова, как скаковая лошадь твоего мужа!» — подумал граф, чувствуя, что начинает звереть. Но он лишь расплылся в широкой улыбке и прошептал:

— Возможно, вы и больны. Но смерть еще долго не приблизится к вашему ложу. Причина недомогания вашего — переутомление. Вы слишком печетесь о делах других людей.

— Это верно, мой дорогой де Руа.

С помощью подоспевших служанок она начала облачаться в неудобное платье, обошедшееся в целое состояние.

Граф должен был признать, что фигура у баронессы де Клермон прекрасная, а кожа нежная. Если бы баронесса была еще и немая!..

В том, что друг дома присутствовал при столь интимных моментах, как облачение в платье, не было ничего предосудительного. Некоторые дамы принимали гостей лежа в постели, притом часто одежда их была сведена до минимума. Другие же встречались с поклонниками лежа в ванной.

— Не кажется ли вам, мой друг, что грудь моя опала?

— Ну что вы! Ваши груди подобны двум чудесным сахарным сосудам. — Он нагнулся и поцеловал родинку на полной груди, что расценивалось не столько как страстный порыв, сколько как дань галантности.

За пустой болтовней прошло еще несколько минут.

— Как здоровье вашего супруга?

— Он здоров и свеж. Объезжает дальние поместья.

— Когда вы ждете барона?

— Он обещал быть на днях.

Будто специально дождавшись этого момента, в будуар вошел камердинер и объявил:

— Барон де Клермон.

Появление барона не только не раздосадовало графа, но даже вызвало у него некоторое чувство облегчения. Ему до смерти надоели ежедневные визиты к даме сердца и длинные нудные беседы. Это как служба. Стоило пропустить один день, сразу же следовали упреки: «Милый, вы забываете меня. О, неверный, вы нашли другую женщину, признайтесь!» Игра в любовников в высшем свете основывалась на четких правилах, пренебрегать которыми было непозволительно.

Барон де Клермон был человеком рослым, похожим на матерого быка, если только быка можно было бы втиснуть в коричневый камзол, чулки и штаны. Лицо барона было густо напудрено, чтобы скрыть грубую, загорелую кожу и сгладить крестьянские черты На голову он нахлобучил парик, сидевший на нем как седло на корове. Обычно он был не способен ни на сильную злость, ни на добрые душевные порывы, хотя иногда и любил развлекаться поркой нерадивых слуг. Мало что на свете могло вывести его из равновесия.

— Здравствуйте, барон, — учтиво улыбнулся граф. — Я рад снова видеть своего друга.

Барон де Клермон издал булькающее, нечленораздельное восклицание, которое де Руа не понял. Он никогда не видел де Клермона в таком состоянии. Лицо барона покрылось красными пятнами, проступающими даже сквозь слой пудры, глаза метали молнии, и вместе с тем в них была какая-то отрешенность.

— Вы не хотите поцеловать меня, дорогой супруг? — Анжелика протянула тонкую руку к мужу.

— Кхе, как вы… — Барон не закончил фразу, пятна на его щеках стали ярче. Он был похож на человека, который явно не в себе.

— Дорогой мой, вы неважно выглядите. У вас такой вид, будто вы только что увидели привидение.

— Нет, Анжелика! Я увидел не привидение! Я узрел гнездо разврата! — Голос барона прозвучала рыком льва, у которого в лапе засела заноза.

— Что? — Анжелика была настолько поражена словами супруга, что с нее слетела обычная маска томности и холодности.

— Да, да, я вижу, что в моем доме свит змеиный клубок. Похоть и предательство пустили здесь корни!

— Вы о чем, мой супруг?..

— О чем?! Неверная жена, неужели вы не понимаете, о чем я говорю? — Барон нарочито грозно продекламировал эти слова с пылкостью актера бродячего балаганчика, что получилось у него весьма неубедительно. Де Руа не мог понять, что случилось с обычно покладистым бароном де Клермоном.

— Боже мой! — всплеснула руками Анжелика. — Вы ли это, мой дорогой супруг? О какой неверности ваши речи?

— Вот он! — Толстый палец барона был направлен в сторону графа. — Под видом друга проник в мой дом и овладел моей женой!

— Кто внушил вам столь вздорные мысли? — И голос, и лицо графа выражали крайнее удивление.

— Кто внушил? Об этом говорит весь Париж! Чернь и знать, офицеры и горшечники.

— Вы же знаете, что Париж живет сплетнями, и нет для парижан большего удовольствия, чем втоптать в грязь доброе имя.

Если честно, то де Клермону вовсе не обязательно было собирать эти слухи. Он и так был прекрасно осведомлен об увлечениях своей жены. Более того, когда в приступе скуки год назад Анжелика начала жаловаться на жизнь, де Клермон сам сказал ей: «Вам нужно общение. Чаще выходите в свет. Заведите себе любовника, как все».

— Пусть отсохнет ваш лживый язык! — продолжал яриться барон.

— Не ведите себя глупо! — с досадой воскликнула Анжелика.

— И вы, господин граф, не только овладели моей женой, но еще и злословите, понося своим грязным языком мое имя.

— Вы о чем, друг мой? — На этот раз удивился де Руа.

— Не вы ли три дня назад назвали меня напыщенным дураком?

— Кто оклеветал меня?

— Господин де Эньян стал свидетелем ваших гнусных слов.

— Вы прекрасно знаете, что де Эньян болтлив и злословен, ему нельзя доверять.

— Вы лжете! Вы говорили это! Вы сказали, что я, барон де Клермон, напыщенный дурак.

— Я никогда не говорил о вас ничего плохого. Вы утомились, дружище. Я зайду к вам попозже, и мы разопьем с вами бутылку старого вина из ваших прекрасных погребов.

— Вино из рук Иуды? Никогда!

— О Господи! Успокойтесь. Всего вам доброго. — Граф направился к двери, но барон ухватил его за плечо.

— Я не закончил. Вы оскорбили меня и мою семью. И я требую удовлетворения.

Он соврал с руки перчатку и бросил ее на пол.

— Вы просто сошли с ума, — покачал головой граф.

— Побойтесь Бога! — крикнула Анжелика.

— А вас, неверная жена, ждет монастырь!

По закону де Клермон имел полное право на подобное решение вопроса, и Анжелика картинно упала в обморок, сквозь полуприщуренные веки наблюдая за продолжением непристойного скандала.

— Я не обижаюсь на вас, де Клермон, и отношу ваши слова за счет утомления и нездоровья.

— Мы будем биться!

— Не глупите. Я не хладнокровный убийца. Нет такого оружия, с помощью которого вы бы одолели меня.

— Выбирайте оружие!

— Хорошо, — пожал плечами граф, которому совершенно не приглядывалось драться с бароном. — Шпаги.

— Завтра на пустыре за аббатством Святого Иакова. Жду в семь. С секундантами.

В своей карете де Руа напряженно обдумывал происшедшее. Он ничего не понимал. Измена жены не могла вывести барона из себя, равно как и брошенные спьяну графом слова. Де Клермон понял, что он пуп земли, и меньше всего обращал внимание на нелестные реплики в свой адрес, произнесенные за его спиной. Создавалось впечатление, что он намеренно вел свое дело к дуэли и лишь искал повода для этого. Зачем? Может быть, кто-то пытается использовать его, чтобы свести счеты с де Руа? Но тогда бы выбрали бойца получше и ненадежнее. Да и не похоже было, что барон играл в чью-то игру. Он просто сошел с ума… Нет, если бы это было лишь сумасшествие. Тут кроется что-то иное. Гораздо более значительное. Странное. И неотвратимое…

Ровно в семь граф был на пустыре. Там уже собрались секунданты и врач, которые скрепя сердце согласились принять участие в этом деле. В четверть восьмого, когда де Руа уже начал надеяться, что де Клермон одумался, барон появился. Он сухо поприветствовал всех и встал неподвижно, широко расставив ноги, держа руку на эфесе шпаги, глаза его смотрели куда-то поверх голов присутствующих.

— Не желаете ли вы признать, что ссора была ошибкой и лучшим выходом будет примирение? Никто не упрекнет вас, если вы примете такое решение. Оно было бы правильным, — произнес секундант.

— Я согласен на примирение, — кивнул де Руа. — И готов просить у моего противника извинения за обиды, которые, как он считает, я нанес ему.

— Вам, господин де Клермон, лучше всего бы последовать примеру господина де Руа, — с облегчением произнес секундант, надеявшийся на счастливый исход. Высочайшим эдиктом дуэли были запрещены и наказание грозило не только дерущимся, но и тем, кто им содействовал.

— Никакого мира. Я буду сражаться! — горячо воскликнул де Клермон. Со вчерашнего дня в нем не произошло никаких изменений к лучшему. Он выглядел еще более безумным.

— Я не хочу вас убивать, барон… Я не буду драться.

— Жалкий трус!

— Нет. Просто я не убийца.

— Тогда я убью тебя! — де Клермон выхватил шпагу и приставил к груди графа.

— Ладно, глупец, ты сам выбрал свою погибель! — бросил де Руа в лицо противнику.

Клинки со звоном скрестились.

Сперва де Руа надеялся улучить момент и выбить оружие из рук барона, но с самого начала все пошло не так, как ему хотелось. Барон обрушился на него подобно урагану. И де Руа был вынужден сразу уйти в оборону. Он отступал, парируя бесчисленные выпады противника. Один раз он чуть не споткнулся, но устоял на ногах.

Вскоре граф понял, что пора отбросить прочь благородные чувства и подумать о себе Он начал драться всерьез, в полную силу.

К его удивлению, барон мастерски парировал самые замысловатые удары. С каждой минутой его яростный напор возрастал. Если так дальше пойдет, шпага обманутого мужа вскоре достигнет цели.

Улучив момент, граф рванулся вперед и со всей силой нанес свой любимый удар, который еще никому не удавалось отразить… Но барон без труда парировал его и в ответ полоснул соперника по плечу. На рубахе де Руа появилось алое пятно.

— Твоей рукой управляет сам дьявол! — воскликнул он.

— Наверное, так оно и есть, — прохрипел безжизненным голосом де Клермон. И от этих слов у де Руа выступил холодный пот. Что творится? Барон, здоровенный, неповоротливый увалень, просто не мог так драться. Он бы уже давно пал. Его словно вела чья-то чужая воля, придававшая силы и управлявшая его рукой.

Барон рубил шпагой, будто мечом, сплеча, и лезвие мелькало так, что стало почти невидимым. Де Руа отступал, понимая, что спасти его может только чудо. Он опять споткнулся, но снова смог удержаться. Потом кинулся вперед, нацелившись барону в живот, и с отчаянием увидел, как переломилось лезвие его шпаги. Барону только и оставалось, что вонзить свою шпагу в тело де Руа.

Граф покачнулся, выпустил из пальцев обломок шпаги, замер на мгновение, вглядываясь в глаза своего убийцы. В последний миг жизни он понял, что напугало его еще вчера во взоре барона. Так смотрела два дня назад черная птица, бившаяся в окна постоялого двора, где он встречался с братьями Белого Ордена. Это был взгляд его смерти, и ему следовало бы понять это еще тогда…

Барон, покачиваясь, стоял над трупом, потом упал на колени, в ужасе разглядывая свои руки. Он будто очнулся после долгого кошмара. Потом он поднялся и, согнувшись, побрел прочь, не обращая внимания на вопросы секундантов, пораженных увиденным. Добравшись домой, он до вечера просидел в своем кабинете, уставившись в одну точку. Наконец, он вытащил пистолет и повернул ствол к груди.

Перед тем как нажать на спусковой крючок, барон явственно увидел перед собой немигающий круглый глаз сказочной птицы, в котором отражались звезды.

Барон де Клермон пережил свою жертву всего лишь на несколько часов…

— Вот так погиб наш друг граф де Руа, — закончил свой рассказ Адепт.

— После того, как принес нам послание Верхних Адептов?

— Да.

— Смерть идет по нашим пятам.

— Но она пока недостаточно расторопна, и мы можем опередить ее.

Я был подавлен рассказом моего наставника Предыдущая жизнь не была для меня легкой, но то, что происходило со мной после того, как в московском домике я нашел злосчастную брошь, вряд ли можно было с чем-нибудь сравнить. Все это время смерть кружила поблизости, собирая обильный урожай. С некоторых пор я чувствовал себя как солдат, оказавшийся в самом пекле жестокой битвы, держащийся из последних сил, видящий, как вокруг него один за другим падают убитые и раненые, и понимающий, что скоро и с ним произойдет то же самое. Если только Господу не будет угодно сотворить чудо.

Снизу слышался шум веселой попойки. Гуляли королевские гвардейцы, остановившиеся на постоялом дворе на ночь. Вчера они получили жалованье. Впереди их ждали битвы плечом к плечу вместе с новым союзником Франции — Испанией против недавних союзников: Англии, Голландии, Австрии. Гвардейцы уже опустошили немалую часть винных запасов хозяина, и это было только начало.

— Я думаю, нам следует отойти ко сну, — произнес устало Адепт — Завтра рано вставать. Нас уже заждалась Испания.

Я затушил свечу. В окно падал бледный свет луны. На миг он померк. Мне показалось, что по диску ночного светила скользнула тень крыла громадной черной птицы.

Быстрее всего мы могли бы добраться до цели морем. Морское путешествие сэкономило бы нам немало душевных и физических сил, уберегло от множества самых различных невзгод и опасностей. Когда я завел разговор на эту тему, Адепт лишь пожал плечами, проговорив:

— Не всегда кратчайшие пути — лучшие. Самая легкая и короткая дорога ведет в ад.

— Почему ты думаешь, что дорога, которую мы выбрали, лучше?

— Потому что я это знаю. Потому что на моей ладони лежала бабочка, и она подарила знание и предчувствие того, какая дорога ведет к ключу и как нам ее осилить.

— Ну что ж. Если предпочтительнее путь в Английское королевство через Индию, мы пойдем им.

Лето в тот год пришло очень рано. И выдалось оно очень жарким. От тех дней в моей памяти остались лишь жара, бесконечная пыльная дорога, ночевки под открытым небом. Если отметить наш курс на карте, он представил бы ломаную линию. Иногда мы даже возвращались назад, теряя немало времени. По словам Адепта, это был лучший маршрут, при котором у Хранителя оставалось меньше шансов настигнуть нас.

Мы не особенно спешили. Адепт говорил, что пока нет смысла понапрасну загонять лошадей, время терпит. Мы оставили за спиной Тур, Лимож, затем сделали крюк и очутились в Бордо, где Винер с головой погрузился в какие-то загадочные дела, нанес несколько визитов, пополнив запас денежных средств и сведений о том, что происходит в Европе. А я беззаботно бродил по городу, любуясь роскошным готическим собором, развалинами древнеримского амфитеатра, толкаясь в привычной портовой суете среди купцов, мореходов и жуликов. С легкой грустью прислушивался к заумным беседам, которые горячо вели прямо на улицах студенты местного университета, старого, почетного заведения, основанного почти триста лет назад, вспоминая, что и сам когда-то с прилежанием постигал различные науки, связанные с медициной. Как давно это было!

В Бордо мы провели три дня. Под конец я стал нервничать, поскольку у Винера находились все новые дела, а каждый час пребывания на одном месте повышал возможность того, что Хранитель обнаружит нас своим дьявольским внутренним зрением и уничтожит. Он держал нас на леске, как рыбак держит добычу, и с каждым днем все ближе подтягивал к берегу.

Мы решили двинуться в путь рано утром, но едва я заснул, как проснулся от внутреннего толчка. Я ощутил, что мое сердце с нечеловеческой силой сжимает грубая, беспощадная рука.

— Вставай, — воскликнул я, расталкивая Адепта. — Нам надо бежать. Я чувствую его длань!

Уговаривать мне моего спутника не пришлось…

Мы отчаянно гнали лошадей, и им будто передались наше возбуждение и страх. Мимо пролетали темные силуэты деревьев, лунная дорожка блестела на озере, горела лампа в окне крестьянского дома. Стук копыт разрушал ночную тишину, и иногда ему вторил лающий волчий вой.

Когда начал заниматься рассвет, мы, измотанные и облепленные грязью, барабанили в ворота придорожной гостиницы. Нужно было подкрепиться, дать немного отдыха лошадям и отдохнуть самим.

Только что пропели петухи. В большой комнате, уставленной огромными столами и тяжелыми стульями, дремала жена хозяина, положив щеку на пухлую руку. Муж дернул ее за плечо и грубо велел обслужить господ. Мы уселись за стол. — Кроме нас в углу помещения скучал щупленький мужчина лет тридцати пяти. Его смуглое лицо изрезали морщины. Встретившись со мной глазами, он улыбнулся, обнажив ровные белые зубы. Он был в удобной для дороги кожаной одежде и высоких сапогах.

— Что-нибудь поесть. И кувшин вина — нас мучит жажда! — велел Адепт.

— Все будет сделано, — склонился в низком поклоне хозяин и исчез с женой на кухне.

— Разрешите подсесть к вам, господа? — учтиво обратился к нам мужчина в кожаном, — Я сразу увидел в вас приятных собеседников, встреча с которыми в долгих странствиях сравнима с находкой жемчужины в куче навоза.

— Думаю, вы ошибаетесь, сударь. Не зная нас, вы слишком высоко оцениваете наши достоинства, — суховато произнес Адепт. — Но мы благодарны вам за лестные слова и, конечно, не против, если вы присядете рядом и разделите с нами кувшин вина.

Недомерок устроился напротив нас, и я получил возможность получше рассмотреть его. Лицо незнакомца было некрасивым, с мелкими, какими-то крысиными, чертами и вместе с тем не лишено некоторого обаяния. В карих глазах светился ум. Шрамы на лице и обветренная кожа говорили о том, что жизнь этого человека была нелегка и полна приключений. Длинные тонкие пальцы постоянно находились в движении — он теребил свой рукав, мял хлеб, крутил кольцо на мизинце. Было видно, что он привык работать пальцами, скорее всего играя на каком-нибудь струнном музыкальном инструменте. Судя по чертам лица и цвету кожи, в его жилах текла турецкая или мавританская кровь.

— Вижу, вы держите путь издалека, — начал он.

— Вряд ли есть в Европе страны, чью дорожную пыль мы не носили бы на подошвах наших сапог.

— Мне, странствующему дворянину, с детства безжалостно брошенному в океан жизни, это знакомо. Видал я во дни своих странствий места и похуже, но, скажу честно, сия таверна представляет из себя жалкое явление. Хозяйка ленива и плохо готовит. Слуги неучтивы. Хозяин наверняка вор и укрывает доходы от государевой казны. Представьте, он не хотел пускать на порог меня, измотанного долгой дорогой и ослабевшего от голода и усталости. — Незнакомец укоризненно покачал головой. — Он так и намекнул мне, что если у представителей моего славного рода и водились деньги, то было это еще до великого потопа.

— Так и сказал? — покачал я головой, отмечая про себя, что хозяин был абсолютно прав.

— Так и сказал… А ведь бедность, судари, вовсе не относится к числу человеческих грехов. Скорее наоборот, является добродетелью. К счастью, я не всегда наделен этой самой сомнительной из добродетелей. Вид золота в моих карманах отрезвил этого мерзавца, и это к лучшему, ибо я тогда уже почти решил обрубить ему уши. И клянусь, без ушей он смотрелся бы куда лучше, чем теперь.

— Сие было бы излишне, ибо смирение должно входить в число душевных качеств порядочного человека, — возразил ему Адепт с самым серьезным видом, стараясь сдержать улыбку.

— Согласен с вами. Но, к сожалению, этим душевным качеством не владели ни мой добрый отец, вынужденный подрабатывать морскими плаваниями, ни дед, казненный Яковом Вторым, чтоб еще тысячу лет все плевали на могилу этого августейшего выродка, а у его детей из ушей росла шерсть!

— Вы слишком суровы к нему, — подал я голос. — Хотя, конечно, Яков был отъявленным плутом и мерзавцем, пролившим кровь многих порядочных людей.

— Да, именно так, мой друг. Хотя, если признаться, и мой дед был плутом и мерзавцем. К счастью, его кровь не отразилась на мне, и нравом я вышел кроток, а душой чист. Я даже, к стыду своему, излишне добродетелен, что не может не осложнять жизнь человека в наши тяжелые времена.

Наш новый знакомый отхлебнул из кружки и кинул взгляд в окно.

— О, солнце поднимается. Пожалуй, мне пора. Вот что я вам скажу. Если решите остановиться здесь надолго, знайте — эта тараканья дыра полна всяких олухов, скучных, как проповедь святого отца-бенедиктинца. Баронесса де Брагелонн со слугами держит путь в один из замков своего мужа, но живет здесь уже два дня. Мы въехали одновременно. Ее вовсе не интересуют более чем сомнительные местные пасторальные красоты и не ласкает слух мычание коров на лугу. Интересы ее не простираются дальше красавца — испанского капитана Аррано Бернандеса. Если же она не соберется задерживаться здесь надолго, то вам повезло, ибо один только вид этой пресной и глупой курицы может наполнить тоской чью угодно душу… Хорошо, что меня не слышит капитан. Этот бешеный идальго взрывается быстрее, чем порох в корабельном магазине, в который угодил горящий факел. Честно сказать, идальго этот всего лишь надменный индюк, с детства привыкший пускать людям кровь и созерцать аутодафе, наслаждаясь ароматом горящего человеческого мяса. Клянусь, у него просто страсть к огню, как и у всех испанцев… Ну что же, мне пора покинуть вас! — Он развел руками, закончив подробное описание постояльцев. — Кстати, я забыл представиться вам. Генри Джордан, английский дворянин. Мы тоже представились.

— Хозяин, — крикнул Генри. — Поторопись, если хочешь увидеть, как блестят мои денежки!

Хозяин появился тут же, едва заслышав волшебное слово.

— Четыре экю.

— Вы слышали, четыре серебряных экю! За непрожаренную говядину и запах хлева в спальной комнате!.. На! И возьми еще половину — я расплачусь за все, что закажут эти господа.

Наши возражения не подействовали на него, он загорелся мыслью оплатить наши расходы.

— Благодарю, сударь, — поклонился хозяин. Недоверие и презрение, с которым он смотрел на англичанина, сменились скорбной миной. Он вытащил из кармана золотое кольцо и с видимым сожалением протянул его Генри. Тот опустил кольцо в карман и хлопнул хозяина по толстому брюху.

— Не скучай без меня, винная бочка, я еще когда-нибудь появлюсь в этой гнусной дыре и наведу порядок в твоих винных погребах. Счастливого пути вам, господа. Мне было приятно побеседовать с вами, и, возможно, наши дороги еще пересекутся, ибо в мире их гораздо меньше, чем кажется на первый взгляд.

Он нахлобучил шляпу и вышел. Вскоре со двора донесся стук копыт.

— По-моему, он больше похож не на дворянина, а на вора, — пробормотал хозяин, внимательно рассматривая монеты. — Вроде бы не фальшивые. Кто бы мог подумать, что у этого мошенника найдутся деньги. Когда я брал в залог кольцо, то был уверен, что у него за душой нет ни су.

Вскоре нам принесли холодную телятину, яичницу и еще один кувшинчик вина. Все было вполне сносно на вкус, так что Генри Джордан был не совсем прав, ругая здешнюю кухню.

— Мне понравился этот забавный человек, — сказал я, пережевывая телятину и запивая ее белым вином.

— Мне тоже. Я не заметил на нем печати зла. Но когда хозяин трактира назвал его мошенником и вором, думаю, он был не слишком далек от истины.

— Мне тоже так кажется. Хотя его речь выдает в нем образованного и неглупого человека.

Мы провели за неторопливой трапезой полчаса. За соседним столиком устроились вошедшие с улицы трое французских офицеров, которые даже во время еды не расставались с оружием, рядом с ними лежали их шпаги и заряженные пистоли. Они негромко о чем-то переговаривались. Все было тихо и спокойно, пока вдруг не начался жуткий, непристойный бедлам.

Сверху, где, как я понял, располагались комнаты состоятельных постояльцев, донесся истошный женский Крик, перешедший в забористую ругань, — дама явно не стеснялась в выражениях. Потом послышались возбужденные мужские голоса. Шум приближался. И вот в зал ворвалась разъяренная компания, состоящая из полноватой благородной дамы, раскрасневшейся от волнения, двух напуганных слуг, у одного из которых на щеке отпечаталась пятерня, похоже, хозяйкина награда, и высокого испанца с острой бородкой, длинными черными волосами и темными глазами, мечущими молнии. Вслед за ним вбежал удивленный и испуганный хозяин.

— В твоем мерзком курятнике, не заслуживающем даже названия харчевни, меня обворовали! — взвизгнула дама, примериваясь, как бы получше залепить хозяину пощечину.

— Не может быть! — воскликнул тот.

— Коробка с драгоценностями! Кошелек с деньгами! Все пропало!

— Баронесса, может, вы недостаточно хорошо осмотрели свои вещи?

Хлоп! Рука баронессы все-таки нашла достойный объект в виде его мясистой щеки, и лицо хозяина постоялого двора приобрело такое же украшение, какое имелось у слуги.

— Поговори у меня! Я вам устрою Варфоломеевскую ночь, проклятые гугеноты! Я разорю это разбойничье гнездо! — гневалась дама.

— Тот вор, что уехал… — начал было объяснять хозяин.

— Как ты смеешь так говорить с баронессой, — перебил его идальго, ухватив крепкой рукой хозяина за воротник. — Я выверну наизнанку твои внутренности!..

— Я, да, м-м… — замычал хозяин.

— Он считает, что я вру! — завопила баронесса… Хлоп! Для симметрии на лице бедняги появился еще один отпечаток ее ладони.

— Что вы, сударыня, как я могу?..

— А может, он сам и украл драгоценности? — подо-зрительно уставилась на него баронесса де Брагелонн.

— Помилуй Господи!

— А что, это вполне возможно, — холодно произнес идальго, его пальцы легли на эфес шпаги, которую он уже успел нацепить с утра, на устах заиграла зловещая улыбка.

Испанец мне сразу не понравился. В нем, по-моему, сошлись худшие черты, которые можно встретить у представителей его народа, — высокомерие, напыщенность, холодная жестокость.

— Уверяю вас, это невозможно! — крикнул хозяин.

— Тогда кто, как не ты?

— Не знаю, — всхлипнул хозяин. — Ума не приложу… Скорее всего это тот постоялец что недавно съехал… Я с первого взгляда понял, что он плут и каналья. Сперва он не мог расплатиться, а тут…

— Что — а тут? — грозно спросила баронесса.

Хозяин понял, что сболтнул лишнее, ведь если вор расплачивался крадеными деньгами, то их придется вернуть.

— А тут взял и уехал, — быстро завершил тираду хозяин.

— А, я помню эту английскую змею, — прошипел идальго, и, надо отметить, в этот момент он сам гораздо больше походил на змею, чем англичанин. — И когда он уехал?

— Рано утром потребовал завтрак, потом посидел вот с этими господами. — Хозяин указал на нас. — А затем сел на коня и был таков.

— Нужно послать погоню! — взвизгнула баронесса.

— Поздно. Мы даже не знаем, куда он отправился, — возразил идальго и повернулся к нам. — Уж не сообщники ли это сбежавшего мерзавца?

— Мы видели его первый раз в жизни, — сказал Адепт.

Идальго посмотрел на нас равнодушным взглядом, ясно было, что мы его совершенно не интересуем, и он вряд ли на самом деле считает, что мы соучастники англичанина Он уже собирался отвернуться от нас и вновь приняться за хозяина. И тут вдруг он покачнулся, словно от удара кулаком в грудь, рука его прижалась к сердцу, потом резко рванула ворот камзола Лицо испанца на миг перекосилось, как от зубной боли, потом стало отрешенным. Он закрыл глаза… А когда распахнул их, то в них неожиданно вспыхнули огоньки злобы и ненависти. Его лицо исказилось, и в нем будто проступили чужие черты… Мне стало жутковато от подобной метаморфозы. Явно здесь происходило что-то зловещее.

— Я уверен, это одна шайка! — вдруг прохрипел идальго будто через силу.

— Вы уверены? — с интересом осведомилась баронесса, разглядывая нас, словно диковинных зверей.

— Я уверен! Пусть они отдадут награбленное!

— Ничего глупее я не слышал уже лет тридцать! — возмутился я, чувствуя, как у меня начинают дрожать руки. Мне становилось страшно. Здесь творилось что-то невероятное.

— Их надлежит тут же вздернуть на дереве! — решительным тоном произнес испанец.

— Здесь Франция, сударь, — проронил я, стараясь говорить как можно спокойнее. — И здесь вешают только по решению суда, тем более лиц дворянского сословия, к которому мы принадлежим.

— Ты принадлежишь к собачьему сословию — и я докажу тебе это!

В его руке сверкнула обнаженная шпага, и я прочел на его лице свою смерть.

— Сделай еще шаг, и в твоей башке будет одной дыркой больше, — негромко, но очень четко и решительно произнес Адепт. Щелчок взведенного курка и ствол пистолета, направленного в лицо идальго, говорили о том, что мой спутник не намерен шутить. Испанец не успеет и шагу сделать как свалится замертво.

— Клянусь матерью моей католической церковью — вы заплатите за все! Самые заблудшие еретики, преданные пыткам и сожжению, не позавидуют вашей участи. Да поможет мне в этом Иисус!

— Ну уж нет, негодяй! Не Иисуса, а дьявола ты должен призывать, как и твои полоумные святоши, живьем сжигающие на кострах людей! — не выдержал я.

— Ты не только разбойник, но и богохульник! Сойдитесь же со мной в честном поединке, вы, порождения порочного союза свиньи и дворняжки!

Здесь была какая-то ловушка. И мне не хотелось ввязываться в драку.

— Остановитесь, господа! — воскликнул один из французских офицеров, наблюдавших за скандалом. — Вы, испанец, не имеете никаких оснований обвинять этих людей. Если бы они были сообщниками вора, зачем им было оставаться здесь? Пока что ваши утверждения носят голословный характер.

— Меньше всего я нуждаюсь в ваших советах.

— Вы в них нуждаетесь больше, чем вам кажется, ибо рискуете повстречаться с крупными неприятностями, попирая законы страны, в которой имеете честь находиться.

— Как же!

— Один из наших законов запрещает дуэли. И если вы станете упорствовать, я буду вынужден подвергнуть вас аресту.

— Чушь!

Глаза идальго налились кровью, щека задергалась. Гнев исказил его красивые черты, и сейчас он вовсе не казался привлекательным.

— Ну ладно! — Он нехотя, против воли, вложил шпагу в ножны и обратился к нам:

— Еще настанет час, когда я вырву ваши сердца и скормлю их вашим сородичам — грязным бродячим псам!

Он повернулся и вышел.

— По-моему, он не в себе, — вздохнул офицер, глядя ему вслед.

— Бедняга, — вздохнула баронесса. — Он так расстроился из-за моих драгоценностей. Поверьте, я никогда не видела его таким. Во всем виноват этот отвратительный хлев, которому лучше провалиться в ад! — Баронесса размахнулась, влепила хозяину гостиницы еще одну пощечину и чинно удалилась.

— Это дом скорбных разумом, — пожал плечами офицер и возвратился к своему столу.

— В дорогу, Эрлих! — прикрикнул Адепт. — Обстоятельства складываются против нас!

Вскоре мы уже мчались прочь от постоялого двора. Мы не дали отдохнуть лошадям и рисковали окончательно загнать их. Достаточно удалившись от того места, мы сбавили ход.

— Почему он так вызверился на нас, этот проклятый испанец? Чем мы перешли ему дорогу? — произнес я в такт мерному цокоту копыт.

— А ты не понял? Этот испанец наш злой рок. Боюсь, что мы еще не раз встретимся с ним.

Сверху послышался клекот, и я увидел, как за верхушками деревьев исчезла большая черная птица.

— Время близится, — сказал Винер, положив на стол свои драгоценные швейцарские часы.

Вокруг стояла тишина. Полнейшая тишина, не оскверняемая ни лаем деревенских собак, ни мяуканьем кошек. Даже сам ветер затих и не шевелил кроны деревьев. И это не было случайностью. Приближался ответственнейший час.

— Через десять минут Венера вступит на порог пятого дома, произнес Адепт. — И настанет «миг немого грохота», как называли его атланты. Астральные потоки на некоторое время успокоятся в неустойчивом равновесии, и мы сможем использовать это, правда, в, ограниченных рамках.

— Я уже слышал это.

— Мы вряд ли сегодня решительно изменим ситуацию в свою пользу. Но зато сумеем получить доступ к некоторым знаниям о ближайшем будущем, которые так необходимы нам. Правда, это довольно опасное занятие. Если мы нарушим равновесие, сорвавшаяся лавина погребет нас под собой. Не знаю, стоит ли рисковать…

— Думаю, мы должны пойти на этот риск, — горячо возразил я. Мне надоело тащиться неизвестно куда Целый год скитаний, когда за тобой идет невидимый враг и ты знаешь, что он силен, а ты пока что бессилен, — это выматывает и приближает к нервному срыву. Хотелось хоть немного ясности. «Миг немого грохота» — единственная возможность ее внести.

— Хорошо, — кивнул Адепт.

Он вытащил из кармана мелок и начертил на полу круг. Я вспомнил себя, чертившего такие же круги в Москве и читавшего в них заклинания из дьявольской книги, которая едва не привела меня к бесславному концу. Это очень опасное занятие, но с Винером мне было намного спокойнее. В отличие от меня, тогдашнего, он прекрасно знал, что надо делать, и умел это делать.

Адепт поставил в центре круга медный таз, налил в него из кувшина воду, опустился на колени и пригласил меня последовать своему примеру. Я тоже устроился на полу. Комната нам досталась насквозь продуваемая сквозняками, однако внутрь круга не проникало ни дуновения. Лишь мерное тиканье часов напоминало, что мы еще находимся в нормальном мире, наполненном звуками и шорохами.

— Ну что ж, время пришло, — произнес Адепт, когда стрелки часов указали на час ночи.

Я содрогнулся. Возникло ощущение, что меня сдавила и тут же отпустила гигантская рука — Венера вступила на порог пятого дома. Мы могли начать преодоление рубежа, и в нашем распоряжении будет еще целый час. Мы окажемся в центре пересечения самых фантастических сил, от которых берут начало бесчисленные цепи событий и тончайшие взаимозависимости элементов окружающего нас мира. Мы еще не бросились с головой в этот океан, но даже сейчас я ощущал себя неуютно и начинал жалеть, и то так рьяно подговаривал друга на эту авантюру.

— Ну что, вперед? — спросил Винер.

— Не знаю, — протянул я. Меня кольнуло опасение, что я не выдержу этого испытания.

— Решай быстрее. Мы не можем мешкать.

— Идем вперед!

Была не была! Нельзя давать волю своим слабостям и малодушию. Если ты уступишь им в одном, они тут же потребуют уступок в другом, так что вскоре ты полностью окажешься в их власти, станешь мнительным и чересчур озабоченным своим уютом и безопасностью, а это было бы для нас верной смертью. Не говоря уже о том, что мне противен образ сытого бюргера, не видящего ничего, кроме своего дома, лавки и мелких удовольствий. Они, глупцы, даже не знают, что рядом с ними огромный мир.

— Не пожалеть бы потом. Гляди в воду. — Адепт взял из золотой коробочки щепотку какого-то вещества и бросил в таз. Вода на миг вспыхнула синим пламенем, как подожженный спирт, после чего снова приобрела свой обычный вид.

— А туан кварзгл империнум абра, — начал нараспев читать Адепт заклинание атлантов, которых до сих пор никому не удавалось превзойти в магических искусствах. Звук — огромная сила, и в «миг немого грохота» он может открыть дверь.

Страшные слова умершего языка, словно клубы дыма, парили в воздухе. С каждым новым словом в мире нарастало какое-то содрогание. Казалось, начинается землетрясение, которое разнесет дом в щепки, а земля вокруг него расколется глубокими трещинами. Но на самом деле не дрогнул листок в цветке на подоконнике, не было даже легкой ряби на воде. Трясло где-то в иных мирах, которые невидимы для нас, но в которых всегда присутствует частичка нашей души.

— А лугзант раст ва! — торжественно и величественно закончил Адепт, взял лежащий рядом с ним его магический кинжал, руны которого светились сейчас раскаленным железом, и погрузил лезвие в воду. К моему удивлению, кинжал не упал, а остался стоять, будто его воткнули в землю.

— Не отрывай глаз от воды! — прикрикнул Адепт, и голос его донесся откуда-то из далекого далека.

Сказал он это вовремя, потому что мной овладело труднопреодолимое желание отвести глаза от ее поверхности. Вода пошла мелкой зыбью и теперь была похожа на озеро, на которое смотришь с высокой скалы. Что-то отталкивало мой взор. Но, сделав титаническое усилие, я не оторвал его. А потом уже не смог бы обвести глаза, даже если бы очень сильно этого захотел. Голубая плоть воды втягивала меня в себя, разрывала мои связи с этим миром И я устремился вперед с нарастающей скоростью через изломанный туннель с серебряными стенками…

Я лежал на скользком льду. Склон был довольно крутой, и при одном неверном движении я заскользил бы вниз. Скосив глаза, я увидел распластавшегося рядом Адепта.

— Теперь наверх, — едва слышно прошептал он, но даже эти слова дрожью прокатились по окружающему миру.

Лед, на котором мы лежали, готов был расколоться и обрушиться в бездну Воздух тоже пришел в движение, завибрировал-вот-вот он в гневе разразится грохотом и молниями. Замерцал мягко льющийся со всех сторон свет, и я почувствовал, что он может слиться в ослепительный шар, который испепелит незваных гостей и оставит от них лишь горсть пепла.

Всем телом я вжался в лед. Моя щека и руки ощущали его обжигающий холод Я ждал смерти. Но через минуту все успокоилось. Адское эхо затихло. Я чуть было на радостях не проговорил «Слава Богу», но вовремя прикусил язык. Слова, произнесенные в полный голос, наверняка взорвали бы тут все.

Адепт глазами указал мне наверх. Я сделал движение. Склон завибрировал, но мне удалось продвинуться на несколько сантиметров. Потом еще немного. Так, теперь нужно подождать, пока все затихнет и успокоится, и преодолеть еще несколько сантиметров.

Где мы находимся? Что за пространства раскинулись вокруг нас? Я мог лишь разглядеть искрящуюся, уходящую вдаль поверхность льда и кусочек синего неба наверху.

Еще чуть выше. Еще… Пальцы скользнули, ноги разъехались, и я устремился вниз. Я не мог найти опоры. Я скользил сначала медленно, потом быстрее, теряя с таким трудом завоеванные метры. Я летел навстречу гибели.

В мыслях я уже распрощался с жизнью, и тут моя нога наткнулась на бугорок, соскользнула с него, но я успел зацепиться коленом, замедлив скольжение. Колено тоже сорвалось, однако мне удалось обхватить бугорок руками. Наконец-то я обрел хоть какое-то сцепление со льдом. Спасен!

Теперь передохнуть и снова вверх. Вскоре я наверстал упущенное и устремился выше и выше.

Сколько продолжался наш подъем — точно не знаю. Может быть, пятнадцать минут, а может, и четыре часа. Со временем здесь творилось что-то неладное, я не мог уцепиться за него разумом, как не мог руками удержаться за лед, когда скользил вниз.

Вскоре мы настолько приноровились к плавным, размеренным движениям, что я начал забывать об опасности и совершил ошибку. Я всего лишь дернулся чуть сильнее — и окружающее пришло в движение. Начал разрастаться утробный рев, как при селевом потоке, в лицо пахнуло обжигающим дыханием, волосы встали дыбом. В районе позвоночника начала формироваться колющая боль. Минута, другая… Буря нарастала. Боль росла…

И вдруг буря и боль ушли…

Опять мягко, избегая резких движений, надо было ползти по склону. К какой-то неведомой цели, И пришел миг, когда пальцы, вместо обжигающего, пробирающего до самых костей льда, ощутили мягкую, пушистую, теплую поверхность. Это был поросший мхом камень. Я подтянулся, напрягся, с трудом выбрался на ровную площадку и осторожно разогнулся.

— Нам повезло! — во весь голос произнес Адепт.

Я втянул голову в плечи, ожидая страшнейшего удара стихий. После таких громких слов на нас должен был обрушиться весь этот мир. Но не обрушился.

— Не бойся, — успокоил меня Винер. — Мы преодолели самую трудную часть — склон, разделяющий миры. Теперь мы здесь. Можно говорить, кричать, махать руками. — Он притопнул ногой и… И ничего!

Я огляделся. Странно, в первые секунды я не видел ничего, кроме площадки, на которой мы стояли, дальше было какое-то голубое, с синими всполохами мерцание. Постепенно глаза стали привыкать, и, как при наведений резкости в подзорной трубе, цветные блики, огненные зигзаги начали обретать формы, стали проступать контуры мира. Вскоре нашим глазам предстала поразительная картина.

Мы стояли на гребне горы. А вокруг простиралась ни с чем не сравнимые по размерам и величию гигантские горы, прорезавшие долины и море вдали. Горы эти были изумрудные и красные, зеленые и фиолетовые, сверкающие в лучах льющегося со всех сторон света. Одну из них обвила переливающаяся всеми цветами радуги змея с рогами и перьями на голове. Ее шея монотонно раскачивалась из стороны в сторону. Длина змеи достигала многих миль. Но она не была самым невероятным существом здесь. У кромки моря наскакивали друг на друга, потом окунались в воды и снова сплетались в жутком, и вместе с тем грациозном танце два дракона. Удары их крыльев вызывали такие волны, которые сразу могли бы потопить целый флот. Слева от нас обрушившийся снизу вверх водопад разбивался о похожую на гроб скалу. Чей-то плавник, размером с Кельнский собор, прорезал поверхность изумрудного моря. Корабль, похожий на парусник из самых красивых потаенных снов, плыл через круглое черно-красное горное озеро, время от времени выпрыгивая, как огромный кит, из воды, и тогда с него катились вниз алмазные струи. Две птицы, по сравнению с которыми птица Рух показалась бы жалким полудохлым цыпленком, парили в вышине, а рядом с ними зигзагами летел загадочный треугольный серебряный предмет.

Но самое поразительное находилось за нашими спинами. Когда я оглянулся, то увидел на горизонте город. Но это был необычный город. Он завораживал тем, что постоянно менял свои очертания. Только что в нем были храмы с быками и крылатыми драконами, вздымались вверх уступчатые пирамиды, и вот уже их сменяли ажурные дворцы, замки, неприступности и красоте которых позавидовал бы любой феодал. Вслед за этим появились гигантские черные утесы и устремленные в небо стрелы, с трудом верилось, что это здания, но это были именно они. Их сменяли сооружения разных цветов и таких замысловатых форм, которые просто не укладывались в голове.

— Ох, — прошептал я. — Что же это такое? Неужели все это существует на самом деле?

— Что значит — существует? У этого города тысяча, да что там тысяча, бесконечное число граней, уходящих во многие миры.

— Такой красотой можно любоваться вечно!

— Кому-то это удалось. Многие попались в ловушку и навсегда остались здесь. Я им не завидую… А нас встречают!..

Он смотрел на кого-то за моей спиной. Я обернулся и увидел белую птицу с длинным клювом и раскосыми человеческими глазами. Ростом она была с меня.

— Что вам надо? — послышался равнодушный голос, звучавший сзади, спереди, отовсюду, как глас Божий.

— Мы хотим знать настоящее. Мы хотим знать грядущее, Мы хотим получить защиту и силу, ибо наши силы уже на исходе, — выпрямился Адепт.

Птица расправила крылья.

— Идите за мной, — заклекотала она. И резко взмыла вверх, уходя в голубое небо.

— Как за ней? — не понял я.

— Не спрашивай, а делай — главная заповедь в этих краях. — Адепт подошел к краю обрыва, оттолкнулся ногой и… полетел вслед за птицей.

Я не верил, что мне удастся проделать то же самое, но, когда я оттолкнулся ногой, скала осталась внизу. И я понял, что здесь решают все не мышцы, крылья или острые клыки — тут все зависит от воли.

Горы проплыли внизу, и когда я смотрел туда, то видел вещи, которые перечислять нет смысла. Все видимое находилось в постоянном движении. Там происходили самые невероятные метаморфозы, в которые вовлекались и живые существа, и деревья, и неживая (неживая ли?) материя. Там можно было увидеть все, что только в состоянии помыслить себе человек. И то, чего он не в состоянии представить. Это было и прекрасно, и пугающе. И оставляло отпечаток, вызывало отклик в лучшее, словно картина великого живописца.

Неожиданно мы очутились на голой скале. Когда мы ступили на нее, свет, льющийся со всех сторон, начал меркнуть, и вскоре этим миром овладела тьма, в которой лишь угадывались очертания великих гор. Но то, что происходило рядом, я видел очень ясно. Под ногами у нас был узорчатый пол, которого не сыщешь ни в одном дворце. В центре виднелось углубление с прозрачной водой, на дне его находился золотой песок и кораллы самых удивительных форм.

— Говорите, — послышался голос, и я не мог понять, какой он тональности, как он звучит Он просто звучал — и все.

— Что будет с нами? Удастся ли нам выполнить возложенную на нас миссию? Если нас ждет смерть, где нам надо готовиться встретить ее? — спрашивал Адепт. Он говорил медленно, будто стремясь, чтобы его поняли.

Птица ударила клювом о землю. Вода вскипела, помутнела и на глазах превратилась в зеленое болото.

— Ваше будущее нам не дано видеть, — проклекотала птица.

— Почему? — спросил Адепт. — Оно закрыто? Если закрыто, то кем? Разве мы не обладаем правом, священным для этих мест, — правом знать все?

— Оно не закрыто. Его пока просто нет.

— Как? — пораженный, воскликнул Адепт.

— Оно еще не определено. Ваша линия судьбы переплетена с тысячами других. У вас есть выбор. От него зависят эти линии и, возможно, судьба всех людей Земли.

— Эта весть необычна, — покачал головой Адепт. — Тому, кто смог взобраться на скалу Оракула, удается узнать даже исход битв в точках Лимпериума. И такой запрет… Это значит, мы в судьбоносном русле, — он обернулся ко мне, его глаза как-то болезненно горели, он был возбужден. — Эрлих, такое дается очень немногим.

— Что ты еще хочешь знать, человек? — осведомилась птица.

— Где наш враг? Что он делает? Как найти силы, чтобы бороться с ним?

— Смотри.

Болото превратилось в лед. В нем отражалось ясно и четко помещение со сводчатым потолком, сыплющий искрами шар вместо свечи на столе и Хранитель, листающий огромную книгу с тонкими страницами. Робгур что-то шептал себе под нос. Мудрость и сила исходили от него.

— Хранитель, — прошептал Адепт. — Он сейчас думает о нас. Эти мысли никогда его не покидают.

Робгур был погружен в чтение. Неожиданно он дернулся, как от удара, выпрямился, огляделся настороженно, как оглядывается, принюхиваясь и поводя ушами, охотничья собака, почуявшая дичь Он встал, прошелся по комнате… Убедившись, что в ней никого нет, он уселся в широкое кресло из слоновой кости, склонил голову, над чем-то задумавшись. Я боялся его, даже зная, что нас разделяет огромное расстояние и преграды чужих миров. Но для этого исчадия ада не существовало преград.

Хранитель успокоился, видимо, решив, что чувства подвели его. Во всяком случае, мне так показалось.

Но я ошибся.

Миг — и изображение Робгура окуталось тьмой. Скала дрогнула. Белая птица вспорхнула в испуге. Я отшатнулся от ледяной глади. Она пошла трещинами. Из нее выползало в этот мир НЕЧТО, являвшееся одной из составляющих Хранителя, сосредоточением его силы. Оно устремилось к нам, охватывая нас в тиски, питаясь нашей энергией. Неужели, не настигнув нас на Земле, он поймает нас в этом мире, куда мы вовлекли его по собственной глупости? Но кто мог подумать, что он способен на такое?

Он почти овладел нами, когда Адепт, собравшись с последними силами, схватил меня за руку и бросился на покрытый трещинами лед. Ледяная поверхность с оглушительным грохотом треснула и распалась…

И мы снова очутились в нашей комнате. Внутри круга. Сперва мне показалось, что мы избавились от Хранителя.

Наивны тщетные надежды! Он был здесь. Он последовал за нами из того мира. Он не привык упускать добычу.

Нам приходил конец. Он навалился на нас своей мощью. Та тьма, которая набросилась на нас Там, теперь душила нас Здесь, вытягивая все силы. Его Сила только возросла после его пребывания в странном мире. Мы же не ждали его и оказались не готовыми к борьбе с ним.

Адепт был беспомощен. Могучий рывок, когда он толкнул меня на лед, истощил его последние силы. Теперь он лежал на полу, похожий на труп, и кровь застывала в его жилах, глаза стекленели, будто покрывались льдом.

Я не мог двигаться. Я сидел на полу, окаменев, оставшись с сильным, безжалостным врагом один на один. Враг забирал мою жизнь. Пил eejjo капельке, наслаждаясь этим. Мне оставалось жить немного. И за оставшееся мне время я должен был что-то придумать. Но что?

Решение пришло само собой. Из последних сил я сбросил оцепенение, сковавшее мои члены и мысли, и ударил ногой по тазу с водой, в котором еще стоял стоймя клинок. Вода разлилась по полу, прогрохотал гром и затих вдалеке…

А потом залаяли собаки. Налетел порыв ветра и зашуршал в кронах деревьев, шевеля листья и будто забавляясь с ними. И я понял главное — окружающий нас мир больше не был опутан тканью безмолвия. Я любил этот мир. Всей душой… Особенно когда рядом не было Робгура.

Адепт пришел в себя и приподнялся.

— Как ты избавился от него?

— Просто перевернул таз с водой.

— Безумец! Я бы никогда не решился на такое. Нас могло затянуть в водоворот, из которого нет спасения. Тебе улыбнулась удача. Так она еще не улыбалась никому.

— Потомки назовут меня Эрлихом Счастливым. Мне действительно иногда везет.

— Не думаю, что дело тут только в везении. Похоже, ты владеешь такой ипостасью великой Силы, какой мало кто владел. Ты можешь воздействовать на ткань действительности, даже сам не ведая, что творишь.

— Ну да! — кивнул я. — А Хранитель может воздействовать на меня. Теперь он наверняка точно определит, где мы находимся. И нашлет на нас мор и тьму египетскую.

— Не думаю, что все обстоит так плохо. Сюда он пришел за нами из далеких земель, и он точно не знает, куда его выбросило. Так что в результате он не приблизился к нам ни на шаг.

— Не думаю все же, что нам стоит здесь задерживаться.

— До утра можешь спать спокойно.

— Счастлив ты, если можешь заснуть после такого. Я вообще, наверное, теперь никогда в жизни не буду спать.

— Да? — Адепт криво улыбнулся Родной из своих самых жутких улыбочек, от которых мне до сих пор становится не по себе. — Ложись в постель.

Не в силах противиться его настойчивому голосу, я улегся на ложе прямо в одежде.

Адепт опустил мне ладонь на глаза… И я тут же провалился в черный, без сновидений сон.

В солнечный теплый день мы прибыли в Тулузу — оживленный город на юге Франции, расположенный на реке Гаронне — на пересечении торговых путей.

Были времена, когда этот город мог похвастаться независимостью и значительной ролью в европейской политике. Больше тысячи лет назад он являлся столицей королевства вестготов, потом почти полтысячи лет столицей независимого и свободолюбивого Тулузского графства-оплота ереси альбигойцев, считавших, что в мире не одна, а две равновеликих, бесконечно могущественных силы — Бог и дьявол. В результате кровавых альбигойских войн, когда безжалостно вырезались тысячи безоружных еретиков, графство было присоединено к домену французского короля. Сегодня позабывший о былых жарких временах народ здесь был ленивый и медлительный, довольно прохладно относящийся к славе воинственных предков. Горбатые узкие улочки переполняли сонные торговцы, крестьяне и студенты университета. Здесь ощущалась близость Испании, встречалось множество смуглых лиц и черных глаз. В разговоре то и дело проскальзывали испанские словечки.

Мы сняли угол около церкви Сен-Сернен. Гостиница была полна купцов, мелкопоместных дворян, ищущих, кому бы повыгоднее запродать свои ратные услуги в деле лишения жизни себе подобных.

Во всех больших городах у Адепта были единомышленники. Я имел возможность не раз убедиться, сколь широко раскинул свои сети Орден Ахрона и сколь могущественен он был. Большинство из людей, с которыми общался Винер, даже не знали, частью какой силы они являются и какой великой цели служат. Их до глубины души поразило бы, узнай они, кто такой Винер, и они бы лишились дара речи, если бы им стало известно, нити каких сил он держит в своих руках. И уж никто из них никогда не поверил бы рассказу о том мире, в котором мы побывали в «миг немого грохота». Вдруг истинно посвященных мал. Мало кто достоин далеко пройти по пути тайного учения.

Пока Винер ходил по своим делам, я бесцельно слонялся по улицам, с удовольствием отдаваясь во власть нового для меня города, вдыхая его воздух, заглядывая в таверны и лавки. Мне нравилось это занятие. Страшно подумать, сколько я истоптал башмаков, бродя по таким городам, сколько повидал людей с разным цветом кожи, сколько слышал языков, многие из которых научился понимать и даже сносно говорить на них.

Я убил добрую половину дня, пока очутился на торговой площади, где толпился народ, продавались овощи и мясо, глиняные горшки и кухонные ножи, шпаги и шляпы. Стоял привычный в таких местах галдеж: продавцы расхваливали свой товар, шел отчаянный торг, злобно ругались две толстые крестьянки — они уже были готовы вцепиться друг другу в космы. Какой-то мальчишка сграбастал горсть орехов и бросился наутек под дикий крик хозяина, которому, казалось, отрубили палец.

— Лови! Хватай! Держи негодяя! — надрывался хозяин.

Пахло жареным мясом, фруктами и гнилью. Все рыночные площади похожи одна на другую, будь то Лондон, Тулуза или Москва.

— Дорогу! — прокричал господин в камзоле и при шпаге, расчищая дорогу перед солидной дамой.

На краю площади сплошной толпой сгрудился народ. Слышались свист, улюлюканье, одобрительные крики. Я счастливо улыбнулся и прошептал:

— Театр!

Люди обожают глазеть на скоморохов и жонглеров, гистрионов и акробатов. Они любят комедии масок и театры теней, кукол, марионеток. Они в восторге, когда артисты смелы и отчаянны на сцене, они совершают отчаянные и благородные поступки, которые сами обыватели совершить не в состоянии. Театр распахивает большой, грустный или смешной мир крестьянину и ремесленнику, сапожнику и аристократу. Он дает возможность вдоволь посмеяться, посмотреть на все со стороны, отвлечься от голода, нищеты и горестей или праздной тоски, а если зерна падут на добрую почву, даже немного приблизиться к Господу. Каким бы примитивным сюжетом не потчевал автор зрителей и какими бы надуманными ни были кипящие на сцене страсти, они все равно найдут отклик в душах людей, приподняв их немного над серой массой будней.

Я втерся в толпу, и, получая тычки под ребра, начал продираться вперед, при этом выслушав немало ругательств и пожеланий немедленно провалиться прямо в ад. Наконец, я увидел красный занавес, над которым метались тряпичные куклы. Одна изображала толстенного и противного графа Барбарасса, державшего молодую жену чуть ли не на хлебе и воде. Молодой пылкий любовник Франк пытался проникнуть в будуар графини то под видом заезжего монаха, то под видом служанки, переодевшись в женское платье. Сейчас была сцена, когда, зажав новую служанку в углу и гладя матерчатыми руками тряпичную кожу, Барбарасса обещал припасть к ее прелестным ногам. Незадачливый любовник в женском платье пытался отбиться от старого ловеласа, но этим только еще больше распалял графа.

Молодая графиня наблюдала за всем этим со стороны, а потом возопила высоким голосом:

— Ох, если бы он только был так же страстен со мной, как с этим Франком, зачем бы, спрашивается, тогда нужен мне был этот худосочный любовник? О, как мой муж напорист, как он хорош!

Эти слова неизменно вызывали у зрителей восторг.

Когда вожделение графа перевалило через край и он уже готов был овладеть жертвой, молодой ловелас воскликнул грубым голосом:

— Как смеешь ты, негодяй, посягать на мою честь?!

— Такой милый и изящный бюст и такой грубый голос, подобный реву раненого кабана! — обратился граф к публике и с новой силой набросился на лже-служанку. — О, милая, за твой нежный голос я люблю тебя еще сильнее! Раскройся передо мной, цветок моей страсти!

Франк схватил дубину и ударил наивного рогоносца по голове. Тот, охнув, без памяти повалился на землю. Тут резво выскочила графиня.

— Дорогая, хоть несколько мгновений мы сможем побыть вместе. Я так ждал этого часа! — Любовник бросился к графине, а та стала отбиваться.

— Раскройся предо мной, алый цветок моей любви… — пробормотал Франк.

Теперь уже графиня схватила дубину и ударила любовника по голове со словами:

— Прочь, негодяй, мне не нужны твои лобзания. Что ты стоишь, тощий, как щепка, против моего пухленького муженька, против его страсти!

— Ох! — Любовник повалился на землю, вызвав бурю смеха и восторга.

— Приди, приди ко мне, любимый. — Графиня кинулась на пол и принялась жарко ласкать и целовать графа, сжимая его все сильнее в своих объятиях. — Нет лучше тебя, слаще твоей страсти, которую я только что подглядела тайком. Приди ко мне, и пусть расцветет для нас дерево любви!

— Не хочу! — Теперь яростно отбивался граф. — Оставь меня в покое, нет сил таких, чтоб ублажить тебя!

— О нет! Тебя я вновь желаю!

В конце концов граф, не выдержав домогательств собственной супруги, схватил все ту же дубину и ударил жену по голове.

— Ох! — Теперь она упала на землю, вызвав новые крики восторга. Зрители наслаждались этим неприхотливым зрелищем.

— Приди, приди ко мне, любимая моя! — бросился граф к застонавшему любовнику его жены…

В этот момент мне стало не до представления. Кто-то шарил рукой по моему поясу. Тут же мой кошелек, срезанный каким-то умельцем, перекочевал в чужой карман. Действовал этот негодяй настолько виртуозно, что я едва почувствовал его пальцы. Другой, не знакомый с навыками этой публики, вообще не обратил бы на это никакого внимания Я ухватил вора за тонкую, почти детскую руку В моих пальцах, довольно крепких — на недостаток силы я никогда не жаловался — его рука оказалась как в стальных тисках.

— Попался, прохиндей, — прошипел я.

Но он неожиданно мощным рывком вырвался и ринулся в толпу. Я устремился за ним. Не то чтобы я слишком жалел о потерянных деньгах — в последнее время уж чего-чего, а денег было вдосталь, — но мне не нравилось чувствовать себя жертвой какого-то нахального воришки.

Работая локтями, извиваясь так, что трещали кости, я лез вперед. Мешала длинная шпага, которую я в последнее время постоянно таскал с собой, но все же меня разбирало такое зло, что я ни на шаг не отставал от ловкого мошенника в зеленой рубахе и шляпе с опущенными полями. Он явно не рассчитывал на то, что я проявлю столь завидную прыть. Воришка все время оглядывался и наконец отчаянным рывком выбрался из толпы. Напоследок его наградили пинком, он пролетел несколько шагов, плюхнулся на землю, но тут же вскочил и побежал легко и быстро, как вспуганный охотником заяц.

— Держи карманника! — крикнул я.

Никто, естественно, задерживать вора не собирался. Местная публика привыкла к таким историям, происходящим изо дня в день, и все на личном опыте убедились, что лучше не вмешиваться в подобные дела.

Вор перевернул лоток с фруктами, перепрыгнул через гору гнилых помидоров. Он был очень ловок и подвижен. Но и я был тоже ловок, несмотря на свой возраст, и в беге мог дать фору любому молокососу. Я отшвырнул путающегося под ногами мальчишку (возможно, даже сообщника) и перемахнул через забор, за которым только что исчез вор.

Он петлял меж рядов, но я не упускал его из виду и не отставал. Он вновь перемахнул через дощатый стол с горой глиняных горшков, пролез под телегой, опрокинул стол с орехами.

— Будь проклята твоя мамаша — портовая шлюха! — заорал хозяин горшков, которого недавно обокрал шустрый мальчишка и который уже сорвал голос от ругани.

Мы вырвались с рынка на улицу. Карманник не успел увернуться от дамы с крошечной болонкой в руках и сшиб ее с ног.

Я сумел сократить расстояние, но из последних сил. И тут воришка сделал ошибку. Он свернул в узкую улицу с кирпичными домами без окон, заканчивающуюся высоким каменным забором. Попытался перепрыгнуть через неожиданную преграду, но пальцы его соскользнули. Он упал, сильно ударившись коленом и обхватив его руками.

— Ну что, негодяй?! — воскликнул я, переводя дыхание. Отдышавшись, я выхватил шпагу и со свистом рассек ею воздух.

— Вы ошибаетесь, мой господин. Я вовсе не негодяй. Просто рамки нашего циничного общества настолько узки, что в них нельзя сделать и шагу, не рискуя прослыть негодяем. — Он начал приподниматься, потирая ушибленное колено. В его голосе звучали неприкрытые грусть и печаль, вызванные несовершенством современного общества.

— Сейчас я укорочу твой длинный язык! — воскликнул я. — Выбирай, тебя убить сразу или ты желаешь побеседовать с местным судьей?

Убивать я его, конечно, не собирался, но попугать его в компенсацию за потраченные усилия и нервы следовало.

— И то и другое, господин, было бы непростительной ошибкой Я один из немногих оставшихся в мире противников насилия и сторонник того, чтобы над душами людей не висел тяжкий груз собственности, тянущий их прямиком в адское пекло. Я человек, угодный Богу, и тот вряд ли вам будет благодарен за мое убийство, хотя я и сяду в результате рядом с ним за один стол.

— С чертями ты будешь сидеть за столом!

— Кстати, если вы отдадите меня в руки правосудия, то на вас будет в обиде и сам король?

— Почему? — с усмешкой спросил я.

— Потому что на галерах я вряд ли сумею работать достаточно хорошо, что наверняка ослабит флот его Величества. Не так ли?

— Не так. — Я остыл, и злость моя куда-то улетучилась. Мошеннику удалось своими наглыми бесшабашными разговорами развеять мою ярость. — Там есть такой учитель, как плетка, и ее уроки обычно усваиваются всеми.

— Вы не выглядите злым человеком Если все проблему только в кошельке, то, пожалуйста, берите его обратно, хотя лишний груз вряд ли сделает более легким ваш путь. — Вор вынул из своих карманов кошелек и с сожалением взвесил его на своей ладони.

Я снял шляпу и начал обмахиваться ею, решая, что предпринять.

— О! — воскликнул вор, рассмотрев мое лицо. — Это оказывается вы, мой друг! Если бы вы знали, как приятно встретить в этом суетном городе знакомое лицо.

Он в свою очередь тоже стянул шляпу, открывая для полного обозрения хитрую физиономию с кривой улыбкой, обнажающей прекрасные белые зубы.

— А, так это ты, воришка!

— Да, это я — сэр Генри. Правда, вы выразились по поводу рода моих занятий чересчур прямолинейно, что меня немножко коробит… Ох, если бы я знал, что это вы, поверьте…

— Не верю!

— Напрасно. Вы с вашим другом мне сразу понравились, — ухмыльнулся вор — Надеюсь, вы не отдадите старого знакомого в грубые руки городского палача.

— У меня есть желание сделать это.

— Тогда наступите этому желанию на горло. Поверьте, это не лучшая мысль. Вас будет мучить совесть, а ее уколы порой довольно болезненны.

— Черт с тобой, негодяй, я прощаю тебе мой кошель! Но как быть с драгоценностями графини?

— Почему вас так волнует их судьба? Вы так печетесь о благе графини, чье любимое занятие запарывать слуг до полусмерти. Слава о порядках в ее владениях облетела, наверное, уже весь свет.

— Разве это служит тебе оправданием? — возразил я, зная, что в отношения графини он прав.

— Или вам по душе ее любовник, который сам наверняка зарился на эти драгоценности и стащил бы их, если бы я его не опередил?

— А, ладно! Я знаю, что поступаю не правильно, ибо вряд ли ты оставишь столь грязное занятие и найдешь дело, достойное дворянина и честного человека…

— Все в руках Господа.

— Проваливай, мерзавец. И пусть тебя самого начнет когда-нибудь грызть совесть. Когда-нибудь ты все равно будешь наказан — такая жизнь еще никого не доводила до добра.

— Так же говорит и мой исповедник. Он протянул мне мой кошелек.

— Сейчас, когда это легкое недоразумение рас сеялось, как утренний туман, не согласитесь ли вы посидеть со мной и выпить немного доброго вина?

Денег у меня не особенно много, но я найду, чем рас платиться.

— Боже упаси. Я буду пить вино с вором?..

— Будете, мой друг. Я должен сообщить вам весьма важную вещь.

И тут я ощутил какое-то легкое притяжение. Я понял, что должен пойти с ним, что наши пути сегодня пересеклись не напрасно и что в этом есть какой-то скрытый смысл. Я не должен упускать свой шанс. В чем он заключается я пока не понимал. Но я научился за последнее время серьезно относиться к подобным чувствам.

— Хорошо, идем.

Мы нашли столик в прокопченном углу ближайшей харчевни. Надо заметить, что там собрался отпетый сброд, но я привык к таким местам, да и Генри чувствовал себя здесь так же легко и непринужденно, как главная фрейлина на балу у короля.

— Не беспокойтесь, здесь проводят время не только воры, но и люди более почтенных занятий, — заверил меня Генри.

— Кто еще? — полюбопытствовал я оглядываясь. — Наемные убийцы?

— И они тоже, что порой весьма полезно. И вы в этом, возможно, еще убедитесь. Давайте выпьем.

Мы пригубили вино, и я, решив побыстрее завершить эту встречу, требовательно сказал:

— Что такого важного ты хотел мне сообщить? Генри отхлебнул вина и проникновенно произнес:

— Я страшно виноват перед вами. Помните наш разговор, когда мы виделись в первый раз?

— Помню.

— Я жестоко обманул вас.

— В чем?

— Я сказал, что дед мой был отъявленным негодяем. А отец, наоборот, чуть ли не святым человеком.

— Ну и что?

— Это ложь. Это бессовестная ложь. Не только мой дед был негодяем, но и мой родной отец. Он служил у самых кровожадных флибустьеров корабельным врачом и, надо сказать, пользовался у них уважением. Притом не только за свои способности лекаря.

— Это все, что ты хотел мне сообщить?! — разозлившись, воскликнул я и собрался встать и покинуть это место.

— Это главное… Э, куда вы так заспешили? — замахал он руками. — У меня есть еще кое-что для вас, правда, гораздо менее существенное.

— Говори!

— Тот любовник графини, чернобровый испанец, — он сейчас в Тулузе.

— Не слишком приятное известие. Но и не слишком огорчительное.

— Правда? — насмешливо спросил воришка.

— Вся беда в том, что он почему-то увидел в нас твоих соучастников. Думаю, на досуге он смог спокойно поразмыслить и прийти к выводу, что это не так. И вряд ли дурацкие мысли посетят его вновь, если, конечно, он сейчас не увидит меня в твоей компании.

— Это не совсем так. Приехал он сюда вовсе не из-за меня. И не по каким-то своим личным делам. Он идет по вашим следам. Мной же он вообще не интересуется.

Я внимательно посмотрел на собеседника, и как-то сразу, безоговорочно поверил ему. Поверил душой. Что-то мне говорило — вор не врет… И известие меня покоробило. Я ощутил, что за, всем этим скрывалось что-то мерзкое и опасное. Дело тут нечисто.

— Он узнал, где вы проживаете, после чего заявился с визитом к братьям Ришар, — продолжил вор, и я видел, что он хочет, чтобы я верил в его искренность.

— Кто такие братья Ришар?

— О, это удивительные люди. Лучшие представители местной гильдии наемных убийц.

— Та-а-ак! — протянул я.

— Они не любят работать за пределами Тулузы. Думаю, братья заявятся к вам в гости, пока вы здесь.

— Зачем?

— Зачем наемные убийцы являются к жертвам? Конечно, чтобы поговорить с ними о спасении души!

— Мне верится с трудом.

— В конце концов, это ваше дело.

— Как они выглядят?

— Как обычные дикие звери, — Он описал их внешность. Два здоровенных, белобрысых близнеца. Один из них без правого уха.

— Учтите, они не любят работать с помощью ядов, пистолетов и прочих недостойных инструментов. Кистень и стилет — вот оружие дипломированного убийцы. Так они считают. И еще — хитрость, изобретательность, подлость. Они хорошо знают свое дело.

— Мне не очень-то верится в это, — по инерции упрямился я, хотя уже решил для себя сдать все позиции. — У испанца нет никаких оснований стремиться к нашей погибели. Мы с ним встречались всего раз. Недоразумение, небольшая ссора — и все. Для такой ненависти и для таких усилий нужна причина поважнее.

— Значит, они у него есть.

Я поднялся и полез в кошелек.

— Нет, сегодня плачу я, — жестом остановил меня сэр Генри.

— Ну что же. Прощай…

— До свидания. Думаю, мы еще увидимся.

— Надеюсь, не тогда, когда твоя рука будет шарить в моем кармане!

Темнело. Я возвращался в гостиницу, под впечатлением разговора с вором, озираясь и ожидая удара ножом в спину.

Обошлось. Время убийц приходит с заходом солнца. Они — дети Тьмы. Свет им противопоказан, богомерзкие дела творятся по ночам.

Я поднялся по скрипучей узкой лестнице на третий этаж. Там, под самой крышей, находилась только одна наша комната.

Адепт уже вернулся домой.

— Завтра утром, — произнес он, — как только откроются городские ворота нам надо снова двигаться в путь.

— До завтра еще нужно дожить, — возразил я.

— Ты это сказал так, как будто знаешь что-то такое, что неизвестно мне.

— Знаю.

Я подробно рассказал о нашем разговоре с Генри.

— Ты прав, с этим испанцем что-то неладно, — Адепт воспринял сей рассказ очень серьезно и поверил сразу. — Братья Ришар… Если они придут, то сегодня ночью. Вряд ли они будут дожидаться утра. Я знаю таких субъектов. У них весьма своеобразные представления о чести гильдии. Если они подрядились кого-то убить, то сделают это, не откладывая в долгий ящик.

— Тогда подготовимся.

Мы засыпали порох на зарядные полки своих пистолетов, взвели курки, чтобы щелчки не насторожили убийц раньше времени, положила на стол кинжалы и шпаги и погасили свечу. Теперь главное было не заснуть, ожидая зловещих визитеров.

Глаза привыкли к темноте, и у окна в свете луны можно было далее различить стрелки швейцарских часов с голубым циферблатом. Наступила полночь. Потом час ночи. Неужели не придут? Может, они решили приняться за нас в другое время? Или я настолько доверчив, что верю во всякий вздор, которые несут люди, которым нельзя верить даже тогда, когда спрашиваешь — день на дворе или ночь.

Без четверти два послышался осторожный стук в дверь…

— Кого это несет ночью? — сонно пробурчал Адепт, мягко приподнимаясь со стула.

— Это я, Бертранда, дочь хозяина гостиницы, — послышался тонкий девичий голосок.

— Почему ты не даешь нам спать, красотка?

— Вы говорили, что один из вас — врач, — прощебетала Бертранда, и в ее голосе ощущались волнение и испуг.

— Ну и что?

— Нашей постоялице, благородной госпоже де Парэ, стало дурно. Она задыхается. Отец послал к Жану Дюрэ — нашему местному врачу, но тот стар, медлителен и может опоздать. Она заплатит. Только поспешите!

— Подожди минутку, мы оденемся! — произнес я, а Адепт начал разжигать свечу в фонаре. Свет ее показался нам, привыкшим к темноте, довольно ярким.

Я взял пистолет, шпагу, подошел к двери, ногой отодвинул засов и отскочил в сторону.

Дверь с треском распахнулась, и в комнату, как разъяренный бык, которого только что заклеймили горячим металлом, влетел здоровенный молодчик, сжимавший в руке длинный, устрашающих размеров тесак, конец рукоятки которого представлял собой тяжелый металлический шар с острыми шипами. Он еще на входе широко взмахнул ножом, рассчитывая, что острие найдет мягкое человеческое тело. Но там никого не оказалось. По инерции он сделал два шага вперед, за ним в проеме двери выросла вторая фигура — копия первой. Второй гость держал в руке большой топор.

Они сначала не поняли, что происходит. В тишине рыкнули два пистолетных выстрела. Одна пуля пробила первому убийце шею, вторая — грудь. Он по инерции пробежал еще три шага и тяжело рухнул на пол, как падает африканский слон.

Второй убийца с нечеловеческим ревом взмахнул топором и бросился на меня. На открытом месте, в больших залах шпага имеет несомненные преимущества перед топором, но в ограниченном помещении, пожалуй, шансов на успех у нее поменьше. Я успел увернуться от рубящего удара и отскочил в сторону. Адепт хотел кинуться в свару со своим клинком, но я приказал ему:

— Назад! Не лезь!

Это был мой бой. В одиночку больше вероятности выйти невредимым. Если же все трое сцепятся в тесной комнате, в суматохе кому-нибудь из нас обязательно достанется топором. К тому же Адепт обращался с холодным оружием гораздо хуже меня.

Винер тоже правильно оценил ситуацию и отскочил в дальний угол.

Убийца снова взмахнул топором, который, по его задумке, должен был рассечь меня от плеча до пояса, но лишь со свистом рассек воздух и обрушился на крышку стола, отрубив от нее приличный кусок. Я ударил его клинком шпаги по руке, но взмах получился слабый, поэтому лезвие лишь оцарапало кожу и толь ко разъярило врага.

С чудовищной силой вращая топором, он носился за мной по комнате, я едва успевал уворачиваться. Я пропорол ему бок, но он далее не заметил этого. Клинок рассек ему щеку, но и это ни на миг не задержало убийцу. Ришар был сейчас в таком состоянии, что остановить его могла только смерть.

Лезвие топора скользнуло по дуге и впилось в деревянный подоконник. Оно на секунду застряло там. Воспользовавшись заминкой, я рванулся в сторону, а потом, вложив в удар всю силу, вонзил шпагу в грудь Ришара.

Убийца выпрямился. Я ожидал, что он рухнет, но он как ни в чем не бывало выдернул топор и снова ринулся на меня. Должно быть, удар мой был не слишком точным и не задел жизненно важных органов.

— Убью! — взревел Ришар.

Я отпрыгнул назад, перед моим лицом молнией промелькнул топор. Не дожидаясь нового удара, я сделал выпад и еще раз вонзил убийце шпагу на этот раз точно в сердце. Если он и сейчас выживет, значит, он заговорен!

Ришар будто наткнулся на стену, постоял, раскачиваясь, потом рухнул на колени, поднял на меня глаза, в которых плясал свет фонаря.

— Я и с того света приду за тобой, — захрипел он, после чего растянулся на полу. Из его рта истекала струйка крови.

— Упокой Господь твою душу, хотя ты уже при жизни отдал ее Тьме, — устало произнес я, вытирая кровь на руке. Рана была пустяковой. Топор лишь чуть задел кожу.

Адепт выскочил в коридор и вскоре притащил за руку хныкающую от испуга хозяйскую дочку.

— Теперь расскажи нам, Бертранда, какой это госпоже де Парэ настолько плохо, что она не может ждать до утра.

— Простите, господа, я не виновата. — Бертранда хотела упасть на колени и обнять ноги Адепта, но он крепко держал ее за плечо. — Они пообещали убить моего отца и сестру. И они бы убили их. Братьев Ришар здесь знают все. Знали…

— Вся твоя семья и ты — трусы и предатели!

— Нет, мы просто маленькие, ничтожные люди, чья жизнь недорого стоит. Но от этого нам не меньше хочется жить.

— Ты же обрекла нас на верную смерть.

— Нет, они поклялись, что только ограбят вас и немного проучат…

— Пусть грех этот будет на твоей совести, ибо и тебе придется отвечать на последнем Божьем суде за свои прегрешения.

Бертранда всхлипнула, размазывая слезы по щекам…

Мы вынуждены были задержаться в Тулузе еще на день, пока исполнялись необходимые полицейские формальности. В общем-то дело было ясное, и даже судья сказал:

— Вы отобрали работу у моего палача. Ему рано или поздно пришлось бы проверить шеи братьев Ришар на прочность.

— Почему же он не потрудился над их шеями до нас?

— О, наша работа полна различных заковырок и тонкостей. И мы не можем предавать людей казни лишь потому, что все знают об их преступных наклонностях. Нужны были явные свидетельства, а против братьев Ришар их как раз и не было.

«Врешь. При желании вы вполне можете обходиться без излишних формальностей. Просто эти убийцы не слишком интересовали вас, поскольку не докучали лично вам и другим высокопоставленным господам, правившим в этом городе», — подумал я, но, конечно же, вслух ничего говорить не стал.

— Их трижды на дознании подвергали самым суровым пыткам, — скучающе пожаловался судья. — Но надеяться разговорить их с помощью пыточных щипцов то же самое, что этим же инструментом пытаться добиться откровенности у дубового полена. Они были совершенно нечувствительны к боли и переносили ее без звука. А потому по сложившимся правилам признавались невиновными.

Бюрократические формальности могли затянуться на несколько дней, но нам нельзя было задерживаться так долго. Вместе с тем отъезд без разрешения властей Тулузы мог повлечь за собой неприятности. За нами могли даже выслать погоню. Поэтому пришлось искать иные пути решения этого вопроса. В таких случаях ничто не служит достижению взаимопонимания лучше чем золотые монеты. Судья считал так же. И все было улажено довольно быстро. Решение гласило: приезжие действовали правильно, прикончив во время откровенного разбоя двух мерзавцев, что послужило не только торжеству справедливости, но и очищению города от тех, кто позорит его.

На дознании мы умолчали о том, какую роль в этой истории играл черноволосый идальго. Но некоторое время мы потратили на то, чтобы выяснить, где он сейчас находится. Удалось отыскать захудалую гостиницу, где он проживал, но он съехал оттуда еще вчера, и следы его затерялись. Дай Бог, не встретиться с ним вновь. Никогда.

Опять дорога, вьющаяся среди лесов и полей, зеленых полей и серых скал. Снова привалы в чистом поле и костры в ночи, к которым тянет разный люд — странствующих монахов, лекарей и крестьян, возвращавшихся из города. Кто бы ты ни был, должен соблюдать закон — разделить со случайным встречным сыр, вино и хлеб. И ты знаешь, что он обязан сделать то же самое. Неважно, что завтра вы можете стать врагами. Вечером у костра вы добрые собеседники, судачащие о делах государей и подданных, о том, что происходит в далеких странах и соседних городах.

И вот позади осталась Франция. Мы ступали по землям, принадлежащим испанской короне. Мне приходилось не раз бывать здесь раньше, и я любил эти края. Ах, Испания! Это бурные, порожистые реки и вольготные плоскогорья со степной растительностью. Это горы, простирающиеся через всю страну, и разбросанные в иссушенных солнцем бескрайних просторах оазисы. Это гордые люди с горячей кровью, которые могут быть сентиментальными, добрыми и открытыми или жестокими и безрассудными. Да, Испания — это и красные тряпки в руках тореадоров, и яркие костры, пожирающие еретиков, приговоренных к аутодафе святой инквизицией. Да, да, ведь Испания еще и свора иезуитов, прославившихся небывалым коварством и распустившим свои цепкие щупальца по всему свету. Лучшая в мире пехота — тоже Испания. И великие географические открытия. Но и позор, который принесли ей конквистадоры, от описаний зверств которых стынет кровь в жилах. Светлые дни и ночи, жестокость и сострадание, добро и зло — все в контрасте на этой земле. Ну а кроме всего прочего, Испания — это окраина Европы, которая уже сотни лет пытается, порой небезуспешно, стать ее центром, равно как и центром всего мира.

Путь наш лежал через Пиренеи, самый высокий пик которых гораздо ниже пиков этой же Европы, не говоря уже о величественных азиатских горах.

На высоте царила благостная прохлада, но, когда мы спускались вниз, нас терзало солнце и мучила жажда. Начало лета в этом году выдалось очень жарким.

Население относилось к нам вполне доброжелательно. Говорили здесь на искаженном португальском языке, который вполне доступен моему пониманию. Испания — многоязычная страна. Здесь можно услышать и испанскую, и баскскую, и каталонскую речь. Все эти диалекты знать довольно затруднительно.

Мы преодолевали перевалы и горные реки, неторопливо, но неумолимо двигаясь вперед. Мы не спешили, поскольку поспешность порой хуже опоздания.

Дорога не слишком сильно утомляла нас. Мы не испытывали нужды в деньгах, и, значит, у нас не было и проблем с ночлегом, продовольствием, лошадьми.

Я настолько свыкся с дорогой, фырканьем лошадей, стуком копыт, что порой мне казалось, дорога эта не кончится никогда. А может, это и неплохо? Может, именно в дороге кроется тот смысл существования, который многие люди ищут всю жизнь и не могут найти?

Впрочем, иногда вечерами меня одолевали привычные страхи, и я ждал, что вот-вот Хранитель явится перед нами во всей своей сатанинской силе. Он придет осколком кривого зеркала, дуновением урагана, зыбким клочком тумана. Придет, чтобы забрать нас в свой холодный, страшный, неустойчивый мир. Однако днем, при ярком свете, все это забывалось, и вообще древние Ордена, магические заклятия, закрытый для людей Абраккар — все это казалось нереальным. Но какие бы меня чувства ни одолевали, все равно дорога наша вела в город городов, и, если нам повезет, она приведет нас туда.

— Сегодня мы будем в Сарагосе, — сказал однажды Адепт. Этот город на реке Эбро славился величественными, богатыми дворцами, огромным готическим зданием биржи, воздвигнутым лет сто тому назад. Это был красивый, богатый торговый и административный центр провинции, а заодно и всей северной Испании.

Мы рассчитывали провести в Сарагосе дня два, осмотреться, разузнать последние новости. Тем более и здесь у Винера были дела. Его занимали в последнее время какие-то расчеты, и на привалах он вычерчивал на земле знаки, которые сверял с двумя книгами, с которыми не расставался ни на миг. Когда мы прибыли в город и нашли место для ночлега близ торговой площади, Адепт достал бумагу, чернильницу с пером и углубился в дальнейшие вычисления. Иногда он шептал какие-то слова, замирал, проводя так с полчаса, после чего опять начинал писать. Окончил он свои занятия поздним вечером и удовлетворенно отметил:

— Это довольно утомительно. Но в труде разума и состоит главный смысл бытия.

— Что ты высчитывал?

— В очередной раз пытался приподнять завесу над тайной нашего будущего.

— Успешно?

— О да! Я недаром потратил время на столь сложные расчеты. Думаю, кое-какой успех есть.

— И что же ты прочитал в книге судеб?

— Что наше будущее не стало определеннее с тех пор, как мы побывали на скале Оракула.

— И это все? Невелики же твои достижения.

— Ну почему же. Это знание ценно само по себе. Становится понятно, что мы с тобой — важные звенья в мировой цепи событий. Не так много людей наделены свободой воли и способностью самим определять свои судьбы. И уж совсем немногим дано по-настоящему распоряжаться судьбами других. Даже короли и тираны — всего лишь марионетки.

— Тряпичные куклы, — кивнул я, припомнив спектакль, который видел недавно.

На следующий день я по привычке отправился исследовать город, толкаться среди людей, прислушиваться к разговорам, вглядываться в лица. Еще раз я подтвердил наблюдение, общее для всех континентов, — ближе к югу становится более горячим не только солнце, но и людская кровь. Разговоры южан настолько эмоциональны, что где-нибудь на севере подобные бурные излияния чувств могли бы послужить поводом для хорошей потасовки, а здесь они воспринимаются как нечто обычное.

Естественно, я заглянул и в трактир, надеясь поболтать с кем-нибудь из завсегдатаев. По обыкновению своему уселся за стол в углу, чтобы насладиться видом самых разных посетителей, проникнуться мерным течением чужой для меня жизни. Кроме того, в углу — сидеть предпочтительнее, потому что никто не всадит тебе в спину нож и, в случае чего, легче драться.

Едва я пригубил стакан, как ко мне подсел статный, богато одетый черноусый испанец, пальцы его были усеяны перстнями. Я без труда определил, что он из купеческого сословия. Вскоре оказалось, что, не в пример многим другим представителям этого цеха, он учтив и образован. Испанец был слегка пьян и поэтому разговорчив. Он поздоровался и осведомился, не разделю ли я с ним кувшин, на что я согласился.

— Хозяин, принеси-ка нам настоящего крепкого вина из самого дальнего угла твоего погреба! — крикнул он. — Это красное пойло — сироп для детей!

Тут же на нашем столе появилась пыльная бутылка.

— Вижу, вы чужестранец.

— Да, немец.

— Это на другом конце света, но мне доводилось бывать в ваших холодных краях… Хочется побеседовать с человеком издалека. Надоели скучные и ленивые горожане. Эти бедные идальго, мечтающие об одном — поживиться, не затратив сколь-нибудь значимого труда. Эти купцы, думающие только о наживе. Эти ростовщики, ремесленники, крестьяне, их объединяет общая забота — набить брюхо и заработать побольше реалов. И даже представители святой церкви думают о том же самом.

— Вы неосторожны, — укоризненно произнес я.

— Да? Но нас никто не слышит. В этом я усомнился: купец дон Санчес говорил достаточно громко, а инквизиция в Испании создала чрезвычайно развитую систему наушничества и шпионажа. Причем слуг Господа всегда интересовали богатые горожане. Впрочем, в последние десятилетия нравы святых отцов сильно смягчились, и подвиги великого инквизитора Торквемады, при котором двести лет назад сожгли почти десять тысяч еретиков, ушли в прошлое. Хотя до сих пор продолжают умирать на кострах люди, уличенные непонятно в каких грехах. До сих пор опасно распускать в Испании язык сверх меры. Молчание — залог долгой и спокойной жизни. Но подобная жизнь скучна и уныла, поэтому нигде в мире даже при страшных тиранах, никакие языки не спрятаны за зубами достаточно надежно.

— Вы первый раз в Сарагосе?

— Был одиннадцать лет назад.

— Одиннадцать лет назад? Так давно? Наверное, вы были еще ребенком?

— Ну что вы Я просто молодо выгляжу. На самом деле мне уже за сорок.

— Сорок — это очень много. Вы опытный, похоже, много повидавший человек, — кивнул дон Санчес. — Эх, Сарагоса — великий город! Ему Бог знает сколько лет, и он всегда был великим городим. Еще при римлянах он был великим городом.

«Вряд ли, — подумал я. — Насколько я читал в книгах, город действительно основан римлянами еще при жизни Иисуса Христа. Но в те времена это была обычная дыра».

— Испания катится вниз, — вздохнул купец. — А всему виной то, что столицей избрана эта проклятая крысиная свалка, именуемая Мадридом. Почему он должен быть столицей?

— Так уж получилось.

— Это несправедливо! Сарагоса всегда была главным городом Арагоны, а значит, и всей Испании. Кто бы что ни говорил, но именно отсюда началось изгнание мавров, завоевавших наши земли и люто ненавидевших христианский люд!

— Реконкиста, — кивнул я.

— Точно!.. Именно здесь было королевство Арагон, устоявшее в самых страшных битвах с этими смуглыми врагами. Наши воины завоевателями вступали в Сицилию и Сардинию, Неаполь и Валенсию и присоединяли эти земли к королевству. Наши предки были героями. А наши современники проиграли англичанам битвы при Гохштедте. Каково, а?

— Это весьма прискорбно.

— И все из-за того, что столица находится в эчом проклятом Мадриде. Вспомните, дружище, откуда пошла Испания. Та проклятая династическая уния Арагона и Кастилии. Именно из этого союза родилось государство Испания.

— И было это в одна тысяча четыреста семьдесят девятом году от Рождества Христова, — поддакнул я.

— Я сразу рассмотрел в вас знающего человека.

Мы просидели с ним еще час, одолевая новые и новые порции прекрасного испанского вина. Дон Санчес оказался интересным собеседником, отлично знающим историю и географию. Но мне время от времени приходилось утихомиривать его, когда речи испанца становились смелыми настолько, что явно начинали угрожать нашему благополучию. Ведь я уже говорил, что в этой стране не особо церемонятся с теми, кто без должного почтения упоминает короля и святую церковь.

— Ну что же, пожалуй, мне пора, — сказал я, поднимаясь и чувствуя, что мир утратил изрядную долю своей устойчивости, которой еще недавно обладал в полной мере.

— Если захотите еще побеседовать с неглупым человеком, которых, к сожалению, так немного осталось в Сарагосе, в любой таверне, в любом конце города спросите дона Санчеса, и вам подскажут, как меня найти.

— Обязательно воспользуюсь вашим предложением…

Покачиваясь, я вышел из таверны и решил немного пройтись, чтобы выветрить хмельные пары из головы. Дело близилось к вечеру, жара спала, подул свежий ветер…

Мне по большому счету было все равно куда идти. Я шел, покачиваясь, и будто со стороны наблюдал, как текут куда-то назад улицы. Позади остались людные кварталы, и меня занесло в окрестности порта. На глаза начали попадаться личности, о которых можно сказать только, что их прошлое черно как смоль, настоящее преступно, а в будущем их ждут неласковые руки палача. Я ощущал на себе косые взгляды и понимал, что многие из этих типов не прочь на зуб попробовать золото из моих карманов и особо ней будут колебаться перед тем, как пустить в ход нож. Они везде одинаковые, и в Лиссабоне, и в Берлине, и в Париже. Но я их никогда не боялся, немало отправив этих животных на тот свет быстрым ударом кинжала.

Наконец, предметы обрели ясность. Я немного протрезвел от свежего речного воздуха и решил пробираться к гостинице… Вот тут-то все и началось.

Войдя в узкую немощеную улочку, заканчивающуюся глухим тупиком, я столкнулся с компанией оборванцев, позорящих своим нравом и обликом звание человека разумного.

Сперва мне показалось, что эти подгулявшие приятели стоят в уголке и думают, в какую еще гавань держать курс, но затем меня что-то насторожило в их поведении. Одетый в лохмотья громила, чем-то похожий на свирепую африканскую обезьяну, сжимал горло низенького, тощего и жалкого на вид человечка, одетого, р зеленую рубаху и черные шаровары. Похоже, громила решил приложить все усилия, чтобы ближе познакомить беднягу с тем светом, о котором многие наслышаны, но никто не может похвастаться путешествием туда и возращением обратно. Двое других мужчин — высокий, в белой, тонкого сукна, рубахе, красных штанах и шпагой на боку, и бесформенный, дышащий с одышкой толстяк в куртке с оборванными рукавами — любовались происходящим. Они с интересом ждали неизбежного конца жертвы.

Это действо происходило в полном безмолвии, совершенно несвойственном подобным дракам. Нетрудно было догадаться, что троица затащила сюда бедолагу, чтобы хладнокровно и бесстрастно его прикончить. Все выдавало в них людей, привыкших к подобным делам и не считающих их чем-то зазорным.

— Эй! — крикнул я. — Что это вы там затеяли?

— Пшел вон отсюда! Я — Роберто Рапозо! — небрежно бросил в ответ мужчина со шпагой и повернулся досматривать интересное зрелище, будучи уверенным, что его имя скажет само за себя.

У низкорослого не было никаких шансов вырваться из громадных лап убийцы. Было непонятно, как он жив до сих пор. И тут произошло то, что просто не могло произойти. Жертва разжала руки, сжимавшие горло, оттолкнула своего противника, а потом с размаху ударила его сухоньким кулачком в челюсть. Раздался треск, будто столкнулись две телеги, и на землю глухо ухнул многопудовый мешок. Громила потерял сознание.

Под грязные ругательства в руках убийц мелькнули клинки. Я видел, что при всем проворстве и непонятной силе бедняга вряд ли смог бы с ними справиться. Христианский долг требовал вмешаться.

— Оставьте его в покое!

— Чей это голос? — усмехнулся высокий. — Из какой выгребной ямы прилетел он, чтобы терзать мой нежный слух?.. Уходи, глупец, Я же сказал, что я Красный Роберто. И это свиное отродье — моя законная добыча.

— Я тоже сказал — оставь его! Или мы будем драться!

Роберто был несказанно удивлен моим непониманием. Он привык, что его имя само по себе является оружием.

— Тогда мне придется убить и тебя, — пожал плечами негодяй.

Тем временем поверженный громила начал приподниматься с земли, вытаскивая из-за пазухи металлическую палку. А двое его приятелей бросились на меня.

Впрочем, громилу снова успокоил двумя ударами низкорослый. Я же, со свистом разрубив шпагой воздух, рубанул по руке толстяка, отсекая ему палец. Тот жалобно и сипло заскулил, прислонился к кирпичной ограде. Роберто же, выхватив шпагу, яростно обрушился на меня.

Эх, если бы злость могла заменить моему противнику искусство фехтования!.. Два выпада я отбил без особого труда, а потом, резко выбив шпагу из его рук, полоснул по щеке, чтобы немного охладить его пыл. Левой рукой я приподнял шпагу бандита за эфес и резким ударом сапога переломил ее пополам. Мне не составило бы труда разделаться со всей троицей, но без особых на то причин я никогда не проливал крови.

— Брысь отсюда, собачье племя! — крикнул я. Ни слова не говоря, Роберто помог подняться громиле. Троица, выглядевшая весьма жалко, поплелась прочь. Когда нас разделило достаточное расстояние, Роберто крикнул:

— Теперь ты мертв! И тебе не поможет никто, вступись за тебя хоть сам архангел Гавриил.

Они скрылись с глаз.

Спасенный мною человек произнес совершенно спокойно:

— Думаю, Эрлих, нам лучше поспешить. Вскоре Роберто заявится сюда со стаей таких же вонючих тараканов, как и он сам. Он не относится к добрым людям Сарагосы.

— Генри, это опять ты! — Теперь я мог спокойно рассмотреть спасенного, Ну конечно же, это Генри Джордан — давно не виделись!

— Не скрою — это опять я.

— Объясни, что эти шакалы хотели от тебя.

— Не время. Бежим!

Он неплохо знал город. Мы мчались по таким закоулкам, что трудно даже поверить в существование подобных в Сарагосе. Наконец мы очутились па окраине в замусоренной пустынной оливковой роще, и Генри сел на поваленное дерево. Отдышавшись, он сходу бросился изливать слова благодарности и извинений за доставленное мне небольшое беспокойство.

— Ничего себе — «небольшое беспокойство», — законно возмутился я. — Мне пришлось драться из-за тебя со стаей волков. Что они от тебя, черт побери, хотели?

— Они вообразили, — что обязаны мне некоторым уменьшением своей клановой казны…

— Ясно! Ты просто обворовал их! А я — то, не щадя жизни, защищал тебя.

— Эрлих, вы мне нравитесь, поэтому я вам открою еще один секрет. В прошлый раз, когда я вам говорил, что отец мой был негодяем, я тоже сказал не правду.

Не только мой отец и дед были отпетыми мерзавцами, но и я сам. Я с детства не моту пройти мимо чужого имущества, которое просто вопиет, чтобы я прихватил его.

— Это я успел заметить.

— Но не думаю, что взял большой грех на душу, обворовав друзей Роберто. Эти деньги добыты преимущественно кражами и грубым насилием, которое, кстати, глубоко ранит мою душу и к которому я лично никогда не прибегал.

— Роберто — разбойник?

— Не только. Он глава бандитского клана этого города и окрестностей, король сумерек. Даже сильные мира сего, купцы и знать не могут себе позволить не считаться с ним.

— И все же ты осмелился запустить руку в его карман.

— Только в результате прискорбного материального состояния — ветер гуляет в моих карманах…

— Как?! А драгоценности графини?

— Их было не настолько много, чтобы я не сумел их спустить в карты длиннорукому Жерару, который в игре не человек, а бес… Кстати, дело не только в моем печальном безденежье, но и в том, что я не люблю людей, руки которых обагрены кровью. Воровство, согласитесь, в какой-то мере искусство, особенно когда крадешь у тех, у кого все равно не убудет.

— Сомнительная философия.

— Хотя и достойная уважения… Но разбой и убийство — смертный грех, поэтому я предпочитаю не брать в руки оружия.

— Кстати, о руках. Как ты умудрился свалить того громилу?

— Ну, это лучше показать. Я по дороге видел одну штуку. Подождите, мой друг.

Он вскоре появился. На его ладони лежала обыкновенная лошадиная подкова. Он взял ее двумя руками, напрягся. К моему изумлению, я увидел, что подкова сгибается. Генри отбросил ее в сторону.

— Господь наделил меня не только чуткими, но и чрезвычайно сильными пальцами. Но вернемся к нашим делам. Роберто обязательно перевернет весь город и рано или поздно найдет вас. Рекомендую поступить так же, как я. А я намерен ни на миг не задерживаться здесь. Чем дальше вы будете в ближайшее время от Сарагосы, тем больше возможностей того, что в будущем я сумею вам поведать еще какие-нибудь тайны из жизни моей дружной семьи.

— Ты прав, и мы последуем твоему совету.

— Кроме того, если меня не обманывают предчувствия, вам грозит нешуточная опасность еще с одной стороны.

— Какой?

Последовавшие объяснения показались мне абсурдными фантазиями.

— Не верится.

— Ну, смотрите! — пожал плечами Генри. — Вы еще попомните мои слова.

Тут мы расстались… А вскоре лошади уносили меня и Винера прочь от Сарагосы.

Мы пробирались окольными путями, так как король ночной Сарагосы Роберто уже наверняка через своих ночных крыс установил мою личность, и мог проявить расторопность, организовать засады на дорогах.

Через несколько дней мы решили, что достаточно удалились от тех мест, где до нас могла бы дотянуться длинная рука Красного Роберто. Наше путешествие снова вошло в спокойное русло. Дни мерно, как река, струились за днями, солнце падало за горизонт и поднималось снова, а мы все двигались вперед.

К югу климат становился жарче, а расстояния между населенными пунктами все больше. Постелью нам чаще служила земля. Мы предпочитали двигаться утром и вечерами, поскольку дневные часы жгло как в печке. Это время в Испании называют сиестой, когда никто не работает, люди нежатся в тени у фонтанов, не вылезая на солнце и не рискуя получить солнечный удар.

В тот вечер нам повезло Мы добрались до очередного постоялого двора, которого уж по счету на нашем пути. Мрачное двухэтажное здание стояло у подножия горы. Сгорбленный под тяжестью лет хозяин с тремя сыновьями обслуживал свое хозяйство. Он не особенно процветал, поскольку не так уж много путников заглядывали к нему на огонек. Старик сразу сообразил, что у нас водятся деньги, потому был готов целовать землю у наших ног.

Мы плотно поужинали — сын хозяина специально сбегал в соседнюю деревню за свежими продуктами и вином. Затем поднялись на второй этаж, где нам отвели просторную, но скудно обставленную комнату.

— Неплохо бы отдохнуть здесь пару деньков, — вздохнул я. — Мы слишком устали за последнее время, когда скрывались не только от Хранителя, но и от этого Роберто.

— Нет, — ответил Адепт. — Не стоит рисковать.

— Ты прав. Но все же чертовски хочется немного отдохнуть.

На улице стемнело. Та ночь была какая-то мрачная и недобрая. Узенький серп месяца едва разогнал черноту. Шумел порывистый ветер. Самое время было упасть на мягкую постель и отдаться объятиям сна. Но душу тревожили дурные предчувствия. Я видел, что и Винер неспокоен.

— Пожалуй, нам сегодня не стоит смыкать глаз, — предложил Адепт.

— Похоже, мои надежды на крепкий сон и хороший отдых не оправдываются.

Я не знал, что случится. Но что-то должно было случиться обязательно. Такие ночи созданы для того, чтобы выкликать темные силы..

Посреди ночи в дверь негромко, но требовательно постучали. Мы встали по обе стороны двери, держа в руках заряженные пистолеты. Не так много времени прошло с тех пор, как точно так же мы стояли в Тулузе и были готовы к смертельной схватке с братьями Ришар.

— Кто? — громко спросил я.

Неужели опять наемные убийцы? И снова схватка не на жизнь, а на смерть?..

За дверью послышался слабый голос. Будто крыса что-то пропищала.

— Не слышу! — воскликнул Адепт.

— Тише, прошу вас, — донесся из-за двери знакомый голос. — Откройте, это Генри.

— Конечно, это опять он, — усмехнулся я. — Он просто прикован к нам цепями, и, видимо, нам предстоит тянуть его, как тянет каторжник привязанную к ноге гирю.

Адепт отодвинул засов. За дверью стоял сэр и вор Генри, одетый в новое платье, гораздо лучшее, чем то, в котором я видел его в прошлый раз.

— Судя по одежде, твои дела пошли в гору, — сказал я, пропуская его в комнату.

— Ну не всегда же я должен проигрывать в карты, — самодовольно усмехнулся он.

— Просто удивительно, что мы опять встретились, — едко произнес я.

— Ничего удивительного. Мне пришлось немало потрудиться, прежде чем я нашел вас.

— Нашел нас? Зачем?

— Я решил сообщить вам еще пару важных вещей.

— Каких? Что ты солгал, называя себя негодяем? Оказывается, негодяй не только ты, но и твои дети?

— Вы слишком суровы.

— А потом ты придешь однажды ночью, разыскав нас где-нибудь в горах, и скажешь, — хмыкнул Адепт, — что негодяи не только твои дети, но и внуки твои тоже будут негодяями.

— Нет, почему же? Я, напротив, догнал вас, чтобы попросить не слишком серьезно относиться к моим словам. На самом деле я и мои предки не так плохи, как кажемся на первый взгляд.

— С такой новостью можно было подождать, пока мы выспимся, — зевнул Винер.

— Не думаю, что это было бы разумно. Вряд ли вам удастся сегодня заснуть. Разве что вечным сном.

— Что?

— Будет лучше, если вы немедленно соберете вещи и продолжите свое путешествие.

— С какой стати?

— Может быть, вам больше нравится болтаться на виселице и пугать лесных ворон? Помните, я еще в Сарагосе говорил, что этот испанец Аррано Бернандес идет по вашему следу. Тогда вам это показалось невероятным. Но сейчас он направляется прямо сюда во главе отряда солдат, объединившихся с головорезами Красного Роберто. Они немало потрудились, прежде чем найти вас. Им пришлось опрашивать множество горожан и крестьян, не видели ли те двух гнусных еретиков и одного английского шпиона.

— Это заведомая ложь!

— Видимо, идальго Бернандес не отличается честностью. Почему его таким воспитали, вы сможете спросить, когда он будет затягивать вам петлю на шее. Если конечно, не найдет казни получше… Кстати, чем вы так перебежали ему дорогу? Теперь мы достаточно хорошо знаем друг друга, и я могу рассчитывать на вашу откровенность.

— Мы не знаем причины, — отмахнулся я. Причина могла быть только одна, но знать Генри о ней вовсе не обязательно.

— Вам надо поторопиться. Я гнал изо всех сил, чтобы опередить их, но, думаю, они не намного отстали.

— Ну что ж, уходим, — сказал Адепт, вешая на плечо свою походную сумку.

— Эх, не успели! — прислушавшись, неожиданно с горечью воскликнул Генри. — Какая жалость…

Ветер разгулялся сегодня во всю. Он свистел в причудливых изгибах скал, ломал ветви деревьев и заглушал стук копыт. Но теперь я мог слышать специфический шум конного отряда… Да, боюсь, удирать было поздно. Вооруженный отряд под командованием неизвестно как свалившегося нам на голову нашего врага проклятого Бернандеса стоял у ворот.

— Слишком много времени ушло на болтовню, — поморщился я.

— Я думал, что у нас еще есть время, — вздохнул Генри.

Осторожно выглянув в окно, я увидел в свете прикрепленных к воротам факелов человек двенадцать всадников. С шумом и криками они спешились. Капитан Бернандес эффектно выделялся на фоне прочих и не узнать его было невозможно. Рукоятью пистолета он принялся колотить в медную тарелку, висевшую на воротах.

— Пошли, — прошептал Адепт.

Мы выскочили в коридор, и Адепт распахнул дверь комнаты напротив нашей. Здесь царил затхлый запах, пыль поднималась от каждого движения и щекотала нам ноздри и горло. Я закашлялся. В кромешной тьме мы ощупью пробрались к ставням, зазоры в досках которых выделялись едва заметными светлыми полосками на фоне окружающей черноты. Единственный выход для нас — уйти через это окно.

Я потянул ставни на себя — толстые доски даже не шелохнулись.

— Дайте мне! — Генри подошел к ставням, ухватил одной рукой за подоконник и надавил на доски.

— Крепко сбито, — признался он. — Хозяин дурак, потратил столько труда на такую ерунду.

Крякнув, он сделал еще одну попытку, и, к моему удивлению, доски с треском вылетели. В лицо дохнуло свежим ветерком.

— Ты Геракл среди карликов, — улыбнулся я.

— Скорее, карлик среди Гераклов.

Первым спрыгнул Адепт. За ним последовал Генри Я приземлился очень удачно и мягко. Бандиты толпились с другой стороны дома, так что не могли нас видеть.

Ну что ж, полдела сделано. Теперь нужно преодолеть метров сто, дальше начнется лес, а потом горы — наше спасение.

Тут — принесла его нелегкая — из-за угла появился человек. Не знаю, что он собирался делать, но столкнулся со мной почти нос к носу.

— Э! — крикнул он, замешкавшись на секунду, но договорить не успел — я изо всех сил огрел его увесистой рукояткой пистолета по голове, и он без чувств рухнул на землю.

Ждать, услышал ли кто-нибудь его крик, я не стал Отделявшие меня от леса сто метров я преодолел необычайно резво, при этом стараясь не потерять из вида моих товарищей, которых едва различал в темноте. Когда постоялый двор скрылся за деревьями, Адепт произнес.

— Теперь — в горы!

Карабкаться в такую темень по скалам — занятие далеко не безопасное. Но горы здесь не очень высокие, так что подъем мы преодолели без особого труда Очутившись на ближайшей вершине, мы осмотрели окрестности. Черной массой внизу расплылся лес, вдали, в деревеньке, светил один-единственный огонек, кто-то не спал в этот поздний час Очертания постоялого двора едва угадывались, время от времени там мелькали огни — видимо, головорезы с факелами и фонарями осматривали двор.

— Ха-ха, теперь этим людоедам не полакомиться свежей человечинкой, — радостно засмеялся Генри, едва переводя дыхание.

— Надо двигаться вперед, — сказал я.

— Не завидую я сейчас хозяину. Эта свора наверняка опустошит его кладовые и подвалы.

Но хозяину не повезло гораздо больше, чем мы предполагали. Не застав нас, головорезы часа три занимались тем, что и предсказывал Генри, — опустошением запасов постоялого двора, видимо, пытаясь обильной трапезой и возлияниями залить горечь от того, что упустили добычу. А потом…

Потом черный плотный покров ночи был разрублен карающим желтым мечом пламени. Оно взметнулось вверх, пожирая здание постоялого двора и пристройки, конюшню и сарай. Мы видели скользящие черные тени — это головорезы метались на фоне огня и были похожи на чертей, подбрасывающих поленья в адское пламя и наслаждающихся чужой болью, разрушением, хаосом, которые сами и произвели.

— Святая Мария, что творится, — прошептал Генри. — Они будто с цепи сорвались, эти бешеные псы!

— Возможно, так оно и есть, — кивнул Адепт. — Именно бешеные псы! Сердца их черны и безраздельно отданы злу.

— Но в Испании есть хоть и ослабевшая, но еще крепкая власть! — возмущенно воскликнул Генри. — А этот Бернандес — он ведь капитан испанского короля, даже если и связался сейчас с Роберто. Он жжет дома подданных короля так, будто это жилища мавров во время реконкисты. Это полное безумие!

— Он способен еще и не на такое, — сказал я.

— И он не отстанет от нас, — поддакнул Адепт.

— Нам, пожалуй, лучше убраться подальше в горы, — сказал Генри. — У меня и так все предки кончили жизнь с петлей на шее. Не хотелось бы продолжить эту родовую традицию.

— Они не пойдут в горы ни сейчас, ни утром, — сказал Адепт. — Они понимают, что здесь им нас не достать, будь у них хоть двести человек. Может, кто-то другой и попытался бы это сделать, но только не этот дьявол Бернандес. Он знает, что рано или поздно пути наши снова пересекутся.

— Почему? — спросил Генри.

— Он ощущает своим дьявольским носом, куда мы держим путь, и знает, что с этого пути мы не свернем. Ибо мы не хозяева своей судьбы.

«Только судьба наша еще не определена», — подумал я.

— Люблю ученые речи, особенно после того, как только что удалось спасти собственную шкуру, — кивнул удовлетворенно Генри. — Самым большим философом из всех, кого я встречал, был мой земляк старина Билл, с ним вместе мы сидели в лондонской тюрьме. Его следы затерялись на галерах Его Величества. Кстати, а куда вы держите путь, с которого, как вы говорите, не собираетесь сворачивать?

— Прямо на юг.

— Юг велик. Уж не собираетесь ли вы посетить земли чернокожих людоедов, делающих украшения из зубов съеденных ими людей? Или принять мусульманство в Османской империи?

— Нет, мы пойдем в Севилью.

— О, Севилья! Я бывал там не один раз. Город портов, величественных талионов с золотом, прибывающих из обеих Индий. Вам повезло, потому что я держу путь туда же.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что навязываешься на нашу шею? — спросил Адепт.

— Ну, тут можно поспорить, кто и на чьей шее будет сидеть. Такие добрые и наивные люди, как я, обычно становятся мулами, а не погонщиками.

— Такой наивный и добрый путник — прямой путь для нас на каторгу или галеры! — воскликнул я.

— Я не обижаюсь, поскольку воспринимаю ваши слова как несколько экзотическую форму благодарности за спасенные жизни.

— Хорошо, — произнес Адепт. — Ты пойдешь с нами, если поклянешься не пускать в ход свои многочисленные таланты в деле умыкания чужого имущества.

— Клянусь закопанными в землю пиастрами моего папаши!

— Ха! — только и сказал я.

— Думаю, тебе можно доверять, — поднял руку Адепт. — Эх, Генри, если бы ты только мог представить себе, во что ввязываешься…

— Я согласен на все, ибо хорошие спутники — огромная редкость в нашем сумасшедшем мире. Тем, кто поверил и поклялся в дружбе Генри Джордану, сей отпрыск благородной и честной фамилии сделает все, что в его силах.

Ночью мы не сомкнули глаз. Выбрав удобный пункт наблюдения, мы смогли, когда рассвело, увидеть, что отряд исчез, оставив после себя пепелище.

— Интересно, куда они отправились? — задумчиво произнес Адепт.

— Будут объезжать окрестности и узнавать, не видел ли кто-нибудь двух еретиков и одного английского шпиона, скрывающихся от милостивого королевского правосудия.

— Без лошадей нам далеко не уйти, — заметил я. — Нужно спуститься в деревню и попытаться приобрести трех мулов.

— А кто может сказать наверняка, что капитан не оставил там засаду? — осведомился Генри Джордан. — Они вполне могут затаиться в одном из домов и ждать нас в гости, приготовив нам горячий прием и завтрак пороха и пульпе клинками на десерт.

— Там никого нет. Мне так кажется, — сказал Адепт.

— А что вам будет казаться, когда они станут развешивать нас на виселицах? Вы скажете, что вам кажется, что нас вешают.

— Пожалуй, Генри, ты прав. Нужно быть осторожным и не доверять полностью своим тонким ощущениям, хотя они меня почти никогда не подводили, чего не скажешь о глазах и слухе.

И мы постарались быть осторожными. Двигались по лесу с опаской, прислушиваясь к каждому шороху, пока за зеленью не показались белые домики испанского селения, приткнувшиеся на окраине леса и даже взобравшиеся на склон горы.

Мы довольно долго наблюдали за селением, но ничего подозрительного там не увидели. У колодца женщина в черном платье набирала воду, мужчина гнал из хлева быка, трое стариков почти неподвижно сидели в тени разлапистого дерева, дарившего вожделенную прохладу — воздух уже начал накаляться.

Но все же в одном из этих домов могли притаиться головорезы, поэтому прошло около часа, а мы все еще не решались войти в селение. Лучше всего было опросить какого-нибудь местного жителя. И нам повезло. Мы наткнулись на пастуха. Завидев нас, он страшно перепугался и, предупреждая наши вопросы, начал слезно молить о пощаде.

— Перестань причитать, не то, клянусь, ты замолчишь навсегда! — оборвал его Генри.

Пастух тут же замолк, будто проглотил язык.

— Теперь говори, что у вас тут творится.

— Мы мирные люди, мы ничего не знаем и ничего не хотим сверх того, что имеем.

— Рассказывай!

— Ночью приехали благородные сеньоры. Они спросили, проходил ли кто-нибудь через селение. Маркое сказал, что двое сеньоров устроились на постоялом дворе в нескольких милях от деревни. Ох уж этот Маркое! Он жаден, у него есть деньги, и вся деревня у него в долгу. Вы лучше его убейте, чем меня!

— Кого надо, того и убьем, — заверил его Генри. — Говори дальше!

— Потом загорелась гостиница, и к нам опять прискакали эти сеньоры. Они осмотрели все дома, и после этого мы недосчитались многих хороших вещей. Потом сыновья старого Родриго принесли отца на руках. Он был ранен и теперь, может быть, уже умер.

Потом сеньоры ускакали, после того как Маркое сказал: «Здесь их ждать бесполезно. Эти враги матери нашей католической церкви и короля направились на юг»… Ох, я совсем не это хотел сказать! Поверьте, это не мои, а его слова!

— Мы знаем, что ты хотел сказать, — усмехнулся Адепт. — Один из нас останется с тобой. Если мы попадем в засаду, наш товарищ поджарит тебя на медленном огне.

— Я не вру! Мне незачем помогать тем сеньорам — они разорили мой дом и изгалялись над моими дочерьми.

— Ладно, живи.

Мы оставили пастуха в одиночестве и направились в селение.

Завидев нас еще издалека, все жители попрятались по домам. Мы оказались на совершенно пустой площади, в центре которой росло большое дерево и плескалась в источнике вода.

— Есть тут кто? — крикнул я.

И тут они посыпались со всех сторон — оборванные крестьяне, державшие в руках кто вилы, кто топор, а у одного старика в руке была ржавая шпага. Их было человек двадцать.

— Стоять! — крикнул Адепт, выхватывая пистолет. — Первый, кто подойдет, останется без головы!

Угроза подействовала. В подобных историях в толпе обычно никто не хочет оказаться первым, кого лишат жизни, даже если потом обидчиков изрежут на куски.

Вперед выступил хромой, в длинной рубахе, с лопатой в руках мужчина. Одежда его была более добротной, и я понял, что это тот самый Маркое и есть.

— Уходите отсюда! — крикнул он. — Мы не хотим, чтобы вы были здесь. Если вы уйдете с миром, мы вам ничего не сделаем.

— Мы не хотим никому из вас зла, — заметил я.

— Вы уже принесли достаточно зла. Кроме того, мы не любим англичан и еретиков. Уходите!

— Мы не англичане и не еретики. Неужели вы поверили бандитам, которые, презирая законы, а значит, и самого короля, чинят разрушения и насилие над подданными его католического величества?

Крестьяне зароптали. Мои слова нашли в их душах отклик.

— Они хотели убить нас, потому что мы перешли дорогу ворам и разбойникам из Сарагосы! Они, а не мы, еретики и бандиты!

— С ними был королевский капитан! — крикнул Маркое.

— Да? И как капитан короля сжег постоялый двор и разворовал все ценное в ваших домах? Он лишь ограбил вас, отнял ваши деньги. А мы готовы загладить причиненный вам вред. Кроме того, нам нужны лошади. Самые лучшие лошади. Мы хорошо заплатим за них. — Адепт вытряхнул на ладонь несколько золотых монет и продемонстрировал их крестьянам. Глаза у тех засверкали еще сильнее, чем золото на солнце.

Поднялся такой галдеж, что можно было различать лишь отдельные фразы:

— Я могу предложить отличного мула!

— Он врет, его кляча не поднимет и пухового перышка!

— Нигде в окрестностях нет лучшей лошади, чем у Хосе-башмачника!

Так был достигнут мир и взаимопонимание с местными жителями. Мы выбрали самых лучших мулов, которых только смогли найти. Это были ленивые и добродушные животные, отличающиеся больше прожорливостью, чем резвостью, но они были в приличном состоянии и, по-моему, достаточно выносливы, что немаловажно для длительного путешествия. Заплатили мы за них щедро, раза в два дороже, чем они стоили на самом деле.

Пока Адепт и Генри занимались возмещением причиненного разбойниками ущерба, я отправился к старику Родриго, хозяину постоялого двора. Он лежал в доме своего брата, окруженный родственниками, и, судя по всему, собирался отойти в мир иной.

— Зачем вы пришли, сеньор? — выдавил он через силу. — Из-за вас уничтожен мой дом, пошли прахом труды стольких лет. Теперь вы хотите полюбоваться еще и моей смертью?

— Нет, я хочу просто помочь вам Я — лекарь Без особой охоты дали мне родственники осмотреть Родриго. Шпага распорола ему бок, рана была не особо опасной, но только при условии оказания нормальной медицинской помощи. Я обработал рану, нанес на нее одно из лекарств, с которым никогда не расставался, и перевязал чистой тряпицей.

— Ты будешь жить, — заверил я раненого.

— Да? — слабо прошептал Родриго — Зачем мне нищая жизнь?

— Вот, — я выгреб горсть монет, — их с избытком хватит на возведение нового дома и приобретения всего необходимого.

— Спасибо, сеньор, я всегда буду помнить о вашей доброте. — Он ухватил мою руку и попытался ее поцеловать, но я помешал ему. — Вы добрый человек. Я лишь жалкий крестьянин. Когда дерутся большие сеньоры, страдаем обычно мы, и на наши изломанные жизни, на нашу погибель никто не обращает внимания. Для знатного сеньора разорить наш дом не намного труднее, чем в лесу разворошить муравейник. Вы же не остались равнодушны к нашим горестям.

— Ты прав. Но мы тоже, если смотреть шире, маленькие люди и страдаем от того, что дерутся сеньоры, стоящие неизмеримо выше нас…

— Что это за сеньоры?

— Их имена лучше не поминать всуе.

Он не поверил бы, если бы я сказал ему, что даже короли всего лишь незаметные фигуры в той игре, которую ведут великие Ордена. Однако и Ордена только лишь игрушки в чьих-то гораздо более могущественных руках.

— Что я слышу? Неужели вы хотите узнать историю моей жизни? — удивленно воскликнул Генри, пришпоривая мула.

— Не скажу, что меня сжигает это желание, — ответил я, разглядывая скучный степной пейзаж. Скоро час сиесты и двигаться по степи станет совершенно невозможно.

— Разве? Я же вижу по вашим лицам, что вам очень хочется выслушать драматическую и поучительную историю моей жизни, но вы просто стесняетесь об этом сказать. Иначе как вы узнаете, почему у англичанина такая смуглая кожа.

— Ладно, рассказывай свою поучительную историю, — великодушно согласился я, похлопывая мула по шее. Мул заржал, будто выражая свое неудовольствие моим решением.

— Если вы настаиваете, то считайте, что вам удалось уговорить меня. Вообще-то при здравом размышлении нетрудно понять, что мои предки были не столько негодяями, сколько наивными жертвами суровых обстоятельств. Мой дед принадлежал к знатным вигам — это такая политическая партия у нас в Великобритании. Он пал жертвой полоумного короля Якова Второго, возомнившего, что он пуп земли и поэтому может творить со старушкой Англией что ему вздумается, в том числе вернуть ей католическую веру. Он топил мою страну в крови, и в этот селевой поток крови влился и ручеек крови моего родного деда… Отец мой, тогда уже взрослый человек, посвятил свою жизнь изучению наук, преимущественно связанных с медициной. После смерти деда он был вынужден бежать во Францию. Конечно же, никто его там не ждал, кроме господ по имени голод и нищета, которые с радостью приняли его в свои объятия Решив убежать от них, отец мой польстился на щедрые посулы служащих французской Вест-индской компании (благодарю Бога, что она недавно приказала долго жить}. Эти негодяи посулили ему золотые горы во французских колониях в Карибском море. Заключивших договор доставляли туда бесплатно, за это они обязаны были, опять-таки бесплатно, поработать в свое удовольствие три года на благо богатого заморского колониста. Конечно, компания занималась этим не из благотворительности. За голову каждого работника они получали по тридцать реалов — кругленькая сумма. И в трюмах кораблей плыли в Индию авантюристы и беглые каторжники, глупые романтики и гугеноты, которым во Франции запретили заниматься наиболее важными и доходными профессиями.

Тортуга, куда прибыл мой папаша, была воистину райским уголком, — продолжал рассказ сэр Генри. — Там было вдоволь еды, мяса, фруктов. Три дня завербованные, как было предусмотрено договором, радовались жизни в неге и праздности. Все обещало им светлое будущее… Но по прошествии этих дней их под конвоем повели на невольничий рынок. Там на аукционе торговали выловленными в Африке неграми, индейцами и прибывшими на последнем корабле завербованными белыми. Фактически, бедолаги, поверившие компании, были проданы на три года в рабство! В самое настоящее рабство.

Сначала никого не интересовали лекарские способности моего отца Вместе со всеми с восхода до заката он пропалывал табак, валил лес. Многие завербованные умирали от цинги и произвола. Когда же он вылечил жену хозяина, к нему потянулись жители острова, и плантатор решил, что выгоднее использовать раба по его прямой профессии. Он разрешил отцу заниматься врачеванием. Продолжалось это полгода. После чего отец договорился с хозяином, что выкупит себя за приличную сумму в двести реалов. Откуда он рассчитывал найти такие деньги? О, на Тортуге добыть их было не так трудно. Для этого требовалось лишь наняться судовым врачом на пиратский фрегат.

— То есть он без долгих раздумий влился в разбойничью шайку, — проговорил я.

— Ну, я бы не обозначал ту дружную компанию столь суровыми словами. Сами флибустьеры именуют себя береговыми братьями, а еще — людьми чести. С той поры, как Испания начала вывозить из Америки золото, грабеж испанских кораблей стал военной доблестью, поскольку эта страна находилась постоянно в состоянии войны со всеми соседями. В те редкие годы, когда Испания заключала со своими врагами мирные договоры, морской разбой продолжался даже еще с большим усердием. Министры обменивались возмущенными петициями, а французские и английские правители заверяли испанского короля, что виновные будут наказаны строжайшим образом. Флибустьерские капитаны выслушивали суровые судебные приговоры, но после заседаний никто и не думал их задерживать для приведения приговоров б исполнение, поскольку судьи знали, что капитаны очень спешат-им нужно «добыть испанца», как принято было говорить у береговых братьев. Нередко флибустьерские суда снаряжались с помощью королевской казны. В карманах самих пиратов реалы долго не задерживались, но они получали лишь часть добычи. Им приходилось делиться с губернатором, королем и, конечно же, могучей Вест-индской компанией.

Оно и неудивительно. Тортуга, оплот пиратства, считалась вотчиной французской короны. Ямайка, еще один оплот, находилась под английской короной. Короли не обращали внимания на такие мелочи, как факт, что из десяти тысяч населения Тортуги три тысячи были пиратами. Неудивительно, что губернаторами на этих островах становились часто рыцари удачи из берегового братства. При этом они насаждали такую власть, что великий инквизитор Торквемада позеленел бы от зависти при виде тех пыток и казней, которые они практиковали. Моему отцу посчастливилось быть свидетелем убийства живодера Левассера, губернатора Тортуги. Свою любимую, отстроенную с большим знанием дела темницу тот назвал ласково «чистидищем», а ряды клеток вдоль стен — «адом». В этих клетках невозможно было ни встать, ни разогнуться. Но больше всего Левассер обожал свое изобретение — пыточную машину, представлявшую остроумную систему блоков и тисков. Мало кто оставался жив после нее, а те, кто выжил, предпочитали не распространяться о том, что им там довелось перенести.

Лавассера убили двое его ближайших помощников, и моему отцу оставалось только засвидетельствовать, что в этом изуродованном жесточайшим образом теле нет и искорки жизни. После чего губернатором Тортуги стал потомок старинного дворянского рода Анри де Фонтане. Он развернул кипучую деятельность, чуть ли не каждый день испанцы получали известия о захвате своих кораблей французскими флибустьерами. В одна тысяча шестьсот сорок пятом году испанцы захватили Тортуту, выбив оттуда береговых братьев, как им казалось, навсегда. Однако надежды их были тщетны, и они там долго не задержались, вскоре пираты вернули себе любимую землю, но папаша мой переселился на Ямайку. Ему было всего двадцать пять, он был полон сил, и ему пришлось остаток своей не такой уж короткой жизни провести в путешествиях, приключениях и битвах.

— Лучше скажи, ему пришлось немало пограбить и поразбойничать в разных морях в компании отпетых мерзавцев.

— Я же никогда не скрывал этого. Хотя, по-своему, он был добросердечен, любил животных и никогда не принимал участия в кровавых забавах своих друзей.

— Друзей, — усмехнулся я.

— Дружба не чужда и черствым сердцам… Кстати, среди его приятелей был француз-дворянин Олоие, имя которого до сих пор вызывает в тех краях ужас Этот чудак перестал церемониться с пленными после того, как испанцы приняли решение казнить всех попавших в плен флибустьеров Сабля Олоне часто тупилась, так усердно ее хозяин рубил головы и вспарывал животы. Олоне был счастливчиком, во время его походов деньги текли к нему рекой. Только одна экспедиция в Гибралтар — небольшой город в Индиях — принесла ему добычу в триста тысяч пиастров Мой отец понимал, что удача — изменчивая дама, и успел вовремя уйти от Олоне. Через год после этого Олоне посадил на рифы свой корабль и был изрублен на куски местными лесными индейцами. Говорят, дикари были довольны тем, какое из него получилось вкусное блюдо… — Так этому мерзавцу и надо — в сердцах воскликнул я. Мне приходилось и раньше слышать о делах пиратов, даже сталкиваться с ними. Подвигам этих бестий, наверное, завидуют даже черти в преисподней.

— Зря вы так. Олоне был немного раздражительным, но в общем-то добрым малым. Вот Морган!.. В языке не хватит слов, чтобы во всей полноте описать его деяния, совершенные во имя дьявола. Он был настоящим чудовищем.

— Это имя знают многие.

— Он прославился тем, что в захваченных городах умудрялся выбивать у горожан все деньги до единого пиастра. Он изобрел немало хитроумных средств для этого. Конечно же, основное — старые добрые пытки, которыми он владел в совершенстве. Равных в этом ему не было. Пришедшие на его смену смелые воины, такие, как капитан Гранье, были джентльменами и поэтому часто уходили с пустыми карманами из городов, в которых были припрятаны в земле миллионы пиастров.

— Морган — это исчадие ада.

— Но он был мастером своего дела. И отличным стратегом. Во время штурма Пуэрто-Бельо испанские солдаты забаррикадировались в форте, и все попытки выбить их оттуда ни к чему не приводили. Когда пираты карабкались по штурмовым лестница, на их головы лилась смола, падали камни и глиняные горшки, набитые порохом. Форт казался совершенно неприступным, но Морган не привык отступать. Что сделали бы вы, видя неприступные крепостные стены? Повернули бы назад? Выдумали какую-нибудь военную хитрость? Обманули бы противника? Нет, Морган был не таков. Он привык действовать в открытую. Он просто собрал монахов и монахинь из окрестных монастырей и заставил их карабкаться по штурмовым лестницам впереди пиратов. Несогласных, замешкавшихся тут же расстреливали. Для испанца совершенно невозможно лить смолу на головы Божьих слуг… Когда же защитники крепости опомнились и решили не жалеть черные рясы, было уже поздно — пираты взобрались на стену и хлынули в форт.

— Какая потрясающая подлость! — Это несомненно. Но она оказалась очень действенной. Морган был тогда ранен, и мой отец спас ему жизнь. Напрасно. Этот упырь оказался плохим товарищем. Его назначили губернатором Ямайки. Следуя новым указаниям и желая выслужиться, он начал выживать братьев с острова. В своем знаменитом эдикте он умудрился написать, что лишь недавно узнал о существовании на Ямайке пиратов, Он потребовал прекратить эту деятельность, пообещав несогласных перевешать на реях. Он разогнал людей чести, и теперь в Карибском заливе это занятие переживает глубокий упадок.

— Ты хотел рассказать о себе, — напомнил Адепт.

— Хотел. Индейцы, которые сегодня работают на плантациях в Индиях, подвергаются побоям и издевательствам и мрут как мухи — это представители некогда великой культуры, выжженной кострами инквизиции, изрубленной мечами конквистадоров. Что бы ни писали испанские летописцы, что бы ни говорили святые отцы, но главным в том, что они сотворили с этим миром, была не Божья слава, во имя которой они якобы шли вперед, а самая ненавистная Богу страсть — страсть наживы. Недаром один из индейских вождей, показывая конквистадорам золотые изделия, произнес негодующе: «Вот он, Бог белого человека»… Сорок шесть лет назад капитан дон Фернандо с шестнадцатью воинами отправился в глубь бескрайних ядовитых лесов. Его гнали вперед легенды о скрытых там городах, полных золота. Ему повезло, он нашел такой город и взял там золото, правда, не столько, сколько хотел. И разрушил все, что мог. Назад вернулись только четверо из его солдат, сам капитан да еще священник-иезуит. Они вели мулов с добычей — золотом и красавицей дочерью жреца, убитого в схватке. Девушку решили отправить в Испанию в подарок королеве как забавную зверушку. Около острова Эспаньола галион испанцев был атакован жалкой тихоходной галерой. Когда галера подошла к галиону, капитан подумал, что это окрестные жители приплыли клянчить продовольствие или заниматься натуральным обменом. Не мало же он был поражен, когда абордажные крючья впились в борта галиона, на палубу, подобно саранче, обрушились притаившиеся до времени пираты. Мой отец захватил красавицу-индианку в честном бою. Он был уже немолод, но шпагу держал так же крепко, как лекарский инструмент. Он мог продать девушку в рабство, но подарил ей свободу — то, что сам ценил выше всего. Это и была моя мать Что я видел в детстве? Кубрики кораблей, портовые пристани, дощатые постройки Тортуги. Что я слышал в детстве? Портовую брань, ночные крики, доносящиеся из таверн, и ласковый голос матери? Когда мне было десять лет, мама умерла. Она просто исчезла. Растворилась в сельве. Отец любил жену очень сильно, но, не останавливал ее, когда она сказала, что уходит. В памяти моей осталось, что она была очень добра, но, когда надо, непреклонна. И еще остались звуки странного языка, который я слышал от рождения и помню до сих пор и который является мне наполовину родным, потому что в моих жилых течет индейская кровь.

— Больше ты не видел свою мать? — теперь вопрос задал я.

— Я — нет. А отец видел. Через год после того, как она исчезла, он взял деньги, а их скопилось у него немало, поскольку в отличие от других людей чести он не предавался безумным кутежам и разгулам, и организовал экспедицию в сельву. Был он уже почти стариком, мало кто верил, что отец хоть чего-то добьется. Он и сам не слишком верил в удачу, но все же решил попытаться поймать ее за хвост. Подобрал себе в компанию несколько сорвиголов, готовых идти хоть к черту в пасть, если только у этого черта золотые клыки Атам, куда они шли, этого металла было предостаточно. Через два года отец вернулся Один. Его спутники остались где-то в ядовито-зеленых зарослях, исчезли в пучинах рек и болот. Он возвратился немного не в себе. Мог часами сидеть, уставившись в одну точку и горестно вздыхать, а потом разражался громким смехом. Со временем ему стало лучше, но все равно отчаянный поход оставил в его душе неизгладимый и страшный след. — Генри замолчал и отхлебнул из фляги.

— Нашел твой отец, что искал?

— Нашел Он не рассказывал об этом связно Твердил что-то о затерянном городе, о видениях, возникающих в глубинах сознания и сгущающихся в виде воплощенных мыслей И еще — о чертогах самого дьявола, в которых ему едва не удалось побывать. А иногда он говорил такое, что можно было принять лишь за плод разгоряченного винными парами воображения Я бы так и поступил и не слишком обращал бы внимания на его странные рассказы, но отец вернулся не с пустыми руками. Он принес оттуда всего лишь одну вещь.

— Что это было?

— Призрак.

— Что это такое?

— Если бы знать. Может быть, вы разберетесь. Вот полюбуйтесь. Даже когда мне было очень плохо и я умирал с голоду, у меня и в мыслях не было продать его.

Он вынул серебристую плоскую коробочку, усеянную цветными камешками. Я взял этот самый призрак и принялся его рассматривать Предмет явно не был обработан руками мастеровых — нет таких рук, которые способны до такой степени отполировать металл и придать ему настолько совершенную форму. На его поверхности не было ни единой царапины, что говорило о высокой прочности металла. Через корпус шла черная полоса из какого-то материала, похожего на полированное дерево. То, что я сперва принял за драгоценные камни, было разноцветными бусинками — восемь штук.

— Что это такое? — еще раз спросил я, протягивая призрак Адепту, который с интересом принялся его рассматривать.

— Это очень важная вещь, но для чего она предназначена и с какой целью передана мне — я не знаю, — честно признался Генри. — Нажмите на зеленую бусинку.

Адепт нажал, и, к моему изумлению, из призрака, лежавшего на его руке, начала вырастать и распускаться очаровательная красная роза.

— Они каждый раз меняются. Сегодня это цветок, вчера был алмаз, неделю назад загадочный пейзаж.

Порой возникают предметы, которым я даже не могу подобрать названия.

Адепт коснулся красной розы, и его пальцы прошли сквозь нее. Цветок исчез.

— Цветка нет. Это иллюзия, — улыбнулся Генри, забирая призрак у Адепта.

— Опять магия, — заворчал я.

— Нет, не магия, — произнес Винер. — Во всяком случае, не та, с которой мы иногда сталкиваемся. Эта вещь — что-то вроде часов или механической куклы, только основанное на гораздо более обширных и более глубоких знаниях материального мира. Мы знаем, что бывали времена, когда люди летали по воздуху, передавали картинки на расстоянии и вообще делали то, что сегодня просто невозможно себе представить.

Некоторые секреты остались в наших библиотеках, но использовать их нет никакой возможности, поскольку из нескольких крупиц песка не сделаешь песочные часы. Из какого далека, из каких времен и миров этот предмет — мы можем только гадать.

— Библиотеки… Времена… Миры… — пробормотал Генри.

— Разрази меня гром, если я понимаю ваши невразумительные речи.

— Лучше, этого не понимать, поверь мне, — покачал головой Винер.

— Чем больше смотрю на вас, тем больше вы меня удивляете. Я давно ловлю себя на мысли, что ничего не знаю о своих спутниках, весьма, кстати, незаурядных субъектах. Порой у меня возникает подозрение, что вы гораздо более важные птицы, чем кажетесь. И что вы можете делать такое, чего не может никто. И тогда я задаю себе вопрос, а не продали ли эти люди души дьяволу. — Генри улыбался, но по его тону было понятно, что вопрос этот для него вовсе не шуточный.

— Эх, Генри, если бы я продал душу дьяволу, мир лежал бы сейчас у моих ног и власть любого монарха была бы просто ничтожной пред моей железной властью, — со вздохом произнес я.

— Интересно было бы увидеть вас на троне правителя всей земли. — Генри воспринял мои слова как шутку, но я — то понимал, что говорю чистую правду. Но ему это знать необязательно. Немногим было известно, что в наш мир едва не пришел Кармагор. В моем лице.

— Интересно?.. Э, нет? Генри. Это был бы воплощенный ужас, — нахмурился я.

— Вы пробудили во мне жестокого беса любопытства… Но я вижу вдали гордые стены Севильи, в которой наши пути расходятся, — с каким-то облегчением проговорил Генри.

Действительно, мы подъезжали к Севилье, морским воротам Испании. Именно отсюда в темноту и неизвестность уходили каравеллы великого Колумба, чтобы бросить к ногам королей новый чудесный мир.

Путь сюда для нас был нелегок. После встречи с Бернандесом мы уже не могли столь беззаботно предаваться радостям путешествия. Нам приходилось запутывать следы, опасаясь не только Хранителя, но и жестокой шайки, идущей за нами. Бернандес не отставал. Несколько раз ему почти удалось нас настигнуть, и мы видели из укрытия его поредевший отряд.

Многим бандитам, наверное, наскучила эта погоня.

Бернандес упорно рассылал своих мерзавцев во все стороны, и те повсюду твердили старую легенду о еретиках и английском шпионе. Думаю, им мало кто поверил, поскольку вид молодчиков не мог вызывать доверия. Порой нам удавалось сбить Бернандеса со следа, но вскоре он каким-то непонятным образом снова начинал наступать нам на пятки, будто его сковали с нами единой цепью. Похоже, так оно и было невероятно, но это факт — наши судьбы отныне крепко переплелись.

Столетия золотых караванов из Индий (которые еще называют Америкой) превратили Севилью в цветущий город. В окрестностях ее радостно зеленели оливковые рощи и виноградники, белели богатые виллы. Дороги здесь были многолюдными, заполненными крестьянскими повозками, каретами, странствующими монахами и бродягами. Близость большого города ощущалась издалека.

И вот перед нашими глазами предстали неприступные стены и бастионы мавританского замка Алькасар, шпиль знаменитого собора, расписанного великим мастером Мурильо, величественные церкви и здания. Уже под вечер мы пересекли ворота города.

Севилья достигла почтенного возраста и пережила на своем веку немало. Основана она была в незапамятные времена, еще в первые века нашей эры, вандалы и вестготы сделали ее своей столицей. — Прощайте, друзья, — сказал Генри.

— Чем мы можем отблагодарить тебя? — спросил Адепт. — Может, золото явится достойным знаком нашей благодарности?

— Вряд ли. Там, где есть добрые чувства, золото едва ли уместно, — усмехнулся Генри и исчез в переулке.

— А нам куда? Опять на постоялый двор? — поинтересовался я.

— Думаю, в этом городе нам удастся найти место получше, — уверенно ответил Адепт.

Отмахав добрую половину города, мы остановились перед роскошным палаццо, отстроенным, наверное, еще во времена владычества мавров.

Адепт забарабанил в ворота, и, когда появился слуга, властно прокричал:

— Нам нужен твой хозяин!

— Хозяин погружен в ученые раздумья и уже пять дней никого не принимает.

— Если ты не побеспокоишь его, он побеспокоит тебя, и твоя спина украсится следами от заслуженных плетей. Передай ему, что на пороге стоят те, кто идет навстречу Заре, — произнес Адепт условную фразу.

Озадаченный слуга счел за лучшее не возражать, и вскоре у ворот нас встретил статный седобородый мужчина, одетый в роскошный халат.

— Я рад тем., кто идет навстречу Заре. И счастлив помочь вам всем, чем смогу.

— Пока что нам нужны отдых и еда. Все более важные дела оставим на завтра.

После обильного ужина мы устроились на ночь в просторном дворе, над нами шатром раскинулись ветви какого-то дерева, рядом плескались рыбы в бассейне с прозрачной водой.

— Хозяин этого дома — посвященный третьего уровня, — сказал Адепт. — Он и не подозревает о том, кто мы, но догадывается, что мы занимаем достаточно высокое положение. Настолько высокое, что ему в жизни не приходилось видеть никого, подобного нам. В Севилье он очень богатый и влиятельный человек, один из тех, кто держит в руках город.

— Мы достигли цели, о которой ты говорил, — сказал я недовольно. — И что делать дальше? Где здесь искать ключ?

— Ты слишком торопишься. Нам еще предстоит неблизкий путь.

— Куда?

— В Новый Свет, который испанцы называют Индиями. Через три дня туда уходит флот.

Испания переживала не лучшие времена. Она сдавала свои позиции одна за другой. После смерти последнего представителя династии испанских Габсбургов, на престол Испании был возведен внук Людовика Четырнадцатого Филипп Бурбон, что послужило поводом для развязывания очередной европейской войны. Против франко-испанской коалиции выступил союз Великобритании, Голландии, Пруссии и Австрии. Дела на полях брани для франко-испанской коалиции складывались хуже некуда. В прошлом году она потерпела сокрушительное поражение при Гохштедте, для нее навсегда был потерян Гибралтар, перешедший к Англии. Испанию все более охватывали апатия и пораженческие настроения.

Но главная причина упадка заключалась даже не в военных неудачах. Более сотни лет Испания неуклонно катилась вниз, и образованные идальго лишь по книгам знали о вершинах развития ремесел и искусств, об огромном влиянии на Европу и весь мир, достигнутых страной при Карле Первом и Карле Пятом, когда в ее состав входили и Нидерланды, и Австрия. Странно, но завоевание Нового Света и поток дешевого золота только на первых порах работали на укрепление державы. В конечном итоге стоимость благородного металла упала, вздорожали товары и продукты, пришли в упадок сельское хозяйство и ремесла. Крестьяне и ремесленники не могли ничего противопоставить более развитым соседям, лишенным щедрого золотого дождя, а потому вынужденным заботиться о развитии производства. Испания теряла позиции не только в Европе, но и в Новом Свете. Все больше земель переходило там к ненасытной Англии. Как волшебная сказка вспоминались времена, когда все новые земли навечно закреплялись папской буллой за Испанией и Португалией.

Но все же Испания оставалась еще великой державой. И каждый год в Америку уходили корабли с товарами и колонистами, чтобы привести оттуда золото, экзотические продукты, ценное дерево. На одно из таких судов мы и должны были попасть.

Конечно же, все места были давно распроданы и распределены, пробиться туда было почти невозможно. Но то, что не могут сделать уговоры или законные права, может сделать золото. А то, что не сможет сделать золото, по силам большому количеству золота.

— Такого ажиотажа давно не было, — сказал дон Орландо в час сиесты, когда во дворе его дома, в тени дерева, мы пили испанское терпкое вино и ели сочные фрукты. — Люди сломя голову бросились в новые края, видимо понимая, что тут все трещит по швам и больше нечего ждать, кроме труда до седьмого пота на бесплодных полях, безжалостных поборов или гибели на поле брани в одном из бесчисленных сражений. Многие из подданных короны за всю жизнь всего лишь пару раз отведывали мяса. Их удел нищета, и им нечего терять.

— Нам нужны места в караване.

— Если нужны, то будут. Сегодня вечером я сообщу, что удастся узнать. Думаю, все решится. Кстати, вы не назначали никаких встреч в Севилье?

— Нет. А что?

— Некий кабальеро наводит справки о двух путешественниках, очень похожих на вас. Настолько похожих, что у меня не возникло никаких сомнений — это вы.

— А на кого похож этот кабальеро?

— На напыщенного павлина, — и он описал капитана Бернандеса! — Похоже, он не относится к числу ваших добрых друзей? — уточнил хозяин.

— Зато он относится к числу наших ярых врагов. Было бы лучше, чтобы он провалился в преисподнюю! — воскликнул я.

— Эта задача довольно сложная, — Орландо с полной серьезностью воспринял мое пожелание. — Мы не знаем, где он живет. Он все время ходит в компании каких-то мрачных личностей. Не просто найти людей, способных чисто выполнить это дело. А что ему нужно от вас?

— Ничего, кроме наших жизней, — пробормотал я.

Хозяин испытующе посмотрел на нас, но не дождался продолжения.

Орландо Виллас вел уединенный образ жизни. Он слыл чудаком, с головой погрузившимся в изучение древних наук, в чем продвинулся довольно далеко.

Вместе с тем все знали его деловую хватку, и в здании биржи к нему относились с не меньшим почтением, чем в Севильском университете. Слуги его были молчаливы, исполнительны и хорошо вышколены, и не привыкли попусту болтать языками, особенно если на это специально указывал хозяин. Так что можно было надеяться, что капитан Бернандес не обнаружит нашего местонахождения…

Как дон Орландо и обещал, вечером он сообщил нам о своих успехах:

— Яне стал использовать мои обширные связи, чтобы не привлекать к вам излишнего внимания.

— Это правильно, — согласился Адепт.

— Поэтому я договорился с отчаянным пиратом капитаном Родриго Маркесом. Он сказал, что примет моих друзей так, как если бы это были его собственные родственники. Уверяю вас, что даже собственого отца он обобрал бы до нитки, поскольку из всех языков, которыми он владеет, ему больше всех по сердцу звонкий язык золотых монет. Маркес ждет вас утром около галиона «Санта-Крус». Учтите, он обычно заламывает двойную цену, и то, когда в добром настроении.

— Это не столь важно, — отмахнулся Адепт.

На следующее утро, нахлобучив поглубже шляпы и опустив поля, чтобы враги не опознали нас, мы отправились в порт. Внешне он ничем не отличался от других портов, разве что большими размерами, большим столпотворением и большой суетой, которая была сейчас в самом разгаре. Шла загрузка талионов, которым вскоре предстоит двинуться через Атлантический океан к острову Куба. На деревянных пирсах толкались слуги и матросы, походившие больше на разбойников. Так уж повелось, что на торговый и военный флот шли не очень благочестивые люди, а если уж быть честным, то большую часть экипажей составляли настоящие отбросы общества. Чтобы держать их в повиновении, офицерам приходилось работать не только лужеными глотками, но и кулаками, а порой и пистолетами. Над пристанью стоял гул от ругательств, воплей и угроз. Кричали чайки, плескались волны, поскрипывали снасти кораблей.

«Санта-Крус» представлял собой видавший виды потрепанный галион со шрамами от абордажных крючьев, латаными-перелатаными парусами, ждущими, своего часа, чтобы полной грудью вдохнуть океанский воздух и понести корабль к дальним берегам. Команда занималась тем, что затаскивала на борт тяжелые пушки. Работа была нелегкая и продвигалась довольно медленно.

— Как найти капитана Родриго Маркеса? — спросил Адепт невысокого, похожего на мартышку человека, который с выражением скорби и уныния, скрестив руки на груди, наблюдал за манипуляциями матросов.

— Вы имеете в виду капитана этой старой лоханки, которая только и годна для того, чтобы черпать воду бортами?

— Именно так.

— Этой несчастной посудины, самое место которой на рифах где-нибудь около берегов Эспаньолы? Этого благотворительного приюта для всякого сброда, настолько дурно зарекомендовавшего себя, что ему не нашлось места даже на каторге или королевских галерах?

— Ну, если вы так говорите, то да.

— Капитан Маркес — это я. Однако вы не очень вежливо отзываетесь о моем корабле.

— Это вы отзываетесь о нем невежливо.

— Да?.. Эх, иногда у меня бывают минуты грусти. Я слушаю вас, уважаемые сеньоры, со всем вниманием. Подождите… — Он подался вперед и заорал так, что у меня заложило уши. — Ах ты, свиное рыло! Плод сожительства черта с бараном! Куда ты тащишь пушку, да отсохнут твои кривые руки! Левее надо!

Испуганный матрос, руководивший загрузкой очередной пушки, начал исправлять ошибку.

— Извините за невольную паузу в нашей беседе, сеньоры. Продолжим. Так что привело вас ко мне?

— Нас прислал дон Орландо.

— О, я очень люблю и ценю дона Орландо Вилласа. Он мне говорил о вас, но ничего конкретного. Поэтому изложите вашу просьбу подробнее.

— Нам нужны места на корабле, — сказал я, убеждаясь, что характеристика капитана, данная Орландо, совершенно верна. Этот нахал прекрасно знал, зачем мы пришли, но пытался набить цену.

— Вы хотите плыть на этом корабле? Вы меня удивляете, сеньоры! Он настолько перегружен, что еще немного — и его придется волоком тащить по дну океана до самой Кубы.

— Думаю, наш вес не будет столь тягостен для вашего судна, если мы облегчимся на несколько монет.

— Это очень тонкий вопрос. Тут все зависит от точного расчета. И от количества монет, которые вы хотите скинуть с ваших карманов как ненужный балласт.

Дон Родриго заломил астрономическую цену и еще заявил, что не гарантирует нам комфорт. Адепт без особого труда, поторговавшись для приличия сбил сумму вдвое, при этом выторговав вполне сносные условия. Ударив по рукам, мы разошлись, уплатив капитану задаток. Правда, задаток не слишком большой, чтобы он не позабыл об основном грузе, оставшемся в наших кошельках.

Мы вернулись в дом дона Орландо. Усевшись на мягкую уютную кушетку, я сказал:

— Ну вот и все. Вскоре мы будем на борту галиона. Не думаю, что эта свинья Бернандес последует за нами.

— Он последует за нами куда угодно, — заверил меня Адепт. — Но для этого он должен знать, куда мы направимся. И я не думаю, что он узнает это.

Дона Орландо дома не было. Он появился ближе к вечеру, и его лицо выражало крайнюю степень озабоченности.

— Около моего дома замечены какие-то подозрительные личности. Кроме того, мне сказали, что сеньор, очень похожий на вашего Аррано Бернандеса, интересовался мной.

— Ясно, — кивнул Адепт. — Они все-таки выследили нас. Здесь нам оставаться небезопасно.

— Не будет же он приступом брать мой дом! — возмущенно воскликнул дон Орландо. — Это немыслимо!

— Если надо, он возьмет штурмом и королевский дворец. У него сейчас одна цель — уничтожить нас. Своя собственная жизнь беспокоит его очень мало.

— Это не так просто — взять штурмом мой дом.

— Но возможно.

— Я вызову солдат.

— И что вы им скажете? Кроме того, лишний шум нам ни к чему. Он может подорвать все наше предприятие. Нам нужно другое убежище. Надежное, о котором никто не знает.

— В пригороде у меня есть небольшой дом. Он подойдет вам. Там живет один из моих вернейших слуг.

— Ну так идем туда!

Солнце уже почти закатилось за горизонт, когда мы добрались до небольшого ухоженного двухэтажного дома, вокруг которого раскинулись обширные виноградники. Нас встретил пожилой слуга. Шли мы со всеми предосторожностями, тщательно проверяя, нет ли за нами слежки.

Слуга принес холодное мясо, кувшин доброго вина и фрукты. Мы сидели в прохладной комнате и вели неторопливую беседу. Возбуждение от вынужденной прогулки схлынуло. Мы уже привыкли к таким неурядицам, они перестали ранить душу.

— Мне очень жаль, что послезавтра вы уплываете, — с грустью произнес дон Орландо. — Всю жизнь я собирал крупицы древних знаний, наслаждался ими, как наслаждается гурман редким ароматным вином. Я всегда делал то, что мне приказывал Орден, и, хотя никто не упрекнет меня в недостатке необходимых достоинств, судьбой не было начертано, чтобы я поднялся выше третьего уровня Посвящения. Но я счастлив и этим. Я удостоился чести быть в тайных хранилищах, читать полуистлевшие манускрипты, скрывающие тайную мудрость веков, ощущать, как бьется в моих руках вселенская энергия. Ради этого стоило жить. Но в вас я вижу тех, кто является главным орудием Великих Сил. Вы не просто находитесь на Острие Иглы. Тут речь идет о чем-то большем.

— С чего вы взяли? — спросил я.

— Я чувствую. Я вообще чувствую очень многое. Соседство с вами вызывает во мне такой же отклик, как соседство с нарастающим ураганом.

— Находиться вблизи урагана всегда опасно, — вздохнул я. — Смертельно опасно.

— Знаю. Мне уже немало лет, и я не боюсь смерти. Я счастлив, что вы постучали в ворота моего дома.

В этот момент послышалось шуршание крыльев. На миг в окне возник силуэт черной птицы. Мельком я увидел ее бездонные глаза. И вот ее уже нет. Была ли она или это обман зрения, игра лучей заходящего солнца и шелест листьев?

— Что это было? — спросил дон Орландо. Кровь отлила от его лица. Пальцы его были в крови… Показалось! Конечно, это не кровь, а красная мякоть раздавленного плода.

— Смерть, — прошептал Адепт.

— Чья? — сдавленно произнес я.

— Пока не знаю…

Следующий день мы провели в безделии и праздности. Я настолько привык к топоту копыт и мерному покачиванию в седле, к свежему воздуху и бескрайним просторам, что сейчас мне начинало казаться, будто меня заточили в темницу, впрочем, довольно комфортабельную. Было бы просто глупо жаловаться на качество еды — слуга оказался отличным кулинаром, а в подвалах скрывались залежи покрытых многолетней пылью пузатых бутылок с прекрасным вином.

Ближе к вечеру я начал нервничать. Я думал, что виной тому жара, праздное времяпрепровождение, а также мысли о том, что завтра перегруженный галион на белых крыльях парусов понесет нас к берегам Нового Света. Вечером, ложась спать, мы по привычке разложили рядом с собой оружие — шпаги и заряженные пистолеты.

— Ночь может выдаться беспокойной, — ощущая, как тревога неприятно стискивает грудь, произнес я.

— Пожалуй, — поразмыслив, согласился Адепт. — Вокруг нас опять сгущается тьма.

— Надо спать по очереди.

— И предупредить слугу дона Орландо, чтобы был настороже.

— У меня дурные предчувствия, Не убраться ли нам отсюда подобру-поздорову?

— Куда? Да и кто знает, может, наши предчувствия касаются неприятностей, которые произойдут с нами, если мы покинем дом и бросимся искать новое убежище, — пожал плечами Адепт.

— Тоже возможно. — Такая мысль не приходила мне в голову.

Слуга отнесся к нашим предостережениям с нарочитым вниманием, заверил, что будет соблюдать все мыслимые меры предосторожности, но я видел, что наши слова он просто не принял всерьез. А зря…

Они все-таки пришли — ночные тени, скользящие меж деревьями и побегами винограда. Их было немало. Бернандесу удалось пополнить свою шайку. Действовали они сноровисто, со знанием дела. Проникнуть в дом с крепкими стенами, толстыми дверьми, запертыми на тяжелый засов и закрытыми ставнями — задача не из легких, но и не из неразрешимых.

— Вставай, к нам визитеры, — прошептал я, расталкивая Адепта. Тот моментально очнулся, будто и не спал вовсе. Тут же в его руках появилась шпага и пистолет. — Сейчас они пойдут на штурм.

Я видел через прорезь в ставнях, как в саду замелькали огоньки и послышались щелчки кресал.

— Хотят поджечь дом? — прошептал Адепт.

Нет, это будет кое-что похуже.

Оглушительный грохот рубанул по ушам, дом дрогнул. От взрыва, по-моему, вылетела дверь. Путь в дом для убийц оказался открытым. Но они не спешили. Прогремел еще один взрыв, и в соседней комнате вылетели ставни. Нападавшие забрасывали дом гранатами, которые скорее всего представляли из себя глиняные горшочки с порохом. Слава Богу, они не знали, в какой комнате мы находимся, поэтому швыряли гранаты куда придется.

Во вспышке огня я рассмотрел молодчика, который поджигал фитиль с явным намерением швырнуть гранату в наше окно. Я распахнул ставни.

— Получай!

Почти не целясь, я нажал на спусковой крючок. Мою руку направляло само провидение. Пуля угодила в горшок, и окрестности потряс новый взрыв. Он не оставил от убийцы мокрого места, заодно разметав сообщников рядом с ним. Это был момент, которым необходимо было воспользоваться.

— Прыгай! — крикнул я, перемахивая через подоконник.

Я приземлился удачно. Адепт-тоже. Мы бросились вперед. Я споткнулся о бездыханное тело и сумел рассмотреть в пламени огня, хлеставшего из окон дома, что это был Бернандес. Неужели мы все-таки избавились от него?

Разбойники не ожидали такого поворота дел и были дезорганизованы. Одни из них уже вломились в дом, другие находились с противоположной от нас стороны, третьи были оглушены или убиты взрывом гранаты. Они не сумели быстро отреагировать, но трое из них все-таки кинулись нам наперерез.

— Сюда! — раздался истошный вопль.

Прогрохотал выстрел и пуля оцарапали мне щеку, вторая пропорола рукав рубашки, не задев, впрочем, кожу. Потом пошли в ход клинки. Все решали секунды. Мы не могли позволить себе красивого фехтования с изысканными финтами. Нет ничего хуже, чем драться в темноте, когда почти не видно клинков. Я почувствовал, что должен пригнуться и пригнулся. Воздух над моей головой прорезала разбойничья шпага. Такой удар вполне мог снести мне голову. В ответ я сделал ответный выпад и мой клинок вонзился в горло противника, а потом рубанул по руке другого оборванца, который, зайдя сбоку, хотел нанизать меня на вертел. Третий, схватившийся с Адептом, получил от него рукояткой шпаги по затылку и, охнув, растянулся на траве.

К нам бежали другие, но мы не стали их дожидаться, кинулись в темноту, рискуя свернуть шею. Я споткнулся и слегка подвернул ногу. Адепт поднял меня за шиворот, и мы побежали дальше.

Сзади полыхал дом — очередной дом, сожженный безумным капитаном в его безумной погоне за нами, слышались истошные вопли разбойников. Они попытались преследовать нас. Но свой шанс они уже упустили. Бог не дал этим псам способности по-собачьи идти по следу. Вскоре они окончательно отстали.

Мы ломились сквозь колючий кустарник, пробегали мимо домов со спавшими без задних ног обитателями, и, наконец, повалились на землю. Сердце мое молотом стучало в груди, дыхание сперло, руки тряслись от возбуждения после только что выигранной очередной схватки. Сколько еще мы сможем вот так же убегать? Как долго нам еще будет улыбаться фортуна?

— Интересно, что стало со старым слугой дона Орландо? — спросил я.

— Он наверняка погиб. Я слышал его предсмертный крик.

— Жаль, — вздохнул я, мне вспомнился разговор с хозяином постоялого двора пожилым Родриго — Мы продолжаем тянуть за собой цепочку смертей Люди гибнут, не подозревая, что они лишь материал, который расходуется в нашей фантастической битве. Они, как булыжники, которыми мы мостим свой путь.

— Мы боремся за будущее этого мира, — строго сказал Адепт — так вразумляют неразумное дитя. — За то, чтобы люди возвысились в своем человеческом величии и перестали быть только таким подсобным материалом.

— Так-то оно так, но… Интересно, как же все-таки испанец узнал о том, где мы находимся? За нами никто не следил. О нашем местонахождении никому не было известно.

— Не знаю, — пожал плечами Адепт, сжав пальцами виски.

— В моей голове стучится какая-то неясная мысль по этому поводу. Я попытаюсь ее поймать, если только ты не будешь мне мешать.

Он встал на колени и застыл в неподвижности. Так прошло минут десять. Я знал, что он сейчас пытается, сделать — он пробовал получить ответ прямо из Вселенской Пустоты, где хранится прошлое, будущее, где можно узнать все обо всем, если только имеешь доступ. Неожиданно он распрямился.

— Причина тривиальна. Предательство.

— Дон Орландо? — удивленно воскликнул я.

— Слава Богу, не он. Капитан Бернандес угрозами и деньгами перетянул на свою сторону одного из слуг дона Орландо, Тот знал о существовании пригородного дома. Вчера он передал это сообщение капитану. Бернандес решил дождаться своего часа — ночи, чтобы испить кубок с нашей кровью.

— Что еще этот предатель сказал Бернандесу? Упомянул ли он, что мы отплываем в Новый Свет?

— Нет, этого он, похоже, не знал.

— Нам повезло. Правда, Бернандес, даже если бы и знал это, теперь не воспрепятствует нам. Он мертв, да воздается ему за грехи его.

— Я прощаю ему все, он не ведал, что творил, — сказал Адепт.

— Пусть его следующая жизнь будет достойнее предыдущей. Пути Господни неисповедимы, и кто знает, может, в потомках Аррано Бернандеса прорастут добрые семена.

Нам так и не пришлось сомкнуть глаз. Дождавшись рассвета, мы нашли крестьянский дом, где позавтракали за небольшую плату. Хорошо, что в суматохе Адепт успел прихватить заплечный мешок с деньгами, книгами и какими-то его снадобьями.

Близилось время, когда мы должны ступить на борт «Санта-Круса». До порта мы добрались без особых приключений. Вся Севилья собралась сегодня здесь. Это был главный день-один из тех дней, которые составляют смысл существования подобных городов. Сегодня в плавание уходил испанский королевский флот, увозя в колонии товары и людей.

В порту толпились провожающие и отплывающие, зеваки и официальные представители торговой палаты, чиновники короля. Солдаты расталкивали толпу, через которую шествовала важная процессия, приветствуемая радостными криками, — это был сам премьер-министр со свитой и еще несколькими аристократами, пришедшими посмотреть на отплытие. Их сопровождал командующий флотом Несмотря на жару, важные сеньоры были в камзолах и шляпах с плюмажем. Женщины вытирали платками слезы и болтали не переставая, мужчины держались сурово или, наоборот, смеялись и шутили.

Люди отправлялись в другой мир, более жестокий, девственный и свободный, и многим, если не большинству из них, не будет возврата домой. Тут же шатался всякий сброд, судя по всему, высматривающий карманы, чересчур тяготящиеся лежащими в них деньгами. Ну и конечно, там, где столпотворение, там должны быть и цыгане. Чумазая ребятня дергала сеньоров и сеньорит за одежды, назойливо требуя монетку на пропитание.

— Господь учил зарабатывать деньги в поте лица собственным трудом, невинное дитя, — важно изрек святой отец в просторной черной сутане, опуская руку на плечо цыганенка лет десяти.

— Это и есть мой труд в поте лица, отец мой, — огрызнулся цыганенок, а в этот момент его брат-близнец срезал с пояса священника опрометчиво прикрепленный туда кошелек.

Толстая цыганка ухватила за руку матроса с повязкой на голове:

— Давай погадаю, сеньор, что тебя ждет.

— Не до тебя, красотка. Я найду лучшее применение своим денежкам, толстуха.

— Ну тогда, золотой мой, я погадаю тебе бесплатно.

— Ну что ж, бесплатно хоть обгадайся.

— Тебя, бриллиантовый мой, смоет скоро крутой волной, рыбы обгложут твои косточки, и никто о тебе слезы не прольет, потому что ты жаден, как разбогатевший раввин.

— Ах ты подлая дрянь! Чтоб ты сдохла, чтоб тебя живьем слопали собаки!

— Ах, а тебя… Чтоб у тебя вместо носа рог вырос! Чтоб у тебя ребенок с хвостом родился! Чтоб тебе до смерти ничего, кроме воды, не пить! Чтоб…

Привлеченные шумом, через толпу стали пробираться стражники, и цыганка испарилась, оставив злого, растерянного матроса, обалдевшего от такого напора.

— Сюда! — Я дернул Адепта за рукав и затащил его в самую гущу народа. Мне тут же отдавили каблуком ногу, но это было не так страшно по сравнению с тем, что могло случиться.

— Что такое? — спросил Адепт.

— Это он, Бернандес!

— Мертвый?

— Да. Только выглядит чуть получше, чем обычные покойники, — скривился я. — Хуже сюрприза не придумать.

Вряд ли Бернандес знал наверняка, что мы собрались в дальние края. Скоре всего он просто предусмотрел такую возможность и теперь толкался здесь с парочкой (а может, и больше) сообщников. Он был без шляпы, на голове белела повязка, а рука была обвязана тряпкой, на которой темнели бурые пятна. И стоял он именно там, где и должен был стоять, чтобы доставить нам как можно больше неудобств. Место он выбрал на возвышении, откуда мог обозревать значительную часть порта с длинными приземистыми рядами складов, площадью и длинными деревянными пирсами, у которых лениво покачивались суда, как бы накапливая силы для дальнего похода. Пройти мимо него и остаться незамеченным было невозможно. Он стоял как вкопанный и только водил головой, как волк, принюхивающийся к запаху мяса.

— Что нам делать теперь? — спросил я.

— Если мы напоремся на него… Он не остановится ни перед чем. Даже если и не убьет, то затеет такую свару, что флот уйдет без нас.

— Что из этого следует?

— Нам нужно обойти его и незаметно проникнуть на «Санта-Крус». Учитывая его одержимость и сверхчеловеческое чутье, а также упрямство и еще кое-что, нет никакой надежды, что он сам уберется с этого места. Надо как-то согнать его оттуда.

— Каким образом?

— Будем думать…

— Золотой мой, дай монету, погадаю. Узнаешь, что будет, как беды избежать, где любимую найти и как сердце ее покорить. Дай монетку, золотой мой! — Толстая цыганка, только что разговаривавшая с матросом, вновь искала легковерных и щедрых простаков, и почему-то решила, что мы как раз из этой породы.

— Хорошо. — Адепт вытащил несколько монет.

При виде такой суммы лицо цыганки вытянулось, и она издала какой-то утробный звук. Рука ее потянулась к деньгам, но Адепт сжал пальцы в кулак.

— Подожди, сначала работа.

— Все, что хочешь, золотой, нагадаю! За такие деньги! Говори.

— Я сам кое-что хочу тебе нагадать. Например, что у тебя семеро детей, а недавно ты украла еще одного, — усмехнулся Адепт, глядя, как глаза цыганки округляются и она начинает хватать ртом воздух. — Но не об этом речь. Часть этих денег ты получишь сейчас, и в два раза больше, если сделаешь работу. А поработать тебе придется.

Он изложил все, что нужно сделать, и отсыпал цыганке часть монет.

— А если бить будут? — покачала головой она. — Надбавить надо.

— Добавлю, если сделаете дело.

Она обернулась и что-то крикнула на своем языке. И будто по волшебству отовсюду стали стекаться цыгане: четырнадцатилетние мамаши с детьми за спиной, ребятня самого разного возраста и даже двое мужчин-цыган, которые обычно сопровождают женщин, отправляющихся на добычу денег. Вскоре их набралось человек тридцать. Одна половина окружила нас, а вторая направилась к капитану Бернандесу.

Ну вот, начинается!

— О, Педро, любимый мой, я так давно тебя искала! — заголосила молодая цыганка, распахнув объятия и бросаясь к капитану.

Он кинул на нее изумленный и злой взгляд и произнес:

— Ты ошиблась, шлюха!

— Педро, как ты можешь так говорить обо мне? Обо мне, твоей черноглазой Лауре, которую еще недавно называл ласточкой и козочкой. — Она всхлипнула и бросилась к нему на грудь.

— Отойди, шлюха, или я сверну тебе шею!

— Люди, он собирается свернуть мне шею! Той, которая ночью на теплой земле, заменявшей нам мягкое брачное ложе, клялся в вечной любви! Мне, матери его ребенка! — Тут же ей в руки сунули младенца, которого она попыталась вручить капитану. Тот оттолкнул ребенка, забористо выругался, и рука его потянулась к шпаге. Цыгане обступившие его, возбужденно загалдели.

— Уйдите отсюда или я выпущу вам кишки! — заорал громогласно капитан Бернандес. — Стража!

— Да, стража! — заорала молодая цыганка, падая на колени и обнимая ноги капитана. — Идите сюда, стражники! Он хочет убить меня! Меня, его длинноногую трепетную лань, как он еще недавно меня называл. О, стражники, лучше вы убейте меня! Мне незачем жить! И я не хочу умирать от руки этого мерзавца, еще недавно богохульно честившего святую католическую церковь!

— Ах ты… — Голос капитана захлебнулся от ярости. Бернандес потянулся пальцами к шее цыганки, но тут подоспели стражники, и начался истинный бедлам. Бернандеса оттащили от цыганки. Он требовал арестовать ее за нападение, она же ломала руки и называла его не иначе как «мой возлюбленный». Стражники ничего не могли понять. Наконец один из них заявил, что не удивляется тому, что сеньор соблазнился прелестями цыганки, бывало, сеньоры и поважнее его соблазнялись ими. Рука Бернандеса снова потянулась к шпаге, но стражники пообещали тут же арестовать его.

Конца всего этого представления мы не видели. Под прикрытием цыган мы пробрались к трапу галиона, где окончательно расплатились с толстой цыганкой, как и обещано было, надбавив ей за риск. Время до отплытия мы провели в трюме.

И вот настала минута, когда были отданы швартовы и «Санта-Крус» заскользил по водной глади.

— Давай поднимемся на палубу, — предложил я. — Теперь Бернандес нам не страшен. Следующий флот снарядят не скоро, а на этот ему уже не попасть.

— Пошли.

Палуба была запружена людьми. Мы протиснулись к фальшборту. Отплыли мы недалеко, и еще был хорошо виден причал с провожающими.

— Вон он! — указал пальцем Адепт.

Бернандес стоял на том же самом месте. Цыгане оставили его в покое, и теперь он, приложив руку козырьком ко лбу, смотрел вслед уходившему флоту. Наш корабль шел последним. Внезапно капитан покачнулся и в ужасе прикрыл рукой глаза. Казалось, он едва удержался на ногах. Услышать его, конечно, было невозможно, но мне показалось, что я все же услышал его стон, в котором смешались боль и ужас. Этот стон отозвался в каждой частичке моего тела.

— Он понял, что мы ушли с этим флотом, — сказал я. — Бедняга, мне даже немного жаль его.