Многие люди считают абсурдом думать о человеке как о машине, поэтому мы часто слышим подобные высказывания:

В наши дни никто не удивляется, что машины действуют логически, ведь логика основана на простых и ясных правилах – из тех, что легко использовать компьютерам. Но Любовь, по самой своей натуре, как скажут некоторые, нельзя объяснить с помощью механики, и мы никогда не сможем создать машины, обладающие такими человеческими свойствами, как чувства, эмоции и сознание.

Что такое Любовь и как она работает? Хотим ли мы узнать о ней больше, или она из тех вещей, что мы на самом деле не хотим понимать? Давайте посмотрим, как наш друг Чарльз пытается описать свое недавнее увлечение:

На поверхности такие утверждения кажутся вполне позитивными, они состоят из прилагательных в превосходной степени. Но обратите внимание на одну странную особенность: сколько в этом отрывке частиц «не» и приставок «без». Очевидно, что на самом деле это отрицательные утверждения, которые описывают говорящего их человека.

Наш друг все эти утверждения воспринимает как положительные. Это чувство приносит ему счастье и стимулирует к деятельности, к тому же избавляет от уныния и одиночества. Но что, если большинство из этих приятных эффектов – следствие того, что подавляет мысли о том, что на самом деле говорит ему любимая:

Таким образом любовь может заставить нас не обращать внимания на большинство дефектов и недостатков и относиться к изъянам как к достоинствам, пусть даже, как сказал Шекспир, мы все же можем отчасти их осознавать:

Мы одинаково умело обманываем себя – не только в личной жизни, но и когда имеем дело с абстрактными идеями. Здесь мы тоже часто закрываем глаза, когда речь заходит о противоречиях между нашими убеждениями. Посмотрите, что пишет Ричард Фейнман:

Что же на самом деле любит тот, кто влюблен? По идее, это должен быть объект его привязанности, но, если получаемое им удовольствие – это в основном результат подавления различных вопросов и сомнений, получается, что человек влюблен в саму Любовь.

И в самом деле, угасая, эта кратковременная увлеченность иногда сменяется более прочными отношениями, в которых мы делим свои интересы с человеком, к которому привязались:

Однако даже эта расширенная концепция Любви все-таки слишком узка, потому что Любовь – это что-то вроде слова-чемодана, в который вложены и другие виды привязанностей, такие как:

Также мы применяем слово «любовь» к нашим отношениям с вещами, чувствами, идеями и убеждениями – и не только к внезапным и кратковременным, но и к тем, которые с годами только усиливаются.

Почему мы укладываем такие разные понятия в эти общие слова-чемоданы? Как будет рассказано в разделе 1.3, каждый из наших обычных «эмоциональных» терминов описывает целый набор различных процессов. Таким образом, мы используем слово «гнев» для обозначения самых разных ментальных состояний, причем некоторые из них меняют наше восприятие действительности, так что невинные жесты начинают восприниматься как угрозы – и повышают нашу склонность к нападению. Страх также влияет на наши реакции, но заставляет отступать от опасности (как и от некоторых слишком сильных удовольствий).

Возвращаясь к значениям слова «любовь», одно свойство кажется общим для всех этих состояний – в них мы начинаем думать по-другому:

В этой книге в основном излагаются идеи о том, что именно должно происходить внутри нашего мозга, чтобы вызывать такие серьезные изменения в мышлении.

Время от времени мы задумываемся над тем, как работает наше мышление:

Но ничего из этого мы понять не сумеем, не получив сначала адекватные ответы на следующие вопросы:

Короче говоря, нам всем нужно лучше представлять себе механизмы мышления. Но когда бы мы ни начинали об этом думать, мы сталкиваемся с новыми загадками:

Каждый человек знает, как ощущается Гнев, – так же как он знает ощущения Удовольствия, Сожаления, Радости и Горя, – и при этом мы почти ничего не знаем о том, как на самом деле работают эти процессы. Александр Поуп в своем «Опыте о человеке» задается вопросом: можем ли мы в принципе понять подобные вещи?

Как мы умудрились выяснить так много об атомах, океанах, планетах и звездах – и так мало о механизмах сознания? Ньютон в свое время открыл три простых закона, объясняющих движение любых объектов; Максвелл обнаружил еще четыре закона для всех электромагнитных явлений, а Эйнштейн привел все эти и другие законы к еще более коротким формулам. Все это произошло благодаря решению задачи, которую поставили перед собой эти физики: найти простые объяснения вещам, которые на первый взгляд кажутся очень сложными.

Так почему же научные исследования сознания не совершили такого же прогресса за те же три века? Подозреваю, в основном это произошло потому, что большинство психологов пытались подражать физикам и тоже искать простые решения вопросов, касающихся психических процессов. Однако эта стратегия так и не помогла им сформулировать компактный набор законов, которые хоть сколько-нибудь детально объясняли бы человеческое мышление. Так что эта книга ставит перед собой противоположную задачу: найти более сложные способы обрисовать психические процессы, которые на первый взгляд кажутся простыми!

Этот подход может показаться абсурдным ученому, которого научили верить утверждениям вроде «Никогда не стоит рассматривать гипотезу, в которой имеется больше предположений, чем необходимо». Но еще хуже поступать противоположным образом – как в случае, когда мы используем «психологические слова», которые по большей части скрывают то, что пытаются описать. Например, в следующем предложении каждое словосочетание маскирует сложность его содержания:

Слово «смотрите» сразу исключает вопросы о системах, которые выбирают, как именно вы двигаете глазными яблоками. Слово «предмет» отвлекает ваше внимание от вопроса о том, как ваши органы зрения вычленяют из окружающей среды различные пятна, цвета и формы, после чего относят их к разным «предметам». И сходным образом слова «видите, что это» удерживают вас от вопросов о том, как это распознавание связано с другими вещами, которые вы видели в прошлом.

То же самое касается большей части распространенных слов, которые мы используем при попытке описать происходящие в сознании процессы – как, например, когда говорим: «Думаю, что понимаю, о чем ты говоришь». Возможно, самый вопиющий пример – это использование слов вроде «ты» и «я», потому что мы все выросли на следующей сказке:

Эта концепция «самости» очень полезна в повседневных социальных ситуациях. Но она мешает нашим попыткам размышлять о собственном сознании и о том, как оно функционирует, ведь когда мы спрашиваем, что делают «самости», то все время получаем один и тот же ответ:

«Самость» контролирует сознание человека

Что влечет нас к этой странной идее – что мы не принимаем решения сами, а делегируем их какой-то другой сущности? Вот несколько возможных причин, по которым сознанию может показаться привлекательным подобный вымысел:

И все же, притом что концепция «личности» имеет свои практические преимущества, она не помогает нам понять себя, потому что не предусматривает более мелких деталей, которыми мы могли бы воспользоваться, строя теории о том, что мы из себя представляем. Представление о себе как о чем-то едином и неделимом не дает вам никаких подсказок для решения следующих вопросов:

Вместо этого концепция «самости» предлагает только такие бесполезные ответы, как:

Когда бы мы ни задумывались над своим сознанием, чем проще вопросы, которые мы задаем, тем сложнее кажется найти на них ответы. Когда нам задают вопросы о сложных физических задачах, например: «Как построить дом?», мы можем практически мгновенно ответить: «Сделайте сначала фундамент, а затем постройте стены и крышу». Однако гораздо сложнее найти ответы на вопросы, которые кажутся более простыми, например:

Конечно, на самом деле эти вопросы вовсе не просты. Чтобы «увидеть» объект или «сказать» слово, необходимо задействовать сотни разных участков мозга, каждый из которых производит весьма сложную работу. Так почему же мы не чувствуем этой сложности? Потому что большая часть этой работы проводится в участках, внутренние процессы которых скрыты от остального мозга.

В конце этой книги мы вернемся к рассмотрению концепций «самости» и «личности» – и придем к выводу, что то, что мы называем «Я», на самом деле представляет собой сложную структуру, которую каждый из нас строит для многоцелевого использования.

Иногда человек оказывается в состоянии, когда ему все представляется ярким и радостным, хотя внешние условия никак не изменились. В другую пору все приносит меньше удовольствия: мир кажется темным и мрачным, и друзья жалуются, что вы кажетесь подавленным. Почему у нас бывают такие состояния, – или настроения, или чувства, или расположения – и что именно вызывает такой странный эффект? Вот несколько фраз, которые можно найти в словарных статьях, дающих определение эмоциям.

Если бы вы не знали, что такое эмоции, то определенно мало что из этого поняли бы. Что вообще подразумевается под «субъективным» и что такое «сознательная привязанность?» Каким образом «части сознания» «включают» в себя то, что мы называем «чувствами»? Должна ли каждая эмоция включать в себя «волнение»? Почему, когда мы пытаемся определить, что означает «эмоция», возникает столько вопросов?

Причина в том, что «эмоция» – одно из тех самых слов-чемоданов, которые мы используем, чтобы скрыть сложность очень большого разнообразия явлений, взаимоотношений между которыми до сих пор до конца не понимаем. Вот лишь малая часть из сотен терминов, которые мы используем для описания психических состояний:

Каждый раз, когда у вас меняется психическое состояние, вы пытаетесь использовать эти слова, обозначающие эмоции, чтобы описать новое, – но, как правило, каждое такое слово можно отнести к большому спектру состояний. Многие исследователи всю жизнь занимаются классификацией наших психических состояний, распределяя такие термины, как «чувство», «темперамент», «нрав» и «настроение» по аккуратным таблицам или диаграммам, но что такое «мука» – чувство или настроение? А «уныние» – это тип темперамента? Никому не под силу вполне урегулировать использование этих терминов, потому что разные традиции по-разному проводят границы, а разные люди по-разному описывают свои психические состояния. Сколько читателей может с уверенностью утверждать, как именно переживаются следующие чувства?[6]

В повседневной жизни мы ожидаем от наших друзей понимания того, что мы имеем в виду, когда говорим об «удовольствии» или «страхе», но я подозреваю, что попытки придать этим старым словам бо́льшую точность скорее мешают, чем помогают строить теории о том, как функционирует человеческий разум. Поэтому эта книга пойдет другим путем и будет рассматривать каждое психическое состояние как результат работы множества маленьких процессов.

Только что, казалось, ваш ребенок был в полном порядке – но вдруг он начинает беспокойно дергать ручками и ножками. Затем вы наблюдаете, как пресекается его дыхание, – и вот уже воздух наполнен воплями. Что с ребенком – он голодный, мокрый или хочет спать? В чем бы ни заключалась проблема, эти крики заставляют вас прийти ребенку на помощь – и, как только вы находите решение, все возвращается в норму. Однако в процессе поисков решения вы нервничаете и расстраиваетесь. Если плачет ваша подруга, вы всегда можете спросить, что случилось, но в случае, когда резко меняется настроение у младенца, вам не с кем наладить коммуникацию.

Конечно, я не хочу сказать, что у младенцев нет «личности». Вскоре после рождения ребенка вы обычно уже чувствуете, что он реагирует на определенные стимулы быстрее или медленнее других или кажется более терпеливым, или раздражительным, или даже более склонным к исследованию окружающего мира. Некоторые из этих свойств могут со временем измениться, но другие останутся с ним на всю жизнь. Тем не менее нам все равно приходится спрашивать себя: что именно может заставить младенца в течение нескольких секунд сменить спокойствие на гнев?

Чтобы ответить на подобный вопрос, нужна теория о механизмах младенческого поведения. Давайте представим себе, что кто-то попросил вас создать искусственное животное. Вы можете начать с составления списка задач, которые вашему роботу-животному необходимо уметь решать. Возможно, он должен уметь находить запчасти и чинить самого себя. Возможно, он должен уметь защищаться в случае нападения. Возможно, ему нужно будет поддерживать на нужном уровне температуру тела. А может, вы даже захотите наградить его умением заводить полезных друзей. Составив этот список, вы можете дать инженерам задание создать отдельную машину для каждого инстинкта и включить их все в единую «телесную коробку».

Что окажется внутри такой машины инстинктов? Каждой из них нужно три вида ресурсов: способы распознавать ситуации, знания о том, как на них реагировать, и мышцы или механизмы, чтобы осуществлять нужные действия.

Что попадет в раздел «знаний»? Давайте начнем с простейшего случая: представим, что мы заранее знаем все ситуации, с которыми столкнется наш робот. Нам нужно составить каталог простейших правил: «если – действуй», где «если» описывает одну из этих ситуаций, а «действуй» – соответствующее действие. Давайте назовем этот механизм «Машина основанных на правиле реакций».

Любой детеныш животного от рождения уже знает множество подобных «если – действуй». Например, каждый человеческий детеныш рождается со способностью поддерживать температуру тела: в жаркую погоду он будет часто дышать, потеть, вытягиваться, у него будут расширяться сосуды (это явление называется «вазодилатация»). На морозе он может ежиться и поджимать конечности, сосуды будут сужаться («вазоконстрикция»), метаболизм ускорится, вырабатывая дополнительное тепло. Позже, вырастая, мы учимся также методам изменения внешних условий.

Было бы слишком наивно пытаться описать разум как всего лишь набор правил «если – действуй». Однако великий психолог Николас Тинберген, изучавший поведение животных, в своей книге The Study of Instinct («Изучение инстинкта»)[7] продемонстрировал, что подобные правила в определенных комбинациях отвечают за значительное количество самых разных действий животных.

Приведенная ниже схема демонстрирует лишь часть структуры, которую Тинберген предложил для объяснения поведения некой рыбы.

Конечно, этого недостаточно для объяснения более высоких уровней мышления человека. Оставшаяся часть этой книги будет посвящена описанию некоторых структур, существующих внутри нашего человеческого разума.

Мы все знаем, как можно описать разум со стороны, с помощью взгляда извне:

В этой книге я попытаюсь показать, как подобные состояния разума могут возникать в механизмах, находящихся внутри нашего мозга. Конечно, многие мыслители все еще настаивают на том, что механизмы не способны ни чувствовать, ни говорить.

В прежние времена такие взгляды считались здравыми, потому что нам казалось, что живые существа очень сильно отличаются от машин, – и никто не мог даже предположить, что физические объекты способны чувствовать или думать. Но как только мы разработали более совершенный научный инструментарий (и лучше освоили саму науку), «жизнь» стала менее таинственным явлением – ведь мы смогли воочию убедиться, что каждая живая клетка состоит из сотен разновидностей механизмов.

Когда-то подобное мнение тоже было популярным, но в наши дни широко признано, что поведение сложной машины зависит только от того, как взаимодействуют ее части, но не от «материала», из которого они сделаны (за исключением скорости и силы). Другими словами, все, что имеет значение, – это как каждая часть реагирует на другую часть, с которой она взаимосвязана. Например, мы можем создать компьютеры, которые будут вести себя одинаково, как из электронных чипов, так и из деревянных и бумажных деталей, – при условии, что их запчасти будут выполнять одни и те же процессы по отношению к другим запчастям.

Это подсказывает нам, что стоит заменить старые вопросы типа «Что такое эмоции и мысли?» на более конструктивные: «Какие процессы включает в себя каждая эмоция?» и «Как машины могут их выполнять?». Для этого мы начнем с простой идеи: мозг содержит множество отделов, каждый из которых выполняет свою работу. Какие-то распознают различные закономерности, другие контролируют различные действия, третьи могут формулировать цели или планы, а четвертые содержат большие комплексы знаний. Это позволяет предположить, что можно представить разум (или мозг) как собрание множества различных «ресурсов».

Поначалу это описание может показаться безнадежно расплывчатым – и в то же время оно поможет нам начать понимать, каким образом разум производит масштабные перемены в собственном состоянии. Например, состояние, которое мы называем «гнев», может включиться, если мы активируем ресурсы, помогающие нам реагировать с большей скоростью и силой, и одновременно подавим другие ресурсы, которые обычно диктуют благоразумное поведение. Таким образом, обычная осторожность сменится агрессивностью, а эмпатия – враждебностью, что заставит вас отбросить осторожность. Все это может быть результатом включения ресурса, обозначенного ярлыком «Гнев» на этой диаграмме:

Похожим образом мы можем объяснить такие состояния, как Голод и Страх, – и даже понять, что произошло с Чарльзом в его состоянии острой влюбленности: возможно, этот процесс выключил ресурсы, с помощью которых он обычно распознавал недостатки других людей, а также вытеснил некоторые из его обычных целей теми, которые, как ему казалось, были угодны Селии. А теперь давайте обобщим:

И хотя это может показаться чрезмерным упрощением, мы возведем его в следующую степень, потому что рассматриваем эмоциональные состояния как определенные типы способов думать.

Другими словами, мы рассмотрим разум как продукт взаимодействия различных наборов ресурсов, и большая часть этой книги будет посвящена описанию того, как некоторые из этих психических ресурсов могут работать. Сначала, наверное, нам стоит задаться вопросом о том, откуда эти ресурсы берутся. Очевидно, что некоторые из них, должно быть, эволюционировали, чтобы способствовать развитию функций, которые поддерживают жизнь в наших телах. Гнев и Страх эволюционировали для того, чтобы защитить нас, Голод – чтобы обеспечить питанием, и многие из подобных «основных инстинктов» вмонтированы в наш мозг уже при рождении. Другие ресурсы появляются позже, как, например, те, что связаны с размножением (что зачастую включает в себя рискованное поведение). Некоторые из них также являются врожденными, но другими нужно овладевать в процессе обучения.

Другой вопрос может коснуться того, что происходит, когда несколько наборов включено вместе – и в итоге некоторые ресурсы оказываются одновременно в возбужденном и подавленном состоянии? Это может привести к психическим состояниям, которые мы характеризуем как «смешанные чувства». Например, когда человек сталкивается с чем-то, определяемым им как Угроза, у него могут включиться одновременно Гнев и Страх.

Затем, если человек постарается одновременно напасть и отступить, это может привести к параличу – и иногда такое действительно происходит с некоторыми животными. Однако человеческое сознание может выбраться из подобной ловушки, как мы увидим в дальнейших главах, благодаря использованию ресурсов «высшего уровня», которые помогают уладить подобные конфликты.

Я использую слово «ресурс» размыто, ссылаясь на все виды структур и процессов, от восприятия и действия до способов думать о различных комплексах знаний. Некоторые из этих функций исполняются в определенных узкоспециальных участках мозга, другие используют гораздо более крупные области. В дальнейших разделах этой книги мы обсудим, какие виды ресурсов, скорее всего, поддерживает наш мозг, а также возможную организацию их функций. Однако я не стану пытаться идентифицировать местонахождение того или иного ресурса – ведь исследования в этой области продвигаются так быстро, что любое сегодняшнее заключение через несколько недель может быть признано устаревшим.

Как мы уже сказали, понятие «облако ресурсов» может поначалу показаться слишком размытым, но постепенно, выработав более подробное представление о том, как ведут себя наши психические ресурсы, мы заменим его более детальными теориями организации ресурсов.

Многие популярные представления об эмоциях подчеркивают, в какой степени явления, происходящие в разных частях тела, могут влиять на психические процессы – как происходит, когда мы испытываем мышечное напряжение.

Однако мозг не отслеживает напрямую это напряжение, он только реагирует на сигналы, приходящие через нервы, которые соединяют его с этими частями тела. Таким образом, хотя наше тело и может играть важную роль, мы также можем считать, что оно состоит из ресурсов, которыми пользуется мозг.

Оставшаяся часть книги сосредоточится на разных видах психических ресурсов, а также на том, что́ каждый ресурс может делать – и как влиять на связанные с ним другие ресурсы. Мы начнем с более подробного рассмотрения процессов, которые включают и выключают ресурсы.

И в самом деле, некоторые ресурсы никогда не отключатся – как, например, те, что отвечают за такие жизненно важные функции, как дыхание, равновесие и положение тела, а также те, что должны постоянно отслеживать определенные виды опасностей. Однако, если бы все наши ресурсы постоянно находились в активном состоянии, они слишком часто вступали бы между собой в конфликты. Нельзя заставить тело одновременно идти и бежать – или двигаться сразу в двух противоположных направлениях. Поэтому, когда у человека несколько целей, которые противоречат друг другу, потому что борются за одни и те же ресурсы (или за время, или за пространство, или за энергию), должны включаться процессы, управляющие этими ресурсами.

Примерно то же самое происходит в человеческом обществе: когда у разных людей есть разные цели, они могут попытаться достичь их по отдельности. Но если это приводит к серьезному конфликту или напрасной трате сил, общества зачастую создают многоуровневые системы управления, в которых (по крайней мере теоретически) каждый управленец контролирует действия определенных индивидуумов, стоящих на ступеньку ниже.

Однако, как в сообществах, так и в мозгу, очень немногие «руководители высшего звена» достаточно хорошо разбираются во всех деталях системы, чтобы определить, что должно быть сделано, – поэтому большая часть их «власти» на самом деле состоит в выборе из вариантов, предложенных подчиненными. Таким образом, по сути, эти менеджеры низшего звена будут, по крайней мере временно, контролировать или ограничивать действия своего начальства.

Например, каждый раз, когда какой-то психический процесс оказывается в тупике, возникает необходимость либо разделить проблему на меньшие части, либо вспомнить, как похожая проблема была решена в прошлом, либо осуществить разные подходы, а затем сравнить их и оценить, либо попытаться научиться чему-то совершенно новому. Это означает, что процессы низшего уровня в вашем сознании могут задействовать столько процессов высшего уровня, что вы в итоге окажетесь в другом психическом состоянии, а это уже можно приравнять к другому способу думать.

А что, если человек попытается использовать одновременно несколько способов думать? Тогда этим способам придется сражаться за ресурсы – и тут потребуется высокоуровневое управление, которое выберет один вариант действий. Это может объяснить, почему наши мысли, как нам кажется, текут последовательно и поэтапно, хотя каждый такой этап наверняка основан на множестве подобных процессов, происходящих одновременно. В любом случае эта книга продемонстрирует, что этот так называемый поток сознания на самом деле иллюзия, которая появляется из-за того, что каждая высокоуровневая часть нашего сознания практически не имеет доступа к знанию о том, что происходит в большинстве других процессов.

Я совершенно с этим согласен. Однако любая теория должна начинаться с сильно упрощенной своей версии – и даже эта простая модель может помочь объяснить, почему человеческие младенцы так часто демонстрируют резкие перемены в состоянии. Но, конечно, со временем дети разрабатывают более гибкие технологии, с помощью которых ресурсы могут возбуждаться или подавляться в разной степени, что дает возможность эффективнее комбинировать старые инстинкты и новые способы думать. Их может быть активировано сразу несколько – и именно в таких случаях мы говорим о «смешанных чувствах».

Когда ребенок из-за чего-то расстраивается, эта перемена кажется быстрой, как щелчок выключателя.

Но уже через несколько недель его поведение изменилось.

Это позволяет предположить, что в мозгу маленького ребенка может работать в один и тот же момент только один «способ думать», поэтому в нем почти не возникает конфликтов. Однако эти младенческие системы реагирования не в состоянии разрешить конфликты, с которыми мы встречаемся по мере взросления. Это заставило наш человеческий мозг эволюционировать к системам высшего уровня, в которых инстинкты, ранее легко различимые, очень сильно переплетаются друг с другом. Но по мере овладения все новыми способностями мы также овладели новыми способами делать ошибки, поэтому нам также нужно разработать новые способы контролировать себя – а это влечет за собой дальнейшее развитие.

Мы зачастую считаем проблему «сложной», когда уже попробовали несколько способов ее решения, но не добились успеха. Однако недостаточно знать, что вы застряли. У вас больше шансов на успех, если вы распознаете, что встретились с препятствием конкретного вида. Ведь если вы сможете диагностировать тип проблемы, с которым столкнулись, это поможет вам выбрать самый подходящий способ думать. И эта книга выдвигает предположение, что для решения сложных проблем наш мозг переработал древние «машины реакций» в более продвинутые машины, которые мы назовем «Машинами Критиков и Переключателей».

Самые простые версии этих машин – это машины «если – действуй», описанные в разделе 1.4. В них, когда «если» определяет ситуацию в реальном мире, «действуй» реагирует с помощью определенного реального действия. Конечно, это означает, что простые машины «если – действуй» – очень ограниченные и негибкие конструкции.

Однако Критики в машинах Критиков и Переключателей определяют ситуации или проблемы внутри разума. Схожим образом Переключатели в этих машинах не просто выполняют действия во внешнем мире, но могут реагировать на психические препятствия, включая и выключая разные ресурсы и тем самым переключаясь на разные способы думать.

Например, одним таким способом думать будет рассмотрение несколько альтернативных вариантов действий, прежде чем выбрать из них какой-то один. Таким образом взрослый человек, встретившийся с чем-то, что может оказаться угрозой, не просто действует инстинктивно – сначала он может обдумать, стоит ли ему защищаться или нападать, с помощью высокоуровневых стратегий выбирая из перечня возможных действий. Таким образом он может сделать сознательный выбор между тем, какую испытать эмоцию – гнев или страх. Ведь если наиболее разумной стратегией покажется запугивание противника, человек может специально привести себя в состояние гнева, хоть и не всегда осознает это.

Позже мы сделаем еще несколько предположений о том, как могут работать различные способы думать, а также как они у нас появляются. Мы знаем, что в детстве наш мозг проходит множество стадий развития. Дойдя до главы пятой, мы сможем выдвинуть предположение, что это приводит к появлению как минимум шести уровней психических процессов; данная диаграмма суммирует наши основные представления о том, как организован человеческий разум:

Нижний уровень этой диаграммы ассоциируется с самыми базовыми типами инстинктов, которыми наш мозг вооружен от рождения (хотя некоторые их них не сразу проявляются в поведении). Верхние уровни обеспечивают идеи, которые мы приобретаем позже и называем этикой или ценностями. В середине – слои методов, помогающих разбираться со всевозможными проблемами, конфликтами и целями; в основном это то, что мы называем повседневным здравым смыслом. Например, на «сознательном» уровне вы можете рассмотреть несколько возможных действий, затем представить себе последствия каждого – и сравнить эти варианты. После этого на «рефлексивных» уровнях вы можете поразмышлять о том, что уже сделали, попытаться определить, были ли принятые вами решения удачными, и в конце концов начать рефлексировать над тем, соответствовали ли ваши действия установленным вами же для себя идеалам.

Мы все наблюдаем за развитием ценностей и способностей наших детей. И в то же время никто из нас не может вспомнить ранние стадии собственного психического развития! Одна из причин, возможно, заключается в том, что в этот период мы разрабатываем способы сохранять воспоминания – и каждый раз, когда мы переключаемся на новую версию, нам оказывается сложно извлечь (или понять) записи, которые мы делали раньше. Возможно, эти старые воспоминания все еще существуют, но в форме, которую мы больше не можем понять – и поэтому не можем вспомнить, как перешли от использования младенческих наборов реакций к более продвинутым способам думать. Мы так много раз перестроили свой разум, что забыли, как чувствовали себя в младенчестве!

Эта глава ставит перед нами вопросы о том, как же у людей получается так часто менять психические состояния. Давайте снова посмотрим на наш первый пример:

Наша модель разума, основанная на Критиках и Переключателях, позволяет предположить, что подобная перемена может случиться, когда определенный «переключатель» активирует определенный набор ресурсов. Таким образом влечение Чарльза к Селии становится все сильнее, потому что некий Переключатель подавил большую часть его Критиков, находящих в людях недостатки.

Наша двадцатилетняя полосатая кошка практически не демонстрирует никаких признаков человеческой зрелости. Вот только что она была ласковой и искала нашего общества, как уже, задрав хвост, равнодушно уходит. С другой стороны, наша двенадцатилетняя собака почти никогда не уходит, не обернувшись, – словно выказывает при этом сожаление. Настроения кошки проявляются по одному за раз, а у собаки эмоции кажутся более смешанными – и менее подвластными щелчку выключателя.

Так или иначе, любое крупное изменение активных ресурсов в итоге приводит к изменению психического состояния. Подобный процесс может начаться, когда один переключатель ресурса напрямую приводит в состояние возбуждения несколько других:

Затем некоторые из этих активизированных ресурсов могут активировать и другие – и, если каждое изменение влечет за собой пробуждение нескольких следующих, все это может привести к крупномасштабному «каскаду».

Чем дальше распространяется этот процесс, тем сильнее меняется ваше психическое состояние, но, конечно, кардинальных перемен не будет. Когда Чарльз начинает использовать новый способ думать, не все его ресурсы будут заменены – и во многих аспектах он останется прежним человеком. Он по-прежнему сможет видеть, слышать и говорить, но станет воспринимать все по-другому – и сможет выбирать другие темы для обсуждений. Его отношение к некоторым вопросам может измениться, но он по-прежнему будет иметь доступ к большей части общего багажа своих знаний. У него останутся прежние планы и цели, но он станет преследовать и другие, ведь у него изменились приоритеты.

И несмотря на все эти изменения, Чарльз будет настаивать на том, что сохранил свою «личность». В какой степени он будет осознавать, насколько изменилось его психическое состояние? Иногда он вообще не будет замечать никаких перемен, но в других случаях, возможно, задаст себе вопрос вроде: «Почему я сейчас так сильно разозлился?» Однако для того, чтобы ему хотя бы пришло в голову задать такой вопрос, он должен быть снабжен умением рефлексировать над недавними событиями – например, умением распознавать распространение определенных каскадов. В главе четвертой мы обсудим, как это соотносится с процессами, которые мы называем самосознанием, а в главе девятой, в конце этой книги, побольше поговорим о концепциях «самости» и «личности».

Когда мы говорим о сознании человека, мы обычно используем слово «эмоции» во множественном числе, но всегда в единственном числе говорим об интеллекте. Однако в этой книге будет показано, что у каждого человека есть множество способов думать и то, что мы называем эмоциональными состояниями, всего лишь разные примеры этих способов. Конечно, мы все выросли под влиянием популярной теории о том, что у нас только один способ думать, который называется логическим или рациональным, но наше мышление может быть окрашено или подвержено какому-либо воздействию так называемых эмоциональных факторов.

Однако концепция рационального мышления неполна, так как логика может помочь нам только сделать выводы из каких-то наших допущений, однако она ничего не говорит о том, какие именно нам следует делать допущения. В разделе 7.4 мы говорим о десяти с лишним способах думать, в которых логика играет лишь незначительную роль, в то время как наша мыслительная сила исходит из умения находить нужные аналогии.

В любом случае вопрос Читателя иллюстрирует слишком распространенную тенденцию делить любое сложное явление на две отдельные, дополняющие друг друга части, в данном случае – на эмоции и интеллект.

Однако в разделе 9.2 мы поспорим о том, что подобные теории о двух частях на самом деле почти никогда не описывают два совершенно разных понятия. Вместо этого большая часть подобных теорий просто берет одно понятие, а затем противопоставляет его всем остальным. Чтобы избежать подобной ошибки, в этой книге будет принят следующий подход: каждый раз, рассматривая сложное явление, постарайтесь разделить его более чем на две части или переключайтесь на другой способ думать!

В устоявшемся обиходе сравнение человека с машиной может иметь два противоположных значения:

Каждое из этих значений предполагает отсутствие человечности, а также некоторого рода ограниченность, потому что бесконечная преданность оборачивается косностью, а отсутствие планов ведет к бесцельному существованию. Однако, если идеи этой книги верны, оба эти значения оказываются устаревшими, потому что мы покажем, как можно построить машину, которая будет не только демонстрировать настойчивость, целеустремленность и находчивость, но и иметь систему сдержек и противовесов, а также возможности к росту путем дальнейшего развития способностей.

У нас есть много слов, придуманных в попытках описать, как мы чувствуем, но наша культура не поощряет нас создавать теории о том, как эти чувства работают. Мы знаем, что гнев заставляет быть более воинственным, а умиротворенные люди с меньшей вероятностью полезут в драку. Но эти слова для обозначения эмоций не указывают на то, каким образом эти эмоции влияют на наши психические состояния.

Совсем по-другому дело обстоит с машинами. Представьте, что ваш автомобиль однажды утром не завелся. Вы обратились к механику, но получили такого рода ответ: «Похоже, что ваша машина не хочет ехать. Возможно, она разозлилась на вас, потому что вы плохо с ней обращались». Безусловно, подобное «психологическое» описание не поможет вам понять причину неполадки. Однако нас почему-то не раздражает, когда люди используют те же слова для описания событий общественной жизни.

Однако если мы хотим разобраться в любой сложной вещи, будь то мозг или автомобиль, нужно выработать эффективные теории о том, как взаимодействуют между собой части внутри этой вещи. Чтобы понять, что может быть не так с машиной, нужно знать достаточно, чтобы предположить, что проблемы могут быть со стартером, или в баке мог закончиться бензин, или от чрезмерного напряжения сломалась какая-то ось, или неполадка в электрической цепи полностью разрядила аккумулятор. Точно так же мы не добьемся многого, если будем рассматривать сознание как «единую самость»: чтобы понять целое, нужно изучить части. Поэтому оставшаяся часть этой книги будет посвящена следующему: для того чтобы понять, допустим, почему состояние гнева ощущается именно так, а не иначе, нужно гораздо более детально представлять себе, как взаимодействуют между собой разные части разума.

Почему все мы верим в то, что где-то в глубине каждого сознания существует эта неделимая сущность, которая испытывает все наши чувства и мысли? Вот сжатое изложение того, как я попытаюсь ответить на этот вопрос в главе девятой:

Простая модель личности человека (психическая модель) может состоять всего лишь из нескольких частей, соединенных так, как это изображено ниже.

Однако каждый человек постепенно выстраивает более сложные модели себя (self-models), включающие представления, например, о наших социальных взаимодействиях, физических навыках, отношении к деньгам и т. д. Поэтому в главе девятой объясняется, что, когда мы говорим «Я», мы ссылаемся не на что-то единое, а на огромную сеть различных моделей, которые представляют разные аспекты этого «Я».

В обычном представлении о том, как развивается человеческое сознание, каждый ребенок начинает с инстинктивных реакций, но затем проходит стадии психического роста, которые порождают дополнительные слои различных процессов. Изначальные инстинкты могут при этом сохраняться, но эти новые ресурсы получают все более сильный контроль над нами, пока мы не начинаем думать о своих мотивах и целях и, возможно, пытаться их изменить или переформулировать.

Но как нам понять, какие новые цели следует поставить? Ни один младенец не обладает достаточной мудростью, чтобы самостоятельно сделать подобный выбор. Поэтому в главе второй мы обсудим, что наш мозг наверняка снабжен определенными механизмами, которые каким-то образом помогают нам перенимать цели и идеи у наших родителей и друзей!

Девочка по имени Кэрол играет в луже. Вооружившись грабельками, совком и ведерком, она решает «испечь» куличик. Предположим, что сначала Кэрол играет одна.

Что Кэрол могла усвоить в этом случае? Своим методом «проб и ошибок» она выясняет, что граблями жидкую грязь не зачерпнешь. Но потом, управившись совочком, обнаруживает: совки отлично подходят для того, чтобы переносить жидкости; поэтому, скорее всего, в следующий раз, когда захочет наполнить ведерко, она выберет этот способ. Обратите внимание, что здесь Кэрол работала одна – и приобрела новые знания абсолютно самостоятельно. В процессе научения методом проб и ошибок человеку не требуется учитель.

Чему Кэрол может научиться в этой ситуации? Этот случай, скорее всего, не добавит чего-то нового к ее знаниям о том, как наполнять ведерки грязью, но она, скорее всего, придет к заключению, что оказалась в опасном месте. В следующий раз она будет играть в более безопасном месте. Кроме того, пережив несколько подобных пугающих встреч, она может стать более боязливой.

А что сможет Кэрол извлечь из этой ситуации? Она станет менее охотно играть в лужах, потому что, если бы мама похвалила бы ее, а не обругала, Кэрол почувствовала бы гордость, а не стыд, и в будущем была бы более расположена к подобным играм. Столкнувшись с осуждением или упреком родителей, она узнает, что выбрала для себя неприемлемую цель.

Только представьте себе, какое количество эмоциональных состояний сменяется у наших детей за тысячу минут каждого дня! В этом очень кратком рассказе мы упомянули удовлетворение, расположение, гордость – чувства, которые мы считаем положительными, – а также стыд, страх, отвращение и тревогу, которые считаем отрицательными. Каковы функции всех этих психических состояний, почему у нас их так много и почему мы столь часто разделяем их на положительные и отрицательные?

Самые популярные теории, связанные с процессом научения, утверждают, что «позитивные» чувства, которые приходят с успехом, каким-то образом связаны с тем, что мы учимся новым способам поведения, тогда как «негативные» чувства, к которым приводят неудачи, заставляют нас запомнить, как себя вести нельзя. Однако, хотя с этим можно согласиться применительно к некоторым животным, идея «научения положительным подкреплением» неспособна объяснить огромное количество примеров человеческого научения, потому что, когда наша цель – обрести более глубокое понимание чего-либо, неудачи часто помогают больше, чем успехи.

Мы вернемся к феномену научения в главе восьмой, а здесь сосредоточимся скорее на том, как люди приобретают новые цели, чем на том, как они учатся их достигать. И поскольку взрослый разум – штука очень сложная, для начала взглянем на детей.

Большинство самых сильных эмоций мы испытываем, когда находимся рядом с людьми, к которым привязались. Когда нас хвалят или отвергают люди, которых мы любим, мы не просто ощущаем удовольствие или неудовлетворенность; вместо этого мы склонны чувствовать гордость или стыд. Конечно, некоторые функции ранних привязанностей ясны: они помогают молодым особям выживать, обеспечивая питание, комфорт и защиту. Однако в этом разделе мы изложим аргументы в пользу того, что конкретно чувства гордости и стыда могут играть уникальную и своеобразную роль в том, как у людей формируются новые ценности и цели.

Большинство млекопитающих уже вскоре после рождения способны передвигаться и следовать за своими матерями, но люди являются исключением из этого правила. Почему у человеческих младенцев установились более медленные темпы развития? Конечно, отчасти причина в том, что их более крупному мозгу требовалось больше времени для достижения зрелости. Но также, поскольку более мощный мозг привел к появлению более сложных сообществ, у наших детей уже больше не было времени учиться на индивидуальном опыте. Вместо этого мы перешли к более эффективной форме обучения – передаче огромных объемов культурной информации напрямую от родителей к ребенку. Короче говоря, с тех пор мы научились узнавать новое «из рассказов»! Однако это стало возможным лишь тогда, когда наш новообретенный крупный мозг разработал более мощные способы репрезентации знаний, а затем «выражения» этих знаний способами, которые в конечном итоге привели к появлению языка.

Чтобы передача знаний от родителей к ребенку стала возможной, каждая сторона должна обладать эффективным способом привлечения и поддержания внимания. Конечно, у наших предков уже были навыки, которые помогали этого добиться; например, потомство большинства видов животных с рождения умеет издавать писк или визг, который способен пробудить их родителей от самого глубокого сна, – а в мозг родителей встроены механизмы, которые заставляют их реагировать на эти звуки. Например, родители испытывают сильное беспокойство, когда перестают понимать, где находится их детеныш, в то время как у детеныша есть врожденный инстинкт, который заставляет его пищать, если он оказывается вне зоны видимости от родителей.

Кроме того, по мере увеличения срока младенчества наши дети стали все больше беспокоиться о том, как на них реагируют родители, – а родители стали больше внимания обращать на формирование ценностей и целей своих детей. Таким образом, в той сцене, где мать Кэрол упрекнула ее, ребенок, вероятно, подумал что-то вроде: «Мне не следовало хотеть играть с грязью, потому что это оказалось неприемлемой целью». Другими словами, стыд Кэрол заставил ее поменять свои цели вместо того, чтобы помочь ей достигнуть их! Точно так же, если бы мать одобрила ее игры, то Кэрол, возможно, в результате еще сильнее заинтересовалась бы изучением материалов и конструированием предметов.

Узнать, как получать то, чего хочешь, – это одно, а узнать, чего ты должен хотеть, – совсем другое. Наш привычный процесс научения методом проб и ошибок направлен на то, чтобы совершенствовать способы достижения целей, которые мы уже себе поставили. Однако, когда мы осознанно размышляем о своих целях (см. главы пятую и шестую), мы склонны менять их приоритет. Мое предположение состоит в том, что самоосознанные эмоции (self-conscious emotions) – такие как гордость и стыд – играют особые роли: они учат целям, а не средствам. Выходит, в то время как метод проб и ошибок учит нас новым путям достижения целей, которые у нас уже есть, – основанные на привязанности упрек и похвала учат, какие цели следует отбросить, а какие – сохранить. Вот как Майкл Льюис описывает власть стыда и его последствий:

Но в каких случаях люди могут испытывать столь сильные и болезненные самоосознанные эмоции? Подобные чувства часто охватывают нас, когда мы находимся в компании тех, кого уважаем, или тех, чьего уважения хотели бы добиться; еще один выдающийся психолог описал это уже давным-давно:

Это предполагает, что на наши ценности и цели в значительной степени влияют люди, к которым мы «привязаны», – по крайней мере, в самые ранние годы «формирования» личности. Поэтому в следующих разделах будет обсуждаться то, каким образом функционирует данный тип научения. Для этого мы рассмотрим, например, такие вопросы:

Человек почти всегда преследует цели. Когда вы голодны, вы пытаетесь найти пищу. Когда чувствуете опасность, стремитесь убежать. Если вас обидели, вам, возможно, захочется отомстить. Иногда ваша цель заключается в том, чтобы закончить какое-либо дело – или, возможно, найти способ от него уклониться. Существует множество разных слов для обозначения этих действий – например, «пытаться», «желать», «хотеть», «намереваться», «стремиться» и «искать», – но вот такие вопросы мы задаем себе очень редко:

Вот одна полезная теория о том, когда мы используем такие слова, как «желание» и «цель»: вы говорите, что «хотите» определенную вещь, когда в вашем мозгу активирован ментальный процесс, который помогает уменьшить разницу между вашей нынешней ситуацией и той, в которой вы обладаете этой вещью. Вот примерная схема того, как мог бы работать этот механизм:

Например, каждый ребенок рождается с двумя такими системами для поддержания «нормальной» температуры тела. Одна из целей ставится, когда ребенку слишком жарко: она заставляет его потеть, тяжело дышать, раскидываться в кроватке, вызывает расширение сосудов (вазодилатацию). Но если ребенку холодно, он начнет съеживаться, дрожать, последует сужение сосудов и/или ускорение метаболизма.

В разделе 6.3 будет более детально рассказано о подобных механизмах поиска целей.

Когда такие процессы работают на нижних когнитивных уровнях, вы поначалу можете их даже не распознать – например, когда вам становится жарко и вы начинаете потеть. Но к тому времени, как образуются капли пота, вы, возможно, уже их заметите и сделаете вывод: «Нужно найти какой-то способ спрятаться от этой жары». Затем когнитивные механизмы высшего уровня предлагают другое возможное действие, например передвинуться в более прохладное место. Точно так же, осознав, что вам холодно, вы можете надеть свитер, включить обогреватель или начать делать какое-нибудь упражнение (что заставит ваше тело производить в десять раз больше тепла).

Если вам нужно преодолеть несколько различий, может потребоваться несколько шагов. Например, предположим, что вы голодны и хотите поесть, но у вас есть только банка консервированного супа. Значит, вам потребуется инструмент, чтобы открыть эту банку, вам потребуется найти миску и ложку, а также потребуется отыскать место, где вы сможете расположиться, чтобы поесть. Получается, что каждая такая потребность – это «подцель», достигнув которой, вы устраните определенное различие между тем, что у вас есть сейчас, и тем, чего вы желаете.

Конечно же, для эффективного достижения нескольких целей понадобится план, иначе вы можете потратить впустую кучу времени. Было бы глупо усесться с намерением поесть, не приготовив себе еду заранее, ведь тогда пришлось бы вставать и начинать все заново. В главе пятой рассказывается, как можно мысленно построить нужную последовательность шагов. Что же касается того, что такое цели как таковые, как они функционируют и что делает некоторые из них более актуальными, чем другие, – эти вопросы мы отложим до главы шестой, где обсудим заодно и то, каким образом цели сохраняются и как снова становятся актуальными, а также то, как научиться новым способам их достижения. Но на данный момент мы повременим с такими вопросами и сосредоточимся только на том, как мы формируем новые цели и идеалы.

Когда Кэрол училась наполнять свое ведерко, ее расстроило, что с грабельками вышла неудача, но обрадовало успешное применение совочка – в следующий раз, когда ей захочется наполнить ведерко, она, скорее всего, будет знать, как поступить. Такова самая распространенная концепция того, как люди учатся, – наши реакции «подкрепляются успехом». Казалось бы, здравая мысль, очевидная сама по себе, – однако нам требуется сформулировать теорию о том, как именно это происходит.

Допустим, но все же это довольно расплывчатое объяснение. Может быть, описать процесс как-то подробнее?

Это может стать хорошим объяснением того, каким образом Кэрол с помощью метода проб и ошибок смогла связать новую подцель со своей первоначальной целью. И мне нравится, что вы упомянули связи типа «не надо», потому что мы должны учиться не только делать то, что правильно, но и избегать самых распространенных ошибок. Это говорит о том, что наши ментальные связи должны «подкрепляться» успехом, но слабеть всякий раз, когда действие не дает желаемого результата.

Однако, хотя такое обучение методом проб и ошибок и может связывать новые подцели с существующими целями, оно не объясняет, как человек обучается совершенно новым целям – или тому, что мы называем ценностями или идеалами, – которые пока что не связаны ни с какими из уже имеющихся у нас. В более широком смысле, оно не объясняет, как мы учимся тому, чего нам «следует» хотеть. Я не помню, чтобы данный вопрос особенно подробно обсуждался в научных трудах по психологии, поэтому выдвину здесь предположение, что дети делают это особым образом, опираясь на то, как они интерпретируют реакции людей, к которым привязаны (attached).

Отчего Кэрол чувствует признательность и гордость, когда ее хвалит мама? Почему эта привязанность заставляет ее беспокоиться о том, как мать относится к ней? И каким образом она наделяет определенные цели новым «статусом», так что они начинают казаться более важными?

Мне кажется удивительным, что у нас нет особого слова для этого важнейшего типа отношений! Психологи не могут использовать термины «родитель», «мать» или «отец», потому что ребенок может также привязаться к родственнику, няне или другу семьи, поэтому они часто пользуются словом «опекун», но, как мы увидим в разделе 2.7, такие привязанности необязательно подразумевают физическую опеку, поэтому «опекун» тут не совсем подходит. Поэтому в данной книге мы введем новый термин, родственный старому слову «импринтинг», которое уже давно используется психологами для обозначения процессов, которые удерживают молодых животных рядом с их родителями.

У большинства других видов животных функция врожденной привязанности кажется очевидной: стремление оставаться рядом с родителями помогает детенышу оставаться в безопасности. Однако у людей она, как представляется, имеет другие последствия; когда импраймер хвалит Кэрол, она чувствует особый трепет гордости, что придает ее текущей цели статус, делающий ее более «почетной». Таким образом, цель поиграть с грязью, возможно, изначально была лишь случайным порывом включить в игру окружающие материалы. Но – согласно этой моей гипотезе – похвала (или критика) импраймера, похоже, меняет статус цели, делая из нее нечто родственное этической ценности (или нечто, что Кэрол станет считать постыдным).

Зачем же нашему мозгу использовать механизмы, которые наделяют похвалу импраймера влиянием, столь отличным от похвалы, исходящей от незнакомца? Почему эти механизмы развились, представить несложно: если бы незнакомцы были властны менять ваши высокоуровневые цели, они могли бы заставить вас делать все, что им захочется, просто изменив то, что хочется делать вам самим! Шансы выживания у детей, неспособных к сопротивлению, были низкими, так что эволюция скорее выбирала тех, кто умел противостоять подобному влиянию.

Когда близкие ругают Кэрол, она чувствует, что ее цели недостойны ее или что она недостойна своих целей. И даже в более зрелые годы, когда импраймеры уже давно уйдут на задний план, она все еще может задаться вопросом о том, как бы они отнеслись к ней: Одобрили бы они то, что я делаю? Понравилось бы им то, как я сейчас думаю? Что же за психологические механизмы заставляют нас тревожиться о подобном? Давайте снова послушаем Майкла Льюиса:

Почему же рост всех этих личных ценностей опирается на привязанности ребенка? Опять же, очевидно, как развился такой паттерн: ребенок, утративший заботу своих родителей, вряд ли выживет. Кроме того, если родители сами желают заслужить уважение своих друзей, они захотят, чтобы их дети «вели себя» социально приемлемо. Итак, мы рассмотрели уже несколько разных способов, которыми могут учиться наши дети:

В разделе 2.2 мы увидели, как подчинить новую цель уже существующей, чтобы она могла служить в качестве подцели, – например, как подцель «используй совочек» связана с целью «наполни ведерко». Но как бы нам «поднять» статус цели выше уже имеющегося? Мы не можем оставить цель дрейфовать в вакууме, ведь было бы бесполезно учиться чему-то новому, не научившись использовать полученные знания, когда это необходимо. Значит, нам нужны ответы на вопросы о том, с чем должна быть связана каждая новая цель, когда и как ее следует ставить, а также как долго преследовать, прежде чем удастся ее достигнуть (или сдаться)? Кроме того, понадобится прикинуть, как разум (или мозг) при наличии нескольких активных целей будет решать, которая из них получит более высокий приоритет. Мы поговорим об этом в главе пятой. И, конечно же, нужно будет прояснить, что вообще представляет собой цель… но это мы отложим до главы шестой.

Однако сейчас для начала сосредоточимся на возможной организации наших целей. В разделе 1.6 уже прозвучало предположение, что психические ресурсы располагаются на разных уровнях структуры, которую мы описали как этакий организационный слоеный пирог.

Шестиуровневая модель психической деятельности

Мы сознательно оставили эту шестиуровневую диаграмму несколько расплывчатой, потому что наш мозг устроен не так прямолинейно. Однако она дает нам точку, от которой можно отталкиваться: представьте, что такие цели, как «ценности» или «идеалы», привязаны к ресурсам, расположенным наверху, в то время как более инфантильные цели исходят из ресурсов, находящихся вблизи основания «пирога». Тогда стрелка на этой диаграмме предлагает возможное толкование фразы «поднять» цель.

В таком случае нашу схему обучения, основанного на привязанности, можно свести к следующему относительно универсальному правилу:

Но зачем нам вообще нужны импраймеры – и почему мы так придирчиво их выбираем, а не просто повышаем статус цели в ответ на чье угодно порицание или похвалу? Предположительно, эта закономерность опирается на импраймеров, потому что, как мы уже отмечали в разделе 2.3, все мы оказались бы в опасности, если бы любой незнакомец мог перепрограммировать наши цели.

Если научение на основе привязанности существует, это все равно лишь один аспект научения. Есть множество других событий, которые способны обучать нас иными способами. Гибкость человеческого разума проистекает из того факта, что он умеет подходить к любому вопросу несколькими разными способами – несмотря на то, что время от времени мы попадаем из-за этого в неприятности.

Когда Кэрол удалось заполнить ведерко, она ощутила удовлетворение, почувствовала себя вознагражденной за усилия, но какие функции выполняли эти эмоции? Судя по всему, процесс включает как минимум три шага:

Мы все очень рады, что Кэрол довольна, но почему она не может «просто запомнить», какие методы сработали, а какие – нет? Какую роль удовольствие играет в закреплении новых воспоминаний?

Ответ заключается в том, что «запоминание» – это не так уж просто. На первый взгляд оно может показаться довольно легким делом – взял да кинул записку в ящик, а потом вынул, когда понадобилось. Но если приглядеться более внимательно, мы увидим, что здесь задействовано множество процессов: сначала нужно решить, какие пункты должна содержать ваша «записка», и найти для них подходящие способы репрезентации, а затем еще каким-то образом связать их, чтобы, однажды убрав в дальний угол, суметь потом восстановить в единое целое.

Это помогает описать, как выглядит процесс обучения – если смотреть на него со стороны, – но не объясняет, как он функционирует. Поскольку ни «проблема, с которой мы столкнулись», ни «действия, которые мы предприняли» не являются простыми объектами, которые легко можно соединить, мозгу сначала нужно будет составить описания как для «если», так и для «то». Само собой, качество усвоенного урока будет зависеть от содержания этих двух описаний:

Чтобы Кэрол училась эффективно, ее мозгу нужно определить, какая из тактик оказалась полезной, а какая была напрасной тратой времени. Например, после того как ей удалось с трудом заполнить ведерко, не стоит ли отнести достигнутый успех на счет ботиночек или одежды, которые на ней были? Или того, было ли небо над головой в момент события пасмурным (или ясным)? Предположим, она улыбалась, используя грабельки, но хмурилась, орудуя совком. Так что же мешает ей запомнить неверную корреляцию, например: «Чтобы наполнить ведерко, надо хмуриться»?

Иными словами, когда человек учится, ему требуется не просто «создавать связи», но и создавать структуры, которые затем будут связываться. Это означает, что нужно каким-то образом репрезентировать не только эти внешние события, но и соответствующие психические события. Чтобы выбрать, какой из использованных способов думать следует сохранить в воспоминаниях, Кэрол потребуются определенные рефлексивные ресурсы. Ни одна теория научения не может быть полной, если она не включает в себя гипотез о том, как присваивается коэффициент релевантности.

В повседневной жизни мы с легкостью оперируем такими терминами, как страдание, удовольствие, наслаждение и горе, – но оказываемся в тупике, если требуется объяснить, что они значат. По моему мнению, эта проблема возникает, потому что мы считаем такие «чувства» простыми или базовыми, тогда как на деле каждое из них связано со сложными процессами. Например, я подозреваю, что то, что мы называем «удовольствием», помогает нам определять, какие из наших недавних действий следует связать с недавними успехами. Раздел 8.5 рассказывает о том, почему человеческий мозг нуждается в надежных способах определения релевантности, а в разделе 9.4 утверждается, что этот процесс может включать в себя механизмы, не позволяющие нам думать о других вещах. Если это так, нам, возможно, придется признать, что последствия удовольствия во многом отрицательны!

Люди отличаются от животных (за исключением, пожалуй, слонов), среди прочего, достаточно большой продолжительностью детства. Это, безусловно, является одной из причин того, почему другие виды живых существ не накапливают ничего похожего на наши человеческие традиции и ценности.

Каким человеком вы бы хотели быть? Вы осторожны и благоразумны – или смелы и отчаянны? Вы следуете за толпой – или предпочитаете вести других за собой? Вы предпочли бы оставаться в равновесии – или действовать под влиянием порыва? Такие личные качества частично зависят от наследственности. Но, кроме того, на них также влияют сети наших социальных привязанностей.

Едва сформировавшись, привязанности человека сразу же начинают выполнять множество функций. Сначала они удерживают детей рядом с родителями, обеспечивая этим утоление таких потребностей, как питание, защита и общение. Но кроме того – если моя теория верна, – наши привязанности дают каждому ребенку новые возможности переоценки приоритетов. Кроме того, самоосознанные эмоции, сопровождающие привязанность, оказывают и другое, очень специфическое влияние: гордость обычно делает вас более уверенным, более оптимистичным и смелым, в то время как стыд внушает желание измениться таким образом, чтобы больше никогда не оказываться в подобной ситуации.

Что происходит, когда у маленького ребенка исчезают импраймеры? Очень скоро мы рассмотрим некоторые доказательства того, что это обычно приводит к серьезным проблемам. Однако дети постарше справляются с этими проблемами более успешно – по-видимому, потому, что каждый ребенок создает внутренние психические модели, которые помогают ему предсказать реакцию импраймеров. Постепенно каждая такая модель начинает служить ребенку в качестве внутренней системы ценностей, и, возможно, именно таким образом у людей развивается то, что мы называем этикой, совестью или моралью. Быть может, Зигмунд Фрейд имел в виду именно этот процесс, когда говорил о том, что дети могут «интроецировать» некоторые из убеждений своих родителей.

Как ребенку объяснить себе знание того, что он заслуживает похвалы или осуждения, даже если импраймера нет рядом? Возможно, это внушит ребенку мысль о том, что в его сознании есть еще один человек – который и примет форму вымышленного собеседника. Или, возможно, ребенок овеществит эту модель, связав ее с конкретным внешним объектом, например тряпичной куклой или своим детским одеяльцем. Мы знаем, как сильно ребенок может расстроиться, если этих незаменимых вещей вдруг не окажется рядом[10].

Также нужно подумать и о том, что могло бы произойти, если бы ребенок каким-то образом научился контролировать работу этой внутренней модели – иными словами, смог бы хвалить себя сам и таким образом выбирать, какие цели повышать в статусе, или же ругать себя и таким образом накладывать на себя новые ограничения. Это сделало бы его «этически автономным», ведь он смог бы заменять усвоенные извне ценности другими. Если же некоторые из этих старых ценностей оказались бы слишком устойчивыми, несмотря на все попытки их изменить, это могло бы привести к конфликту, в котором ребенок выступил бы против своих бывших импраймеров. Однако если бы мозг этого ребенка сумел переписать все свои прежние ценности и цели, то не осталось бы вообще никаких ограничений на пути развития этой личности – вплоть до формирования социопата.

Что именно определяет, какие идеалы развиваются в каждом отдельном человеческом разуме? Каждое общество, клуб или группа вырабатывают определенные социальные и моральные кодексы, изобретают различные правила и табу, которые помогают им решать, что следует делать, а чего не следует. Эти наборы ограничений оказывают огромное влияние на любую организацию; они формируют обычаи, традиции и культуры семей, наций, профессий и вероисповеданий. Они даже могут заставить эти институты считать себя превыше всего остального – так что их члены с радостью пойдут за них на гибель в бесконечной череде битв и войн.

Как люди оправдывают свои этические стандарты и принципы? Вот небольшие карикатуры на некоторые из существующих теорий.

Конечно же, некоторые из наших черт отчасти основаны на генах, которые мы унаследовали, но другие распространяются по типу заразных идей, которые передаются из одного мозга в другой частичками культурного наследия[11].

Разумеется, некоторые мыслители сказали бы, что для определения того, какие цели высокого уровня следует выбрать, можно использовать логические рассуждения. Однако мне кажется, что логика может лишь помочь нам понять, что подразумевается под сделанными нами предположениями, но неспособна помочь нам выбрать предположения, которые следует делать.

Нам нравится думать, что детские игры не знают никаких ограничений, но когда дети кажутся нам счастливыми и свободными, их цели, возможно, просто неочевидны; это станет ясно, если вы попытаетесь отвлечь их от этих целей. На самом деле, детское «стремление играть» – самый требовательный учитель, которого только можно представить; он заставляет нас исследовать мир вокруг, чтобы увидеть, каков он, попытаться объяснить себе все эти структуры и представить, что еще может существовать на свете. Изучение, объяснение и научение, несомненно, являются одними из самых сильных мотиваций любого ребенка – и ничто в жизни никогда больше не заставит его трудиться столь же усердно.

Маленькая Кэрол любит исследовать мир, но ей также нравится быть рядом с матерью – поэтому, обнаружив, что оказалась в одиночестве, она очень скоро заплачет и станет искать маму. Кроме того, всякий раз, когда расстояние между ними растет, она как можно быстрее старается сократить его. И всякий раз, когда появляется причина для страха или тревоги – например, когда к ней приближается незнакомец, – Кэрол демонстрирует такое же поведение, даже если мать совсем рядом.

Предположительно, эта зависимость проистекает из нашей детской беспомощности: человеческий младенец недолго проживет, если сбежит от родительской опеки, но такое случается редко, потому что наши младенцы почти не могут передвигаться самостоятельно. К счастью, от этого не так много вреда, поскольку у нас развилась также и обратная привязанность: мать Кэрол почти всегда в курсе, что происходит с ее дочерью, – и при малейшем подозрении, что с ней что-то не так, она тут же посвятит ребенку все свое внимание.

Очевидно, что выживание каждого ребенка зависит от его привязанности к тем, кому небезразлично его благополучие. Поэтому в старые времена часто предполагалось, что дети привязываются к лицам, которые осуществляют над ними физическую опеку, и именно поэтому большинство психологов называли такого человека «опекуном» вместо того, чтобы использовать такой термин, как «импраймер». Однако физическая помощь может быть не самым важным фактором, предположил Джон Боулби, который первым начал систематические исследования феномена привязанности у младенцев.

Какова же функция привязанности у наших детей? Основной целью Боулби было опровергнуть тогдашнее популярное мнение о том, что основной функцией привязанности является обеспечение надежного источника пищи. Он же утверждал, что питание играет меньшую роль, чем физическая безопасность, и что у наших животных предков привязанности служили главным образом для предотвращения нападений хищников. Вот краткое изложение его позиции:

Я подозреваю, что это в значительной степени верно для большинства животных, но такая позиция недостаточно подчеркивает важность того, что человеческие привязанности также помогают нам формировать высокоуровневые ценности и цели. Поэтому остается открытым вопрос о том, какие факторы определяют, к кому привязываются наши дети. Физическая забота может сыграть значительную роль (поскольку предоставляет ребенку случай выработать привязанность), но Боулби пришел к выводу, что более важными, как правило, оказываются следующие два фактора:

1) Быстрота, с которой реагирует объект привязанности ребенка,

и

2) Интенсивность этого взаимодействия.

В любом случае среди импраймеров ребенка обычно находятся его родители, но могут также оказаться друзья и однокашники. Это говорит о том, что родителям следует с особой осторожностью замечать, с кем знакомится их отпрыск, – и особенно интересоваться теми, кто к нему наиболее внимателен. (Например, при выборе школы родитель должен тщательно изучать не только персонал и учебный план, но также и цели, которые преследуют ее ученики.)

Что происходит, когда у ребенка нет импраймеров? Боулби пришел к выводу, что это в конечном итоге приводит к развитию особого рода страха и мощному импульсу найти этого импраймера.

Далее Боулби описывает, что происходит, когда мать возвращается:

Кроме того, было обнаружено, что, когда малыши лишаются импраймеров более чем на несколько дней, отрицательный эффект часто проявляется в течение гораздо более длительного времени.

Некоторым может показаться удивительным, что даже те дети (и обезьяны), с которыми обращались очень плохо, могут по-прежнему быть привязаны к импраймерам, которые были с ними жестоки (см. Си, 1964). Возможно, это отчасти объясняется теорией Боулби о том, что привязанность зависит от «быстроты, с которой реагирует импраймер, и интенсивности этого взаимодействия», поскольку мучители подчас тоже крайне эффективно демонстрируют именно эти качества!

Мы наблюдаем подобное поведение у самых разных наших родственников-приматов, таких как орангутаны, гориллы и шимпанзе, а также у более дальних родственников – мартышек. Следует еще отметить такое открытие Гарри Харлоу: не имея другой альтернативы, мартышка привяжется к объекту, который вообще не демонстрирует никакого поведения, но все же имеет какие-либо «успокаивающие» качества. Судя по всему, это подтверждает мнение Боулби о том, что привязанность не обусловлена удовлетворением физиологических потребностей, – если только мы не включим сюда то, что Харлоу вызывает «успокаивающим контактом» (см. Харлоу, 1958).

Когда самку шимпанзе и ее детеныша разделяет какое-то значительное расстояние, они поддерживают связь специальным звуком «ху-у», на который оба быстро реагируют. Как сообщает сама Джейн Гудолл,

Что происходит у других животных? В начале 1930-х годов знаменитый зоолог Конрад Лоренц, изучавший поведение животных, обнаружил, что недавно вылупившийся цыпленок, утенок или гусенок привязывается к первому же крупному движущемуся объекту, который увидит, и впоследствии следует за этим объектом. Лоренц назвал этот процесс «импринтингом» (англ. imprinting – «отпечаток». – Пер.), поскольку он происходит с изумительной скоростью и постоянством. Вот некоторые из наблюдений Лоренца.

К чему же привязываются птенцы? Движущимися объектами обычно оказываются родители, но если родителей рядом не оказалось, то таким объектом может стать картонная коробка, или красный воздушный шар, или даже сам Лоренц. Затем, в течение следующих двух дней, пока гусенок следует за родителями, он каким-то образом учится распознавать их и не бегает за другими гусями. Теперь, если он потеряет контакт с матерью, то перестанет есть или изучать новые предметы, а вместо этого будет ее искать, издавая писк (вариацию крика «ху-у», описанного Джейн Гудолл), очевидно расстроенный тем, что потерялся. Затем родитель отвечает специальным звуком, и Лоренц отмечает, что для успешного импринтинга ответ должен прозвучать быстро. (Позже этот звук больше не требуется, но поначалу он служит для того, чтобы птенец не привязался к какому-нибудь неподходящему объекту, например к шевелящейся на ветру ветви дерева.) Так или иначе, эти виды птиц способны прокормить себя уже вскоре после вылупления, поэтому их импринтинг не связан с питанием.

В какой степени обучение на основе привязанности у людей базируется на более древних, дочеловеческих формах импринтинга? Люди, конечно, отличаются от птиц, но у юного потомства тех и других очень похожие потребности – и, возможно, у них в этом были намного более ранние предшественники; например, Джек Хорнер (1998) обнаружил, что некоторые динозавры строили конструкции, подобные птичьим гнездам.

Возвращаясь к Homo sapiens, необходимо задать вопрос о том, каким же образом младенцы различают потенциальных импраймеров. Хотя некоторые исследователи сообщают, что младенцы способны узнать голос матери еще до рождения, обычно считается, что новорожденные сначала учатся главным образом через прикосновения, вкус и запахи, а затем уже начинают различать звук голоса и реагировать на лица. Можно предположить, что последний навык опирается на распознавание таких черт, как глаза, нос и рот, но, похоже, в реальности все несколько сложнее:

Это говорит о том, что младенцы, видимо, в меньшей степени реагируют на черты лица, чем на более крупные очертания головы в целом; только спустя два или три месяца дети, наблюдаемые Ачеррой, научились различать конкретные лица[14]. Можно предположить, что наши визуальные системы используют различные наборы процессов на разных этапах развития, и, возможно, те, которые начинают функционировать первыми, служат главным образом для того, чтобы привязать мать к ребенку! Во всяком случае, Конрад Лоренц был поражен тем, чего его гусята не могли различить:

(Я не считаю, что это так уж странно, потому что мне, например, все гуси кажутся одинаковыми.) Возможно, более важным является утверждение Лоренца о том, что сексуальные предпочтения взрослого человека, вполне возможно, формируются именно в этот ранний период жизни, хотя в поведении они проявляются лишь гораздо позже.

Могут ли подобные задержки иметь отношение к сексуальным предпочтениям? Исследования показали, что после более длительного контакта некоторые из этих птиц все же начинают спариваться с другими представителями своего вида. Тем не менее этот феномен все еще является серьезной проблемой при репопуляции исчезающих видов, поэтому теперь нормой стало сводить к минимуму контакт человека с птенцами до того, как их выпустят в дикую природу.

Все это помогает объяснить столь продолжительный период беспомощности у человеческого потомства: детеныши, которые слишком рано отдалились от родителей, не успевали стать достаточно мудрыми, чтобы выжить, – и поэтому этап жизни, в течение которого дети вынуждены учиться у импраймеров, пришлось прод-лить.

Когда начинается и заканчивается период привязанностей? Даже совсем маленькие дети в присутствии матери вскоре начинают вести себя особым образом. Однако, как правило, только в конце первого года жизни ребенок начинает протестовать против разлуки – и учится расстраиваться, замечая признаки того, что импраймер намеревается уйти – например, снимает пальто с вешалки. В эту же пору жизни большинство детей начинают проявлять страх перед необычными вещами. И тот, и другой страхи постепенно утихают на третьем году жизни ребенка, так что в это время его уже можно отправить в детский сад. Но вот аналогичного снижения важности других чувств – самоосознанных эмоций, основанных на привязанности, – не наблюдается. Они сохраняются в течение более длительного времени, а иногда, возможно, и всю оставшуюся жизнь.

А что происходит у других животных? У тех, кто не остается в стаде, привязанность часто сохраняется только до тех пор, пока потомство не становится способным к самостоятельному существованию. Во многих видах самки ведут себя иначе; часто мать решительно старается отогнать от себя молодняк, как только появляется новый помет (возможно, это эволюционный механизм защиты от инбридинга), тогда как в других случаях привязанность сохраняется до полового созревания или (у самок) даже позже. Боулби упоминает феномен, наблюдаемый в результате сохранения привязанности:

Конечно, у других видов развиваются иные стратегии, которые подходят для разных условий среды: например, размер стаи может зависеть от характера и распространенности хищников и т. д.

Когда заканчивается этот период импринтинга? Р. О. Хинде обнаружил, что птенцы, подобные тем, которых наблюдал Лоренц, в конце концов начинают бояться незнакомых движущихся объектов. Это заставило Хинде предположить, что время для импринтинга проходит лишь тогда, когда этот новый вид страха пресекает любые дальнейшие попытки «следования». Аналогичным образом у многих человеческих младенцев наблюдается длительный период боязни незнакомцев, который развивается в начале второго года жизни[16].

Чтобы решить сложную проблему, следует разработать план, но затем его нужно выполнить; нет смысла планировать многошаговую стратегию, если вы бросите дело, не закончив его. Это означает, что вам понадобится самодисциплина, которая, в свою очередь, требует такой степени постоянства, при которой вы в определенной мере можете предсказать свое вероятное поведение в будущем. Мы все знаем людей, которые составляют гениальные планы, но почти никогда не воплощают их в реальность, потому что их представление о том, как им следует поступать на самом деле, не соответствует действительности. Но как может механизм, состоящий из триллиона синапсов, вообще стать предсказуемым? Как наш мозг научился управляться с самим собой, несмотря на всю свою сложность? Ответ наверняка заключается в том, что мы учимся представлять вещи чрезвычайно простым, но полезным образом.

Задумайтесь, например, насколько замечательно то, что мы умеем описывать человека словами. Как мы научились упаковывать целую личность в короткую фразу типа «Джоан очень опрятная», или «Кэрол умна», или «Чарльз старается быть порядочным»? Как так получается, что человек может быть опрятным в целом, а не аккуратным в одних вещах и небрежным в других? Почему подобные черты существуют? В разделе 9.2 «Личные качества» мы рассмотрим некоторые причины их возникновения:

Конечно, подобные представления о себе всегда очень упрощены; очень многого о наших собственных мыслительных процессах нам никогда не узнать, и то, что мы называем чертами, – это лишь малая часть всех тенденций, которую нам удается подметить. Однако даже ее может быть достаточно для того, чтобы мы действовали соответственно своим ожиданиям, так что этот процесс может в конечном итоге предоставить нам полезные модели наших способностей.

Мы все знаем, как ценно иметь друзей, которые чаще всего выполняют то, что обещали. Но еще более полезно иметь возможность положиться на себя, если вы попросили себя что-то сделать! И, возможно, самый простой способ достичь этого – подогнать свое поведение под те карикатуры, которые вы сами на себя нарисовали, – поступая в соответствии с собственными представлениями о себе, описанными с помощью набора личностных черт.

Но как вообще возникают эти черты? Разумеется, они могут быть частично унаследованными; иногда мы замечаем, что некоторые новорожденные младенцы более тихие, а другие более беспокойные. И, конечно же, некоторые черты могут оказаться случайным результатом особенностей развития. Однако другие черты более очевидно проистекают из общения с импраймерами.

Есть ли какая-то опасность в том, чтобы привязаться к слишком большому количеству людей? Если у ребенка только один импраймер – или несколько, но у них очень сходная система ценностей, – ему не составит особого труда выучить, какое поведение обычно будет вызывать похвалу. Но что может произойти, если ребенок привяжется к нескольким импраймерам с противоречащими идеалами? Это может привести к тому, что ребенок попытается формировать свое поведение по нескольким различным наборам признаков. Это может нанести ущерб его развитию, поскольку человек с последовательными целями обычно больше преуспевает в жизни, чем обуреваемый противоречивыми стремлениями. Кроме того, если вы ведете себя последовательно, то, как будет изложено в разделе 9.2, окружающие могут почувствовать, что на вас можно положиться. Однако в главе девятой утверждается также и иное: нельзя ожидать от человека, что он будет придерживаться лишь единого последовательного образа, – на самом деле каждый из нас строит несколько моделей самих себя и учится с наибольшей выгодой переключаться между ними.

В любом случае, если вы слишком спонтанно поменяли свои идеалы, то никогда не сможете предсказать, чего вам захочется дальше: вы никогда не сумеете многого добиться, если не можете «положиться на себя». Однако, с другой стороны, нужно уметь идти на компромисс; было бы опрометчиво взяться за какой-либо долгосрочный план, не оставив себе возможности отказаться от него. И особенно опасно менять себя таким образом, чтобы отрезать пути к будущим изменениям. На практике люди находят разные подходы к этому вопросу: у некоторых детей развивается слишком много ограничений, в то время как другие накапливают больше амбиций, чем когда-либо успеют реализовать.

Кроме того, наши импраймеры порой чувствуют необходимость запретить своим подопечным привязываться к «сомнительным личностям». Вот пример, в котором исследователю пришлось поволноваться о том, кто может оказать влияние на его компьютер!

Иногда мы видим, как подобное доводится до крайности; вспомним о том, как фанатики вербуют людей в свои культы: они отрезают вас от всего знакомого и убеждают отказаться от социальных привязанностей, в том числе разорвать семейные узы. Затем, когда вы уже отдалились от своих друзей, они с легкостью преодолевают вашу защиту – и вот вы уже готовы к импринтингу со стороны их пророка, провидца или предсказателя, у которого есть пара-тройка методов внедрения новых идеалов в ваш растревоженный и беззащитный разум.

Мы сталкиваемся с той же перспективой в других сферах. В то время как родители обеспокоены вашим благополучием, предпринимателей, скорее всего, больше интересует успех их бизнеса. Религиозные деятели могут желать вам добра, но больше заботятся о своих храмах и приходах. И когда политические лидеры обращаются к вашей национальной гордости, они также, возможно, ожидают, что вы пожертвуете жизнью, чтобы защитить какую-нибудь древнюю границу. Каждая организация имеет свои собственные намерения и использует своих членов для их продвижения.

Что имеется в виду, когда мы говорим, что у той или иной системы есть какое-то намерение или цель? В разделе 6.3 мы обсудим некоторые из условий, при которых это утверждение может иметь смысл.

Мы обсудили, каким образом научение на основе привязанностей функционирует в тех случаях, когда ребенок близок к импраймеру, однако сказанное может относиться и к таким случаям, когда кто-то «привлекает внимание общественности», появляясь в средствах массовой информации. Самый прямой способ продвижения продукта – это представить надежные доказательства его качества или ценности. Тем не менее нам часто встречаются заявления, в которых не сообщается ничего, кроме того, что этот продукт нравится той или иной «знаменитости». Отчего же этот метод так успешно влияет на чьи-то личные цели?

Возможно, отчасти разгадать эту загадку можно, спросив, какие факторы сделали этих «знаменитостей» настолько популярными. Привлекательные физические характеристики, возможно, помогли, но, кроме этого, у большинства актеров и певцов есть еще и особые навыки: они специалисты в симуляции эмоциональных состояний. Профессиональные спортсмены тоже опытные обманщики, как и популярные общественные деятели. Но, пожалуй, самый эффективный метод воздействия основывается на их умении заставить каждого слушателя почувствовать, что «этот важный человек говорит со мной». Это делает слушателей более вовлеченными и, соответственно, вынуждает их реагировать – и неважно, что на самом деле они слушают всего-навсего монолог!

Не каждому дано контролировать настроения толпы. Какие методы помогают «зацепить» широкий круг самых разных умов? Популярный термин «харизма» определяется как «редкое личное качество, приписываемое лидерам, которые пробуждают у общественности преданность или энтузиазм». Возможно ли, что общественные лидеры, формируя наши цели, используют какие-то особые приемы порождения моментальной привязанности?

Однако риторика способна создавать такую иллюзию. Хорошая речь может казаться «интерактивной», поскольку оратор наводит слушателей на определенные вопросы – а потом сам отвечает на них в нужный момент. Это можно делать, мысленно общаясь с так называемыми условными слушателями, – тогда по крайней мере часть вашей аудитории почувствует, что получила искренний ответ, хотя подлинного диалога не было. Другой трюк таков: нужно взять достаточно длинную паузу, чтобы слушатели почувствовали себя обязанными как-то отреагировать, но не давать им времени найти возражение на вашу мысль. Наконец, оратору необязательно контролировать всю аудиторию целиком – потому что, если вам «удастся» зацепить достаточное количество людей, «давление коллектива» может усмирить остальных.

И наоборот, толпа тоже может оказывать воздействие на чувствительного и отзывчивого импраймера. Вот слова одного великого исполнителя, который попытался избежать влияния своей публики:

Наконец, мы также должны отметить, что ребенок способен привязаться и к личности, которой вообще не существует, например к герою легенды или мифа, вымышленному персонажу из книги или фантастическому животному. Человек может привязаться даже к абстрактной доктрине, догме или вероисповеданию – или к его иконе или изображению. В таком случае эти воображаемые сущности служат нам «гипотетическими наставниками», существующими лишь в наших умах. В конце концов, если говорить прямо, все наши привязанности сводятся к воображению; мы привязываемся не к самому человеку, а лишь к моделям, которые построили, чтобы организовать свои представления о нем.

Насколько я знаю, такое объяснение работы импринтинга – новая теория, хотя Фрейд, скорее всего, представлял себе подобные схемы. Какие необходимы эксперименты, чтобы показать, использует ли наш мозг эти процессы? Новейшая аппаратура, которая проецирует происходящее в мозге, могла бы помочь, но эксперименты над человеческими привязанностями могут быть сочтены неэтичными. Однако сегодня у нас есть альтернатива: мы можем написать компьютерную программу-симулятор. Если эти программы будут вести себя по-человечески, это покажет, что наша теория правдоподобна. Но тогда компьютеры могут начать жаловаться, что мы жестоко обращаемся с ними.

В данной главе были рассмотрены некоторые аспекты того, как люди выбирают себе цели. Одни из наших целей – это инстинктивные стремления, неотделимые от нашего генетического наследия, в то время как другие являются подцелями, которые мы заучиваем (методом проб и ошибок) для достижения уже существующих целей. Что касается целей более высокого уровня, здесь высказывается предположение, что они формируются определенными механизмами, которые заставляют нас разделять ценности наших родителей, друзей или знакомых, к которым мы привязываемся, потому что они активно реагируют на наши потребности – и тем самым вызывают в нас такие самоосознанные эмоции, как стыд и гордость.

Сначала эти «импраймеры» должны быть с нами близки, но как только мы построили их «ментальные модели», мы можем использовать эти модели для «повышения статуса» целей, даже если импраймеров рядом нет; в конечном итоге эти модели становятся тем, что мы называем совестью, идеалами или моралью. Итак, привязанности учат нас целям, а не средствам, – и таким образом навязывают нам мечты наших родителей.

Мы еще обсудим это ближе к концу книги, но пока займемся тем, что более внимательно рассмотрим кластеры чувств, которые известны нам под именами «боль», «горе» и «страдание».

Что происходит, когда вы ушибаете палец ноги? Боль еще не распространилась, а вы уже задерживаете дыхание и начинаете потеть, потому что знаете, что воспоследует через мгновение: ужасная ноющая боль начнет грызть вас изнутри, и все остальные цели будут отставлены в сторону и заменены желанием прекратить это ощущение.

Как может такое простое событие настолько исказить все остальные ваши мысли? Что позволяет ощущению, которое мы называем болью, привести нас в состояние, которое мы называем страданием? В этой главе выдвигается теория: любая боль активирует цель «избавиться от боли», и, если этой цели достичь, боль исчезнет. Однако если боль достаточно сильна и продолжительна, она активирует другие ресурсы, которые имеют свойство подавлять другие цели. Если это перерастет в крупномасштабный «каскад», в вашем сознании не останется практически ничего другого.

Конечно, иногда боль – это просто боль. Если она кратковременна и не слишком интенсивна, она не перерастет в страдание. Кроме того, мы обычно можем приглушить боль, если начинаем думать о чем-то другом. Иногда мы даже можем приглушить ее, если будем думать о самой боли: достаточно просто сосредоточить на ней внимание, оценить интенсивность и попытаться отнестись к ее свойствам как к чему-то новому и интересному. Но это может обеспечить лишь временную передышку, потому что, как бы вы ни пробовали отвлечься, боль продолжает цепляться за вас и жаловаться, словно надоедливый раздосадованный ребенок. На какое-то время вам удастся думать о чем-то другом, но рано или поздно придется прислушаться к ее требованиям.

В любом случае мы должны быть благодарны эволюции за то, что боль существует, потому что она защищает наше тело от вреда: сначала делает попытку избавиться от причины, а затем помогает поврежденной части тела отдыхать и восстанавливаться, не давая двигать ею. Вот еще несколько способов, которыми боль защищает нас от опасности пораниться:

В то же время вместо благодарности за боль люди часто на нее жалуются. «Почему на нас висит проклятье столь неприятных ощущений?» – спрашивают жертвы боли. И хотя мы обычно воспринимаем боль как противоположность удовольствия, они обладают множеством сходных признаков:

Все это позволяет предположить, что как удовольствие, так и боль задействуют одни и те же механизмы; оба явления ограничивают внимание человека, оба имеют отношение к научению, и оба понижают статус практически всех остальных целей. Учитывая все эти сходства, какой-нибудь инопланетянин может удивиться тому, что человек так любит удовольствия и так стремится избежать боли.

В этот момент человек может сказать, что эти чувства настолько элементарны, что их невозможно объяснить тому, кто их никогда не испытывал.

Однако я тут не соглашусь и заявлю, что чувства вовсе не элементарны. Это процессы, состоящие из множества частей, – и как только мы осознаем их сложность, это поможет нам найти способы объяснить, что такое чувства и как они работают.

Мы часто говорим о боли и страдании так, будто это примерно одно и то же и отличие заключается только в степени. Однако мимолетные неприятные ощущения преходящи, а чем дольше продолжается интенсивная боль, тем больше разрастаются эти каскады. В итоге ваша способность к мышлению будет снижаться, и цели, которые кажутся простыми в нормальный период, станут для вас все более сложными, ведь все больше ваших ресурсов будет повреждено или подавлено. В этом случае мы используем слова «страдание», «мучение» и «мука», чтобы описать, что происходит, когда постоянная боль нарушает работу стольких участков вашего разума, что вы практически не можете думать ни о чем, кроме того, как это недомогание вам мешает.

Другими словами, мне кажется, что основной компонент страдания – это фрустрация, которая проистекает из утраты ваших возможностей. Вам кажется, что ваше сознание у вас украли, и то, что вы это понимаете, еще более ухудшает ситуацию. Например, я слышал, как страдание сравнивают с воздушным шариком, надувающимся в голове до тех пор, пока в ней не остается места для обычных мыслей. Этот образ позволяет предположить, помимо всего прочего, что человек настолько теряет «свободу выбора», что начинает ощущать себя пленником. Вот некоторые из горестей и мучений, которые приносит страдание, заключая нас в неволю:

Безусловно, попадая в любое определенное психическое состояние, мы также теряем какую-то часть «свободы выбора», ведь в этом состоянии мы ограничены сопровождающими его целями. У нас никогда не хватает времени сделать все, чего нам хочется, и каждая новая идея или амбиция неизбежно вступает в конфликт с некоторыми предыдущими. В большинстве случаев нас не слишком беспокоит этот конфликт интересов, потому что мы чувствуем, что все еще контролируем ситуацию, – отчасти потому, что обычно мы знаем: если нам не понравится результат, мы всегда можем вернуться и попробовать что-то другое.

Однако, когда в дело вмешивается продолжительная боль, все наши проекты и планы как бы отталкиваются в сторону некоей внешней силой и все, что нам остается, – это отчаянно пытаться найти способ спастись от боли. Требования, выдвигаемые болью, могут помочь нам, когда мы имеем дело с чрезвычайными ситуациями, но, если боль никак нельзя убрать, может случиться катастрофа.

В самом деле, страдание может так сильно на вас повлиять, что друзьям покажется, будто вас подменили. Оно может даже заставить вас кричать и умолять о помощи, словно вы регрессировали обратно в младенчество. Конечно, себе вы можете казаться тем же самым человеком, потому что у вас до сих пор есть доступ к тем же воспоминаниям и возможностям, хотя они больше не имеют для вас особого смысла.

Вот пример того, что может случиться, когда человек становится жертвой боли:

«Избавься от меня», – настаивает боль Джоан, но откуда та знает, что болит именно колено? Каждый человек рождается с набором нервов, которые связывают участки кожи с несколькими разными «картами» мозга, как, например, вот эта в сенсорной зоне коры[18].

Однако мы не рождаемся с аналогичной системой, которая доставляла бы в наш мозг сигналы из внутренних органов, и, возможно, именно поэтому нам так сложно описать боль, которая ощущается не рядом с кожей; вероятно, такие карты не сформировались, потому что раньше в них почти не было потребности. Ведь до развития современной хирургии у нас не было возможности что-то сделать с поврежденной печенью или поджелудочной железой, разве только пытаться убаюкать всю брюшную зону, поэтому человеку было достаточно знать, что у него болит живот. Сходным образом мы не могли как-то исправить ситуацию в определенном участке мозга, поэтому нам бы ничем не помогло знание о том, исходит ли боль из его коры или гипоталамуса.

Что же касается самого чувства боли, наши ученые достаточно много знают о первых последствиях травмы. Вот типичная попытка описать, что происходит:

Однако, чтобы понять, как боль может привести к изменениям в наших психических состояниях, недостаточно знать только о том, где именно в мозгу действуют различные функции: нам также нужно знать, что именно делает каждый из этих участков – и как его процессы взаимодействуют с другими, подсоединенными к нему участками. Есть ли определенные участки мозга, которые отвечают за боль и страдание? Судя по всему, да, осторожно говорят Рональд Мелзак и Патрик Уолл, которые первыми выдвинули теории о том, как работает боль:

Но затем эти авторы переходят к мысли о том, что боль также задействует и многие другие участки мозга:

Возможно, мы обнаружим больше информации о том, как работает страдание, если рассмотрим редкое явление, которое можно наблюдать после поражения определенных участков мозга: жертвы так называемой болевой асимболии распознают то, что все прочие люди называют болью, но не находят эти ощущения неприятными. Они могут даже смеяться в качестве реакции на эти ощущения, что позволяет предположить, что данные пациенты утратили ресурсы, которые обычно вызывают каскады мучений. Определенные лекарства также могут воздействовать подобным образом: человек чувствует боль, но она больше не доставляет настолько сильных неприятных ощущений, однако исследователи до сих пор точно не знают, как это работает.

В любом случае, чтобы понять, что такое страдание, недостаточно просто узнать, где находится его механизм. Что нам нужно на самом деле – это более глубокое понимание того, как эти процессы соотносятся с нашими высокоуровневыми ценностями, целями и психическими моделями себя.

Физическая и психическая боль – одно ли это и то же? Представьте себе, что вы слышите слова Чарльза: «Я так расстроен и встревожен, что у меня будто кишки скручены в узел». Вы можете сделать вывод, что состояние Чарльза напоминает ему о боли в животе.

Почему же мы столь часто говорим о том, что наши «израненные чувства» напоминают нам физическую боль, хотя источники у этих видов боли разные? Есть ли что-то общее у реальной, физической боли где-то в животе и расстроенных чувствах, вызванных обидой со стороны друга? Да, потому что для страдания не требуется наличие физической боли. Когда вас, например, отвергает общество, это может запустить в мозгу процессы, сходные с теми, что вызывает абдоминальная боль, пусть все и начинается с событий другого рода.

Скорее всего, вид крови не влияет на интенсивность боли, но помогает подключить высокоуровневую деятельность. Мы проходим через подобные крупномасштабные каскады, например, в следующих ситуациях:

Мы используем много эпитетов для разных видов боли: колющая, тянущая, острая, пульсирующая, стреляющая, обжигающая и т. д. Но слова никогда полностью не выражают сущность этих ощущений. Нам приходится прибегать к аналогиям, чтобы попытаться объяснить, на что похоже каждое конкретное ощущение – как «удар ножа» или как «ледяная рука», или же к описаниям внешности пострадавшего. Дориан Грей не чувствовал физической боли, но пришел в ужас от постаревшего себя – чудовищного, покрытого морщинами и, самое ужасное, с утратившими золотистый оттенок волосами.

Но почему эти чувства так сложно описать? Потому ли, что они столь просты и примитивны, что нам нечего о них сказать? Напротив, как мне кажется, говоря о чувствах, мы на самом деле пытаемся описать целые психические состояния, которые так сложны, что любое краткое описание может выразить лишь несколько их аспектов. Поэтому, как я считаю, лучшее, что мы можем сделать, – это распознать, чем текущее состояние похоже и чем отличается от других состояний, хранящихся в нашей памяти. Другими словами, из-за того, что наши психические состояния так сложны, мы можем описать их только с помощью аналогий.

В любом случае распознать (но не описать) определенное чувство или психическое состояние бывает просто, потому для этого нам нужно всего лишь определить его характерные признаки. Это позволяет нам достаточно точно рассказать друзьям, что мы чувствуем, потому что (если предположить, что два сознания имеют похожие структуры) всего лишь нескольких признаков может оказаться достаточно, чтобы распознать состояние другого человека. И в любом случае большинство людей знает, что подобный вид коммуникации, то есть эмпатия, допускает как ошибки, так и обман.

Все это поднимает вопросы о том, каким образом мы пытаемся различать такие понятия, как «боль», «затяжная боль» и «страдание». Люди иногда используют эти понятия, чтобы обозначить интенсивность, но я буду использовать термин «боль» для ощущений, возникающих сразу после травмы, а «затяжная боль» – для описания того, что происходит, когда активизируется цель избавиться от боли. И наконец, термин «страдание» я буду использовать для описания состояний, которые возникают, когда ситуация доходит до крупномасштабного каскада, разрушающего все обычные способы думать, которые использует человек.

Мне кажется, что, когда люди говорят о том, что «плохо себя чувствуют», они ссылаются на исчезновение других своих целей и на различные состояния, которые из этого проистекают. Боль не выполняла бы функций, для которых ее создала эволюция, если бы позволяла нам продолжать преследовать обычные цели, в то время как наши тела подвергаются разрушению. Но если бы она начинала подавлять слишком большую часть разума, мы оказались бы неспособны найти адекватные способы избавиться от боли, – поэтому хотя бы некоторые из наших высокоуровневых функций должны поддерживаться в активном состоянии. Однако мы все еще можем заниматься рефлексией, что с большой вероятностью приведет нас к состояниям под названием «раздражение», «сожаление», «смятение» и «страх» – и все они могут быть аспектами страдания.

Многие философы бились над загадкой: почему мы испытываем этот «субъективный опыт». Полагаю, у меня есть ей хорошее объяснение, но оно включает в себя так много других идей, что мне придется отложить его до конца главы девятой.

Некоторые реакции на боль настолько мимолетны, что заканчиваются до того, как человек успеет их осознать. Если Джоан дотронется до чего-то горячего, ее рука автоматически отдернется, прежде чем Джоан об этом задумается. Но рефлексы Джоан не могут спасти ее от боли в колене, потому что эта боль следует за ней везде. Что еще хуже, когда настойчивая боль слишком успешно заставляет человека на ней сосредоточиться, она может начать активно мешать процессу обдумывания способов избавиться от нее.

Конечно, если Джоан достаточно сильно хочет встать и дойти до аптечки, у нее, возможно, получится это сделать «вопреки боли» – и с риском нанести себе еще больший ущерб. Например, профессиональные боксеры и футболисты могут приучить себя терпеть удары, которые с большой вероятностью наносят ущерб телу и мозгу. Как они умудряются преодолеть боль? Мы все знаем соответствующие способы и, в зависимости от культуры, к которой принадлежим, считаем одни из них похвальными, а другие – нет.

Если отвлечь мозг другими вещами, боль может казаться менее интенсивной. Мы все слышали истории о раненых солдатах, которые продолжали сражаться, несмотря на боль, и только позже, когда битва заканчивалась победой (или поражением), теряли сознание от болевого шока. Таким образом, мощная цель – спасти себя или друзей – может возобладать над всем остальным. В меньшем масштабе, когда боль не так интенсивна, вы ее можете просто не замечать – в этом случае боль не получает достаточного приоритета, чтобы отвлечь вас от других занятий.

Шекспир напоминает нам в «Короле Лире», что несчастье любит компанию: как ни ужасна была бы чья-то судьба, нас способна утешить мысль о том, что подобное может случиться с каждым (пусть даже только потому, что это дает нам новую пищу для размышлений):

Еще один способ справиться с болью – применить так называемое лечебное раздражение: когда у вас болит определенная часть тела, иногда помогает потереть ее, или ущипнуть, или подвергнуть такому же воздействию другой участок. Но почему вторичное раздражение уменьшает первичное – вместо того чтобы, казалось бы, ухудшить ситуацию? Есть одно простое объяснение: возможно, когда источников боли несколько, мозгу сложно сосредоточиться на одном из них и это может воспрепятствовать разрастанию каскада.

Существует множество других процессов, способных менять воздействие боли на наше поведение.

Это относится и к лечению страдающих от боли пациентов.

Наконец, в главе девятой мы обсудим кажущийся парадокс, который можно наблюдать во многих занятиях, таких как соревновательные виды спорта или силовые тренировки, где человек пытается раздвинуть пределы собственных возможностей: ведь чем сильнее боль, тем выше результат.

Когда травмированный сустав опухает и легчайшее прикосновение к нему причиняет обжигающую боль, неудивительно, что мы называем его воспаленным. Какую пользу может принести это состояние, когда ущерб уже причинен? Во-первых, оно заставляет вас беречь травмированное место, что помогает более быстрому исцелению травмы. Во-вторых, от него вы чувствуете недомогание и слабость, что вынуждает вас остановиться и отдохнуть. Таким образом боль может способствовать выздоровлению.

Однако сложно найти аргумент в защиту ужасных хронических болей, которые никогда не прекращаются. В этих случаях мы обычно задаемся вопросом: «За что мне это?» Если мы находим причину, которая, как нам кажется, оправдывает наказание, это даже может принести нам облегчение: «Теперь я понимаю, почему то, что со мной случилось, справедливо!»

Но многим жертвам не найти таких лазеек – и они только чувствуют, как из их жизни исчезает столь многое, что некоторые даже пытаются с ней покончить. Однако другие люди находят способы относиться к своим страданиям как к побудительным стимулам или возможности продемонстрировать, чего они могут добиться, – или даже как к неожиданному дару, ниспосланному нам в помощь для очищения или обновления.

Таким образом, некоторые из этих жертв находят способы адаптироваться к хронической, неизлечимой боли. Они вырабатывают новые способы думать и заново отстраивают свою жизнь, опираясь на эти методики. Вот как Оскар Уайльд описывает в «Тюремной исповеди» свой способ справляться с неизбежным страданием:

В ходе современных исследований в области облегчения боли разработаны новые технологии: сначала для оценки степени боли, а затем и для успешного избавления от нее. Теперь у нас есть лекарства, которые иногда могут подавить самые жестокие проявления боли, но многие люди до сих пор не находят избавления – психологического или медицинского. В этой ситуации кажется справедливым пожаловаться на то, что эволюция здесь оказала нам дурную услугу, – и задать вопрос, мучающий теологов: «Почему людям приходится столько страдать?» Какую пользу может принести подобное страдание?

Возможный ответ заключается в том, что негативные эффекты хронической боли не развились в результате естественного отбора, а просто стали побочным эффектом некоего «программного сбоя». Каскады, которые мы называем страданием, должно быть, эволюционировали из более ранних программ, помогавших нам минимизировать наши травмы, возводя стремление избежать боли в необходимость. То, что при этом подавлялись другие мысли, было лишь незначительным неудобством, ведь у наших предков еще не развился мощный интеллект. Другими словами, наши древние реакции на хроническую боль пока еще не приспособились к рефлексии и сложным планам, способности к которым появились у нас позже. Эволюция никогда не знает заранее, какие именно качества разовьются у вида впоследствии, поэтому она «не предполагала», что боль помешает нашему мышлению высокого уровня. Таким образом в процессе эволюции у нас возникла схема, которая защищает тело, но разрушает разум.

Когда вы переживаете горе от потери близкого друга, вы чувствуете, словно потеряли часть себя самого, потому что столь большая часть вашего разума зависела от возможности делиться мечтами и идеями с этим человеком. И теперь, увы, сигналы, которые передают эти части мозга, больше никогда не получат отклика. Это все равно что потерять руку или глаз – и именно поэтому, возможно, нам требуется столько времени, чтобы смириться с тем, что нас лишили ресурсов, на которые мы привыкли опираться до этой потери.

Нелл не может последовать совету Глостера, потому что узы ее привязанности не сосредоточены в какой-то одной точке, из которой ей было бы просто их стереть. Кроме того, она, возможно, и не хочет о них забывать, как предполагает Аристотель в «Риторике»:

Таким образом Шекспир показывает нам, как мы сживаемся с горем и сжимаем его до тех пор, пока оно не приобретает форму удовольствия:

Как было бы здорово никогда не совершать ошибок или сразу четко распознавать не вполне подходящие варианты – но мы все ошибаемся и все чего-то не учитываем, причем не только в физической сфере, но и в социальной, и в психической.

К счастью, мы также способны учиться на своих ошибках – и все же, учитывая, насколько часто наши решения бывают неверными, по-настоящему удивительно то, насколько редко они приводят к катастрофам. Джоан редко приходилось ткнуть себе чем-нибудь в глаз. Она практически ни разу не врезалась в стену. Никогда не сообщала в лоб незнакомым людям, что находит их жутко некрасивыми. В какой степени компетентность человека зависит от знаний о том, какие действия не следует предпринимать?

Мы обычно думаем о возможностях человека в позитивном ключе, например: «Эксперт – это человек, который знает, что делать». Но можно и посмотреть на ситуацию с другой стороны: «Эксперт – это человек, который редко ошибается, потому что знает, чего не следует делать». Однако в психологии ХХ века этот вопрос обсуждается крайне редко – за одним заметным (наверное, самым заметным) исключением: анализом Зигмунда Фрейда.

Возможно, такой пробел был неизбежен, учитывая то, что в начале ХХ века многие психологи стали бихевиористами и приучились думать только о физических действиях, которые люди производят, совершенно не рассматривая то, чего они избегают делать. Результатом такой традиции стало пренебрежение отрицательной компетентностью (этот термин мы обсудим подробнее в главе шестой), которая, как я полагаю, составляет значительную часть драгоценной коллекции житейских знаний каждого человека.

Чтобы объяснить, как работает отрицательная компетентность, я предположу, что в нашем сознании аккумулируются ресурсы, которые мы будем называть Критиками, – и каждый из них учится распознавать определенную разновидность потенциальной ошибки. Сделаю допущение, что каждый человек обладает по меньшей мере тремя видами таких Критиков:

Предупреждение Корректора может поступить слишком поздно, потому что действие уже началось. Подавитель может остановить действие до его начала, но и Корректор, и Подавитель могут вас замедлить, потому что их активация требует определенного времени. Цензор же, напротив, может вас ускорить, удержав от мыслей о запрещенных действиях. Это может быть одной из причин, почему эксперты действуют так быстро: они даже не обдумывают неверные шаги.

Безусловно, чрезмерная осторожность может иметь негативные последствия. Если ваши Критики будут пытаться оградить вас от всех ошибок, вы можете стать настолько консервативным человеком, что вообще перестанете предпринимать новые действия. Вы не сможете даже перейти улицу, потому что всегда сможете представить себе возможность попасть под машину. С другой стороны, недостаточное количество Критиков может привести к совершению ошибок, которых в противном случае можно было бы избежать. Поэтому давайте кратко поговорим о том, что может случиться, когда мы переключаемся между этими двумя крайностями.

В следующих главах мы постараемся доказать, что наша находчивость во многом проистекает из способности переключаться между разными способами мышления. Однако эта же способность может быть причиной состояний, которые мы называем особенностями темперамента, настроениями и чертами характера, а также множества различных психических расстройств. Например, если бы определенные Критики постоянно находились во включенном режиме, казалось бы, что человек одержим какими-то проявлениями окружающего мира или самого себя – или почему-то вынужден повторять одни и те же действия. Еще один пример плохого контроля над работой Критиков: чередование включения и последующего отключения слишком большого их количества. Следующая цитата – судя по всему, описание подобного состояния человеком, которому лично довелось его испытать:

В более поздней статье Джеймисон высказывает предположение о том, чем эти крупномасштабные каскады могут быть полезны:

Подобные экстремальные состояния легко распознать в психических заболеваниях, которые называются биполярными расстройствами, но я подозреваю, что все люди постоянно используют сходные процессы в повседневном мышлении! Поэтому в главе седьмой будет выдвинуто предположение, что каждый раз, сталкиваясь с новым типом проблемы, вы можете найти решение с помощью подобных процедур:

Иногда мы проходим через эти стадии сознательно; возможно, потратив на каждую из них по несколько минут. Однако, по моему предположению, зачастую мы проскакиваем их в течение одной-двух секунд – а то и меньше, в ходе повседневного мышления. К тому же и каждое из событий может быть настолько незначительным, что мы практически не осознаем, что они происходят.

В главе первой описывалось животное, действия которого представляют собой, по сути, систему, основанную на каталоге правил «если – действуй», где каждое «если» описывает тип реальной ситуации, а «действуй» – полезный способ реагировать на нее.

В главе седьмой мы обобщим это наблюдение, превратив в то, что я называю психической моделью «Критик/Переключатель»; согласно этой модели, наше мышление основано на психических реакциях на психические ситуации. В этой модели наши Критики играют центральную роль: они совершают крупномасштабные изменения в наших способах думать, выбирая ресурсы, которые мы будем использовать для размышлений о разных типах ситуаций. Вот упрощенная версия того, как все это работает:

Каждый из Критиков в этой модели учится распознавать определенный тип психического состояния, чтобы каждый раз, когда возникает соответствующая ситуация, включать один или больше наборов ресурсов, которые в прошлом действенно решали проблему.

В разделе 7.3 будет высказано больше предположений о том, как эти ресурсы формируются и организуются.

Наша психическая модель «Критик/Переключатель» включает в себя подобные структуры на каждом уровне, так что в сознании каждого человека имеются реакционные, сознательные и рефлексивные Критики. На низших уровнях мышления эти Критики и Переключатели почти ничем не отличаются от «если» и «то» простых реакций. Но на более высоких рефлективных уровнях они могут вызывать столько изменений, что, по сути, переключают нас на другие способы мышления (см. Сингх, 2003b).

Должен отметить, что мы часто ограничиваем слово «Критик» одним значением – «человек, который указывает нам на наши недостатки». Однако всегда полезно распознавать ситуации, в которых стратегия работает лучше, чем мы ожидали, и затем уделять больше внимания, времени или энергии процессам, которые приводят к таким ситуациям. Поэтому в разделе 7.3 в термин «Критик» будут включены ресурсы, которые распознают не только ошибки, но также успехи и многообещающие возможности; мы будем называть этих положительных Критиков Поощрителями (Encouragers).

Очень немногие учебники по психологии упоминают о том, как мы принимаем решение о чем-то не думать. Однако эта тема очень сильно занимала Зигмунда Фрейда, который представлял себе разум как систему, в которой идеям приходится преодолевать определенные барьеры.

Однако прохождения первого барьера не вполне достаточно для того, чтобы мы начали обдумывать возможную мысль – или психический импульс, – потому что, как поясняет Фрейд, тот доходит только до приемной (которую он иногда называет предсознанием):

Фрейд, таким образом, относился к мозгу как к полосе препятствий, в которой статусом сознательных награждаются только те идеи, что проходят полосу до конца. В одной вариации блокировки (Фрейд называл ее вытеснением) импульс блокируется на ранней стадии, до того, как человек его успевает осознать. Тем не менее вытесненные идеи все еще могут проявиться в замаскированном виде – если изменить манеру их описания, Цензоры перестают их узнавать. Фрейд использовал для этого термин «сублимация», но мы иногда называем то же самое явление рационализацией. И в конце концов идея может достичь высшего уровня и все равно быть отвергнута – хотя на этот раз мы будем об этом помнить. Этот процесс Фрейд называет отрицанием.

В моей версии образа, предоставленного Фрейдом, человеческий мозг представляет собой поле боя, на котором действует сразу множество ресурсов – но при этом они не всегда имеют общие цели. Вместо этого часто возникают конфликты между нашими животными инстинктами и приобретенными идеалами. Остальная часть мозга при этом должна или найти пути к достижению компромисса, или подавить кого-то из соперников.

Прошло уже больше сотни лет с тех пор, как Зигмунд Фрейд выдвинул свои идеи, но даже сегодня очень немногие когнитивные психологи их ценят. Возможно, потому что не знакомы с его работами, или, возможно, некоторые из его взглядов по-прежнему недопустимы с точки зрения политкорректности, а может, дело в том, что Фрейд признавал, что человеческое мышление – это не единый унифицированный процесс. Он рассматривал разум каждого человека как средоточие самых разнообразных процессов, которые зачастую приводят к конфликтам и неувязкам, и понимал, что разные способы, которыми мы решаем эти проблемы, могут включать в себя множество различных процессов – то, что большинство психологов все еще описывают расплывчатыми терминами-чемоданами, такими как «совесть», «эмоции» и «сознание».

Фрейдистский бутерброд

В разделе 1.2 мы описали, как наши чувства и отношение к кому-то зачастую переключаются между крайними состояниями:

Мы используем такие термины, как «расположение» и «настроение», чтобы обозначить ситуации, в которых меняется и то, о чем мы думаем, и то, как мы думаем об этом. Сначала человек может думать о чем-то материальном, затем переключиться на социальные вопросы, после чего начать размышлять о долгосрочных целях и задачах. Но что определяет, какое количество времени человек останется в каждом из состояний, прежде чем переключиться в другое?

Вспышка гнева, страха или сексуального влечения может продолжаться лишь мгновение, в то время как другие настроения порой длятся минутами и часами, а некоторые – и вовсе неделями и годами. Фраза «Джон сердится» означает, что он сердится в данный момент, но определение «Джон – сердитый человек» может описывать черту характера, присущую человеку в течение всей жизни. От чего зависит длина этих периодов? Возможно, отчасти от способности управлять нашими внутренними Критиками.

Очевидно, что некоторые из них все время находятся «при исполнении» – словно вуайеристы, которые постоянно за нами подглядывают и поджидают подходящего момента, чтобы включить тревогу. Тем временем другие включаются только по особым случаям – или в особых состояниях разума. Давайте снова взглянем на два крайних примера:

Это означает, что Критиков надо контролировать: стоит включить слишком большое их количество – и вы не сможете довести до конца ни одно дело. Но если их все отключить, вам покажется, что все цели и так уже достигнуты, – и вы опять-таки ничего не добьетесь.

Так давайте более пристально посмотрим на то, что может случиться, если кто-то отключит большинство своих Критиков. Если вы хотели бы сами испытать подобное, можно предпринять несколько хорошо известных действий[27]: в достижении этого состояния могут помочь боль и стресс, так что вы можете прибегнуть к холоду и голоданию. Также полезными будут психотропные средства и медитация, а кроме того, перемещение в незнакомое тихое место. Затем вы могли бы использовать в качестве фона монотонный гул, постоянное повторение одной и той же фразы или звука, которые вскоре полностью потеряют свое значение – как и все остальное! Если вы сможете ввести себя в подобное состояние, у вас появится возможность пережить подобный опыт:

Этот особый тип психического состояния иногда называют мистическим опытом или экстазом, блаженством или благодатью. Некоторые из прошедших подобный опыт называют его удивительным, но испытывающий его человек на самом деле ничему не удивляется – я подозреваю, что подобное состояние может возникнуть из-за отключения такого количества Критиков, что в окружающей действительности невозможно найти никаких недостатков.

Кого же может представлять это «мощное Присутствие»? Иногда оно воспринимается как присутствие некоего божества, но я подозреваю, что это версия какого-то раннего импраймера, годами прятавшегося в вашем подсознании. Так или иначе, подобные эксперименты могут представлять опасность: некоторые созерцатели настолько ими увлекаются, что всю оставшуюся жизнь посвящают попыткам снова впасть в такое состояние.

В любом случае в повседневной жизни у нас остается широкий диапазон, в котором нам, для нашей же пользы и безопасности, стоит регулировать свою коллекцию Критиков. Иногда вы чувствуете в себе жажду к приключениям, и вам хочется попробовать что-то новое. В другое время вами овладевает консерватизм, и вы пытаетесь избежать неопределенности. А если вы оказались в чрезвычайной ситуации и у вас нет времени долго над ней размышлять, то вам, возможно, придется отложить долгосрочные планы и подвергнуться воздействию боли и стресса – а чтобы это сделать, нужно будет подавить как минимум некоторых из ваших Корректоров и Цензоров.

Все это вызывает много вопросов о том, как мы развиваем в себе наших психических Критиков. Как мы их создаем и как меняем? Ругают ли одни критики других, когда те плохо выполняют свою работу? Можно ли сделать вывод, что некоторые люди обладают более продуктивным мышлением из-за того, что их Критики лучше организованы? Мы вернемся к этим вопросам в разделе 7.6.

Что бы вы ни пытались делать, у вашего мозга могут быть совсем другие планы.

На самом деле Челленджер даже не собирался работать в этом направлении – он проводил исследования совершенно в другой области. Просто мы с ним недавно крупно поспорили – и он оказался кандидатурой на роль человека, на кого можно было хорошенько разозлиться. Давайте сформулируем теорию о том, как это сработало.

Все мы используем подобные трюки, чтобы справиться с фрустрацией, скукой, голодом или сонливостью. Вызвав у себя чувство гнева или стыда, мы иногда можем преодолеть утомление или боль – когда, например, отстаем в гонке или пытаемся поднять слишком тяжелый груз. С помощью подобного эмоционального «двойного отрицания» можно использовать одну систему, чтобы отключить другую. Однако подобные тактики самоконтроля нужно использовать с большой осторожностью. Стоит недостаточно разозлиться – и можно впасть в апатию. Если же вы рассердитесь слишком сильно, то совершенно забудете о том, что собирались сделать. Иногда еле заметная вспышка гнева способна устранить сонливость, причем длится эта вспышка такую долю мгновения, что вы ее даже не заметите.

Вот другой пример того, как часть сознания эксплуатирует одну эмоцию, чтобы отключить другую, – и таким образом помогает нам достигнуть цели, к которой мы не можем приблизиться более прямой дорогой.

Как подобная фантазия может произвести такой эффект? У Джоан нет прямого способа подавить аппетит – но она знает, что образ соперницы заставит ее больше сконцентрироваться на своих формах. Таким образом, вызвав в сознании этот образ, она с большой вероятностью приглушит свое желание есть. (Конечно, эта стратегия может быть опасной: если зависть вызовет у Джоан чувство подавленности, она может в результате съесть торт целиком.)

Вот один из ответов на этот вопрос: сама концепция «рационального» – не более чем фантазия, ведь наше мышление никогда не основывается исключительно на логике. Нам может показаться «иррациональным» эксплуатировать какую-то эмоцию для решения проблемы. Однако, когда цель Джоан «Похудение» сталкивается с препятствием, для нее так же логично использовать такие эмоции, как ревность или отвращение, как для самой Джоан – взять палку, чтобы дотянуться до предмета, находящегося на некотором удалении. И неважно, что сама Джоан может при этом считать подобное поведение «эмоциональным».

Кроме того, мы постоянно эксплуатируем фантазии в ходе повседневного мышления. Когда вы сидите за столом напротив какого-нибудь своего приятеля, вы не видите ни его спины, ни ног, но вас это совершенно не смущает, потому что большая часть того, как вы воспринимаете приятеля, поступает от внутренних моделей и воспоминаний. Хотя некоторая часть вашего мозга и получает информацию из внешнего мира, бо́льшая его часть реагирует на данные, поступающие изнутри. Большую часть своей жизни мы проводим, воображая что-то, чего у нас нет, но что нам может понадобиться, – например, предстоящий отпуск. Если говорить более обобщенно, чтобы подумать об изменении ситуации, мы сначала должны представить себе, какой она может быть.

Один ответ на этот вопрос кажется очевидным: прямота может быть опасной. Если какая-нибудь другая цель сможет запросто отключить Голод, мы все окажемся в опасности умереть от истощения. Если мы отключим Сон, это приведет к быстрому износу нашего тела. В процессе эволюции в мозгу развились инстинктивные реакции, которые поддерживают в нас жизнь, – именно поэтому нам так сложно задерживать дыхание, бороться с сонливостью, контролировать количество съеденного. Люди, которые были способны на такие опасные умения, оставили меньше потомков, чем остальные их соплеменники.

Какие существа обладают сознанием? Есть ли оно у шимпанзе – или у горилл, бабуинов, орангутанов? А что насчет дельфинов или слонов? Осознают ли крокодилы, лягушки или рыбы в какой-то степени факт своего существования, или же сознание – уникальная черта, которая отличает нас от остальных животных?

Конечно, эти животные не дадут связного ответа на вопрос из разряда: «Каково ваше мнение о природе разума?» Но если вы побеседуете с кем-нибудь из тех мыслителей-мистиков, кто утверждает, будто им известно, что такое сознание, то заметите: их ответы редко отличаются большей содержательностью.

Некоторые философы даже настаивают на том, что более ясного представления об этом феномене нет ни у кого.

Можно ли считать сознание черно-белой категорией, имеющей четкую и определенную границу?

Или же сознания может быть больше или меньше?

Или же это настолько неопределенный вопрос, что попытки ответить на него вовсе не имеют смысла?

Позиция логиков может показаться «логичной», но, хотя нам не нравится быть небрежными, четкое определение может ухудшить ситуацию, если мы не уверены, что наши соображения верны. Ибо «сознание» – это одно из тех слов-чемоданов, которые используются для описания множества различных процессов, идущих с самыми различными целями. То же самое происходит с большинством других слов, родственных понятию разума, таких как «осознание», «разумность» или «интеллект»[30].

Итак, вместо того чтобы спрашивать, что такое «сознание», мы попытаемся выяснить, когда, как и почему люди используют эти таинственные слова. Но почему такие вопросы вообще возникают? И в чем, если уж на то пошло, заключается «таинственность»?

Многие из тех, кто «настаивает – и надеется» на то, что феномен сознания никому так и не удастся объяснить, даже утверждают, что лишь оно является источником большинства достоинств человеческого разума.

Ух ты! Правда ведь, было бы изумительно, если бы один-единственный принцип, стихия или сила могли наделить нас всеми этими способностями?

Однако я готов утверждать, что верить в подобную сущность – ошибка и вместо этого следует задать себе вот какой вопрос: «Разве не замечательно, что одно слово или фраза вобрали в себя так много разных значений?»

Все это должно привести нас к выводу, что «сознание» представляет собой слово-чемодан, которое мы используем для обозначения множества различных ментальных процессов, не имеющих единой причины или происхождения, – и, несомненно, именно поэтому до сих пор людям не удается «понять, что такое сознание». Проблема в том, что они пытаются уложить в один ящик результаты всего множества процессов, происходящих в разных областях нашего мозга, – и это задача, которая останется неразрешимой, пока мы не найдем способ разделить ее на сегменты. Но стоит представить себе, что разум состоит из частей, и мы сможем заменить эту единую большую задачу множеством более мелких и более простых, – что в данной главе и попытаемся предпринять.

Чтобы понять, насколько разнообразны функции человеческого разума, рассмотрим вот такую ситуацию повседневного мышления.

Возможно, было бы естественно спросить: «Насколько Джоан осознавала, что делает?» Но вместо того чтобы останавливаться на «осознанности», давайте посмотрим на кое-что из того, что Джоан все-таки сделала.

Она произвела еще несколько действий, например:

Она также использовала немало процессов, для которых требовалась рефлексия о том, что делали другие процессы.

Это лишь первая страница каталога ментальной деятельности Джоан – и, если мы хотим понять, как функционирует ее мышление, нам придется гораздо подробнее разобраться в том, как каждый из этих видов деятельности работает и как они все организованы. Далее в этой книге мы рассмотрим все пункты списка и попытаемся разбить их на части – чтобы посмотреть, из каких процессов они могут состоять. Однако для этого нам сначала нужно найти способ или способы разделить весь разум на части – притом что наша повседневная народная психология изобилует идеями о разделении функций разума на пары, подобные этим:

Мы обсудим такие «парные» категории в разделе 9.2 – и сделаем вывод, что каждое подобное разделение оказывается просто-напросто слишком грубым. Например, разделение на «сознательное» и «бессознательное» не учитывает причин, по которым может быть недоступна информация: потому что у человека просто нет к ней доступа, потому что она подвергается активной цензуре или «репрессии», потому что (как предполагал Фрейд) она оказалась «сублимирована» в какую-то форму, которую невозможно распознать, или потому что ее просто-напросто не удалось вызвать (иными словами, перевести в активную рабочую память). Так или иначе, в данной книге высказывается мнение, что от любых попыток разделить разум всего на две части пользы выйдет немного.

С другой стороны, делить его на слишком много частей тоже зачастую излишне, поскольку это может затруднить выработку полезных принципов.

Мы уже рассмотрели несколько удобных способов разделить разум на большое количество разных частей – например, наборы ресурсов или наборы правил. Однако для более эффективных обобщений нам понадобится модель с меньшим количеством компонентов. Соответственно, каждая глава этой книги будет основываться на идее о том, что разум состоит из процессов, которые функционируют лишь на нескольких «уровнях». Мы начнем с трех таких уровней, чтобы избежать «парных» противопоставлений, а в следующей главе заявим, что понадобится по крайней мере еще три более высоких уровня мышления.

Однако в оставшейся части этой главы основное внимание будет уделено вопросу о том, почему люди настолько склонны запихивать кучу разных понятий в один-единственный «чемодан сознания».

Способны ли вы подумать о том, о чем вы сейчас думаете? В буквальном смысле это невозможно, потому что каждая новая такая мысль изменяла бы то, о чем вы только что думали. Однако можно преуспеть хотя бы в какой-то мере, если представить, что мозг (или разум) состоит из двух основных частей: назовем их мозгом А и мозгом Б.

Предположим, что ваш мозг А получает сигналы от внешнего мира (посредством таких органов, как глаза, уши, нос и кожа), а также может реагировать на них, отправляя мышцам сигналы к сокращению. Сам по себе мозг А – это отдельное животное, которое лишь реагирует на внешние события, но не имеет никакого представления о том, что они могут означать. Например, когда кончики пальцев двух влюбленных вступают в тесный физический контакт, возникающие в результате ощущения сами по себе не имеют какого-то особенного значения. Ибо сами эти сигналы не представляют никакой ценности: их важность для влюбленных кроется в том, как они репрезентируются и обрабатываются на более высоких уровнях мышления (см. Пол, 1970).

Аналогичным образом мозг Б запрограммирован реагировать на сигналы, которые получает от мозга A, а затем реагировать, отправляя сигналы на мозг A. Однако Б не имеет прямой связи с внешним миром, поэтому он словно обитатель платоновской пещеры, который видит только тени на стене. Б ошибочно принимает описания, полученные от мозга А, за реальность. Мозг Б не понимает, что воспринимаемая им информация – это не феномены внешнего мира, а лишь нечто, рожденное в мозге А.

Тем не менее, хотя мозг Б неспособен действовать непосредственно физически, он все же может влиять на внешний мир, контролируя то, каким образом реагирует мозг A. Например, если Б видит, что A зациклился на каком-то повторяющемся действии, Б нужно всего лишь приказать ему изменить стратегию.

Чтобы избежать подобных ошибок, Б требуются правильные способы репрезентации действий. В данном случае полезно, если ваш мозг Б считает, что «идти в определенное место» – это одно большое действие вида «двигать ногами, пока не доберетесь до другой стороны улицы».

Однако тут возникает вопрос о том, каким образом мозг Б мог приобрести такие навыки[33]. Некоторые из них могут быть встроены в него с самого начала, но для того, чтобы мозг Б осваивал новые методы работы, ему, возможно, и самому требуется такая же помощь – идущая с уровня выше. Получается, пока мозг Б разбирается с миром, который представлен мозгом А, некий «мозг В», в свою очередь, контролирует работу Б.

Необязательно, потому что мозг В, возможно, действует как «менеджер», который не имеет специальных знаний о том, как выполнять конкретную задачу, но все же может осуществлять общее управление вот каким образом:

Кроме того, если оба мозга – и Б, и В – зайдут в тупик, мы можем добавить в наш многоуровневый механизм мышления еще больше уровней.

В предыдущих главах мы предположили, что наши умственные ресурсы делятся по крайней мере на следующие уровни процессов:

Каждый из них можно рассмотреть в качестве одного из аспектов решения Джоан перебежать через дорогу:

Мы знаем, что к моменту рождения каждый младенец уже обладает множеством инстинктивных реакций и начинает добавлять к ним заученные. Затем, со временем, мы постепенно аккумулируем более сознательные способы рассуждать, воображать и планировать будущее. Позже мы создаем новый уровень, на котором начинаем демонстрировать рефлексивное мышление о своих собственных мыслях, – и уже в возрасте двух лет у детей наблюдается саморефлексия о том, почему и как они об этом думают. И в конце концов мы начинаем более самоосознанно думать о том, что следует считать правильным или неправильным поступком. В главе пятой будет намного более подробно рассказано о предположительной организации этой системы.

От мозга нечего ожидать единой плотно взаимосвязанной структуры, и тому существует эволюционная причина: подобной системе почти невозможно развиваться – в ней непременно окажется так много недостатков или «багов», что она не сможет продержаться долго. Но, конечно, ни одна система не может быть эффективной, если ее части недостаточно взаимосвязаны. Это означает, что всякий раз, когда мы увеличиваем размер системы, ее производительность, скорее всего, снизится, если мы не обновим ее структуру. Давайте дадим этому аргументу имя.

Этот принцип, безусловно, и является причиной того, что тела всех живых существ состоят из отдельных частей, которые называются органами. На самом деле, именно поэтому мы называем их организмами:

Это также относится и к органам, называемым мозгами:

Все те миллиарды лет, пока продолжалась эволюция мозга, нашим предкам приходилось адаптироваться к тысячам различных условий – и во время каждой смены среды обитания некоторые из структур, которые отлично функционировали в прежние времена, становились опасными, поэтому нам в процессе развития приходилось каким-то образом их корректировать. Однако эволюция вида также ограничена тем фактом, что чрезвычайно опасно что-то менять на более ранних стадиях развития животного – поскольку большинство структур, которые развиваются позже, во многом зависят от того, как работают эти более ранние структуры.

В результате получается, что эволюция часто ограничивается добавлением корректировок и исправлений в уже существующие структуры. Например, после окончания основных этапов роста в мозге многие новые клетки впоследствии уничтожаются «редактирующими» процессами, цель которых заключается в прореживании связей между нейронами.

Те же самые ограничения мы наблюдаем, пытаясь повысить производительность любой большой системы. Например, после каждого изменения в существующей компьютерной программе обычно обнаруживается, что оно стало причиной появления новых багов, – и нам приходится вносить дополнительные корректировки. На самом деле, многие компьютерные системы в конечном итоге становятся настолько тяжеловесными, что их эволюция прекращается, поскольку ни один из ее разработчиков не может уследить за всеми изменениями, которые внесли остальные.

Судя по всему, наш мозг точно так же является результатом развития процессов, каждый новый этап которых основан на старых структурах, но содержит также и исключения. Если честно, я подозреваю, что немалая часть нашего мозга работает главным образом над исправлением ошибок, совершаемых другими частями, и это, безусловно, одна из причин, почему психология человека стала настолько сложной дисциплиной.

Почему нельзя просто заглянуть в свой разум и посмотреть, как именно он работает? Почему разум неспособен полностью изучить себя? В чем бы ни крылись эти ограничения, философ Дэвид Юм пришел к выводу, что нам никогда не преодолеть их окончательно:

Подозреваю, Юм был совершенно прав, полагая, что ни один разум не может полностью понять себя самое, пытаясь заглянуть в себя. Одна из проблем здесь заключается в том, что каждая область мозга выполняет большую часть своей работы таким образом, что наблюдение за ней со стороны других областей невозможно. Есть и еще одно препятствие: когда одна часть пытается исследовать другую, ее попытки могут повлиять на состояние этой другой части, таким образом искажая свидетельства, которые она пыталась получить.

Однако в далеком 1748 году даже Дэвид Юм не мог бы предсказать, что мы разработаем способ заглянуть в живой мозг, не повреждая хранящейся в нем информации. Но в наши дни постоянно появляются все новые сканирующие аппараты, способные все более подробно рассказать о процессах, которые можно назвать психическими событиями. Тем не менее некоторые мыслители по-прежнему утверждают, что нам никогда не узнать всего, что нужно.

Такие мыслители считают, что наши чувства – результат нефизических процессов, которые навсегда останутся за пределами досягаемости научных объяснений. Однако я бы возразил: подобные взгляды вызваны тем, что мы пытаемся упаковать слишком много разных вопросов в одно слово, например «субъективное». Это дает нам иллюзию того, что мы столкнулись с одной-единственной неразрешимой загадкой, но в главе девятой будет показано, что, хотя некоторые из этих вопросов сложны, если рассмотреть каждый по отдельности, прогресса можно достичь во всех.

Если бы одной лишь сложности было достаточно, то почти все обладало бы сознанием! Например, то, как волна разбивается о берег, во многих отношениях является более сложным процессом, чем то, что происходит в мозге, – но это не должно приводить нас к выводу, что волна способна мыслить. Поскольку, как гласит «принцип организма», если между частями системы чересчур много связей, это приведет лишь к образованию «пробок», а если число связей слишком скудно, то система почти ничего не будет в состоянии сделать.

Все эти аргументы говорят о том, что нет особенного смысла размышлять о «сущности» сознания, потому что это слово значит для нас слишком многое, чтобы разобраться со всеми его аспектами сразу. Давайте еще разок обратимся к Аарону Слоуману:

Я полностью согласен с позицией Слоумана. Чтобы понять, как работает наше мышление, нужно изучить эти «самые разные феномены», а затем задать вопрос, какие машины способны воспроизвести некоторые из них или все. Иными словами, нужно попытаться разработать пример – а вовсе не определение – машины, способной делать то, что делает человеческий разум.

Одна из причин, почему сознание кажется настолько таинственным феноменом, состоит в том, что мы преувеличиваем свою восприимчивость. Например, входя в комнату, человек чувствует, будто мгновенно замечает все, что попадает в поле его зрения. Однако это всего лишь иллюзия, которая возникает потому, что глаза очень быстро обращаются на любой объект, привлекший наше внимание (см. «иллюзию имманентности» в разделе 4.5). Аналогично дело обстоит и с «сознанием» – мы точно так же ошибаемся в том, что «замечаем» в поле своего собственного разума.

С этой парадоксальной точки зрения сознание все еще рисуется изумительным, но уже не потому, что так много нам рассказывает, а потому, что защищает нас от множества утомительных знаний![35] Вот еще одно подобное описание:

Аналогичным образом всякий раз, играя в компьютерную игру, вы управляете процессами, происходящими внутри компьютера, главным образом с помощью символов и имен. Процессы, которые мы называем сознанием, очень похожи. Это как если бы высшие уровни нашего разума сидели за неким «ментальным пультом» и управляли мощными механизмами в мозге, не зная, как работает каждое из этих устройств, а лишь «нажимая» на символы из списков меню, которые появляются на ментальных дисплеях. И, в конце концов, тут нечему удивляться; наш разум развивался не для наблюдения за собой самим, а для решения таких практических проблем, как питание, защита и размножение.

Многим словам трудно подобрать определения, потому что феномены, которые пытаются описать эти слова, не имеют определенных границ.

Нет смысла спорить о том, где именно пролегают эти границы, потому что они зависят от контекстов, в которых слово используется, как, например, во фразе: «Очень крупная мышь все равно меньше, чем даже очень невысокий слон».

Однако с большинством слов, используемых в психологии, ситуация гораздо более серьезная. Речь о терминах, описывающих состояния нашего разума, – таких как «внимание», «эмоция», «восприятие», «сознание», «мышление», «чувство», «Я» или «интеллект», а также «удовольствие», «боль» или «счастье». Каждое такое слово в разное время относится к разным процессам – и тут задача уже не в том, чтобы провести черту, а в переключении между различными значениями. Однако мы оперируем ими столь свободно, что едва осознаем, что делаем это. Например, нам не составляет никакого труда понять следующее утверждение:

Каждое из этих однокоренных слов было бы лучше выразить другим словом, например «целенаправленные», «заметил», «признался себе», «понимал» или «невольно», каждое из которых имеет свой собственный кластер значений. Тут возникает вопрос о том, почему лексикон, который мы используем для описания собственного разума, вобрал в себя так много слов-чемоданов?

Конечно, то же самое мы наблюдаем не только в отношении «психологических слов», но даже когда говорим о физических объектах. Рассмотрим кластеры значений в типичной словарной статье, определяющей слово «мебель».

Слово «пригодный» предполагает, что читатель обладает немалым объемом общих знаний. Например, чтобы сделать «пригодной» спальню, среди мебели в ней должна быть кровать, в кабинете – письменный стол, а в столовой – обеденный стол и стулья. Использование слова «пригодный» предполагает, что вы знаете, какие средства подходят для достижения определенных целей.

Почему же мы набиваем в каждое слово-чемодан столько разных значений? Загляните в чью угодно дорожную сумку: сами по себе предметы в ней совершенно необязательно имеют общие черты – за исключением того, что каждый из них служит определенным целям человека, который их в эту сумку положил!

Я не утверждаю, что нужно пытаться анализировать и чем-то заменять слова-чемоданы, потому что их многозначность сформировалась на протяжении многих веков и служит множеству важных целей, – но они часто мешают нам, поскольку тянут за собой устаревшие концепции. Например, трудно представить более полезное различие, чем между «живым» и «мертвым», потому что в прошлом все объекты, которые мы называли «живыми», имели много общих черт, таких как потребность в пище, укрытии и размножении. Однако это заставило многих мыслителей предположить, что все эти на первый взгляд общие черты каким-то образом происходят из единого центрального источника «жизненной силы», а не из огромного набора различных процессов, которые совершаются за стенками мембран, в клетках, наполненных сложными механизмами; сегодня нет смысла использовать термин «живой», как если бы существовала определенная граница, отделяющая животных от машин. В этой главе я постараюсь доказать, что, используя такие слова, как «сознание», все мы делаем ту же самую ошибку.

Тем не менее многие ученые по-прежнему стремятся раскрыть «секрет» сознания. Они ищут его в волнах мозга, или в своеобразном поведении некоторых клеток, или в математике квантовой механики. Почему эти теоретики надеются отыскать единую концепцию, процесс или вещь, которая объяснит все множество свойств разума? Возможно, они просто предпочитают решать одну, пусть и очень большую задачу – а не десятки или сотни более мелких.

Нам нравится классифицировать свои действия на те, что мы производим намеренно, и те, что выполняем бессознательно – то есть почти (или совсем) не ощущая этого. Различие представляется нам настолько важным, что мы поместили его в основу своих социальной, правовой и этической систем и считаем отрицательные поступки, которые люди совершают «непреднамеренно», менее достойными порицания или обвинения. Например, во многих правовых системах имеют силу такие аргументы, как «У меня не было осознанного намерения совершить это преступление». Таким образом, слово «осознанно» предоставляет нам полезную в социальном контексте возможность объяснить, как ведет себя наш разум.

Так или иначе, большинство психических процессов работают таким образом, что нам не приходится думать или размышлять о том, почему и как мы их выполняем. Однако в тех случаях, когда они дают сбой или сталкиваются с препятствиями, запускаются высокоуровневые процессы, которые часто обладают следующими свойствами:

(1) Они используют созданные нами модели самих себя.

(2) Они чаще бывают последовательными, чем параллельными.

(3) Они имеют тенденцию использовать символические описания.

(4) Они используют наши самые свежие воспоминания.

Что может заставить человека активировать эти процессы? Мне кажется, подходящим поводом будет осознание того, что вы столкнулись с каким-то серьезным препятствием, например не достигли необходимого результата. В таких условиях вы, возможно, отметите, что ощущаете беспокойство или переживаете, а затем попытаетесь исправить это с помощью ментальных действий, которые, если их выразить словами, будут выглядеть так: «Теперь мне нужно сосредоточиться», или «Нужно постараться мыслить более собранно», или «Нужно переключиться на более высокоуровневый анализ».

Что же за механизмы заставляют вас думать таким образом? Предположим, в мозге имеется один или несколько специальных «детекторов ошибок», которые начинают реагировать, когда ваши привычные системы не достигают какой-либо цели. Тогда такой ресурс мог бы активировать другие процессы более высокого уровня, например те, что приведены на этой диаграмме:

Смысл в том, чтобы помочь вам взглянуть на ситуацию более внимательно и рефлексивно, или, как мы выражаемся, «более осознанно», путем «повышения» (см. 2.4) уровней ментальной деятельности.

Согласен, и каждый читатель может составить другой список процессов, которые у него ассоциируются со словом «сознание». Действительно, как в случае с большинством других «психологических слов», нам, вероятно, придется переключаться между несколькими разными списками, потому что мы едва ли когда-либо сумеем охватить все значения подобного слова, дав определение лишь одному критику. Однако вот несколько причин, почему любой высокорефлексивной системе могут потребоваться по крайней мере эти четыре составляющие.

Модели себя: Джоан, думая (в разделе 4.2) о своих недавних решениях, спросила себя: «Что бы подумали обо мне друзья?» Но чтобы ответить на подобный вопрос, Джоан понадобятся описания или модели, репрезентирующие ее саму и ее друзей. В главе девятой мы более подробно обсудим то, как Джоан могла бы создать и использовать такие модели себя (self-models); они включали бы описания ее физического тела, репрезентации различных ее целей и описания ее расположения в различных социальных и физических контекстах.

Мы все создаем ментальные модели, которые описывают различные психические состояния, корпусы знаний о наших способностях, образы наших знакомых и собрания историй о прошлом. Затем, используя эти модели, мы обычно применяем термин «осознанно» (если рефлексия приводит к решениям, которые мы принимаем) и «неосознанно» или «непреднамеренно» (для описания процессов, которые считаем неподвластными своему контролю).

Последовательные процессы: Вам не составляет труда ходить, смотреть и разговаривать в одно и то же время, но рисовать два разных предмета двумя руками сразу оказывается гораздо сложнее. Почему какие-то задачи мы можем выполнять одновременно, но другие нужно разносить во времени? Делать дела «по очереди» приходится, когда разные задания конкурируют за использование одних и тех же ресурсов. Процессы, связанные с ходьбой, зрением и речью, происходят в разных частях мозга, так что им не нужно конкурировать за ресурсы, но для того чтобы одновременно нарисовать стол и стул, вам, вероятно, придется использовать одни и те же высокоуровневые ресурсы формирования и контроля своей стратегии.

В самом деле, с такими конфликтами сталкивается каждый, кто пытается разобраться с несколькими трудными задачами сразу. Подозреваю, это связано с тем, что некоторые из наших уникальных человеческих способностей развились настолько недавно – то есть всего лишь за последние несколько миллионов лет, – что у них пока нет множественных копий. Следовательно, нам приходится работать над различными аспектами сложных задач последовательно – вместо того чтобы делать это одновременно.

Само собой, есть и другие причины, почему некоторые задачи нужно решать последовательно, – например, если вы не можете завершить определенный процесс, пока не добьетесь промежуточного результата, который необходим для достижения конечной цели[37]. Нам приходится действовать последовательно, когда следующий шаг зависит от предыдущих или когда ресурсы каким-то иным образом ограничены. Пожалуй, вот почему мы так часто называем свои мысли «потоками сознания».

Символические описания: Представьте себе, что девочка Кэрол хочет построить из деталей конструктора арку. Для этого ей потребуется каким-то образом репрезентировать структуру, которую она планирует построить. На схеме слева внизу изображена так называемая коннекционистская сеть (connectionist network), которая использует числа для обозначения того, насколько тесно связаны различные пары частей.

Если бы Кэрол использовала только числовые репрезентации, ее высокоуровневые системы были бы неспособны на рассуждения более высокого уровня, поскольку такие сети состоят только из двусторонних связей и ничего не сообщают о природе отношений между элементами.

Схема справа – это так называемая семантическая сеть (semantic network), которая с помощью трехсторонних связей демонстрирует, что разные компоненты арки вступают в разные виды отношений. Кэрол могла бы использовать эти знания, чтобы предсказать, что ее арка развалится, если она уберет одну из вертикальных деталей конструктора, потому что у вершины больше не будет опоры. В разделах 5.7 и 8.7 утверждается, что наша человеческая способность создавать и использовать такие высокоуровневые «символические репрезентации» (а не простые соединения или связи) является основной причиной, почему люди умеют решать более сложные задачи, чем животные.

Недавние воспоминания: Обычно мы думаем о сознании как о том, что происходит сейчас – то есть в настоящем, а не в прошлом. Однако для того, чтобы какая-то конкретная часть мозга или машины выяснила, что недавно сделали другие части, всегда требуется определенное количество времени. Например, предположим, что кто-то спросил: «Вы понимаете, что трогаете свое ухо?» Вы сумеете ответить на этот вопрос, только когда ваши языковые ресурсы отреагируют на сигналы из других частей вашего мозга, которые, в свою очередь, отреагируют на некое предшествующее событие.

До сих пор мы обсуждали, какие события могут заставить человека начать думать «осознанно». Теперь давайте зададим обратный вопрос, а именно: «Что может заставить человека сказать, что он думал о чем-то осознанно?» Есть один очевидный способ ответить на этот вопрос: просто скорректировать нашу диаграмму «обнаружения ошибок» так, чтобы информация двигалась в другую сторону!

Итак, у нас есть мозг, в котором имеется один или несколько Критиков, распознающих сознание, причем каждый из них распознает деятельность определенного набора высокоуровневых процессов. Такие Критики затем посылают сигналы другим участкам мозга – и тем самым позволяют языковым системам человека описывать его состояние с помощью таких слов, как «осознанный», «внимательный», «осознающий» и «наблюдательный», а также «я» и «меня».

Кроме того, если такой детектор оказался достаточно полезным, можно было бы представить себе существование процесса или сущности, которые, возможно, являются причиной этих действий, и связать их с такими терминами, как «сознательный» или «преднамеренный» – или даже «добровольный», – в таком случае человек заявит, например: «Да, я совершил это действие намеренно, поэтому вы имеете право хвалить или осуждать меня за него». Кроме того, если несколько разных детекторов (распознающих разные наборы условий такого типа) окажутся связаны с одними и теми же словами языка, тогда значения этих слов могут быстро поменяться – причем говорящий, возможно, не будет этого «осознавать»!

Наконец, у человека также могут быть Критики, которые замечают, что объемы рефлексии мешают ему функционировать! Можно научиться реагировать на это, останавливая определенные высокоуровневые процессы и продолжая действовать менее вдумчиво – или, как выражаются некоторые, просто «плывя по течению».

В разделе 4.4 мы упомянули, что, заходя в комнату, люди обычно чувствуют, будто сразу видят все, что попадает в поле их зрения. Однако это иллюзия, ведь на то, чтобы распознать объекты, которые на самом деле находятся в комнате, требуется время – и после этого, возможно, придется переписать кое-какие неправильные первые впечатления. Тем не менее нужно будет пояснить, почему это впечатление кажется почти мгновенным.

Точно так же у нас в разуме обычно есть ощущение «осознания» того, что происходит сейчас. Но, рассматривая его критически, мы признаем, что с концепцией «сейчас» что-то должно быть не так, поскольку невозможно обогнать скорость света. Это означает, что ни один из участков вашего мозга не может знать, что происходит именно в этот момент времени – ни во внешнем мире, ни в любой другой части мозга, – но может лишь кое-что знать о том, что произошло в недавнем прошлом.

В повседневной жизни разумно считать, что все, что мы видим, является «настоящим», свершается здесь и сейчас, и обычно нет вреда в том, чтобы полагать, что мы находимся в постоянном контакте с внешним миром. Однако, по моему мнению, эта иллюзия проистекает из чудесной организации наших ментальных ресурсов. Так или иначе, я считаю, это явление заслуживает названия:

Какая организация структур памяти могла бы обеспечивать столь быструю доставку информации? В главе восьмой утверждается, что это происходит, когда критики распознают проблему и начинают извлекать необходимые вам данные прежде, чем другие процессы мозга успели задать вопрос. Это заставляет вас чувствовать, что информация прибыла мгновенно – как будто в дело не вмешивались никакие другие процессы.

Например, прежде чем вы вошли в знакомую комнату, ваша память, вполне вероятно, уже предоставила ее прежнее описание, и может даже пройти некоторое время, прежде чем вы заметите, что в ней что-то изменилось. Другими словами, то, что вы, как вам кажется, видите, в значительной степени основано на воспоминаниях о том, что вы ожидали увидеть.

Возможно, вам кажется, что было бы замечательно постоянно осознавать все, что происходит, – но чем чаще изменяются впечатления, тем труднее найти в них значение. Идея существования в настоящий момент может быть незаменимой в повседневной жизни, но сила наших высокоуровневых описаний в основном кроется в их стабильности; чтобы понять, что сохраняется и что изменяется со временем, нужно уметь сравнивать вещи с их описаниями из недавнего прошлого. Наше ощущение постоянного контакта с миром – это разновидность иллюзии имманентности: она возникает, когда на вопросы, которые мы задаем, ответы даются прежде, чем мы осознаем, что задали их, – так, будто они уже были даны заранее.

По мнению немалого числа мыслителей, даже после того, как мы узнаем, как работают все наши мозговые функции, один фундаментальный вопрос все же останется. Вопрос этот: «Почему у нас есть ощущение, что мы что-то „переживаем“?» Вот философ, который утверждает, что объяснение феномена «субъективного опыта», безусловно, является самой сложной задачей психологии – которая, быть может, так никогда и не будет решена.

Чалмерс, по-видимому, полагает, что «переживать» что-то – дело довольно простое и ясное и потому требует простого, компактного объяснения. Однако сначала нам нужно понять, что такие термины, как «опыт» или «внутренняя жизнь», обозначают огромные чемоданы разнообразных явлений, и только тогда придет пора строить теории о каждом из этих отдельных явлений. Тем не менее многие считают, что необходимо найти универсальный способ объяснить чувство «переживания»:

В этих рассуждениях делается допущение, что у всех чудес «сознания» должен быть единственный источник или причина, но на самом деле это всего лишь предположение. Как мы убедились в разделе 4.2, термин «сознание» имеет слишком много разных значений, чтобы претендовать на какую-либо «единую теорию».

Когда вы смотрите на человека, вы видите его внешность, но вам не заглянуть в разум, который скрыт за нею. Точно так же, когда вы смотрите на себя в зеркало, вам не видно, что скрывается под вашей кожей, – и неважно, что, согласно распространенному взгляду на сознание, вы также магическим образом способны изучать свой собственный разум изнутри. Однако «озарения», которые приходят вам изнутри, нередко бывают ошибочны – и часто оказываются менее точны, чем наблюдения ваших близких друзей. Мы нередко ошибаемся, думая, что знаем, о чем думаем.

Так может показаться, но эта «непосредственная» информация мало говорит о том, почему мои слова заставили вас именно так покачать головой или почему вы сказали «смущает», а не «раздражает». Конечно, о мыслях человека мало что можно узнать, наблюдая за его действиями со стороны, но каждому психиатру известна наивная теория «единого “Я”» – идея о том, что человек действительно знает, что (или как) он думает. Более того, возможно, это своего рода защитный механизм.

Все это должно привести нас к выводу, что если мы под термином «сознание» понимаем «осознание наших внутренних процессов» – то оно не оправдывает ожиданий.

В разделе 4.2 мы высказали предположение, что Джоан «создала и использовала модели себя», но не объяснили, что подразумеваем под словом «модель». У него есть сразу несколько значений: например, если кто-то скажет: «Я считаю Чарльза моделью для подражания», то говорящий имеет в виду, что Чарльз подает правильный пример поведения, а во фразе «я делаю модель самолета» слово «модель» означает копию меньшего размера, чем оригинал. Но в этой книге словом «модель» мы обозначаем ментальную репрезентацию, которая призвана помочь нам разобраться в каком-то другом, более сложном феномене или идее.

Например, когда мы говорим, что «у Джоан есть психологическая модель Чарльза», мы имеем в виду, что Джоан выработала некую структуру или знание, которые частично помогают отвечать на вопросы, которые у нее появляются о Чарльзе[40]. Я выделяю слово «частично», потому что каждая из наших моделей дает полезные ответы только на определенные вопросы, а на другие может дать ошибочный. В главе девятой рассказывается о некоторых из моделей себя, составленных Джоан и включающих описания таких вещей, как:

Очевидно, что качество мышления Джоан будет зависеть как от того, насколько хороши ее модели, так и от того, насколько хорошо она умеет выбирать, какую модель использовать в конкретной ситуации. Например, если она использует модель, которая переоценивает ее навыки или способности в конкретной области, или модель, которая выносит неверные суждения о том, хватит ли у нее самодисциплины для выполнения задуманного плана, у нее могут возникнуть проблемы.

Теперь, чтобы рассмотреть, как наши модели относятся к нашим взглядам на сознание, представим, что Джоан находится в некой комнате, что у нее есть частичная ментальная модель объектов, которые находятся в этой комнате, и что одним из этих объектов является сама Джоан.

У большинства из этих объектов существуют субмодели, которые описывают их различную структуру и функции. В частности, модель Джоан для объекта под названием «Джоан» будет структурой, которую она называет «мое “Я”» и которая, несомненно, включает в себя по крайней мере две части; одна из частей называется «мое тело», а другая – «мой разум». Кроме того, у каждой модели будут более мелкие составные части:

Если бы вы спросили Джоан, обладает ли она разумом, она могла бы ответить «да», используя модель, которую называет «мое “Я”». И если вы спросите Джоан, где находится ее сознание, она, возможно, ответит, что это часть ее разума (потому что она считает сознание чем-то ассоциированным скорее с целями и идеями, чем с руками и ногами). Однако, если бы вы спросили Джоан, где физически находится ее сознание, эта конкретная модель не помогла бы ей сказать, как ответили бы многие: «Мой разум – у меня в голове (или в мозге)», – если бы ее модель «мое “Я”» не включала в себя также связь вида «является частью», протянувшуюся от модели «мой разум» к модели «мое тело». Или же связь вида «является продуктом», протянувшуюся от модели «мой разум» к модели «мой мозг».

В более общем смысле наши ответы на вопросы о себе будут зависеть от особенностей тех моделей самих себя, которые мы построили. Я говорю «моделей», а не «одной модели», потому что, как мы увидим в главе девятой, для разных целей могут требоваться разные модели. Это означает, что в зависимости от того, какую модель вы используете, вы, возможно, дадите разные ответы на один и тот же вопрос – и эти ответы не всегда согласуются. В частности, предположим, что вы спросите Джоан: «Вы сознавали, что принимаете такое решение?» Ее ответ будет зависеть от того, какую из моделей себя она использует; например, если у Джоан есть модель «Критика», которую мы в разделе 4.5 назвали «ДС», то она может сказать, что сделала осознанный выбор, – если вспомнит, что размышляла об этом решении. Однако если Джоан не использует такую модель, то может назвать свое решение «неосознанным» или «непреднамеренным». Или скажет, что использовала свою «свободную волю», что может означать просто-напросто: «У меня нет модели, которая объясняет, как я сделала выбор, который сделала».

Иногда мы думаем о работе разума как о драме, исполняемой на сцене театра. То есть Джоан могла бы представить себе, что смотрит с первого ряда на различные факторы, играющие каждый свою роль. Один из персонажей – это боль в колене (см. раздел 3.3), только что вышедшая на первый план. Вскоре Джоан слышит в голове голос, который говорит: «Нужно что-то делать с этой болью, она мешает мне функционировать».

И вот как только Джоан начинает думать о том, как она себя чувствует, и о том, что могла бы сделать, то тут же сама оказывается на сцене. Но чтобы слышать, что она говорит, ей одновременно нужно оставаться и в зрительном зале. Итак, теперь у нас есть две копии Джоан – актриса и ее зритель!

Чем внимательнее мы смотрим на ситуацию, тем больше появляется новых версий Джоан. Должна существовать Джоан-драматург, которая написала сценарий, и Джоан-сценограф, создавшая декорации. За кулисами должны скрываться копии Джоан, ответственные за управление занавесом, за свет и звук. Нам нужна Джоан-режиссер, которая поставит пьесу, и нужна Джоан-критик, которая будет жаловаться: «Я не могу больше переносить эту боль!»

В своей книге «Объясненное сознание» (Consciousness Explained) Дэниел Деннет назвал эту метафору разума как места, в котором наши мысли собираются всякий раз, как мы о чем-то думаем, термином «картезианский театр». Деннет не согласен с предположением о том, что сознание движется единым последовательным потоком.

Что же делает этот образ настолько популярным? Отчасти, мне кажется, он нравится нам из-за упомянутой в разделе 4.5 иллюзии имманентности, которая убеждает в том, что мы получаем доступ к знаниям без каких-либо задержек. Выражаясь более широко, если мы чего-то не понимаем, то стараемся с помощью аналогий сделать ситуацию знакомой – а нет ничего более знакомого нам, чем то, как объекты ведут себя в пространстве. Кроме того, такое сравнение с театром учитывает, что в каждом разуме есть части, которые должны взаимодействовать и общаться. Например, если разные ресурсы предложат Джоан разные варианты действий, то идея театральной сцены предполагает, что они смогут решить свой конфликт на некой общей рабочей площадке. Таким образом, картезианский театр Джоан, помогая репрезентировать то, что «у нее на уме», с помощью локаций в пространстве и времени, позволяет ей использовать многие из знакомых навыков реального мира. Здесь она сможет поразмышлять о том, как принимает решения.

И в самом деле, возможно, наша человеческая способность к рефлексии проистекает из развившегося умения «воображать» базовые пространства. Ведь, как замечает Лакофф (1980 и 1992), пространственные аналогии кажутся настолько полезными в повседневном мышлении, что просто пронизывают наш язык и мысли. Представьте себе, как трудно было бы думать, не используя формулировки из разряда: «Я приближаюсь к своей цели». Но почему нам так легко использовать пространственные метафоры? Возможно, этот механизм заложен в нас с рождения; известно, что мозг нескольких видов животных способен создавать картографические репрезентации знакомой им среды.

Однако, внимательно взглянув на это подобие театра, мы заметим, что такое сравнение поднимает множество сложных вопросов. Когда Джоан-критик жалуется на боль, как она связана с Джоан-на-сцене? Не нужен ли каждой из этих актрис собственный театр, где она могла бы быть звездой шоу? Конечно, на самом деле никакого театра не существует и эти квази-Джоан не похожи на нас; они представляют собой лишь разные модели, которые она создала для репрезентации себя в разных контекстах. Часто они упрощены, как персонажи скетча или карикатуры, а в иных случаях и вовсе ошибочны. Тем не менее разум Джоан изобилует моделями – прошлые Джоан, настоящие и будущие; некоторые являются остатками прежних Джоан, в то время как другие описывают то, чем она надеется стать; есть сексуальные Джоан и социальные Джоан, атлетические и математические Джоан, музыкальные и политические Джоан, а также различные виды профессиональных Джоан, – и, поскольку у всех этих моделей разные интересы, не стоит ожидать, что они «ладят» между собой. В главе девятой будет подробнее описано, как мы строим подобные модели себя.

Кроме того, идея ментального театра скрывает все процессы, которые, без сомнения, протекают и у актеров на сцене, и в зрительном зале. Что решает, кому появляться на сцене, какие задачи выполнять и когда скрываться за кулисами? Как такой системе одновременно репрезентировать и сравнить два возможных «будущих мира»? Некоторые из этих вопросов рассматриваются в рамках теории «глобального рабочего пространства», предложенной Бернардом Баарсом и Джеймсом Ньюманом.

Однако это поднимает несколько вопросов о том, в какой степени разные ресурсы способны говорить на одном языке, а в следующих главах будет высказана мысль, что разным ресурсам требуется несколько уровней репрезентации и различные краткосрочные системы памяти для отслеживания различных контекстов. Кроме того, если бы каждый работник мог передавать сигналы всем остальным, рабочее пространство стало бы настолько шумным, что системе потребовались бы методы ограничения коммуникации[42]. И действительно, далее Баарс и Ньюман поднимают именно эту тему.

Таким образом, метафора доски объявлений или рынка может помочь одолеть старую идею о том, что в каждом сознании есть центральное «Я», которое фактически выполняет всю нашу умственную работу, – однако для того, чтобы объяснить, как именно эта работа выполняется, нам по-прежнему нужны более сложные теории.

Мир субъективного опыта обычно кажется непрерывным, и мы чувствуем, что находимся здесь и сейчас, неуклонно двигаясь в будущее. И все же, как отмечено в разделе 4.3, мы можем знать, что сделали недавно, но не можем знать, что делаем прямо сейчас.

Хотя нам кажется, что истории, которые мы рассказываем себе, описывают события, происходящие в «реальном времени», на самом деле все не так просто, поскольку наши ресурсы мечутся между воспоминаниями, оценивая степень нашего продвижения по отношению к различным целям, надеждам, планам, а также сожаления.

И в самом деле, вы не только думаете о прошлом, но и ожидаете событий, которые еще не произошли. (В разделе 5.9 описывается, как процесс может заглядывать вперед во времени путем сравнения прогнозов и ожиданий.) Кроме того, можно с уверенностью предположить, что отдельные части вашего разума функционируют с весьма разной скоростью, а это означает, что разные процессы потребуют разных способов выбора из всего множества частей этих нескольких потоков. На самом деле, хотя мы привыкли к мысли об «осознании того, что происходит в данный момент», но это единственное, чего человек осознавать не может, ведь, как уже упоминалось ранее, каждому ментальному ресурсу может быть известно в лучшем случае лишь о том, что несколько других ресурсов делали несколько мгновений назад.

Эта глава открылась изложением нескольких популярных взглядов на то, что такое «сознание». Мы показали, что люди используют одно и то же слово для описания очень широкого круга действий, которые включают в себя то, как мы рассуждаем и принимаем решения, как репрезентируем свои намерения и как понимаем, что только что делали. И все же, если наша цель состоит в том, чтобы понять эти действия, нет смысла приписывать их все одному источнику.

Я не предлагаю перестать употреблять такие «психологические слова», как «сознание», «понимание» и «чувство». На самом деле, в повседневной жизни нам просто приходится использовать эти слова-чемоданы, чтобы не отвлекаться на размышления о том, как работает наше мышление.

Ни у одного человека нет силы быка, ловкости кошки или скорости антилопы, но наш вид превосходит все остальные в умении изобретать новые способы думать. Мы производим оружие, одежду и строения. Мы постоянно разрабатываем новые формы искусства. Нам нет равных в изобретении социальных правил, создании изощренной системы законов для их поддержания, а затем нахождении всевозможных путей их обойти.

Что же позволяет нашему разуму создавать такое большое количество новых продуктов и идей? В этой главе будет предложена схема, согласно которой все наши ресурсы организованы в шесть уровней процессов. Чтобы разобраться, зачем нам столько уровней, давайте вернемся к сцене в разделе 4.2.

Мы часто реагируем на события «бездумно», как будто под воздействием правил «если – действуй», описанных в разделе 1.4. Однако подобные простые реакции могут отвечать только за первые несколько событий, которые мы видим в этой сцене. Поэтому в этой главе мы попытаемся описать ментальные события Джоан в терминах шести уровней психической деятельности; каждый из уровней возводится на основе предыдущих, пока система не оказывается способной репрезентировать самые высокие идеалы и личные цели Джоан.

Шестиуровневая модель нашего разума

В последних разделах данной главы эти идеи будут использованы для объяснения того, как сознание может «воображать» пока еще не существующие вещи. Каждый раз, когда вы спрашиваете: «Что может случиться, если…» или выражаете любую надежду, желание или страх, вы представляете себе что-то, что еще не произошло. Каждый раз, взаимодействуя с друзьями, вы ожидаете определенного эффекта от этого взаимодействия. Все объекты, которые вы видите, наводят вас на мысли о возможных будущих событиях, которые они могут за собой повлечь. И каждое из этих действий включает в себя многоуровневые процессы.

Хоть мы и живем в густонаселенных городах, нас окружает множество белок и птиц, а иногда может встретиться даже скунс или енот. В последнее время исчезли жабы и змеи, но осталось бесчисленное количество более мелких существ.

Как эти животные выживают? Поначалу им нужно найти достаточное количество еды. Затем им нужно защищаться, потому что другим животным тоже нужна еда. Чтобы регулировать температуру тела, они создают всевозможные норы и гнезда. У них у всех имеется инстинкт размножения (иначе их предки бы не эволюционировали), им нужно искать партнеров и выращивать детенышей. Поэтому у каждого вида сформировались механизмы, которые позволяют новорожденным делать многое безо всякого предыдущего опыта. Можно предположить, что начинается все со встроенных реакций, основанных на правиле «если – действуй», например:

Подобная модель «стимул – реакция» стала очень популярной в психологии ХХ века, а некоторые исследователи даже решили, что ею можно объяснить все проявления человеческого поведения. Однако они не смогли понять, что большинство подобных правил будет иметь слишком много исключений. Например, если вы уроните какой-то предмет, он может не упасть, потому что что-то может перехватить его.

Подобным образом часы в обычной ситуации сообщат вам время, но у них может сесть батарейка. Более того, непрактично составлять список со всеми исключениями к каждому правилу, ведь их не только может оказаться слишком много, но и из каждого исключения тоже будут свои исключения (например, даже остановившиеся часы могут показать правильное время).

И еще одна проблема с этой старой моделью «если – действуй» заключается в том, что каждая ситуация с большой вероятностью будет совпадать с «если» нескольких разных правил, поэтому вам нужно будет как-то из них выбирать. Один из способов это сделать – выстроить правила в порядке приоритетности. Другой способ – использовать стратегию, сработавшую в прошлый раз, или выбирать правила вероятностным методом. Однако все эти простые методы недостаточно действенны, поэтому (как мы увидим в главе шестой) нам пришлось разработать более эффективные способы рассуждать на основе здравого смысла.

Более того, подобные простые правила работают только в редких случаях, потому что почти все проявления нашего поведения зависят от контекста, в котором мы находимся. Например, правило «Если видишь еду – ешь ее» заставит вас есть всю еду, которая попадется вам на глаза, независимо от потребностей и чувства голода. Чтобы предотвратить это, каждому «если» нужна будет определенная цель, например «Если вы голодны и видите еду…». Иначе вы начнете садиться на каждый стул, который вам попадется, или застрянете у выключателя, постоянно включая и выключая свет. Это означает, что все подобные правила должны также содержать в себе цели:

Однако простые правила «если – действуй» с более сложными задачами чаще всего не справятся, потому что в этом случае человеку придется представить себе возможные последствия каждого действия – и в разделе 5.3 будут использоваться уже более эффективные правила, состоящие из трех частей «если + действуй –> то»:

Подобные правила могут помочь нам предсказать «что может случиться, если», прежде чем мы выполним какое-то действие, – и, поступая так раз за разом, мы научимся строить всё более далеко идущие планы, как будет показано в разделе 5.3.

Все животные рождаются с такими «инстинктами», как «отойти от быстро приближающегося объекта». Эти встроенные реакции, как правило, хорошо служат животным, пока они находятся в той же самой обстановке, в которой они эволюционировали. Но когда мир меняется, существам каждого вида приходится овладевать новыми реакциями. Например, когда Джоан замечает надвигающуюся машину, она отчасти реагирует инстинктивно, но также опирается на уже имеющиеся знания об этой конкретной разновидности опасности или угрозы. Но что именно она знает и каким образом эти знания получила? В течение ХХ века большинство психологов имело следующее представление о том, как животные учатся новым правилам «если – действуй»:

Теория «научения с помощью подкрепления» по большей части основана на экспериментах с мышами, крысами, голубями, собаками, кошками и улитками, и она действительно помогает объяснить некоторые действия этих животных. Однако то, как люди учатся решать более сложные проблемы, ей объяснить не под силу. Более того, мне кажется, что этот подход использовал слова вроде «случайный», «вознаграждение» и «подкрепление» таким образом, что у большинства ученых отпало желание искать ответы на следующие важнейшие вопросы:

В любом случае, хотя многие из наших действий основаны на врожденных, инстинктивных реакциях на внешние раздражители, мы постоянно разрабатываем новые способы реагировать на различные ситуации – а это требует второго слоя в модели организации нашего мозга.

Мы определенно делаем многое, просто реагируя на внешние события. Однако, чтобы достичь более сложных целей, нам нужно составлять развернутые планы, используя все знания, которые мы извлекли из прошедших событий, – и именно эти внутренние психические процессы наделяют нас нашими уникальными человеческими способностями.

Более того, не все, чему люди учатся, проистекает из личного опыта. Когда Джоан увидела приближающуюся машину, она знала, что машины опасны, не из своего опыта; если бы ей пришлось выучить эту информацию, испробовав опасность машины на практике и получив «подкрепление успехом», она бы вряд ли осталась жива. Вместо этого ей либо кто-то сообщил эту информацию, либо она сама сделала такой вывод; оба случая потребовали включения высших уровней психической деятельности. А теперь давайте рассмотрим некоторые наши реакции – и не только на события во внешнем мире, но и на процессы, происходящие внутри нашего мозга.

Когда Джоан принимала решение, «переходить дорогу или отступить», ей пришлось выбирать из следующих двух правил:

Однако, чтобы Джоан могла принять подобное решение, ей нужен какой-то способ предсказать и сравнить разные варианты будущего, которые могут возникнуть после ее действий. Что может помочь Джоан сделать эти прогнозы? Простейший способ – набор трехчастных правил «Если + действуй –> то», где каждое «если» описывает ситуацию, каждое «действуй» – возможное действие, а каждое «то» – возможный результат этого действия.

Но что, если к текущей ситуации применимо не одно такое правило? Эти трехчастные законы позволят вам провести в уме эксперимент, прежде чем вы рискнете сделать ошибку в реальном мире. Вы можете мысленно «отмерить, прежде чем отрезать», затем сравнить результаты прогнозов в этих правилах – и выбрать наиболее привлекательную альтернативу.

Например, представьте, что Кэрол играет с кубиками и подумывает построить арку из трех кубиков:

Пока что у нее лежат в ряд три детали:

И она представляет себе план строительства арки: сначала понадобится место для основания, которое можно расчистить, используя следующее правило: Если брусок лежит, а ты его поставишь, То он будет занимать меньше места.

Затем она ставит два коротких бруска по обеим сторонам, располагая на правильном расстоянии друг от друга, и наконец кладет сверху длинный брусок. Мы можем представить себе последовательность правил как описания изменений происходящего в следующих один за другим кадрах киноролика.

План строительства арки в четыре этапа

Чтобы вообразить себе эту четырехступенчатую последовательность действий, Кэрол потребуется немало навыков. Для начала ее зрительным системам нужно будет описать формы и расположения этих брусков, притом что некоторые из них могут находиться вне поля ее зрения, а потом спланировать, какой брусок нужно переместить и куда. Далее, каждый раз, перемещая брусок, она должна будет программировать свои пальцы на то, чтобы захватить его, затем переместить в намеченную точку и поставить туда – проследив при этом, чтобы рука не врезалась в тело или лицо, а также не задела другие бруски, уже находящиеся на нужных местах. Также ей нужно контролировать скорость и силу движения – чтобы поместить верхушку арки на поддерживающие ее фигурки, не опрокинув их.

Ни один человеческий мозг не способен на такие сложные и точные подсчеты, поэтому у Кэрол должны быть какие-то другие способы предсказать последствия от перемещения конструктора. Например, первый шаг в плане по строительству арки требует от нее представить, что произойдет, когда она переместит этот длинный и тонкий брусок:

И в самом деле, если «если» в правиле окажется чересчур специфическим, мы не сможем применить его в достаточном количестве ситуаций. Это означает, что нашим правилам нельзя содержать слишком много деталей – они должны выражать более общие идеи.

В разделе 5.8 будет показано, как человек может «увидеть» отношения между физическими объектами, не вникая при этом в мелкие детали, характеризующие эти объекты.

Если вы находитесь в ситуации А, а хотите быть в ситуации Я, вы, должно быть, уже знаете правило вроде «если А – действуй (какое-то действие) – то Я». В этом случае достаточно просто совершить действие – и вы достигнете вашей цели. Но что, если вы не знаете подобного правила? Тогда вы можете попытаться найти в своей памяти цепочку из двух правил, которые помогут вам достичь цели через промежуточную ситуацию М.

Но что, если ваша проблема не может быть решена двумя такими шагами? Тогда вам придется рассчитывать ситуацию еще на несколько шагов вперед – и если каждый шаг предлагает два варианта или большее их количество, тогда масштаб поисков будет расти экспоненциально, как дерево со множеством ветвей. Например, если для решения нужно совершить двадцать шагов, вам придется искать вариант среди более чем миллиона попыток.

К счастью, существует стратегия, которая в некоторых случаях может резко уменьшить масштаб этих поисков – потому что, если действительно существует путь из двадцати шагов от А до Я, значит, должно существовать промежуточное место в десяти шагах от каждой точки. И если вы начнете искать с обоих концов, они должны встретиться в промежуточной точке М посередине, и тогда с каждой стороны ваших поисков будет всего около тысячи развилок!

Это означает, что вам понадобится всего две тысячи попыток – это в несколько сот раз меньше, чем двадцатиступенчатый поиск! Подозреваю, что все используют подобный трюк – одновременно глядя вперед и назад, – причем даже не подозревают об этом.

Но подождите, это еще не все. Представьте, что у вас получится каким-то способом угадать, где может находиться промежуточное место М. Тогда вы сможете разделить каждое десятиступенчатое дерево на пару пятиступенчатых. Если это сработает, ваш окончательный поиск окажется почти в десять тысяч раз меньшим по объему, чем изначальный!

Но что, если ваша догадка окажется неверной, потому что пути от А до Я через М не существует? Тогда вы сможете сделать предположение о другой М – и даже если не добьетесь успеха в течение первых сорока девяти экспериментов, то все равно проделаете меньшую работу, чем если бы воспользовались изначальным вариантом поиска. Так что, прежде чем начинать масштабный поиск, возможно, стоит потратить время на анализ, чтобы попытаться найти несколько «островков» или «опорных пунктов». Потому что, если вы преуспеете, вам удастся заменить одну невероятно сложную задачу на несколько отдельных и значительно более простых!

В самом начале развития теории искусственного интеллекта многие исследователи пытались использовать подобные трюки для уменьшения объема очень обширных поисков, но в основном им это не удавалось. Правда, в 1997 году компьютер победил действовавшего чемпиона мира по шахматам, употребив лучшую известную тогда технологию сужения поиска в «дереве ходов» шахматной игры. И все равно ему пришлось рассматривать множество миллиардов возможных позиций. В то время как лучшие шахматисты-люди, по утверждению шахматного гроссмейстера и психолога Адриана де Гроота, рассматривают перед каждым ходом в игре всего-навсего несколько десятков вариантов[44].

В следующих главах будет показано, что самые эффективные способы решения человеком сложных задач основаны не на масштабных поисках. Вместо этого мы полагаемся на более умные способы, привлекаем обширные пласты житейских знаний, чтобы «разделять и властвовать» над проблемами, с которыми сталкиваемся. Например, чтобы обнаружить, где могут крыться самые важные «островки», мы можем попытаться найти подцели для наших целей – а можем поискать аналогии в проблемах, которые нам доводилось решать в прошлом. Мы обсудим эти методы в главе шестой.

Люди часто пытаются противопоставить «логическое» и «интуитивное» мышление, но на самом деле оно почти всегда находится на одной шкале. Например, мы зачастую используем цепочки предсказаний таким образом, что они становятся похожи на логические утверждения. Например:

Но когда срабатывает подобное «логическое мышление»? Очевидно, если все наши допущения верны, а также верны логические рассуждения, значит, все выводы тоже будут верными и мы никогда не допустим ни малейшей ошибки.

Однако получается так, что в реальной жизни допущения могут оказаться неверными, потому что «правила», которые они выражают, обычно имеют какие-то исключения. Это означает, что существует разница между жесткими методами Логики и на первый взгляд похожими на нее цепочками рассуждений, основанных на здравом смысле. Мы все знаем, что крепость материальной цепи равна крепости ее слабейшего звена. Но длинные мысленные цепочки еще более хлипкие, потому что слабеют с каждым новым звеном!

Получается, что использование Логики – это что-то вроде прогулки по острию ножа; оно предполагает, что каждый отдельный шаг должен быть правильным, в то время как мышление, основанное на здравом смысле, требует больше поддержки – после каждых нескольких шагов надо подкреплять свои рассуждения данными. И подобная хрупкость возрастает по экспоненте с удлинением цепочки, ведь каждый дополнительный шаг-предположение может дать ей новый повод сломаться. Именно поэтому когда люди представляют свои аргументы, то часто прерывают сами себя, чтобы добавить больше подтверждающих данных или аналогий, – они чувствуют, что им нужно дополнительно подкрепить каждый шаг, прежде чем перейти к следующему.

Визуализация длинных цепочек действий – это только один способ сознательного мышления, и в главе седьмой мы поговорим о многих других. Я подозреваю, что, сталкиваясь с проблемами в повседневной жизни, мы имеем склонность применять несколько разных методов, понимая, что каждый из них небезупречен. Но из-за того, что недостатки у них разные, нам удается скомбинировать эти методы таким образом, чтобы воспользоваться их сильными сторонами.

В нашей модели нужно место для репрезентации психической деятельности, которую мы обсуждали в этом разделе, – назовем этот уровень «сознательным».

Когда Джоан заметила приближающуюся машину и все-таки решила перейти дорогу, она приняла это решение так быстро, что практически не заметила, как это сделала. Но позже она задумалась о своем выборе, а чтобы размышлять на эту тему, ей нужно было иметь возможность вспомнить хотя бы часть предшествующих мыслей.

Но как разум Джоан сумел вернуться назад во времени и проанализировать, что она тогда думала? Что может позволить мозгу или машине анализировать недавнюю деятельность? С точки зрения теории «единого Я» тут вообще нет проблемы: сколько мы себя помним, мы всегда умели это делать. Мы просто вспоминаем свои предыдущие мысли – а потом их анализируем. Однако если мы присмотримся поближе, то заметим, что для этого процесса нужно множество механизмов. Мы уже увидели, как каждый уровень может наблюдать и использовать описания происходящего на низших уровнях, задействовав связи, описанные в разделе 4.3.

Однако, чтобы рассуждать об этих описаниях, каждому уровню нужны какие-то записи из кратковременной памяти о сделанных на этом уровне допущениях и выводах. В разделе 7.8 мы обсудим дополнительные механизмы, которые могут нам понадобиться, чтобы отслеживать эти записи, а также контекст, в котором они были сделаны, чтобы иметь возможность различать то, что мы думали в прошлом, и то, что думаем «прямо сейчас».

В самом деле, это вызвало бы столько сложностей, что для системы, вместо того чтобы пытаться анализировать саму себя, было бы лучше создать упрощенные модели ее состояния и записать их в базах данных памяти. Тогда позже система может заняться саморефлексией (пусть и в ограниченной степени), применяя те же процессы (к этим воспоминаниям), которые уже умеет применять к данным, поступающим от внешних событий. В конце концов, большая часть нашего мозга обладает способностью регистрировать события, происходящие у него внутри; лишь некоторые из наших психических ресурсов имеют прямые внешние связи – например, те, что получают сигналы от глаз или кожи, а также те, что посылают сообщения конечностям[46]. В любом случае Джоан может вспомнить свой выбор и проанализировать, как она его сделала:

Что именно из того, что происходит в мозгу, следует анализировать рефлексивному мышлению? Это могут быть прогнозы, которые в итоге не осуществились, планы, при выполнении которых возникли препятствия, а также неудавшиеся попытки получить доступ к нужным знаниям. В главе седьмой будет также отмечена важность рефлексии над тем, почему использованные нами методы, возможно, помогли нам добиться успеха.

Механизм не будет воспринимать себя как «обладающую самосознанием единицу», пока у него не появится одна или большее количество моделей, представляющих широкий диапазон его деятельности. Конечно, для некоторых частей системы зачастую будет полезным «подумать» о том, что происходит в других частях, но для системы в целом непрактично одновременно видеть все свои детали. Поэтому в главе девятой мы поговорим о том, что каждому человеческому сознанию нужен какой-то ряд незавершенных моделей, каждая из которых будет представлять только некоторые аспекты деятельности всей системы. Теперь в нашей системе есть уже четыре уровня процессов:

У нашего саморефлексивного уровня больше функций, чем у рефлексивного, который мы обсуждали ранее: он не только анализирует недавние мысли, но также думает о существе, порождающем эти мысли. Как сказала Кэрол в разделе 5.3: «Я просто представила себе в голове эту арку – и увидела, как надо расположить каждый из брусков». Это демонстрирует нам, что она использует модель себя самой (такую, как в разделе 4.7), которая описывает некоторые из ее целей и способностей.

Конечно, ни одна модель себя не может быть полной, поэтому лучшее, что мы можем сделать, это создать несколько подобных моделей, каждая из которых будет отражать лишь некоторые аспекты личности.

В любом случае наши размышления о своих мыслях должны быть основаны на каких-то записях или следах этих мыслей. Как сказала Кэрол в разделе 5.3: «Возможно, я вспомнила один из тех случаев – и просто повторила свои действия». Но каким образом Джоан вспомнила о своей неуверенности, а Кэрол сумела извлечь нужные воспоминания? Мы пока еще недостаточно хорошо знаем, как мозгу удается выполнять подобные задания, но в главе восьмой выскажем предположение о том, какого рода записи мы можем делать, а также когда отправляем их на хранение и где храним, как извлекаем нужные и как вообще могут быть организованы подобные процессы.

Чтобы осознать важность саморефлексии, подумайте о том, как это полезно – понимать, когда вы в чем-то запутались (в отличие от ситуации, когда вы запутались в чем-то и не подозреваете об этом), ведь в этом случае вы можете приказать себе увеличить масштаб обзора ваших целей и мотивов. Это поможет вам осознать, что вы потеряли направление, в котором двигались, или тратите слишком много времени на мелочи, или избрали неприемлемую цель. Это может привести к формированию более удачного плана – а может, и к образованию крупномасштабного каскада, такого как: «Одна только мысль об этом вызывает у меня отвращение. Возможно, настало время переключиться на совершенно другую деятельность»[47].

Когда человек с большей вероятностью задействует способы думать высшего уровня? Мне кажется, что рефлексивное мышление чаще всего начинается, когда наши обычные системы не справляются. Например, Джоан обычно ходит, не думая о том, как работает процесс ходьбы, однако, когда у нее болит колено, ей приходится более тщательно размышлять над тем, как она обычно двигается, и она начинает разрабатывать более детальные планы, которые включают ее мысли о самой себе.

Тем не менее, как мы отметили в разделе 4.1, саморефлексия имеет свои ограничения и ловушки, ведь любая попытка проанализировать мысли, скорее всего, изменит их объект. Весьма сложно описать вещь, которая постоянно меняет форму, когда вы на нее смотрите, и, безусловно, еще сложнее описать вещи, которые меняются, когда вы о них думаете. Поэтому вы практически наверняка окажетесь в замешательстве, когда попытаетесь проанализировать, о чем вы сейчас думаете. И, должно быть, это одна из причин того, почему нам так трудно разобраться в том, что мы называем сознанием. Теперь у нашей системы есть пять уровней процессов:

Эта глава началась с обсуждения инстинктивных реакций, которые сохраняют жизнь нашим телам и мозгу, – то есть систем дыхания, еды и самозащиты. Уровень заученных реакций включает в себя те системы, которыми мы овладеваем после рождения. Сознательный и рефлексивный уровни помогают решать более сложные проблемы. Саморефлексия вступает в игру, когда эти проблемы требуют от нас использовать в рассуждениях наши модели самих себя или взгляды на возможное будущее.

Однако, в добавление ко всем этим слоям, люди, судя по всему, уникальны в существовании у них уровня самоосознанной рефлексии, которая позволяет нам думать о наших «высших» ценностях и идеалах. Например, когда Джоан задает себе такие вопросы, как: «Что бы обо мне подумали друзья?», она размышляет над тем, соответствовали ли ее действия ценностям, которые она сама для себя выработала. Чтобы у нее в голове появились такие мысли, Джоан должна была создать модели идей, которые ей «следовало бы» иметь. Затем, при обнаружении конфликта между своим поведением и ценностями людей, к которым она привязана, это может привести к каскадам, которые мы в разделе 2.2 назвали «эмоциями самосознания». Итак, давайте добавим еще один уровень и станем называть эту систему «Модель Шесть».

Я согласен с тем, что эти границы размыты. Даже самые простые ваши сознательные размышления могут включать то, что можно назвать саморефлексивными мыслями, – как распределить ваше время и ресурсы. Например: «Если это не сработает, мне придется попробовать то» или «Я уже слишком много времени на это потратил».

Ученик ссылается на популярную концепцию: если несколько теорий объясняют одну и ту же вещь, то самой лучшей окажется самая простая из них[49]. Другими словами, «никогда не делай больше допущений, чем необходимо». Этот подход на самом деле изумительно эффективен в таких областях, как физика и математика, но, по моему мнению, плохо применим к психологии. Ведь если вы знаете, что ваша теория не завершена, вам необходимо оставить место под другие идеи, которые могут понадобиться позже. В ином случае вы рискуете создать такую чистую и аккуратную модель, что никакие новые идеи в нее уже не поместятся.

Я думаю, что это в особенности касается создания теорий о таких сложных структурах, как мозг, о функциях которого мы до сих пор знаем слишком мало, как и о подробностях его эволюции. Что мы действительно знаем – это то, что каждый человеческий мозг имеет сотни различных специализированных частей и что мозг каждого эмбриона начинается с образования групп клеток, причем некоторые из них располагаются слоями. Однако какие-то из этих клеток вскоре начнут мигрировать (как им предписывают тысячи различных генов), в результате чего образуются тысячи узлов связи между этими изначальными кластерами. После этого эмбриональные слои размываются.

В результате образуется система настолько сложная, что, я полагаю, ее просто невозможно отразить с помощью единой модели, – она сама окажется слишком сложной, чтобы ей можно было пользоваться. Поэтому нашим ученым придется использовать множество моделей разума (и мозга), и каждая будет отражать разные аспекты или типы мышления – особенно это касается работы самоосознанной рефлексии, где каждый человек может пользоваться для решения вопросов экономики, религии и этики противоречащими друг другу моделями.

Это замечание отражает настоящую дилемму: если бы такая сложная система, как человеческий разум, не обладала хорошей системой управления, она бы просто бесцельно болталась и беспомощно перескакивала с одного на другое. С другой стороны, было бы опасно помещать все контролирующие механизмы в одном месте – ведь в таком случае все может прийти в негодность из-за единственной ошибки. Поэтому в следующих главах будет рассказано о том, что наш разум использует множество способов себя контролировать.

Как мы уже отметили в разделе 3.6, это напоминает представление Зигмунда Фрейда о разуме как «бутерброде», в котором «Ид» состоит из инстинктивных влечений, «Суперэго» включает приобретенные идеалы (многие из которых представляют собой ограничения), а «Эго» состоит из ресурсов, которые разрешают конфликты между этими двумя крайностями.

Если бы какая-нибудь машина была снабжена всеми этими типами процессов, она могла бы начать функционировать как единая, осознающая себя сущность. Тогда она в самом деле смогла бы утверждать, что обладает таким же сознанием, как я и вы, пусть даже не все люди с этим бы согласились.

Эту главу мы начали с вопроса, как мы можем представить себе то, чего никогда не видели и не испытывали. Остаток же этой главы будет посвящен более детальной демонстрации того, что наше воображение, возможно, является результатом многоуровневой переработки информации.

Когда Кэрол берет один из своих брусков, это действие кажется ей совершенно простым: она всего-навсего протягивает руку, обхватывает фигурку пальцами и поднимает его. Просто видя этот брусок, она уже знает, как ей действовать. Тут, как будто бы, не вмешиваются никакие «размышления».

Однако кажущаяся «прямота» видения мира – иллюзия, проистекающая из нашей неспособности чувствовать сложность собственного механизма восприятия; для нас было бы столь же бесполезно видеть, как вещи «выглядят на самом деле», как разглядывать случайные точки на ненастроенных телевизионных экранах. Если говорить более обобщенно, мы меньше всего осознаем то, что наш блистательный разум делает лучше всего. И в самом деле, большая часть того, что, как нам кажется, мы видим, исходит из наших знаний и воображения. Посмотрите для примера на портрет Авраама Линкольна, сделанный моим старым другом Леоном Хармоном, одним из основоположников компьютерной графики. (Справа – портрет Леона, сделанный мной.)

Как можно узнать черты лица на изображениях, настолько размытых, что носы и глаза на них – всего лишь смутные пятна света и тени? Мы все еще очень мало знаем о том, как мозг делает это, и относимся к нашим талантам в области восприятия как к чему-то обыденному. «Видение» кажется нам совершенно простым, потому что наш мозг практически слеп к процессам, которые для нас это делают.

В 1965 году нашей целью было создание машин, которые могли бы делать вещи, которые делают дети: например, наливать жидкость в чашку или строить арки и башни из деревянного конструктора[50]. Для этого мы делали механические руки и электронные глаза, подключая их к нашему компьютеру, – и таким образом создали первого робота, который мог строить из брусков.

Поначалу робот делал сотни самых разных ошибок. Он пытался то ставить бруски сами на себя, то сразу два на одно и то же место, потому что не имел достаточного уровня житейских знаний о материальных объектах, времени или пространстве! (Даже сегодня до сих пор не существует компьютеризованной визуальной системы, которая хоть как-то приближалась бы к способности человека различать предметы в обычных ситуациях.) Но постепенно наша армия студентов разработала программы, которые могли достаточно хорошо «видеть» расположение обычных деревянных брусков, чтобы распознавать это изображение как «горизонтальный брусок лежит сверху на двух поставленных вертикально».

Мы потратили несколько лет на то, чтобы научить нашу программу («Строителя») строить арки или башни из разрозненной кучки брусков (один раз посмотрев, как это делается). Поначалу мы организовали систему как шестиуровневую последовательность процессов:

Однако программа то и дело терпела неудачу, так как эти процессы низкого уровня были зачастую неспособны распознать достаточное количество отличительных черт, чтобы сгруппировать объекты в более крупные структуры. Например, посмотрите на это увеличенное изображение нижнего переднего края верхнего бруска в арке:

Этот край сложно выделить, потому что участки обеих его сторон имеют практически одинаковую текстуру[51]. Мы пытались использовать дюжину разных способов распознать края, но ни один метод не работал сам по себе. В конце концов мы получили лучший результат, когда придумали, как их скомбинировать. И с такими же проблемами мы сталкивались на каждом уровне: ни одного метода не было достаточно самого по себе, но их комбинация повышала эффективность. И все равно в итоге эта модель поступательных действий не сработала, потому что «Строитель» продолжал совершать слишком много ошибок. Мы сделали следующий вывод: это произошло из-за того, что информация поступала в нашу систему только в направлении «вход – выход», и если на любом этапе совершалась ошибка, уже не было никакой возможности эту ошибку исправить. Чтобы помочь ситуации, нам пришлось добавить множество путей «верх – низ», так чтобы знания могли течь как вниз, так и вверх.

То же самое касается действий, которые мы предпринимаем. Ведь когда мы хотим изменить ситуацию, нам нужно составить план действий. Например, чтобы использовать правило из серии «Если видишь брусок, возьми его в руку», вам нужно сформировать план действий, направляющий ваши плечо, руку и пальцы на точное движение, которое не потревожит окружающие брусок предметы. То есть, опять-таки, здесь нужны процессы высокого уровня, а составление планов также требует использования нескольких уровней процессов, поэтому наша схема должна включать в себя следующие пункты:

Каждый Планировщик действий реагирует на обстановку составлением последовательности Целей движения, каждая из которых заканчивается использованием Моторных навыков – таких как «тянуться», «хватать», «поднимать», а затем «перемещать». Каждый Моторный навык – специалист в контролировании движения определенных мышц и суставов, и то, что начинается как простая Машина реакций, в итоге превращается в большую и сложную систему, в которой каждые «если» и «действуй» включают множество шагов, а процессы на каждом этапе обмениваются сигналами сверху и снизу.

Раньше было распространено мнение о том, что наши зрительные системы работают «снизу вверх», сначала различая самые общие черты, затем объединяя их в области и формы и наконец распознавая предметы. Однако в последние годы стало ясно, что на то, что происходит на «самых ранних» стадиях, влияют наши высокоуровневые ожидания.

На самом деле сейчас мы знаем, что зрительные системы нашего мозга получают гораздо больше сигналов от других областей мозга, чем от глаз.

Предположительно, эти сигналы от остальных частей мозга выдвигают предположения для зрительной системы, какие черты распознавать или какого рода объекты могут встретиться в поле зрения. Таким образом, как только вы догадываетесь, что находитесь на кухне, вы с большей вероятностью начнете распознавать предметы как чашки или блюдца.

Все это означает, что более высокие уровни мозга никогда не воспринимают визуальную сцену как собрание пигментных пятен. Вместо этого ваши Описатели пространства представят арку из конструктора в более крупномасштабных терминах – например, так: «горизонтальный брусок лежит сверху на двух поставленных вертикально».

Без использования подобных высокоуровневых описаний правила реакций редко будут иметь практическое применение, и для того чтобы «Строитель» использовал визуальные подсказки, мы должны снабдить его знанием о том, что может означать его сенсорная информация. В данном случае область, которую должен был воспринять «Строитель», состояла в основном из прямоугольных брусков – и это знание привело к удивительным результатам: одна из программ «Строителя» часто могла распознать все бруски, находящиеся в определенной области, лишь по контуру или силуэту! У него получилось это сделать благодаря серии следующих предположений:

Как только программа различила внешние грани, она вообразила остальные части брусков, которые они очерчивали, и использовала эти догадки для поиска новых подсказок, снова и снова перемещаясь вверх-вниз по шести разным уровням визуальной обработки. Программа зачастую даже показывала лучшие результаты, чем исследователи, которые ее создали[52].

Мы также снабдили «Строителя» дополнительными знаниями о самых распространенных «значениях» углов и граней. Например, предположим, что программа находит грани таким образом:

Тогда «Строитель» предположит, что они все принадлежат одному бруску, и начнет искать другой объект, который, возможно, загораживает оставшуюся часть бруска[53].

Таким образом, наши системы низшего уровня, возможно, начинают с распознавания отдельных обрывков и фрагментов, но затем мы используем «контекст», чтобы догадаться об их значении, – и после этого пытаемся подтвердить догадки, используя другие виды обработки информации. Другими словами, мы «у-знаем» вещи с помощью «у-поминания» о знакомых предметах, которые могут встать на место отсутствующих фрагментов. Но нам все еще не хватает знаний о том, как наши высокоуровневые ожидания влияют на то, какие черты распознают системы низшего уровня.

Любой может распознать арку, составленную из прямоугольных брусков. Но мы также можем представить себе, как она будет выглядеть, если мы заменим верхнюю фигурку треугольной. Как у машины или у мозга получается «воображать» отсутствующие в поле зрения вещи?

В данном случае может показаться, что воображаемые нами сцены имеют схожую суть со зрительными образами – то есть состоят из большого количества отдельных точек. Однако я подозреваю, что это иллюзия, потому что подобные внутренние образы не ведут себя так же, как картинки. Более вероятно, что мы воображаем подобные сцены, вмешиваясь в более высокие уровни репрезентаций, которые мы описывали в предыдущем разделе:

Изменения на самых низких уровнях. В принципе, мы могли бы создать новый образ, изменив каждую точку в изначальной картинке. Для этого потребуется огромное количество вычислений и, если вы захотите изменить угол зрения, придется заново рассчитывать все изображение. Но чтобы произвести такие изменения, сначала понадобятся высокоуровневые репрезентации того, что эти новые образы должны изображать, – однако если эти описания высокого уровня смогут ответить на ваши вопросы, вам не нужно будет рассчитывать изображения!

Изменения на средних уровнях. Поэтому вместо внесения изменений в саму картинку можно изменить сегменты описаний высокого уровня. Например, на уровне Обнаружителей областей мы можем заменить название передней поверхности верхнего бруска с «прямоугольной» на «треугольную». Однако это вызовет проблемы на других уровнях, ведь грани треугольника не стыкуются нормально с гранями прямоугольных форм.

Этот человек пытается изменить описание, но не может сохранить отношения между его частями. Когда вы вносите корректировку во внутреннюю репрезентацию, она может потерять свое постоянство. Настоящий объект неспособен двигаться с двумя скоростями одновременно, а также иметь две линии, которые встречаются и в то же время не встречаются. Однако у воображаемых объектов таких ограничений нет.

Изменения на высших семантических уровнях. Иногда можно избежать подобных проблем, если подменить целый объект на более высоком уровне. Например, вы можете представить себе, что заменили верхушку арки, просто поменяв название формы с «прямоугольной» на «треугольную», – если представите эти структуры с помощью подобных схем, описывающих отношения между их частями:

Размышления об изменении верха арки

Раздел 8.7 подробнее расскажет о подобных репрезентациях, которые иногда называются «семантическими сетями». Подумайте только, как эффективно можно описывать объекты в терминах таких сетей! Чтобы внести подобное изменение на уровне изображения, вам бы понадобилось менять огромное количество пикселей – отдельных точек, из которых изображение состоит. В то время как, если вы работаете на лингвистическом или другом символическом уровне, вам понадобится всего лишь изменить одно слово или символ. Изменение на ранней стадии затронет так много маленьких деталей, что будет сложно изменить любую часть образа. Однако на высших «семантических» уровнях совершить важное изменение очень просто, так как, например, когда вы описываете «лежащий брусок, поддерживаемый двумя вертикальными», вам не нужно упоминать угол зрения смотрящего и даже говорить, какие части сцены находятся на виду. Таким образом, ко всем этим разным ракурсам можно будет применить одно и то же описание:

Шесть разных ракурсов одного и того же объекта

Если мы заменим слово «объект» на «брусок», та же самая сеть также сможет описать другие структуры, вроде этих:

Это иллюстрирует мощь и эффективность использования более абстрактных описаний высокого уровня. В данном случае одно слово стоит тысячи картинок! В повседневном языке слово «абстрактный» иногда используется в значении «сложный для понимания», но здесь оно имеет практически противоположный смысл: абстрактные описания проще, потому что они отсекают ненужные детали.

Все это позволяет предположить, что мы можем воображать на разных уровнях в любой плоскости реальности. Возможно, некоторые шеф-повара воображают новые текстуры и вкусы, меняя свои сенсорные состояния низшего уровня, а некоторые композиторы делают то же самое с нотами и тембром, но те же самые творцы могут достигнуть еще лучшего эффекта, избирательно производя меньшие изменения на более высоких уровнях.

Мне кажется, этот вопрос настолько важен, что психологам нужен термин для описания этих различных уровней, на которых люди конструируют искусственные восприятия у себя в голове, и для этого я изобрел слово «симул» (как комбинацию «стимула» и «симулирования»). Например, в разделе 3.8 я описал, как использовал симул профессора Челленджера, чтобы рассердиться и не заснуть. Чтобы достичь результата, можно попробовать воспроизвести все детали подобной сцены, но на самом деле оказалось достаточно использовать высокоуровневую абстракцию и вообразить презрительную усмешку на губах моего соперника, не воссоздавая никаких других низкоуровневых деталей этого воображаемого симула.

Возможно, когда вы только начинаете воображать кошку, ее поверхность представляет собой просто «меховую текстуру», и лишь «наведя фокус» на этот образ, вы добавляете к своей мысленной репрезентации все больше деталей. Однако это может происходить так быстро, что вам будет казаться, будто вы все подробности увидели одновременно. Это может быть примером иллюзии, описанной нами в главе четвертой.

Иллюзия имманентности применима не только к воображаемым сценам. Мы никогда не видим настоящие сцены «сразу и целиком». На самом деле мы не воспринимаем большинство мелких деталей, пока определенные части нашего мозга не сделают на них запрос, – только после этого глаза наводят на них фокус. И в самом деле, недавние эксперименты доказывают, что наши внутренние описания визуальных сцен обновляются не постоянно[55].

В случае физической плоскости, когда вы думаете о том, как взять и поднять брусок, вы представляете себе его вес и предсказываете, что если ослабите хватку, то брусок с большой вероятностью упадет. В экономической плоскости, заплатив за покупку, вы становитесь ее владельцем, иначе вам нужно будет ее отдать. В сфере коммуникаций, когда вы делаете какое-то заявление, ваши слушатели могут его запомнить – но это произойдет с большей вероятностью, если вы скажете им, что ваши слова важны.

Взрослый человек знает множество подобных вещей и считает их очевидными, но каждому ребенку требуются годы на то, чтобы усвоить, как все работает в разных сферах. Например, если вы перемещаете объект в физической плоскости, это изменит его местоположение, но если вы делитесь информацией с другом, эта информация будет находиться уже в двух разных местах. В шестой и восьмой главах будет подробнее рассказано о том, как мы используем подобные разновидности житейских знаний, а также описана схема под названием «паналогия», которая, возможно, поможет объяснить, как нашему мозгу удается так быстро получать ответы.

Каждый человек может думать о чем-то и при этом не производить никаких действий – как, например, Кэрол представила себе, как перемещает бруски, еще до того, как что-то построила. Но как у нее это получилось? Вы сами можете сейчас закрыть глаза, откинуться на спинку стула, отдаться на волю фантазиям и мечтам, поразмышлять о своих мотивах и целях, а затем попытаться решить, что делать дальше.

Но как может мозг или машина представить последовательность возможных действий? В разделе 5.1 было показано, как делать предсказания, используя правила «если + действуй –> то»; соответственно, мозг может использовать каждое «то», чтобы превращать этот прогноз в симул – репрезентацию результата, производя изменение на определенном уровне в системе восприятия нашей машины. Следующая схема демонстрирует некоторые механизмы, способные производить подобную обработку.

Есть две причины включить эту пару «Подавителей». Во-первых, когда мы воображаем будущую ситуацию, нам не нужно, чтобы ее подменило описание текущей ситуации. Также мы не хотим, чтобы наши мышцы выполнили воображаемое действие, пока вы не рассмотрели другие варианты. Поэтому вам нужны какие-то способы отделить разум от тела, дать вам возможность «остановиться и подумать», прежде чем выполнять какое-то действие. (Тут могут использоваться те же механизмы, которые отделяют наш мозг от тела во время сна[56].)

Повторяя этот цикл действий, подобная машина сможет заглядывать в будущее с помощью схем поиска и планирования, описанных нами в разделе 5.3. Более того, если подобная машина разума получит достаточное количество ресурсов, она сумеет моделировать то, что могло бы случиться, в крупномасштабном «виртуальном мире» или занимать себя тем, что мы называем фантазиями. Конечно, это потребует дополнительного объема памяти, а также вовлечения других механизмов. Однако любой человек, игравший в современную компьютерную игру, знает, что программисты уже добились весьма больших успехов в искусстве моделирования целых миров с помощью машин.

Так как совершенно очевидно, что люди на это способны, я не удивлюсь, если в следующие несколько лет наши ученые обнаружат подобные «машины предсказаний» в разных частях человеческого мозга. Как у нас развились эти навыки? Предшествовавшие нам приматы, должно быть, уже имели подобные структуры, позволявшие им думать на несколько шагов вперед. Затем, всего несколько миллионов лет назад, эти части мозга стремительно увеличились как в размере, так и во вместительности, – что, видимо, стало решающей ступенью в развитии у человека таких ресурсов.

В этой главе были описаны структуры и процессы, объясняющие некоторые возможности нашего мозга, и обозначена последовательность уровней, на которых могут использоваться всё более мощные способы думать.

Модель Шесть

Однако, как бы ни была построена эта система, она никогда не станет продуктивной, пока не получит достаточно информации о мире, в котором находится. В частности, она должна предвидеть некоторые последствия возможных действий, а этого не получится сделать без наличия огромных запасов того, что мы называем житейскими знаниями и логическими рассуждениями. Именно вопросу житейских знаний, основанных на здравом смысле, мы посвятим главу шестую.

Уже вскоре после появления первых компьютеров их баги стали предметом шуток. Самый крошечный недочет, и программа могла проглотить деньги клиента банка, отправить ему счет на астрономическую сумму или загнать компьютер в бесконечный цикл повторения одних и тех же ошибок[57]. Большинство пользователей пришло к выводу, что из-за столь вопиющего отсутствия здравого смысла машины никогда не станут по-настоящему умными.

Сегодня, конечно, компьютеры многому научились. Одни программы обыгрывают людей в шахматы. Другие умеют диагностировать сердечные приступы. Третьи способны распознавать изображения лиц, собирать автомобили на заводах или даже пилотировать корабли и самолеты. Но ни одна машина еще не научилась заправлять кровать, читать книги или нянчить детей.

Почему наши компьютеры неспособны выполнять задачи, с которыми может справиться большинство людей? Может, им не хватает памяти, скорости или сложности? Или они используют неправильно составленные инструкции? Или же их возможности ограничены тем, что они работают только с нулями и единицами? Или машинам недостает некоего магического качества, которым обладает лишь человеческий мозг? В этой главе мы попытаемся доказать, что недостатки современных машин не обусловлены ничем из вышеперечисленного. На самом деле вся их беспомощность проистекает из того, что разработчики используют в их создании устаревшие концепции.

• На сегодня не существует программ, которые бы пользовались житейскими знаниями, основанными на здравом смысле. Любая современная программа оснащена лишь той информацией, которая требуется для решения какой-либо конкретной задачи. В первой части этой главы мы обсудим огромный объем знаний, заложенный в человеческой памяти, и навыки, которые люди используют для применения этих знаний. Например, если кто-то скажет вам, что сверток перевязан «ниткой», вы поймете «очевидные» импликации, подобные тем, что перечислены ниже, – а вот компьютеры такого еще не знают:

• Сегодняшние программы не имеют четких целей. На данный момент мы только рассказываем программам, что им следует делать, не объясняя, почему хотим, чтобы они это делали. Таким образом, программа неспособна узнать, были ли достигнуты цели пользователя – и если да, то в какой степени и какой ценой. В середине главы мы обсудим, что такое цели и как машины могли бы включить их в рабочий процесс.

• Очень малая часть программ на сегодня обладает достаточной находчивостью. Если ей не хватит знаний, необходимых для выполнения задачи, или метод, который она использует, потерпит неудачу, типичная программа просто остановит работу – а вот человек найдет другой способ подойти к проблеме. В заключительных частях этой главы обсуждается то, какие тактики мы используем, когда сомневаемся в дальнейших действиях, – например, проведение аналогий.

Именно из-за отсутствия таких способностей, когда что-то идет не так, наши компьютеры полностью отказываются работать вместо того, чтобы найти более удачный вариант действий. Почему они не умеют учиться на собственном опыте? Все потому, что им не хватает «здравого смысла»!

Мы не так часто осознаем, насколько сложны процессы, происходящие в человеческом разуме каждое мгновение повседневной жизни. Эта глава призвана продемонстрировать, что на самом деле «житейские» решения, принимаемые нами, часто оказываются куда сложнее, чем многие из специализированных навыков, которым общество выказывает больше внимания и уважения.

Вместо того чтобы упрекать машины за их недостатки, нужно постараться наделить их более обширными знаниями о мире, в котором они существуют. Эти знания должны включать в себя не только «житейскую мудрость» – факты и понятия, известные большинству из нас, – но также и навыки мышления, опирающегося на житейский здравый смысл, которые люди используют для применения своих знаний.

Каждый из нас, используя фразы вроде «здравый смысл», имеет в виду некие факты, которые, как мы ожидаем, другие люди знают и считают очевидными.

Каждый человек непрерывно учится – не только новым фактам, но и новым способам думать. Что-то мы берем из личного опыта, что-то узнаем из советов родителей и друзей, еще что-то – от других людей, которых встречаем на жизненном пути. Поэтому бывает трудно провести черту между тем, что известно кому-то одному, и тем, что все считают очевидным, – а это мешает предсказать, что творится в голове у другого человека.

Мы начнем с того, что последуем совету Пейперта – подумаем о том, как можно думать о вот такой обычной житейской ситуации:

Каждая фраза этой истории вызывает у нас следующие предположения:

Мы делаем эти выводы с такой легкостью, что даже не замечаем их. Так давайте попробуем разобраться, какие средства нам потребовались, чтобы понять, что произошло, когда Джоан услышала звук и подошла к телефону.

Во-первых, когда Джоан смотрит на свой телефонный аппарат, то видит только одну его сторону, но ей кажется, что она видит его целиком. И еще даже не протянув руки, она ощущает, как трубка будет лежать у нее в ладони, как прикоснется к уху, и знает, куда нужно говорить и откуда раздастся ответ. Она знает, что если наберет номер, то где-то в другом месте зазвонит другой телефон – и если кто-нибудь ответит, то она и этот другой человек смогут побеседовать.

Вся эта стремительно поступающая информация кажется естественным следствием взгляда на объект, а ведь на самом деле она увидела лишь несколько пятен света! Как столь скудное зрелище умудряется убедить вас, будто то, на что вы «смотрите», телепортировалось прямо вам в мозг, где вы можете его двигать, щупать и поворачивать – или даже открыть и заглянуть внутрь? Ответ, конечно, таков: образ, который вы «видите», рождается не только зрением, но и тем, как зрительная информация помогает вам вызвать в памяти другие знания.

С другой стороны, вы так много знаете о бытовых предметах, что ваш мозг, без сомнения, завис бы, если бы ему приходилось «вызывать» все эти знания сразу. Поэтому в следующих разделах мы обсудим, как мозг связывает между собой фрагменты знаний, чтобы извлекать из памяти только то, что нам нужно.

Каждое слово, событие, идея или вещь могут иметь для нас множество разных значений. Когда вы слышите: «Чарльз дал Джоан книгу», эта «книга» представится вам как физический объект, или же собственность, или возможный дар. И слово «дал» можно интерпретировать по крайней мере в трех плоскостях.

«Физическая плоскость»: здесь «дать» относится к движению книги в пространстве, когда она перемещается из руки Чарльза в руку Джоан.

«Социальная плоскость»: можно задуматься и о мотивации Чарльза. Проявил ли он щедрость или надеялся выслужиться?

«Плоскость владения»: мы можем заключить, что Джоан не только держит эту книгу в руках, но и получила разрешение ею пользоваться.

Плоскость владения важна, потому что для решения задач или выполнения планов обычно необходимы инструменты и материалы, но большинство объектов в нашем цивилизованном мире контролируется лицами или организациями, которые не позволят использовать их без разрешения.

Итак, здесь мы видим три значения слова «дать», каждое из которых имеет до некоторой степени сходную структуру. В разделе 8.3 будет высказано предположение, что в таких случаях наш мозг связывает аналогичные единицы знания из различных плоскостей (или с разных точек зрения) с одними и теми же «ролями» или «ячейками» единой более масштабной структуры.

Три значения слова «дать»

Эта диаграмма иллюстрирует тип структуры, которую я буду называть «паналогией» (от слов «параллельная аналогия»). Такая схема позволяет быстро переключаться между репрезентациями в разных плоскостях. Например, протянув руку и взяв книгу, Джоан готова (в физической плоскости) к ее массе и знает, что если ослабить хватку, то книга, вероятно, упадет. Также (в плоскости владения) она должна представлять себе, владеет ли она ею теперь или должна вернуть. Если Чарльз скажет ей, что книга – подарок, то она сможет вычеркнуть эту обязанность, но, возможно (в другой социальной плоскости), все же останется у него в долгу.

Что происходит, когда вы интерпретируете какое-то событие не в той плоскости мышления? Очень часто вы, не успев даже этого заметить, переключаетесь на нужную точку зрения и даже не чувствуете, что начали процесс заново. Как вам удается так быстро это сделать? В главе восьмой утверждается, что это может быть связано с использованием паналогий: поскольку вы уже привязали этот символ к соответствующему набору из нескольких значений, переключение между ними не требует времени – если области вашего мозга, которые работают в этих других плоскостях, уже провели некую обработку. Такое может случаться, например, когда вы переключаетесь с мысли о книге как объекте на ее репрезентацию как собственности или потенциального источника знаний.

В более общем смысле почти все концепции, которыми мы оперируем, связаны с несколькими различными плоскостями. Например, у девочки на рисунке на стр. 234, скорее всего, промелькнут вот такие разнообразные мысли:

И снова мы убеждаемся, что вещь или идею можно рассматривать как имеющие несколько значений. Иногда мы называем это «двусмысленностью» и считаем изъяном формулировки или коммуникации. Но когда эти значения объединены в паналогию, то, если ситуация кажется абсурдной, ее можно рассмотреть в другой плоскости – без необходимости начинать снова. В скором времени мы опишем аналогичную схему, в которой объясним невероятную быстроту, с какой функционирует наше зрение.

Вне всяких сомнений, наш язык неслучайно использует в словах «передавать», «перемещать», «переносить», «переводить», «перекладывать» и т. д. одну и ту же приставку «пере-», поскольку эта распространенная морфема помогает нам провести множество широко применимых аналогий[58]. Каждый из нас знает тысячи слов, и всякий раз, узнавая, как какое-то из них употребляют другие люди, мы наследуем от них новую паналогию.

Дальнейшие исследования по семантике в конечном итоге прояснят эти вопросы, но в последующих разделах мы сосредоточимся лишь на тех нескольких плоскостях, которые знакомы всем.

Мы упомянули лишь кое-что из того, что знает каждый пользователь телефона. Однако, для того чтобы использовать свои знания о телефонах, вам нужно к тому же уметь говорить и понимать хоть часть того, что вы слышите. Также нужно немало знать о том, что такое люди и как они думают, чтобы привлечь их внимание к темам, которые вы хотите обсудить. Представьте, сколько разных плоскостей знаний нам требуется, чтобы понять историю о телефонном звонке Джоан.

Сначала необходимо найти телефон и набрать номер. Затем, когда связь будет установлена, нужно начать с каких-то любезностей. Далее вам все-таки придется сказать, зачем вы позвонили, а затем отклониться от шаблонного сценария. В конце концов вы завершите разговор, сказав «до свидания» и повесив трубку. Как правило, такие поведенческие сценарии начинаются и заканчиваются стандартными шагами, а между ними требуется импровизация. И все же, если что-то пойдет не так, от сценария придется отойти – а еще вам нужно знать, что делать, если вы не туда попали, если вам не отвечают, если в трубке вместо голоса раздается скрежет модема – или ничего не слышно из-за помех.

Социальная плоскость. Поскольку телефон звонит в другом конце комнаты, Джоан придется дойти до него, чтобы взять трубку; она знает, что нет смысла просить: «Телефон, подойди сюда, пожалуйста!» Чтобы переместить неодушевленный предмет, его нужно толкать, тянуть или нести в руках. Но если вам нужно, чтобы переместился человек, такие действия будут считаться невежливыми; вместо этого вы должны его попросить. На то, чтобы выучить эти правила поведения в социуме, детям требуется несколько лет.

Экономическая плоскость. Каждое действие требует определенных затрат – не только потому, что на него расходуются материалы, время и энергия, но и потому что оно отсекает альтернативы, которые могли бы принести какие-то иные выгоды. Это наводит на вопрос о том, сколько усилий и времени следует тратить на сравнение стоимости различных вариантов действий. Подозреваю, на него нет простого ответа, потому что тут все опирается на конкретное психическое состояние, в котором находится человек.

Плоскость языка диалога. Большинство людей отлично владеет искусством ведения разговора, но только подумайте, какие сложные навыки участвуют в типичном вербальном обмене. Необходимо постоянно помнить о теме беседы, о своей цели и социальной роли. Если не хотите потерять уважения слушателей, вы должны угадывать, что они уже знают, и помнить, что уже было сказано, чтобы не повторяться. Люди не любят, когда кто-то говорит то, что им уже известно, например: «Никто не видит своего затылка», поэтому диалог вам нужно частично основывать на своих моделях того, что слушателям известно об обсуждаемых предметах.

Вы можете раскрыть свои опасения и надежды – или попытаться утаить намерения; вам известно, что каждый нюанс формулировки может укрепить или ослабить социальную связь; каждая фраза может убеждать или запугивать, примирять или раздражать, располагать к себе или отталкивать. Вам также нужно искать знаки того, насколько хорошо собеседник понял, что вы сказали и зачем вы вообще ему об этом говорите.

В разговоре с человеком, который находится где-то в другом месте, часть нюансов всегда теряется. Однако мы не всегда осознаем, к каким проблемам может приводить так называемая беседа лицом к лицу. Что, если незнакомец, которого вы только что встретили, напомнит вам (поведением или внешностью) какого-нибудь близкого друга или же врага? Если он напомнит вам импраймера из далекого прошлого, это может вызвать неуместную привязанность или необоснованное ощущение тревоги. Быть может, вы считаете, что эти заблуждения со временем пройдут, – и все же полностью стереть «первое впечатление» из памяти невозможно.

Сенсорная и моторная плоскости. Кроме всего прочего, мы обладаем множеством способностей, которые обычно не связываем со «здравым смыслом», например физические навыки, которые Джоан использует, чтобы ответить на телефонный звонок. Вам потребуется меньше секунды, чтобы протянуть руку и поднять трубку, – однако подумайте, сколько подцелей включает в себя это действие:

Каждый шаг этого сценария вызывает вопросы о том, как нам удается делать все это так быстро. Мы умеем программировать компьютеры, чтобы они производили подобные действия, но не знаем, как производим их сами. Часто предполагается, что они выполняются при непрерывном «контроле с обратной связью» – с помощью процессов, призванных приблизить вас к вашей цели. Однако это не может быть правдой в каждом случае, поскольку человеческая реакция настолько замедленна, что нам требуется около одной пятой секунды, чтобы отреагировать на события, которых мы не ожидали. Это означает, что вы не можете изменить то, что делаете прямо сейчас; вы можете лишь пересмотреть действия, запланированные на ближайшее будущее. Таким образом, когда Джоан тянется к телефону, она уже планирует снизить скорость движения – и привести пальцы в необходимое положение, – прежде чем наткнется на телефон. Без адекватного плана дальнейших действий она постоянно попадала бы в неловкие ситуации.

Кинестетическая, тактильная и гаптическая плоскости. Зажимая телефон между плечом и щекой, вы готовы к его текстуре и весу. Вы поправляете захват так, чтобы телефон не выскользнул, и знаете, что ощущение давления исчезнет, как только вы его отпустите. Вы уже знаете, что, освободившись от вашей хватки, он упадет, а при слишком сильном сдавливании – треснет. Огромное количество таких знаний хранится в вашем мозге – спинном, головном и мозжечке, – но эти системы настолько недоступны, что даже начать размышлять о них у нас едва ли есть возможность.

Когнитивные плоскости. Мы почти столь же беспомощны и в описании систем, которые используем в процессе мышления. Например, у нас нет почти никакого представления о том, как мы извлекаем и комбинируем различные необходимые фрагменты знаний – или как справляемся с риском ошибиться, если наши данные неточны.

Плоскость самопознания. В любом деле вам всегда нужны модели своих способностей. Без них вы будете ставить цели, которых никогда не достигнете, разрабатывать сложные планы, которые не станете выполнять, или слишком часто переключаться между интересами – потому что, как мы увидим в разделе 9.2, любой цели достичь тяжело, если вы не можете заставить себя проявить упорство.

Добавить в этот список еще плоскостей было бы легко, но вот провести четкие грани между ними – уже сложнее.

Однажды я встретил коллегу-профессора, который возвращался с занятия, и спросил его, как прошла лекция. Ответ был: не особенно хорошо, потому что «я не мог вспомнить, какие из пунктов были трудными». Это говорит о том, что со временем у таких специалистов некоторые высокоуровневые навыки превращаются в низкоуровневые алгоритмы, оставляющие в памяти столь слабый след, что они даже не могут объяснить, как делают то, что делают. Этот факт натолкнул многих мыслителей на следующую классификацию знаний:

Однако такая широко используемая категоризация не описывает функции этих типов знаний. Возможно, было бы лучше классифицировать их с точки зрения способов думать, которые можно к ним применить:

Первой крупномасштабной попыткой каталогизировать житейские знания, основанные на здравом смысле, был проект Дугласа Лената «CYC» («Сайк»), который стартовал в 1984 году. Многие из идей, высказываемых в данном разделе, вдохновлены результатами этого проекта.

Ленат рассматривает вне контекста следующее предложение: «Фред сказал официанту, что он хочет картофеля» – чтобы увидеть, какие виды знаний могут потребоваться для понимания его смысла[59].

Вот еще один пример того, какими знаниями нужно обладать, чтобы понять обычное утверждение:

Это факты, которые «все знают» и используют для понимания повседневных событий. Однако ни одно из этих знаний не имело бы особенного смысла, если бы у нас не было к тому же знаний о том, какие именно фрагменты информации помогут нам достичь конкретной цели.

Каждый человек немало знает об огромном количестве предметов, тем и идей, и это может привести к предположению, что мы все обладаем огромным объемом памяти. К тому же многие авторы утверждают, что, поскольку каждый человеческий мозг имеет триллионы синапсов, мы, безусловно, должны использовать их для хранения как минимум миллиардов воспоминаний. Однако, если верить аргументам, приведенным в этом разделе, наши библиотеки знаний могут быть не такими уж и огромными.

Как бы там ни было, давайте начнем с минимальной оценки. Мы знаем, что каждый человек знает тысячи слов, и можно с уверенностью предположить, что обычное слово связано в наших умах, пожалуй, с тысячей других единиц памяти. Это означает, что языковая система человека может иметь порядка нескольких миллионов ссылок. Точно так же, если взять физическую плоскость, каждый из нас знает тысячи видов предметов, и, как правило, каждый из них связан с тысячей других предметов и действий. Так же и в социальной плоскости: вы, скорее всего, знаете тысячи вещей о сотне людей и сотни вещей о тысяче людей.

Это говорит о том, что в каждой важной плоскости человек может знать, пожалуй, несколько миллионов вещей. Но, хотя легко представить себе десяток таких плоскостей, сотню насчитать будет уже куда сложнее. Все это наводит на мысль, что для того, чтобы машина могла рассуждать по-человечески, ей потребуется лишь порядка нескольких сотен миллионов единиц знания[60].

Кто же не слышал подобных историй; однако обычно, пытаясь исследовать их, мы не находим источника или же обнаруживаем, что это был трюк, выполненный напоказ. Иногда можно встретить человека, который запомнил содержимое нескольких довольно больших книг, но я не слышал ни об одном достоверном случае того, чтобы кто-то запомнил сотню[61]. Вот что сказал один психолог о человеке, который, как считалось, обладал потрясающей памятью:

Этот феномен может показаться замечательным, но на самом деле не является исключительным, потому что Томас Ландауэр [1986] пришел к выводу, что в течение сколько-нибудь длительного промежутка времени ни один из наблюдаемых не мог запоминать новую информацию со скоростью более двух бит в секунду – в визуальной ли плоскости, в вербальной, музыкальной или любой другой. Итак, если объекту исследования Лурии требовалось несколько секунд на одно слово, значит, производительность его памяти соответствовала оценке Ландауэра[62].

У нас нет надежного способа измерять подобные феномены, а попытки оценить их вызывают нелегкие вопросы о том, как хранятся и как связаны эти фрагменты знаний. Тем не менее нет веских доказательств того, что хоть один человек когда-либо вышел за те границы, которые очерчивает исследование Ландауэра[63].

В главе седьмой мы обсудим, как люди организуют знание таким образом, что при неудаче с одним из процессов им обычно удается найти альтернативу. Но сейчас переменим тему и задумаемся о том, как можно наделить машину теми знаниями, которыми обладают люди.

Это давно и широко известная мечта: создать машину, которая поначалу будет учиться простыми способами, а затем начнет развивать в себе более сложные – и так до тех пор, пока не станет разумной.

На самом деле уже появлялось несколько реальных проектов с такой целью, и каждая из их систем сначала развивалась, но в конечном итоге прекращала свое обучение[64]. Подозреваю, обычно это происходит потому, что программе не удается разработать новые надежные способы репрезентации знаний. В самом деле, изобретение качественных методов представления знаний уже давно является одной из важнейших задач информатики. Однако, даже когда такие способы появляются, их редко начинают сразу же широко применять, поскольку необходимо также наработать навыки для эффективной работы с ними. И поскольку развитие таких навыков требует времени, пользователям придется терпеть достаточно долгие периоды, в течение которых производительность не повышается, а понижается[65] (см. разделы 6.7 и 9.4). Так или иначе, но пока еще не существует машины-младенца, которая умела бы непрерывно разрабатывать новые эффективные типы репрезентаций.

Еще одна проблема с «машинами-младенцами» заключается в том, что если система будет заучивать новые правила слишком неосмотрительно, то, скорее всего, накопит много бесполезной информации, отчего пострадает ее производительность. В разделе 8.5 утверждается, что, если обучение не осуществлять выборочно, путем присвоения соответствующих коэффициентов релевантности, из большей части своего личного опыта машина не сумеет выудить необходимой информации.

Это, безусловно, заманчивая идея, ведь во Всемирной паутине наверняка содержится больше знаний, чем способен когда-либо выучить человек. Однако нигде в Сети не указано, какие знания необходимы, чтобы все эти тексты понимать[66]. Рассмотрим, например, вот такую ситуацию, описанную в обычной детской книжке:

Типичный читатель предположит, что у Джека намечается праздник на день рождения и Мэри волнуется, потому что ей нужно будет принести Джеку подарок[67]. Хороший подарок на день рождения – это что-то, что понравится его получателю, и предположение, что Джеку может понравиться воздушный змей, также предполагает, что Джек – ребенок и что змей может быть подходящей игрушкой. Упоминание о копилке предполагает, что Мэри думает купить змея и ей нужны деньги, чтобы заплатить за него. Кроме того, копилка бы зазвенела, если бы в ней были монеты; это означает, что Мэри теперь столкнулась с финансовыми трудностями. Но если читатель не знает всех этих фактов, то подобная «простая» история покажется ему бессмыслицей, поскольку между предложениями нет явной связи.

Мы узнаем новые подробности каждую неделю, но наших знаний пока еще не хватает даже для того, чтобы создать копию паука или змеи.

Такие системы могут научиться приносить пользу, но мне думается, что им никогда не развить особенного интеллекта, потому что они используют для репрезентации всех получаемых знаний числовые методы. Поэтому, пока мы не оснастим их возможностью высокоуровневой рефлексии, они не смогут репрезентировать концепции, необходимые для понимания того, что эти цифры означают.

Нам потребовались сотни миллионов лет, чтобы эволюционировать от самых ранних позвоночных рыб, и вся эта вечность ушла на развитие структур, которые превратились в высокие уровни рефлексии, описанные в главе пятой. В следующих главах будут изложены аргументы в пользу того, что каждый ребенок активно использует эти высокоуровневые структуры при развитии уникальных человеческих методов репрезентации новых знаний и процессов. Мне кажется очевидным, что именно поэтому попытки создать «машину-ребенка» потерпели неудачу: нельзя научиться тому, что вы не можете репрезентировать.

Я не пытаюсь отрицать все перспективы создания машины-младенца, но у меня есть подозрения, что любая система подобного рода будет развиваться слишком медленно, если только (или пока) ее не снабдят надлежащими методами репрезентации знаний; мы поговорим об этом в главе восьмой. В любом случае кажется довольно очевидным, что человеческий мозг с рождения оснащен весьма развитыми методами научения (некоторые из них начинают действовать лишь спустя значительный период времени после рождения). Исследователи, которые пытались создавать такие машины, использовали немало гениальных схем, но, как мне кажется, все они зашли в тупик потому, что у них не было способа преодолеть одну или более из перечисленных ниже проблем:

Эволюция часто описывается как процесс выбора полезных изменений, но по большей части эволюция заключается в отказе от изменений, имеющих негативные последствия! Именно поэтому большинство видов в процессе эволюции занимает узкие специализированные ниши, границы которых кишат всевозможными опасностями и ловушками. Мы слишком редко говорим о том, что, хотя генетическая эволюция может «учиться» избегать наиболее распространенных ошибок, она практически неспособна заучить большое количество очень необычных ошибок. И действительно, лишь немногие «высшие животные» сумели избежать этого, развив сходные с языковыми системы, посредством которых они могут сообщать своему потомству о событиях, произошедших с родственниками их предков.

Все это говорит о том, что машине будет сложно продолжать развиваться, если только она не выработает способа защиты от изменений, вызывающих отрицательные побочные эффекты. Отличным методом достижения этой цели, как в области инженерии, так и в биологии, стало разделение всей системы на части, способные к более независимому развитию. Именно поэтому все живые существа превратились в собрание отдельных частей (которые мы называем органами), каждая из которых имеет сравнительно небольшое количество связей с другими частями.

Неструктурированная система

«Орган-изованная» система

В организованной структуре изменение одного органа будет иметь меньшее отрицательное влияние на то, что происходит в других органах. В частности, возможно, именно поэтому ресурсы нашего мозга в процессе эволюции оказались орган-изованы в более или менее отдельные центры и уровни.

Когда нам в голову приходит новая идея или новый способ решения проблемы, у нас есть возможность сохранить их, сделав ментальную запись. Но такие записи бесполезны, если вы не умеете вызывать в памяти те из них, которые имеют отношение к стоящей перед вами задаче. По моему мнению, для этого требуются сложные механизмы.

Почему «вспоминание» обычно кажется таким легким делом? Всю жизнь, насколько хватает памяти, вы всегда могли вызвать в памяти все, что с вами происходило. Однако вы вряд ли особенно хорошо помните свои ранние годы – в частности, развитие базовых способностей. Предположительно, в то время вам еще не хватало навыка, необходимого для создания таких воспоминаний. [См. Джонстон (1997)].

Из-за этой младенческой амнезии все мы вырастаем с упрощенным представлением о том, что такое воспоминания и как они работают. Возможно, собственная память кажется вам чем-то вроде блокнота, куда можно мысленно добавлять заметки. Или, быть может, вы храните каждую значимую единицу информации в отдельном ящичке, а позже, когда она вам нужна, каким-то образом вытаскиваете «ее» из ящичка – если посчастливилось найти. Но какие структуры мы используем для репрезентации этих «единиц» и как вызываем их в памяти, когда они нужны? Воспоминания были бы бесполезны, если бы (1) они не были привязаны к нашим целям и (2) мы не умели вспоминать то, что нам нужно, тогда, когда нужно.

В целях быстрого доступа к информации компьютерный специалист мог бы предложить, чтобы мы хранили все свои воспоминания в единой «базе данных» и использовали стандартную технику поиска по «совпадению». Однако большинство таких систем все же классифицируют вещи с точки зрения их признаков, а не с точки зрения целей, которых они способны достичь. Это чрезвычайно важно, ведь обычно мы меньше знаем о том, какую единицу ищем, чем о задаче, которую хотим с ее помощью выполнить, – потому что перед нами постоянно встают некие препятствия и мы пытаемся понять, как их преодолеть.

Поэтому, подозреваю, вместо того чтобы использовать какой-то «общий» метод поиска, каждый ребенок учится связывать любой новый фрагмент знаний с конкретными целями, достижению которых тот может служить, таким образом отвечая на следующие вопросы:

Каждому фрагменту знаний могут еще требоваться связи с информацией о его недостатках – а также о риске и цене его использования:

Каковы его наиболее вероятные побочные эффекты? Чего он принесет больше – вреда или пользы?

Какова плата за его использование? Будет ли он стоить потраченных на него сил?

Каковы самые распространенные исключения и ошибки? В каких контекстах он может подвести и какие существуют хорошие альтернативы?

Мы также связываем каждый пункт с информацией о его источниках и тем, что могут знать другие люди.

Это вызывает вопросы о том, как мы создаем столько двухсторонних связей с каждым новым фрагментом знаний. Подозреваю, все это невозможно делать сразу, – и действительно, есть свидетельства того, что обычно для создания нового долгосрочного воспоминания требуется несколько часов или дней (в том числе несколько периодов сна со сновидениями). Кроме того, мы наверняка добавляем новые связи каждый раз, когда извлекаем фрагмент знаний, потому что обычно спрашиваем себя: «Как это знание помогло (или помешало) мне преодолеть препятствие?» В самом деле, исследования последних лет предполагают, что наши так называемые долгосрочные воспоминания не так постоянны, как мы привыкли думать; судя по всему, они могут меняться под влиянием предположений и опыта.

Всем известно, что память порой подводит. Кое-чего мы вообще вспомнить не можем. А иногда вспоминаем не то, что на самом деле произошло, а версию событий, которая кажется более правдоподобной. Бывает и так, что мы не можем вспомнить что-то важное и лишь потом – через несколько минут или дней – ответ внезапно возникает в голове, заставляя воскликнуть: «Какой же я дурак, я ведь это знал!» (Такое может происходить либо потому, что поиск существующей единицы занял много времени, либо потому, что ее и не было, а вам пришлось создать новую путем рассуждений.)

Так или иначе, подобные «пробелы» ожидаемы, ведь воспоминания должны быть избирательными; в разделе 4.4 уже упоминалось, как неудобно было бы постоянно помнить все: держать в памяти все те миллионы фактов, которые нам известны, – слишком большая нагрузка на мозг. Однако у нас до сих пор нет ответа на вопрос о том, как мы извлекаем знания, необходимые в конкретный момент. Я подозреваю, что суть главным образом состоит в том, чтобы наладить описанные выше связи заранее. Но для их построения требуются дополнительные навыки, которые мы обсудим в разделе 8.5.

В начале этого раздела прозвучал вопрос о том, как мы вызываем в памяти необходимые знания. Следующий раздел попытается доказать, что ответ отчасти кроется в тех связях с целями, которых каждый фрагмент знаний способен достичь. Чтобы это утверждение стало более наглядным, следующие несколько разделов мы посвятим тому, что такое цели и как они функционируют.

Иногда мы как будто действуем пассивно, просто реагируя на то, что с нами случается, но в другое время берем ситуацию под контроль и чувствуем, что сами выбираем свои цели. Подозреваю, это чаще всего случается, когда две или несколько целей становятся активными одновременно и тем самым приводят к конфликту. Ведь, как мы отметили в разделе 4.1, когда наше повседневное мышление сталкивается с трудностями, включается высокоуровневая рефлексия.

Например, под влиянием гнева или жадности мы можем сделать что-то, что позже, возможно, вызовет у нас чувство стыда или вины. Тогда мы начнем оправдываться, используя фразы вроде: «Порыв оказался таким сильным, что перед ним было не устоять» или «Я понял, что делаю это вопреки себе». Подобные оправдания намекают на конфликт между нашими сиюминутными целями и высшими идеалами, и каждое общество старается научить своих членов противостоять побуждению нарушать его правила. Мы называем это развитием «самоконтроля» (см. раздел 9.2), и в каждой культуре существуют афоризмы на тему таких чувств.

Тем не менее преступник может возразить: «Я не собирался этого делать», – как будто человек не «ответственен» за действие, которое не было преднамеренным. Но какое поведение позволяет предположить, что человек сделал что-то «преднамеренно», а не под влиянием неподконтрольных ему психических процессов?

Чтобы разобраться, полезно будет заметить, что похожим образом мы думаем и о предметах; обнаружив, что какую-то вещь трудно контролировать, мы иногда представляем себе, что у нее есть цель, – и говорим: «Этот пазл не хочет складываться» или «Моя машина, кажется, решила не заводиться». Почему мы так думаем, если нам известно, что у предметов нет таких намерений?

То же самое может произойти и в человеческом разуме, когда одна из целей обретает такую важность, что становится трудно думать о чем-то еще. Тогда может показаться, что она появилась не по вашей воле, а каким-то образом навязана вам. Но что может заставить вас преследовать цель, которая словно бы не совпадает с вашими желаниями? Такое бывает, когда конкретная цель конфликтует с высокоуровневыми ценностями или когда у вас есть одновременно несколько разнонаправленных целей; так или иначе, нет причин ожидать, что абсолютно все цели конкретного человека будут последовательны.

Однако это все еще не отвечает на вопрос, почему цель может казаться физической силой, как во фразе «Стремлению невозможно было противостоять». И действительно, «мощная» цель как будто бы отталкивает другие в сторону, и, даже когда вы пытаетесь ей противиться, она может победить, если вы сопротивляетесь недостаточно сильно. Таким образом, получается, что у сил и целей есть некоторые общие особенности:

Например, предположим, что к вашей руке приложена внешняя сила, достаточная для того, чтобы вызвать боль, – и ваш мозг А реагирует, отстраняясь (или удаляясь), – но, что бы вы ни делали, она продолжает действовать на вас. Мозг Б может увидеть в этом лишь последовательность отдельных событий. Но более высокие уровни рефлексии, возможно, распознают их как соответствующие такому шаблону:

Далее вы можете заметить аналогичную модель в собственном сознании – когда какие-то ресурсы принимают решение, которое остальная часть разума не может контролировать, и выходит, будто вы делаете что-то «против воли». Опять же, может показаться, что на вас действует какая-то внешняя сила. Поэтому репрезентация намерений в виде помощников или даже антагонистов выходит очень наглядной.

Слова «всего лишь» не стоит употреблять по отношению к метафорам, ведь именно в этом и заключается суть описания. Очень редко можно сказать, что что-то является именно чем-то, обычно мы можем только описывать, на что оно походит, – то есть описывать объект с точки зрения других вещей, которые, как нам кажется, обладают подобными свойствами, – а затем отмечать различия. Затем мы помечаем его тем же или сходным именем, отныне наделяя это более старое слово или фразу дополнительным смыслом. Вот почему большинство наших слов – «слова-чемоданы». В разделе 9.4 высказывается предположение, что многозначность слов – это, быть может, величайшее из сокровищ, доставшихся нам от предков.

Мы уже не раз упоминали в данной книге о целях, но до сих пор так и не поговорили о том, как они функционируют. Поэтому давайте перейдем от вопроса о том, какие ощущения вызывает цель, к тому, что это такое на самом деле!

Иногда люди ведут себя так, будто у их действий нет никакого направления или цели. В других случаях – как будто бы есть. Но что такое цель и как ее можно иметь? Пытаясь ответить на подобные вопросы простыми словами, например «Цель – это то, чего вы хотите достичь», вы попадете в порочный круг, потому что следом придется спросить, что такое «хотеть», – и вы обнаружите, что пытаетесь описать этот глагол с помощью других слов, таких как «мотив», «желание», «назначение», «намереваться», «надеяться», «желать», «стремиться» и «жаждать».

В общем, вы обязательно попадете в эту ловушку, если попытаетесь описать состояние ума посредством других «психологических слов», потому что они никогда не приводят к разговору о лежащих в основе механизмах. Однако из круга можно вырваться с помощью следующего утверждения:

Оно выводит нас из сферы психологии, наталкивая на вопрос о том, какие механизмы на это способны. Вот пример того, как мог бы работать подобный процесс.

Настойчивость, целеустремленность и находчивость! Следующие несколько разделов рассказывают, как с помощью этой троицы свойств можно было бы объяснить работу того, что мы называем мотивами и целями, дав нам ответы на вопросы, озвученные в разделе 2.2:

Ни одна машина не демонстрировала все три этих черты – пока в 1957 году Аллен Ньюэлл, Клиффорд Шоу и Герберт Саймон не разработали компьютерную программу под названием «Универсальный решатель задач». Вот упрощенный вариант того, как она работала; назовем его «Разностной машиной»[69].

На каждом этапе этот процесс сравнивает свои описания текущей и определенной будущей ситуации, в результате чего формируется список различий между ними. Затем он фокусируется на самом серьезном различии и применяет определенный метод, разработанный для устранения этого конкретного различия. Если ему это удается, программа затем пытается устранить то, что теперь кажется самым серьезным различием. Однако всякий раз, когда такой шаг усугубляет ситуацию, система возвращается назад и пробует другую технику.

Как мы упоминали в разделе 2.2, каждый ребенок рождается с двумя системами поддержания «нормальной» температуры тела: если ему слишком жарко, он будет потеть, тяжело дышать, вытягиваться в кроватке, начнется расширение сосудов (вазодилатация); в случае холода он будет съеживаться, дрожать, сжигать калории, сосуды будут сужаться (вазоконстрикция).

Способы реагировать на жару или холод

Поначалу мы можем не замечать эти процессы, потому что такие инстинктивные реакции начинаются на очень низких когнитивных уровнях. Например, если вам становится жарко, вы автоматически начинаете потеть. Но когда пот начинает капать, уже осознанно решаете: «Нужно найти способ спрятаться от жары». Затем на основе приобретенных знаний вы можете избрать другие возможные действия, например пойти куда-то, где есть кондиционер. Если же вам холодно, вы, возможно, наденете свитер, включите печку или займетесь физкультурой (упражнения помогают телу вырабатывать в десять раз больше тепла).

Теперь под словами «иметь цель» мы можем подразумевать, что разностная машина активно работает над устранением этих различий.

Это вопрос степени, потому что невозможно учесть каждый аспект ситуации. «Желаемую ситуацию» можно описать простой черновой зарисовкой, или же с помощью списка некоторых из ее характеристик, или просто через какое-то одно свойство (например, ощущаете ли вы в ней боль).

Соглашусь, этот Ученик совершенно прав: слово «цель» имеет в повседневной речи два разных значения. Потенциальная цель становится активной целью, когда вы запускаете процесс, который меняет ситуацию до тех пор, пока она не станет соответствовать этому описанию, – и, возможно, привычных выражений не хватает, чтобы провести необходимое разграничение; поэтому каждой специализированной области приходится разрабатывать свой собственный «жаргон». Но едва ли тут у нас возникнут сложности с пониманием того, что мы имеем в виду под словом «цель» в каждом из контекстов.

Согласен, ни одно определение слова «цель» само по себе не способно объяснить все эти вихри чувств, потому что «желание» – настолько огромный чемодан концепций, что одна идея никак не может охватить их все. Кроме того, многие из человеческих действий являются результатами процессов, которые либо вообще не имеют цели, либо это цель, о которой человек не подозревает. Однако характеристики разностной машины охватывают нашу привычную концепцию цели полнее, чем любое другое известное мне описание.

Создатели «универсального решателя задач» пришли к выводу, что при обнаружении нескольких различий машина должна сначала попытаться устранить самое значительное из них, поскольку весьма вероятно, что это сильно изменит ситуацию (то есть устранение более мелких может оказаться пустой тратой времени). Для этого «универсальный решатель» должен выставить приоритет каждому из обнаруженных различий.

Если любое действие способно усугубить наибольшее из различий, возможно, машине потребуется проанализировать несколько шагов вперед, например используя методы, описанные в разделе 5.3. Однако без механизма для составления планов сама по себе «разностная машина» неспособна пойти на ухудшение текущей ситуации для достижения более глобальной выгоды в будущем.

По-видимому, это препятствие и заставило Ньюэлла и Саймона заняться другими направлениями исследований, как следует из работы первого (1972). По моему мнению, им следовало не отступаться и добавить к базовому строению разностной машины уровни рефлексии – ведь можно предположить, что система зашла в тупик, поскольку не обладала способностью оценивать собственные действия, благодаря которой люди могут «остановиться и подумать» о применяемых методах. И действительно, в своем блестящем, но редко цитируемом эссе Ньюэлл, Шоу и Саймон (1960b) предложили хитроумную идею – создать одну разностную машину, которая бы обдумывала (и улучшала) работу второй. Однако, судя по всему, никто из исследователей (включая их самих) так и не развил эту тему.

Что делать, если даже рефлексия и планирование не помогают решить проблему? В этой ситуации человеку начинает казаться, что цель не стоит усилий, которых требует, – и такое разочарование может привести к «самоосознательному» размышлению о том, каких целей он «на самом деле» хочет достичь. Конечно, если слишком «поднять» этот уровень мысли, можно начать задавать вопросы вроде «Зачем мне вообще какие-то цели?» или «Какой цели служит наличие цели?» – сложные вопросы, на которые наши так называемые экзистенциалисты никак не могут найти правдоподобных ответов.

Однако очевидный ответ заключается в том, что речь здесь не идет ни о каком личном выборе: у нас есть цели, потому что так развился наш мозг: люди, у которых не было целей, вымерли, потому что просто не смогли бороться за выживание[70].

В разделе 2.2 мы рассмотрели, как подцели связываются с целями, но не останавливались на том, как эти подцели создаются. Однако разностная машина делает это самостоятельно, потому что каждое различие, которое нужно сократить, становится для нее еще одной подцелью! Например, если сегодня Джоан находится в Бостоне, но завтра хочет провести презентацию в Нью-Йорке, ей придется устранить следующие различия:

Различие в расстоянии слишком велико, чтобы преодолеть его пешком, но Джоан может поехать на машине или на поезде – кроме того, она знает и несколько «сценариев» для поездки на самолете, например:

Однако каждый этап этого скрипта требует выполнения нескольких шагов. «Добраться до аэропорта» можно на велосипеде, такси или автобусе, но она решает поехать на машине, что само по себе требует выполнения нового сценария, состоящего из следующих подцелей:

Джоан рассматривает вариант с самолетом и решает, что парковка машины и прохождение досмотра займут слишком много времени. Сам полет до Нью-Йорка занимает не более часа или около того, а на поезде ехать четыре, зато он прибывает почти туда, куда ей нужно, к тому же все это время она может посвятить продуктивной работе. «Передумав», Джоан выбирает поезд.

Точно так же, если бы Кэрол решила построить из конструктора башню, ей пришлось бы разделить задачу на части и составить план, включающий вот такой процесс:

Процесс построения башни из конструктора

Для каждой из этих подцелей требуется еще несколько деталей и процессов, поэтому, когда мы разработали робота для выполнения таких задач, его программное обеспечение состояло из нескольких сотен элементов. Например, функция «Добавить брусок» подразумевает целое дерево подцелей, таких как:

И, конечно, каждая подцель сама по себе может быть довольно сложной. «Выбрать брусок» – значит, отсеять те, которые уже поддерживают башню. «Увидеть» – то есть распознать объект как брусок независимо от цвета, размера и освещенности, даже если он частично затенен другими фигурками. «Взять» – при этом рука робота должна подстроиться под размер и форму фигурки, которую нужно переместить. А при «Перемещении» рука должна двигаться таким образом, чтобы не задеть ни башню, ни лицо ребенка.

Как вы узнаете, каких подцелей необходимо достичь для выполнения конкретной задачи? Это можно сделать методом проб и ошибок, или проведя мысленный эксперимент, или вспомнив какую-то ситуацию из прошлого, – и одним из самых удобных способов является использование разностной машины, поскольку каждое различие становится для вас новой подцелью.

В общем и целом, наша идея состоит в том, что иметь активную цель – это значит выполнять процесс, сходный с действием разностной машины. Я подозреваю, что в каждом человеческом мозге одновременно запущено множество таких процессов – на разных уровнях и в разных плоскостях. Они варьируются от реакционных систем, которые функционируют непрерывно (например, поддерживают температуру тела), до уровней рефлексии, на которых мы, уже реже, думаем о том, каким человеком хотели бы быть[73].

Как часто люди на практике используют методы, которые мы описали, – такие как создание поэтапных планов и разделение задач на более мелкие? На самом деле, в большинстве случаев мы поступаем намного проще, потому что уже знаем, что делать: когда выполняешь какое-то действие раз за разом (например, «практикуешь» новый навык), он постепенно преобразуется в скрипт или последовательность, которые почти уже не затрагивают высокоуровневого мышления.

В результате эти методы поиска и планирования оказываются нужны нам только тогда, когда мы сталкиваемся с новой проблемой (или не узнаем в ней уже знакомую). Но как можно «практикой» развить навык до уровня пресловутого «эксперта»? Древняя теория заключалась в том, что каждый раз, проходя определенный «мыслительный путь» в мозге, вы углубляете его колею и поэтому в будущем вам будет легче следовать по этому пути. Более современная версия такова, что использование синапсов, связывающих клетки мозга, улучшает их проводимость, – и, безусловно, в этом должна быть доля истины.

Однако в восьмой главе этой книги мы изложим несколько высокоуровневых методов повышения производительности с помощью «практики». Например, возможно, некий процесс может заменить глобальный поиск на простой скрипт, в котором содержатся только шаги, ведущие к успеху; иными словами, человек научится использовать конкретный путь вместо того, чтобы прочесывать более сложную карту. Другие процессы путем повторных попыток заменяют «если» сложных правил такими, которые реагируют только на релевантные характеристики. А третьи могут создавать новых Критиков и Цензоров для предотвращения распространенных ошибок.

Так или иначе, оттачивая какой-то навык, человек может почувствовать себя настолько искусным, будто полностью овладел пониманием целого сложного феномена и способен охватить его воображением как единое целое. Но это, пожалуй, иллюзия, которая возникает потому, что человек забывает об усилиях, потраченных на обучение этим навыкам, а затем превращение их в продуктивные, но бессознательные сценарии, – если кратко, заместив процесс «нахождения решения» работой нерефлексивной реакционной машины. Возможно, в этом кроется одна из причин того, почему многие из людей, достигших мастерства в определенной сфере, теряют способность обучать других своим методам.

Когда вам рассказывают историю, вы реагируете не столько на смысл каждого отдельного предложения, сколько на то, как нарратив расходится с вашими ожиданиями, – это также относится и к другим аспектам восприятия. Например, если вы погрузите руку в пиалу с холодной водой, то почувствуете сильный холод, но вскоре ощущение полностью исчезнет; точно так же и постоянное давление на кожу вскоре покажется вам не таким сильным, как в первую секунду. То же происходит с новыми запахами или вкусами или с продолжительными звуками: сначала эти ощущения могут показаться интенсивными, но затем быстро растворятся. Для этого феномена у нас есть много разных имен, таких как «аккомодация», «адаптация», «акклиматизация», «приспособление» или просто «привыкание».

Выходит, большинство наших внешних сенсоров реагирует только на довольно быстрые изменения в условиях. (Однако у нас также есть дополнительные сенсоры, которые не отключаются, а продолжают реагировать на определенные вредные условия.)

Теперь давайте применим ту же идею – идею системы, которая «в основном реагирует на изменения», – к мозгу, в котором выстроена башня когнитивных уровней. Это поможет объяснить некоторые любопытные явления. Например, отправляясь куда-то на поезде, вы слышите стук колес, но вскоре (если звук раздается регулярно) перестаете его замечать. Возможно, ваш мозг А все еще обрабатывает этот сигнал, но мозг Б перестает реагировать на него. Почти то же и с визуальной информацией; когда поезд поедет через лес, вы сначала увидите деревья, но вскоре начнете игнорировать их. Что может приводить к стиранию этих образов?

То же самое происходит с повторяющимися словами; если сто раз произнести слово «кролик», пытаясь сосредоточиться на том, что означает это слово, то его смысл скоро исчезнет или сменится каким-то другим. Точно так же при прослушивании популярной музыки: сначала вы различаете десятки почти одинаковых тактов, но детали вскоре стираются, и вы больше не обращаете на них внимания. Почему нас не возмущает это повторение?

Возможно, отчасти потому, что мы склонны интерпретировать такие «нарративы» с точки зрения изменения ситуации в последовательно более крупных масштабах времени. В случае музыки структура чаще всего ясна: мы начинаем с группировки отдельных нот в «такты» равной длины, а затем объединяем их в более крупные сегменты, пока вся композиция не начинает восприниматься как сюжетная структура[76]. Так же мы поступаем и с визуальной, и с языковой информацией, хотя и с меньшим количеством повторений, – распределяем наборы мелких событий по уровням событий, случаев, эпизодов, разделов и сюжетов. Однако наиболее четко это проявляется в музыкальных формах:

Подобные уровни в разных плоскостях

Наконец, наши Рассказчики интерпретируют каждое произведение подобно событиям в других сферах – например, изображению путешествия через пространство и время или спору между персонажами. Одной из уникальных особенностей музыки является удивительное умение изображать то, что можно назвать абстрактными эмоциональными сценариями, – главную роль в них играют некие сущности, о которых мы совсем ничего не знаем, за исключением того, что распознаем их индивидуальные характеристики, например, «это – теплое и ласковое», тогда как «то – холодное и бесчувственное». Затем мы начинаем сочувствовать им, интерпретируя фразы и темы как репрезентации психических состояний, таких как конфликт, задор, удивление и смятение, – например, «валторны атакуют кларнеты, но вот уже струнные пытаются их успокоить».

Теперь предположим, что каждый более высокий уровень разума по большей части реагирует на изменения ниже, но в более крупном временном масштабе. Если это так, то, когда сигналы повторяются на уровне A, мозг Б никак не реагирует. И если сигналы, которые поднимаются к Б, образуют повторяющуюся последовательность, так что мозг Б продолжает видеть одну и ту же картину, то мозг В тоже увидит «устойчивое состояние» и, следовательно, ничего не доложит на уровень выше.

Этим можно объяснить некоторые распространенные ощущения, поскольку любой повторяющийся сигнал имеет тенденцию частично «обезболивать» следующий уровень над ним. Поэтому, хотя вы, возможно, продолжите притоптывать ногой в такт музыке, большинство подробностей этого незаметного события наверх не просочится.

Почему наши мозги эволюционировали таким образом? Если вы довольно долго находитесь в каких-то условиях – и с вами не произошло ничего плохого, – значит, они, вероятно, не представляют для вас никакой опасности, поэтому вы можете не обращать на них внимания и более эффективно использовать свои ресурсы.

Однако может случиться и другое. Когда уровень освобождается от транса повторяющихся сигналов, которые поступают снизу, он может начать посылать сигналы вниз, приказывая этим уровням искать отличающиеся данные. Например, предположим, путешествуя на поезде, вы сначала услышали, как стук колес по рельсам формирует узор «тук-тук-тук-тук», то есть четыре четверти. Затем вы перестали обращать на это внимание, но вскоре, возможно, внезапно заметили, что переключились на «тук-тук-тук», то есть три четверти. Что заставило вас изменить репрезентацию? Возможно, какой-то более высокий уровень просто переключился на формирование другой гипотезы.

Кроме того, когда повторяющиеся сигналы вот так «обезболивают» некоторые из участков вашего мозга, это может освободить другие ресурсы, позволив им мыслить новыми, необычными способами. Возможно, именно поэтому некоторые виды медитации основываются на повторяющихся мантрах и песнопениях. Также, возможно, именно это делает определенные жанры музыки настолько популярными: лишая слушателя привычной входящей информации, повторение может освобождать более высокоуровневые системы, позволяя им работать над собственными идеями. Затем, как было предложено в разделе 5.8, они могут отправить вниз «симул», чтобы заставить ресурсы более низких уровней смоделировать некую воображаемую фантазию.

Музыка (как и искусство, и риторика) отвлекает от мирских забот, вызывая сильные чувства, которые варьируются от наслаждения и удовольствия до печали и боли; они могут всколыхнуть амбиции и побудить к действию, а могут успокоить, заставить расслабиться или даже ввести в транс. Такой эффект достигается путем подавления или поддержания различных наборов умственных ресурсов – но почему эти стимулы вообще оказывают такое влияние на наши чувства и мысли?

Всем известно, что определенные временные паттерны могут повлечь за собой довольно специфические ментальные состояния; резкое движение или грохот вызывают панику и страх, тогда как плавно льющаяся фраза или прикосновение навевают чувства нежности или спокойствия[78]. Некоторые подобные реакции, возможно, заложены в нас уже с рождения – например, для облегчения отношений между младенцами и родителями. Ибо в таком случае каждая из сторон имеет некоторый контроль над тем, что чувствует, думает и делает другая.

В дальнейшем, взрослея, мы учимся подобным образом контролировать и самих себя! Например, слушая песни и просто музыку или же с помощью других внешних стимулов, таких как медикаменты, развлечения или смена обстановки. Затем мы обнаруживаем, что на собственное психическое состояние можно действовать также и «изнутри» – например, вызывая ту же музыку в памяти. (У этого явления есть и отрицательная сторона – например, люди часто жалуются, что не могут выкинуть какую-нибудь мелодию из головы.)

Со временем для каждого из нас некоторые образы и звуки приобретают более однозначные коннотации – так, например, трубы и барабаны ассоциируются с битвами и грохотом стрельбы. Однако представления о том, что означает определенный фрагмент музыки, у всех обычно разные – особенно когда он вызывает ощущения, напоминающие о прошлом опыте. Некоторых мыслителей это убедило в том, что музыка выражает сами эти ощущения, хотя в реальности ее действие, скорее всего, не так прямолинейно:

Однако другие мыслители с ними не согласились бы:

Возможно, нечто подобное имел в виду Феликс Мендельсон, говоря: «Значение музыки заключается не в том, что она слишком расплывчата для слов, а в том, что она слишком точна для слов».

Все это вызывает вопросы, которыми люди задаются до странности редко: почему столь многие из нас любят музыку и отводят ей столь важную роль в своей жизни[80]. В частности, нужно бы спросить, почему в стольких культурах и обществах существуют детские стихи и колыбельные. В «Музыке, разуме и смысле» (Music, Mind and Meaning, Минский, 1981) я высказал несколько вероятных причин: возможно, мы пользуемся этими удобными построениями из нот и мелодий как упрощенными «виртуальными» мирами для оттачивания работы разностных детекторов, с помощью которых затем сжимаем более сложные события (в других плоскостях) до размера упорядоченных сюжетных скриптов.

Если вы хотите достичь какой-то цели, вам непременно понадобится информация о действиях или объектах, которые могут в этом помочь. Но что делать, когда то, что у вас есть, не совсем соответствует тому, что вам нужно? В таком случае необходимо найти замену – нечто иное, но не слишком отличное. Например, предположим, вы хотите сесть и ищете стул, но стула нигде нет. Однако, если на глаза вам попадется скамья, вы вполне можете посчитать ее подходящей заменой. Что помогает вам увидеть в скамье необходимые качества, которых вы не нашли бы у книги или лампы? Что заставляет нас избирательно замечать то, что может оказаться полезным? Патрик Уинстон [1970] предположил, что знания организованы в структуры, которые он назвал «сетями сходства», – рассмотрим, например, такие отношения между различными типами мебели[81]:

Чтобы использовать такую структуру, сначала необходимо составить описания объектов, которые в ней представлены. Например, типичная концепция стула может включать в себя четыре ножки, горизонтальное сиденье и вертикальную спинку, причем ножки должны поддерживать сиденье снизу на надлежащей высоте над полом. Скамья будет обладать аналогичными характеристиками (за исключением большей ширины и отсутствия спинки).

Теперь, если вы ищете предмет, который соответствует вашему описанию «стула», ваша «мебельная» сеть может распознать скамью как нечто сходное. После этого вы можете выбрать скамью или отказаться от нее, потому что она слишком широка или не имеет спинки.

Каким образом мы накапливаем полезные наборы разностных связей? Один из возможных способов таков: всякий раз, когда нам попадается объект A, который «почти подходит» (для текущей цели), а также Б, который подходит на сто процентов, мы соединяем эти два объекта разностной связью вида: «A подобно Б, за исключением различия Р». В таком случае подобные сети могут также хранить в себе знания, которые требуются, чтобы превратить то, что у нас есть, в то, что нам нужно, – а также найти альтернативную точку зрения, когда исходная не приносит пользы. Таким образом, разностные сети помогают нам вызывать в памяти воспоминания, необходимые в конкретной ситуации.

Разработка большинства традиционных программ предполагала использование более «логичных» схем, которые, например, классифицируют стул как единицу «мебели», а стол – как тип мебели. Такие иерархические классификации часто помогают найти сходные предметы, но также могут стать причиной самых разных ошибок. Подозреваю, что люди используют оба метода, но «боковые» связи в наших разностных сетях имеют критическое значение для построения аналогий, которые являются одним из самых полезных способов думать.

Несложно сделать выбор, если один из вариантов выглядит привлекательнее, чем остальные. Но если перед вами окажутся вещи, которые трудно сравнивать, тут, пожалуй, придется поразмыслить. Можно, например, представить свою реакцию на каждый возможный исход, а затем каким-то образом сравнить эти реакции и выбрать вариант, который кажется наиболее удачным, или, как это сделал Синдбад-мореход, отвергнуть наиболее неудачный.

Один из возможных способов «рассчитать» подобное – это присвоить каждому варианту некое количество очков, а затем выбрать из них самое большое.

Было бы удобно, если бы у всех нас были одинаковые взгляды на относительную ценность всего вокруг. Однако у каждого свои цели, и часто эти цели противоречат друг другу. Тем не менее можно попытаться представить, как каждая из этих ситуаций поможет или помешает вам достигнуть различных целей.

Однако следом Франклин предлагает способ упразднить значительную часть этих измерений:

Конечно, если в результате такого процесса обнаружится, что несколько вариантов кажутся одинаково хорошими, придется переключиться на другую методику. Иногда мы делаем это рефлексивно, но в других случаях разум принимает решение без нашего ведома. Именно в такие моменты мы говорим что-нибудь вроде: «Мне подсказало нутро» или «интуиция» – или заявляем, что сделали это «инстинктивно».

Однако использование слова «эмоциональный» не помогает нам понять, что происходит, поскольку то, насколько «положительным» или «отрицательным» кажется чувство, все равно будет зависеть от того, как психические процессы человека разберутся со «всеми доводами за и против», о которых говорил Франклин в своем письме. И действительно, часто вскоре после принятия решения мы ощущаем «что-то не то» и возвращаемся к пересмотру.

Мне кажется, что сказать: «Принимая это решение, я использовал свою свободу воли» – это примерно то же самое, что сказать: «Какой-то процесс остановил мои рассуждения и заставил меня выбрать то, что показалось лучшим в тот момент». Иными словами, «свободная воля» – это процесс, который мы используем не для принятия решения, а для того, чтобы остановить все другие процессы! Мы можем думать о нем как о чем-то положительном, но, возможно, он также помогает подавить ощущение, что мы вынуждены сделать выбор – если и не из-за давления извне, то по причинам, которые кроются в нашем собственном разуме. Сказать: «Мое решение было свободным» – это почти то же самое, что сказать: «Я не хочу знать, что за меня решило»[85].

Лучший способ решить вопрос – это уже знать ответ на него, и именно поэтому так полезны житейские знания. Но что, если перед вами проблема, с которой вы никогда раньше не встречались? Как продолжать работать над ней, когда вам не хватает необходимых знаний? Очевидный ответ: надо действовать наугад. Но как понять, какое из предположений имеет шансы оказаться верным? Обычно мы делаем это с такой легкостью, что почти не осознаем, как именно все происходит, а если кто-то спрашивает, ссылаемся на таинственные феномены вроде «интуиции», «озарения», «творческого чутья» или «смекалки».

В общем и целом, всякий раз, когда что-то привлекает ваше внимание – будь то предмет, идея или проблема, – вы, вероятно, спрашиваете себя, что это такое, почему оно существует и может ли стать поводом для беспокойства. Но, как было упомянуто в разделе 6.3, чаще всего невозможно сказать, чем что-то является: мы можем лишь описать, на что оно похоже, а потом задуматься о следующем:

Такое направление мышления необходимо, поскольку помогает нам справляться с новыми ситуациями – а ведь на самом деле они почти всегда новые, поскольку двух абсолютно одинаковых ситуаций не бывает, – и это значит, что мы постоянно проводим аналогии. Например, если проблема, с которой вы столкнулись сейчас, напоминает вам о чем-то, с чем вы уже справились в прошлом, то вам, возможно, удастся использовать свои знания для решения нынешней проблемы с помощью следующего алгоритма:

Мы называем это «рассуждением с использованием аналогии», и мое мнение таково, что это самый обычный способ решения проблем. Он полезен, потому что, как правило, старые методы редко подходят идеально, ведь новые ситуации всегда чем-то отличаются от прежних. Поэтому нам приходится действовать по аналогии. Но почему аналогии так продуктивны? Вот лучшее объяснение, которое мне когда-либо встречалось:

Что ж, а теперь давайте рассмотрим пример.

Все мы знаем, какой огромный прорыв произошел в том, что касается скорости и мощности компьютеров. Однако не так широко известно, что в других отношениях компьютеры не так уж существенно отошли от своих базовых возможностей. Чаще всего предполагалось, что компьютеры, изначально созданные для выполнения высокоскоростной арифметики, будут заниматься только этим, – вот почему их недальновидно окрестили «вычислительными машинами».

Тем не менее люди вскоре начали писать программы для работы в сферах, не связанных с математикой, таких как лингвистика, графические изображения и различные типы рассуждений. Также вместо следования жестким алгоритмам в некоторые из этих программ была заложена функция поиска среди широкого спектра различных возможных действий – для того чтобы они могли решать часть своих задач методом «проб и ошибок», а не с помощью предварительно запрограммированных шагов. Некоторые из этих ранних «нечисловых» программ стали мастерами в решении головоломок и игр, а иные накопили немало опыта разработки новых устройств и схем[86].

Однако, несмотря на столь впечатляющие достижения, было ясно, что каждая из этих ранних программ-«экспертов» по решению проблем способна функционировать лишь в рамках конкретной узкой области. Многие наблюдатели пришли к выводу, что причина кроется в неких ограничениях, свойственных самим компьютерам. Они заявили, что компьютер способен решать только «четко определенные задачи» и ему не под силу распознавать двусмысленность или использовать аналогии, что делает человеческое мышление столь универсальным.

Чтобы провести аналогию между двумя вещами, нужно найти, чем они похожи, – но когда и как мы понимаем, что две вещи похожи? Предположим, у них есть некие общие черты, но также есть и отличия. Тогда степень их схожести будет зависеть от того, какие различия мы решим игнорировать. Но ценность каждого отличия зависит от ваших текущих намерений и целей. Например, важность формы, размера, веса или стоимости вещи зависит от того, как мы планируем ее использовать, – то есть аналогии, которые мы проводим, зависят от наших текущих целей. Но до того, как появилась идея разностной машины, мало кто верил, что машины можно наделить целями или стремлениями.

Чтобы развеять подобные заблуждения, Томас Г. Эванс (1963) написал программу, которая на удивление хорошо показала себя в ситуациях, которые многие люди назвали бы двусмысленными и туманными. В частности, она отвечала на вопросы из широко известного «теста на интеллект», относящиеся к «геометрическим аналогиям». Например, человеку показывают картинку, приведенную ниже, и просят выбрать ответ на вопрос: «К какому из этих пяти рисунков В относится так же, как A относится к Б?» Большинство взрослых людей выбирают цифру 3 – так поступила и программа Эванса, заработавшая на этих тестах примерно такую же оценку, как типичный 16-летний подросток.

В те дни многим мыслителям было трудно представить, что компьютер способен решать такие задачи, поскольку им казалось, что люди находят ответ на нее с помощью некоего «интуитивного» чувства, которое невозможно воплотить в логических правилах. Тем не менее Эванс нашел способ сделать задачу гораздо менее загадочной. У нас не получится описать здесь его программу во всех деталях, поэтому мы покажем лишь, в чем его методы напоминают то, как действует в таких ситуациях человеческое мышление. Если спросить людей, почему они выбрали цифру 3, они обычно дают такой ответ:

От слушателя ожидается понимание того, что оба предложения описывают что-то общее, несмотря на то, что на рисунке 3 нет большого круга. Однако более красноречивый человек мог бы сказать:

Теперь эти два предложения идентичны, и это говорит о том, что в решении задачи можно было бы использовать трехэтапный процесс, основанный на подобных описаниях. Во-первых, придумайте описания для каждого из верхних рисунков. Например, они могут звучать так:

Затем нужно придумать объяснение тому, как A можно превратить в Б. Например, просто:

Наконец, используйте этот алгоритм, чтобы изменить описание рисунка В. Результат будет таков:

Если это предсказание того, как изменится рисунок В, соответствует одному из возможных вариантов более точно, чем остальным, именно его мы и выберем в качестве ответа! На самом деле оно соответствует только рисунку 3, который и выбирает большинство людей. (Если оно соответствует двум или более рисункам, программа Эванса начинает весь цикл заново, составляя новые описания тех же изображений.) В итоге она показала на тестах этого типа примерно такой же результат, как обычные пятнадцатилетние подростки.

Конечно, когда требуется сделать выбор, нас больше всего занимают различия, имеющие отношение к нашим целям. Если Кэрол хочет просто построить арку, то все варианты на рисунке ниже могут показаться подходящими, но, если она планирует положить на арку сверху еще какие-то фигурки, та, что справа, окажется уже не такой удобной.

Хотя эти конкретные задачки на «геометрическую аналогию» не очень распространены в повседневной жизни, программа Эванса демонстрирует, как важно уметь корректировать свои описания до тех пор, пока не найдешь способа описать разные вещи так, чтобы они казались похожими. Благодаря этому нам часто удается использовать знания об одном типе феноменов для понимания другого, а поиск новых способов смотреть на вещи – это один из самых важных ментальных процессов, основанных на здравом смысле.

Обратите внимание, что для того, чтобы провести и использовать аналогию, необходимо работать сразу на трех разных уровнях: (1) описания исходных объектов, (2) описания их отношений и (3) описания различий между этими отношениями. При этом, как мы убедились в разделах 5.2 и 5.3, описания не должны быть ни слишком конкретными (иначе их невозможно будет применить к другим примерам), ни слишком абстрактными (иначе они не будут отражать существенных различий)[88].

В самом начале первой главы мы отметили, что многие чувства, которые мы считаем «положительными», частично являются результатом цензуры аспектов ситуации, которые иначе могли бы показаться отрицательными. Таким образом, конкретная ситуация может показаться «приятной» активным в настоящее время ментальным процессам, но крайне неприятной процессам, которые в этот момент подавляются.

Например, процесс воспитания ребенка заставляет родителей долгие годы заботиться и переживать о том, как его кормить, мыть, одевать, обучать, обеспечивать крышей над головой и защищать. Какой стимул может побудить человека отказаться от огромного разнообразия других целей и стать до такой степени самоотверженным и бескорыстным? Конечно, мы воспринимаем материнскую любовь как положительную черту – но, если бы процесс эволюции не научил людей игнорировать такое количество пугающих перспектив, ни у кого не было бы потомков. Вот еще несколько примеров того, как мы скрываем от самих себя неприятные аспекты ситуации:

Мы также способны иногда отключать процесс без прямого его подавления – включая другой процесс, который с ним конкурирует. Например, в разделе 8.3 показано, как можно прогнать сон, представляя себе неприятную ситуацию. Другой способ – просто использовать стимул, пока он не перестанет вызывать реакцию – как в старой басне про мальчика, который баловался, крича: «Волк!», и, когда в самом деле завидел волка, ему уже никто не поверил.

Теория о том, что каждый учебный опыт должен быть «положительным», во многом основывается на результатах исследований, которые проводились по большей части на голубях и крысах. Затем многие педагоги перенесли то же предположение на учеников-людей, заключив, что лучше всего учить каждый предмет крошечными шажками, чтобы ученикам все удавалось. Однако для того, чтобы понять сложную ситуацию, нужно также узнать на собственном опыте, что может пойти не так, – это поможет в будущем избегать наиболее распространенных ошибок.

В разделе 9.6 я постараюсь доказать, что ответ – и да, и нет, потому что тут мы сталкиваемся с кажущимся парадоксом: выполнить сложную задачу «приятно», но процесс выполнения почти всегда связан с переходными этапами сильной тревоги и дискомфорта. Поэтому, чтобы ученики справлялись с такими задачами, как я расскажу в разделе 9.4, им нужно будет научиться выдерживать – и даже ценить – эти мучительные периоды. Также, с другой стороны, вот несколько причин, почему поощрение только успешных попыток может оказаться не самой удачной стратегией:

Принцип Пейперта[89]. Некоторые наиболее важные шаги в нашем умственном развитии основаны не только на приобретении новых навыков, но и на совершенствовании высокоуровневых ресурсов, помогающих нам выбрать, какие уже существующие навыки использовать.

Само собой, я не пытаюсь сказать, что в «поощрении» есть что-то плохое, но мы часто больше узнаем из провалов, чем из успехов, – особенно если нас интересует не только то, какие методы обречены на неудачу, но и то, как и почему эти неудачи происходят, а также то, что заставило наш разум выбрать неверную дорогу. Другими словами, человек гораздо большему учится, изучая результат, а не просто радуясь ему.

Скептичный учитель мог бы спросить, подтверждаются ли идеи, высказанные в этом разделе, какими-либо экспериментами на животных. Мне пришлось бы ответить отрицательно, потому что большинство процессов, которые мы здесь обсудили, могут происходить только на уровнях рефлексии, недоступных никаким другим животным.

Иногда уничтожение связей может сработать, но оно подвергает нас другому риску: всякий раз, когда вы вносите корректировки в соединения системы, это может нанести ущерб другим ресурсам, которые также зависят от этих соединений. Если вы не понимаете, как работает система, то, слепо исправляя кажущиеся ошибки, рискуете сделать хуже.

В общем и целом, начать обучение обычно можно с маленьких шагов, но в конечном итоге они перестанут помогать, потому что вы достигнете локальной вершины. Для дальнейшего совершенствования вам, скорее всего, придется преодолеть некоторый дискомфорт и затруднения. Вот простой пример:

Само собой, это правило также применимо к развитию умственных способностей. Какое-то время мы можем использовать метод «самого крутого подъема», внося большие количества мелких приятных изменений. Но затем, чтобы продвинуться дальше, нам придется хотя бы немного попереживать. Таким образом, пусть удовольствие и помогает нам учиться легким вещам, но, когда требуются более масштабные перемены в мышлении, приходится учиться «наслаждаться» и страданиями. В этой связи в разделе 9.4 высказывается предположение, что если сделать образование слишком приятным, то дети, может статься, так и не научатся покорять концептуальные вершины своего разума.

В этой главе мы поговорили о житейских знаниях, которые необходимы человеческим существам для существования в цивилизованном мире. Я затронул многие из вопросов о том, что мы имеем в виду под «здравым смыслом», каков объем знаний обычного человека, что такое цели и как они функционируют, как мы обычно рассуждаем, проводя аналогии, и как догадываемся, какие единицы информации могут иметь значение для принятия решений. Я также подчеркнул важность «отрицательных» знаний о том, как избегать наиболее распространенных ошибок, и высказал теорию, что наш мозг комбинирует различные виды репрезентаций в то, что в главе восьмой мы будем называть «паналогиями».

Однако недостаточно просто много знать – нужно также использовать эти знания. Поэтому в следующей главе мы поговорим о процессах, которые используем во всем множестве своих повседневных способов думать.

Какая особенность ярче всего отличает нас от всего остального животного мира? Безусловно, самое выдающееся наше качество – изобретение новых способов мышления.

Сомневаюсь, что мы когда-либо перестаем мыслить, потому что это слово относится, в разных ситуациях, к огромному количеству изощренных процессов, многие из которых от нас скрыты.

Эта иллюзия простоты проистекает из того, что мы не помним младенческой поры, в которую у нас формируются эти способности. Детьми мы учимся, как брать в руки кубики и строить из них ряды и башни. Затем, по мере созревания каждой новой группы навыков, мы надстраиваем поверх все новые ресурсы – так же, как учимся строить всё более сложные башни и арки. Таким образом, каждый из нас в самом раннем возрасте выстраивает башни умственных способностей, которые мы называем разумом.

Но когда мы вырастаем, нам кажется, что мы всегда умели рассуждать и думать, – потому что мы овладели этими навыками так давно, что не можем вспомнить, как учились. Долгие годы упорного труда уходят у нас на то, чтобы развить в себе более зрелые методы мышления, – но, какие бы записи об этом ни оставались, они почему-то оказываются для нас недоступными. Что могло превратить нас всех в жертв этой «амнезии младенчества»? Не думаю, что это происходит просто потому, что мы «забываем». Вместо этого, как я подозреваю, причина в том, что у нас развиваются новые и более совершенные способы запечатлевать как физические, так и психические события – и некоторые из этих способов становятся такими эффективными, что заменяют предыдущие. И даже если что-то из старых записей до сих пор существует, мы больше не можем их интерпретировать.

В любом случае всем нам так легко думать, что мы редко задаемся важными вопросами о том, что такое мышление и как оно может работать. Мы любим отмечать великие достижения в науке и искусстве, но практически не обращаем внимания на чудеса повседневного, житейского мышления. На самом деле, мы зачастую воспринимаем мышление как более или менее пассивный процесс – идеи как будто сами появляются в голове, без нашего участия. Это очевидно по выражениям: «Мне только что в голову пришла мысль» вместо «Я только что сформулировал(а) новую хорошую идею». Аналогичным образом мы практически никогда не задумываемся над тем, как происходит выбор тем для размышлений.

Каждый час каждого дня вы сталкиваетесь с огромным количеством вещей и событий, и только некоторые из них «привлекают ваше внимание» до такой степени, чтобы вы спросили: «Что это за предмет и зачем он здесь находится?» или «Кто или что послужило причиной происходящего?» Таким образом, большую часть времени ваши мысли, видимо, струятся равномерно и поступательно – и вы практически не задумываетесь над тем, как от одного шага переходите к другому.

В другое время, однако, разум может отправиться в путешествие безо всякой цели или направления: сначала вы обдумаете какое-то общественное событие, затем вспомните о прошедшем мероприятии, после этого вас посетит чувство голода, или мысль о просроченном платеже, или желание срочно починить протекающий кран, или побуждение рассказать Чарльзу о ваших чувствах к Джоан. Каждый из этих пунктов напоминает вам о следующем, пока ваши внутренние Критики не вмешиваются с предупреждением: «Этак ты далеко не уедешь» или «Надо попытаться вести себя более организованно».

Однако в этой главе мы в основном сосредоточимся на том, что происходит, когда мышление направлено на определенную цель, но по пути сталкивается с каким-то препятствием. Как, например, когда вы говорите себе: «Мне не уложить все вещи в эту коробку – и кроме того, возможно, ее будет слишком тяжело поднимать». Подобные внутренние события чаще всего прерывают большую часть ваших текущих процессов и заставляют остановиться и задуматься: «Похоже, мне придется переносить эти вещи в несколько приемов, но я не хочу тратить на это так много времени». В этот момент ваши усилия могут переключиться с цели укладывания вещей в коробку на высокоуровневые размышления о выборе другого предмета для обдумывания.

В этой главе мы сосредоточимся на идее о том, что у каждого человека есть разные способы думать. Но первым делом, возможно, нам следует спросить, зачем нам их так много. Вот один из ответов на этот вопрос: наши предки эволюционировали в самых разных условиях, и каждое из них требовало новых способов взаимодействовать с новыми ситуациями. Однако мы так и не сформировали единую схему, которая бы справлялась со всеми этими разными условиями. Вследствие этого за несколько миллиардов лет эволюции наш мозг создал множество способов избежать самых распространенных ошибок.

Это позволяет предположить еще одну причину, по которой мы разработали так много способов думать: если бы ваши мысли контролировались одним способом, вы бы начали страдать от мономании. Конечно, подобные случаи постоянно происходят в человеческой истории, но гены таких людей обычно не передаются новым поколениям, поскольку их носители лишены универсальности. Как мы отметили в разделе 6.2, хотя эволюция зачастую описывается как процесс отбора полезных изменений, основная масса ее работы заключается в отсеве изменений к худшему. В результате большая часть видов эволюционирует на тонкой грани между знакомым и безопасным и незнакомыми опасностями.

Схожим образом новая деструктивная цель или идея – или изменения в одном из Критиков или способов думать – может захватить настолько полный контроль над ресурсами и временем человека, что нам покажется, будто его разум совершенно изменился.

В любом случае, когда в ходе эволюции мы разработали механизмы, способные поддерживать новые способы думать, нам также пришлось научиться распознавать, какие из этих стратегий окажутся полезными для ориентирования в новых ситуациях и решения новых проблем.

Как происходит выбор тем для размышления из всего имеющегося ассортимента – и как долго мы будем размышлять над каждой? Давайте рассмотрим типичный повседневный случай:

Что заставило Джоан обратить внимание на стопку книг? Почему новая идея «приходит к ней в голову» именно сейчас, а не в какое-то другое время? Давайте посмотрим на события более пристально.

Возможно, большую часть времени мы в основном реагируем на внешние события, не принимая в полной мере решений. Однако наше высокоуровневое мышление зависит в гораздо большей степени от наших желаний, страхов и крупномасштабных планов. Это вызывает множество вопросов о том, как проводит время наш разум:

Пока все нормально, у вас редко возникают такие вопросы, ведь мысли текут постоянным и гладким потоком. Каждая небольшая помеха лишь немного изменяет способ думать, и если вы вообще «подмечаете» эти изменения, они кажутся вам промелькнувшими чувствами или мимолетными соображениями. Но более серьезные препятствия, не дающие вам достичь успеха, вызывают вмешательство различных Критиков, и те уже совершают в процессе вашего мышления более серьезные изменения.

Мы часто меняем темы размышлений, даже не замечая этого, – потому что начинаем думать о самом процессе мышления, как правило, только в тех случаях, когда у нас возникают проблемы. Таким образом, мы не называем проблему «сложной», если не потратим довольно долгое время, безуспешно пытаясь ее решить. Даже в этом случае, если проблема не кажется достаточно важной, вы можете перестать о ней думать и переключиться на другой предмет размышлений.

Однако, если у вас имеется важная цель, не помешает заметить, что вы застряли на пути к ее достижению, а еще лучше – распознать, какой именно тип барьера, препятствия, подводного камня или тупика вам встретился. Ведь если вы сможете диагностировать конкретный тип проблемы, то сможете использовать это знание для переключения на более подходящий способ думать.

Здесь полезна будет модель разума, основанная на реакции на «когнитивные препятствия». Мы назовем ее моделью Критиков и Переключателей:

Модель разума «Критики и Переключатели»

Каждый Критик на этой диаграмме может распознать определенный «тип проблемы». Когда Критик получает достаточно доказательств, что вы столкнулись именно с этим типом, он активирует то, что мы называем Переключателем, который пытается запустить в действие тот вид ресурсов, который с большой вероятностью станет способом мышления, полезным в этой ситуации.

Облако ресурсов

Самая простая система Критиков и Переключателей может несильно отличаться от сборника правил «если – действуй» наподобие этих:

Подозреваю, что нашим предкам было невероятно сложно изобретать новые способы мышления – пока у них не развились способы создавать новые Переключатели, комбинируя более мелкие наборы составных частей. Таким образом, хотя Ученик отчасти прав, я подозреваю, что в процессе эволюции человеческий мозг, скорее всего, старался накапливать подобные механизмы. Например, каждый Критик может рекомендовать использование не одного, а даже нескольких разных Переключателей:

В любом случае, полагаю, безопасно будет предположить, что мозг наших ранних предков поначалу вообще не содержал Переключателей. Но когда мы начали сталкиваться со все более сложными проблемами, человеку все сложнее стало изобретать новых Критиков, которые работали бы эффективно. И всегда легче изобрести новые полезные структуры, когда вы уже обладаете запасом старых запчастей, которые можно адаптировать и рекомбинировать. (Например, братья Райт построили первый аэроплан, используя запчасти от мотоцикла.) В более общем смысле, пока не опишешь функции составных частей процесса, сложно представить себе его работу в целом – да еще и изобрести полезные вариации. Например, в разделе 8.4 будут описаны некие структуры под названием К-линии. Наш мозг может их использовать, чтобы создавать новые психические объекты и процессы, комбинируя детали старых. Конечно, когда мы активируем более двух Критиков или Переключателей, с большой вероятностью между ними возникнут конфликты, потому что два разных ресурса могут попытаться одновременно включить и выключить третий. Чтобы справиться с этой проблемой, в систему можно встроить различные стратегии, например такую:

Однако, притом что стратегий соревнования может оказаться достаточно для простого мозга, я сомневаюсь, что подобные схемы будут работать в более крупном масштабе – по крайней мере, без присмотра процессов, снабженных дополнительными знаниями о том, как улаживать подобные конфликты. Например, в таких случаях можно использовать более рефлексивную стратегию:

Мозг, хорошо помнящий недавнее прошлое, может по факту распознать в некоторых избранных вариантах серьезные недостатки – и попытаться найти способы отладить работу Критиков, которые совершили эти ошибки.

Однако, чтобы распознать подобные события, нужны более «рефлексивные» Критики – и это позволяет предположить, что наша модель разума должна включать в себя Переключателей и Критиков на каждом уровне[90].

Большую часть времени процесс вашего мышления протекает незаметно, но если вы наткнулись на препятствие и ни один из обычных методов не помогает, вы, возможно, прибегнете к психическим стратегиям, которые могут показаться нерациональными. Например, при соблазне бросить дело, которым вы занимаетесь, вы можете заново мотивировать себя, вообразив награду за выполнение задания или наказание за его невыполнение. Либо пристыдить себя, представив, как вы (или ваши импраймеры) будут себя чувствовать, если ваш результат вступит в конфликт с высшими целями. Ведь даже короткая вспышка нетерпения, или гнева, или отчаяния может разрубить безнадежно, как вам кажется, запутанный узел.

Каждый подобный «эмоциональный» способ думать может привести к разным способам справиться с ситуацией: либо заставив вас посмотреть на вещи с новых углов зрения, либо подкрепив вашу храбрость или упрямство. Если же это вызовет крупномасштабный каскад и изменения продержатся достаточно долго, тогда вы (или ваши друзья) сможете охарактеризовать это явление как изменение вашего эмоционального состояния.

Как долго держатся подобные состояния? Некоторые исчезают в мгновение ока, другие же, такие как острая влюбленность, могут продолжаться дни или недели. Однако, когда подобные склонности наблюдаются у человека неделями и годами, мы их воспринимаем как аспекты личности и называем «чертами характера» или «особенностями».

Например, при решении проблемы некоторые люди склонны принимать решения, имеющие явные недостатки для них главное – чтобы эти решения были достаточно хороши. Таких людей можно описать как «практичных», «прагматичных» и «реалистичных». Другие люди будут настаивать на том, что любой потенциальный недостаток должен быть исправлен, – таких людей можно назвать «привередливыми», пока они не начнут по-настоящему вас пугать, и тогда вы начнете воспринимать их как «одержимых». Вот еще подобные черты:

В повседневной жизни человек с большой вероятностью будет переключаться между этими характеристиками, зачастую не задумываясь об этом. Однако при столкновении с серьезной проблемой наши Критики могут произвести достаточно изменений, чтобы запустить крупномасштабные каскады, которые мы описываем как эмоциональные состояния.

Пожалуй, пример подобного явления можно увидеть в книге Антонио Дамасио «Ошибка Декарта» (Descartes’ Error), в которой описывается пациент по имени Эллиот. В процессе операции по удалению опухоли он потерял определенные части лобных долей мозга. После операции его интеллект, казалось, остался нетронутым, но при этом у друзей и работодателей возникло ощущение, что Эллиот «сам не свой». Например, если его просили рассортировать документы, он мог провести весь день за вдумчивым чтением всего лишь одного из этих документов или за попытками решить, следует ли классифицировать их по названиям, теме, размеру, дате или весу.

Поврежденные части мозга Эллиота включали в себя определенные связи (с миндалевидным телом), которые, по распространенным представлениям, имеют отношение к контролю над эмоциями.

Это позволило Дамасио предположить, что «сниженная эмоциональность и чувствительность может играть роль в неспособности Эллиота принимать решения». Однако я склонен рассматривать ситуацию наоборот: это новая неспособность Эллиота принимать решения снизила его эмоциональность и чувствительность. Возможно, в ходе операции оказались повреждены именно Критики (или их внешние связи), которые ранее запускали процессы, которые мы распознаем как эмоциональные состояния. И вот он потерял эти драгоценные каскады – а с ними, соответственно, эмоции, которые ранее проявлял, – из-за того, что больше не мог использовать Критиков для выбора эмоционального состояния.

Это все еще оставляет без ответа множество вопросов о том, как могут быть организованы подобные системы. Поэтому в данной главе мы попытаемся описать некоторые из множества наших способов думать, а также некоторых Критиков, которых используем для распознавания самых распространенных проблем.

Как для искусственного интеллекта, так и для психологии центральной целью должно быть нахождение систематических способов классифицировать методы, которыми мы пользуемся для преодоления различных препятствий. Но таких схем пока не появилось, поэтому я просто перечислю несколько примеров способов думать, начав с двух крайних проявлений:

Но мы все знаем множество способов мышления, расположенных между двумя этими крайностями, – они делают поиск более осуществимым.

Всем нам известны и иные техники, которые требуют сначала решить другую проблему.

А вот некоторые более рефлексивные способы думать:

Также мы используем многие другие способы мышления:

Конечно, если вы не оказались в полном одиночестве, можете попробовать использовать свои социальные ресурсы.

Таким образом, у каждого человека есть множество способов думать, и в следующем разделе мы обсудим, как именно Критики выбирают, который использовать. Однако всем известно, что есть еще и «последнее прибежище», а именно: сдаться и все бросить!

Мы постоянно разрабатываем новые способы думать, но как мы выбираем, которые из них использовать? Наша Модель разума, основанная на Критиках и Переключателях, подразумевает, что Критики помогают распознавать типы проблем или перспектив, с которыми мы сталкиваемся, и затем рекомендуют набор способов, с помощью которых можно справиться с этой ситуацией. Критики, без сомнения, принадлежат к категории самых драгоценных наших ресурсов, и люди развивают их в себе разными способами – чем отчасти объясняется неповторимость каждого отдельного человека.

Но разве могут наши Критики каталогизировать каждый тупик, каждую помеху и препятствие, которые усложняют решение некоторых проблем? Как перед людьми, так и перед машинами должна стоять важная цель – систематизировать и классифицировать все разновидности проблем, с которыми мы часто сталкиваемся. Однако нам пока не хватает упорядоченных способов это сделать[92], поэтому мы просто перечислим несколько типов Критиков, которыми пользуются люди.

Врожденные реакции и встроенные сигнализации. Многие внешние события действуют на датчики, которые заставляют людей быстро реагировать: например, когда что-то движется к вам на большой скорости, или свет для вас слишком ярок, или вы касаетесь чего-то горячего. Также мы уже с рождения снабжены способами различать определенные состояния внутри нас – такие как повышенный уровень химических веществ в крови, – а также дефолтными связями, которые заставляют нас не задумываясь реагировать и исправлять эти состояния.

Однако порой неожиданные прикосновения, запахи или зрелища наряду с чувствами голода, усталости и боли все-таки прерывают поток наших мыслей. Мы бы никогда не пережили младенчество, если бы подобные чрезвычайные обстоятельства (или возможности) не выдергивали нас из задумчивости. Иногда нам удается справиться с желанием чихнуть или почесать зудящий участок кожи. Но игнорировать плач младенца, постоянно звонящий телефон или шанс на эротический опыт уже сложнее, а если мы попытаемся задержать дыхание, то не сможем подавить в себе состояние тревоги от надвигающейся асфиксии.

Критики заученных реакций. Типичная реакция младенца: заплакать в ответ на громкий звук. Однако ребенок постарше уже может отреагировать на этот раздражитель, отойдя в более тихое место. И постепенно мы учимся справляться с помехами, используя «сознательное» мышление.

Сознательные Критики. Когда проблему не получается решить с первой попытки, мы зачастую способны найти альтернативу, если подумаем, что в нашей попытке пошло не так. Вот некоторые приемы, которые мы можем при этом использовать:

Рефлексивные Критики. Когда вы пытаетесь решать проблемы путем проб и ошибок, вы используете критиков как «диагностов» – либо чтобы убедиться в прогрессе, либо в поиске альтернативных путей [Сингх, 2003b].

Саморефлексивные критики. При невозможности контролировать ресурсы, которые вам нужны, или при попытке достичь слишком большого количества целей одновременно вы можете начать критиковать самого себя:

Критики самосознания. Порой оценки даже меняют представление человека о себе, что, в свою очередь, может повлиять на его общее состояние:

В разделе 3.5 мы уже упоминали, что слово «критик» нередко имеет отрицательный оттенок, потому что чаще всего мы применяем его к людям, которые обращают внимание только на наши недостатки. И в самом деле, было бы сложно описать наших Корректоров, Подавителей и Цензоров, не используя такие негативные термины, как «препятствовать», «предотвращать» и «прекращать». Однако слова «положительный» и «отрицательный» обычно сами по себе не имеют смысла, потому что распознавание ошибок зачастую является важнейшим шагом к успеху. Именно поэтому я добавил «Поощрителя» в конец каждого из приведенных выше списков – чтобы оставить место для «Позитивных Критиков», которые могут добавить приоритетности, времени или ресурсов стратегии, которую вы в данный момент используете. Более того, как мы продемонстрируем в разделе 9.4, иногда для достижения цели нам приходится переживать определенный дискомфорт – и тогда могут понадобиться Поощрители, чтобы придерживаться плана, пусть даже он и приносит вам страдания.

Когда вы впервые сталкиваетесь со сложной проблемой, у вас какое-то время уходит на то, чтобы найти решение, – но в будущем вам будет проще иметь дело с другими похожими ситуациями. Должно быть, это происходит из-за того, что вы чему-то учитесь в процессе – но чему именно и как?

Как мы организуем свои коллекции Критиков? Как мы их создаем и как меняем? Ругают ли одни наши Критики других за плохую работу? Можно ли объяснить то, что некоторые разумы более продуктивны, тем, что их Критики лучше организованы?

Как мы организуем свои коллекции способов думать? Как мы их создаем и как меняем? Распознают ли одни плохую работу других? Можно ли объяснить то, что некоторые разумы обладают «более мощным интеллектом», тем, что их способы думать лучше организованы?

В следующих разделах будет утверждаться, что сегодня у нас нет достоверных ответов на эти вопросы – и что эти проблемы необходимо признать критически важными для развития психологии.

Многие мыслители утверждают, что эмоциональные состояния тесно связаны с нашим телом – и именно поэтому мы часто распознаем счастье, грусть, радость или горе по выражению лица, жестам и походке человека. В самом деле, некоторые психологи даже готовы утверждать, что эти телесные проявления не просто «выражают» наши эмоции, но и вызывают их:

Например, Джеймс предполагает, что, когда соперник вас оскорбляет, вы сжимаете кулаки и нападаете на него, а ваш гнев проистекает от вашего восприятия этих физических действий. Однако мне это кажется бессмысленным, потому что «волнующий факт» сжатия кулаков не может появиться изначально, а только после того, как ваш мозг воспринял, что вас оскорбляют. Тем не менее Джеймс утверждает, что подобные беглые мысли не могли бы сами по себе производить такой сильный эффект.

И тем не менее я утверждаю, что все эти реакции начинаются у вас в мозгу до того, как тело на них реагирует, вызывая этот самый «импульс к стремительным действиям».

Выражения ярости, описываемые Джеймсом (включая сжатие зубов и покраснение лица), могли служить в древние времена для устрашения или отпугивания человека или зверя, на которого была направлена ярость. В самом деле, любое внешнее выражение внутреннего состояния может повлиять на то, как думает кто-то другой. Это позволяет предположить, что именно мы имеем в виду, когда используем самые распространенные слова для обозначения эмоций; они относятся к разновидностям психических состояний, которые производят внешние сигналы, делающие наше поведение более предсказуемым для окружающих. Таким образом, для наших предков эти телесные проявления служили полезными способами передачи таких «первичных» эмоций, как гнев, страх, грусть, отвращение, удивление, любопытство и радость.

Лицо и тело здесь также выступают в роли простейшего мнемонического устройства: сами состояния могут быстро развеяться, а телесные проявления помогают их поддерживать, отсылая сигналы обратно в мозг. Ведь без подобных петель обратной связи «разум – тело» те самые «холодные и нейтральные» психические состояния, на которые ссылался Уильям Джеймс, возможно, не успеют вырасти в крупномасштабные каскады. Иными словами, внешние проявления гнева могут не только послужить запугиванию врагов, но и продержать вас в состоянии страха достаточно долго, чтобы выполнить какие-то действия, направленные на спасение вашей жизни.

Например, на вашем лице может отразиться ужас – даже когда поблизости никого нет – при осознании того, что вы забыли запереть дверь, или выключить духовку, или обнаружили, что что-то, во что вы верили, оказалось ложью. В конце концов, вам нужно оставаться в живых, и поскольку тело всегда у вас под рукой, логично, что мозг использует его как полезное внешнее хранилище памяти.

В юности нам бывает сложно подавить подобные внешние выражения, но постепенно мы учимся контролировать большинство из них – по крайней мере в какой-то степени, поэтому наши соседи не всегда понимают, что мы чувствуем.

У нас есть много имен для эмоциональных состояний, в то время как большинство других наших способов мышления (как, например, тех, которые описаны в разделе 7.4) вообще не имеют широко используемых названий – возможно, потому что мы так и не разработали подходящих методов их классификации. Однако вот один древний, но все еще полезный способ отличать те психические состояния, которые мы обычно описываем как эмоциональные:

В современной версии этого определения некоторые психологи говорят о «валентности», которая характеризует степень, в которой отношение человека к чему-либо является в общем положительным или отрицательным [Ортони, 1988]. Существует еще одна популярная теория, которая рассматривает эмоции и мысли как комплементарные. Примерно так же, как цвет и форма объекта могут меняться независимо друг от друга, мы можем представлять, что каждый предмет (или идея) имеет какие-то нейтральные характеристики, которые определенным образом «окрашиваются» дополнительными свойствами и делают его привлекательным, будоражащим или желанным – в противовес отвратительному, скучному или отталкивающему.

В более общем смысле наш язык и мысли окрашены противопоставлениями вроде «отрицательный – положительный» и «рациональный – эмоциональный». Подобные пары полезны в повседневной жизни, и сложно представить, как их можно было бы заменить, – точно так же мы не можем отказаться от мысли, что солнце садится и встает, хоть и знаем прекрасно, что на самом деле это происходит из-за вращения Земли.

В частности, преувеличение роли тела в эмоциях может привести к серьезным ошибкам восприятия. Сосредоточен ли талант пианиста в его пальцах? Видят ли художники талантливыми глазами? Нет: нет никаких доказательств того, что какие-то из этих частей тела могут самостоятельно думать; всем управляет исключительно мозг, как мы можем убедиться на примере таких людей, как Стивен Хокинг и Кристофер Рив.

Иногда вы целыми часами или днями работаете над какой-то проблемой, как Джоан над своим отчетом.

Но действительно ли Джоан «отложила в сторону» свои мысли – или они просто переместились в другие части ее разума? Вот как один великий математик описывает подобный опыт:

Большинство людей испытали бы разочарование, но Пуанкаре был настроен решительно:

Затем он описывает еще одно событие, в котором его мышление кажется гораздо менее сознательным:

Это позволяет предположить, что работа все еще продолжалась, но в скрытом виде, «на задворках сознания», пока неожиданно, словно «гром среди ясного неба», хорошее решение не «пришло в голову» Пуанкаре:

В эссе, откуда взяты эти цитаты, Пуанкаре делает вывод, что в процессе совершения открытий он, видимо, использовал метод, который обычно состоял из четырех стадий:

Первая и последняя из этих ступеней, судя по всему, включают в себя те виды процессов высокого уровня, которые мы охарактеризовали как высокорефлексивные, в то время как инкубация и озарение обычно происходят без осознания. В начале XX века и Зигмунд Фрейд, и Анри Пуанкаре оказались среди первых ученых, сформулировавших теории о «бессознательных» целях и процессах. Пуанкаре предложил более четкие их описания (хоть и в применении исключительно к математике). Вот некоторые из его мыслей об этих четырех ступенях решения сложных задач.

Подготовка: Чтобы подготовиться к решению определенной задачи, надо первым делом «очистить разум» от других целей. Например, забыть о своих проблемах с помощью прогулки или найти более тихое место для работы. Также можно попробовать «сосредоточиться» сознательным усилием, например: «Время сесть и начать составлять план» или «Мне нужно сконцентрироваться на этой задаче». И так как невозможно решить сложную задачу сразу, придется разделить ее на части меньшего размера, чтобы начать обдумывать, какие из них представляют наибольшую важность.

Конечно, это не решит проблему. Вместо этого, как сказал Пуанкаре: «Ценой всех моих усилий я добился лишь того, что лучше понял, в чем состоит трудность проблемы». Тем не менее эта стадия поможет достичь прогресса, потому что до того, как вы начнете что-то решать, вам нужно найти правильные способы репрезентации условий – точно так же, как нужно опознать кусочки пазла, прежде чем его складывать. И пока вы не поймете, как взаимодействуют между собой эти кусочки, вы будете тратить время на составление бессмысленных комбинаций. Как сказал поэт и критик Мэттью Арнольд,

Другими словами, слепого метода «проб и ошибок» часто недостаточно – нужно устанавливать ограничения, которые помогут определить подходящие варианты действий.

Инкубация: Как только «бессознательное» оказывается в состоянии готовности, оно начинает рассматривать большое количество комбинаций, ища способы объединить фрагменты так, чтобы они удовлетворили заданным требованиям. Пуанкаре задавался вопросом о том, как именно мы это делаем – посредством очень обширного, но бездумного поиска или более целенаправленно?

Другими словами, Пуанкаре задается вопросом: насколько избирательны наши бессознательные мысли? Исследуем ли мы огромное количество комбинаций или размышляем над более тонкими деталями, но в меньшем количестве? В любом случае, когда мы находимся в стадии инкубации, нам нужно отключить достаточное количество привычных Критиков, чтобы система не отвергла слишком много гипотез. Однако мы все равно до сих пор почти ничего не знаем о том, как именно наш мозг производит подобный поиск – и почему некоторым людям удается это намного лучше, чем остальным.

Озарение: Когда должна заканчиваться инкубация? Пуанкаре предполагает, что она продолжается, пока не формируется некая структура, «элементы которой настолько гармонично расположены, что разум может воспринять их цельность без различения деталей». Но как этот подсознательный процесс распознает, что нашел многообещающую перспективу?

Он делает вывод, что эта способность распознавать многообещающие закономерности, судя по всему, включает в себя такие элементы, как симметрия и постоянство:

Пуанкаре больше практически не пишет о том, как работают эти детекторы «изящества», поэтому нам нужно больше идей о том, как мы распознаем эти признаки успеха. Некоторые из них могут быть отсортированы обычными алгоритмами подбора. Также в ходе Подготовки мы отбираем несколько специализированных Критиков, способных распознавать прогресс в ходе решения нашей проблемы, – и оставляем их в активированном состоянии на весь период Инкубации.

Проверка: Мы часто слышим совет доверять своей «интуиции» – то есть идеям, которые приходят к нам неизвестно откуда. Но Пуанкаре настаивает на том, что этим «откровениям» не всегда можно верить:

Другими словами, бессознательное может совершать глупые ошибки. И действительно, позже Пуанкаре предполагает, что у него не получается разобрать мелкие детали, – поэтому, когда Озарение предлагает решение, ваша Проверка может обнаружить, что это решение имеет дефекты. Но если оно только отчасти неверно, необязательно начинать с самого начала – как следует все обдумав, вы, возможно, сможете исправить неверную часть, не меняя все остальное в этом частичном решении.

Я считаю схему Пуанкаре очень правдоподобной, хотя мы, безусловно, используем и другие методы. Однако многие мыслители считают, что процесс творческого мышления нельзя объяснить вообще никаким способом – поскольку не могут поверить в то, что мощные, яркие озарения могут появляться благодаря исключительно механическим процессам: эти мыслители скорее видят тут особые, таинственные таланты. Более того, некоторые теоретики подвергают сомнению само существование подобной бессознательной обработки информации. Инженер Пол Пльсек подвел итог всем этим возражениям:

После Пуанкаре подобные модели мышления предлагали и другие теоретики: Хадамард в 1945-м, Кестлер в 1964-м, Миллер в 1960-м, Ньюэлл и Саймон в 1972-м (последние двое – скорее в компьютерных терминах). Возможно, самым углубленным исследованием способов генерировать новые идеи стало исследование Патрика Ганкела (2006).

Во всех этих моделях каждая новая идея подвергается проверке с помощью активации соответствующих Критиков. Затем, если результат все еще содержит недостатки, вы можете применить такие же циклы к каждому кажущемуся огреху. В любом случае, по моему мнению, термин «творческая изобретательность» обозначает не просто способность производить совершенно новые концепции – ведь для того, чтобы новая идея оказалась нам полезной, она должна быть совместима с теми знаниями и умениями, которыми мы обладаем, то есть не слишком сильно отличаться от идей, которые нам уже знакомы.

Мы обычно воспринимаем мышление как независимый процесс, происходящий в отдельно взятом разуме. Однако некоторые люди отлично генерируют новые идеи, в то время как у других лучше получается их оттачивать, и когда из таких людей подбираются пары и вступают в сотрудничество, могут случаться чудеса. Говорят, что поэзия Т. С. Эллиота многим обязана редактуре Эзры Паунда, а Салливан наиболее вдохновенную музыку писал на либретто Гилберта. Еще один пример такого сотрудничества можно увидеть в автобиографиях Конрада Лоренца и Нико Тинбергена, составленных ими для церемонии получения их совместной Нобелевской премии.

Для многих людей мышление и обучение – по большей части социальные занятия, и многие идеи этой книги родились из дискуссий с учениками и друзьями. Некоторые из этих отношений оказались продуктивными благодаря комбинации талантов в разных областях. Однако существуют и пары партнеров с примерно одинаковыми навыками – и, возможно, самые главные из них – это эффективные приемы, не позволяющие друг другу зайти в тупик.

Процессы, описанные Пуанкаре, включают в себя циклы поисков и проверок, с помощью которых проблемы решаются в течение часов, дней и даже лет. Однако в ходе повседневного мышления мы часто задумываемся о чем-то лишь на несколько секунд, иногда даже меньше. Возможно, такие случаи тоже начинаются с зарождения идей, продолжаются отбором самых многообещающих и разбором их недостатков!

Представим себе, что типичный случай повседневного мышления начинается с короткой фазы «микромании», которая порождает несколько идей. Затем можно поискать в них недостатки в ходе недолговременной «микродепрессивной» фазы. Все это происходит так быстро, что ваши рефлексивные системы даже не замечают, и затем каждый «микроцикл» будет казаться всего лишь проявлением повседневного мышления – а весь процесс мышления выглядеть гладким, плавным, равномерным потоком[97].

Качество каждого такого способа мышления будет отчасти зависеть от того, сколько времени потрачено на каждую фазу. Например, когда человек склонен к «скептицизму», он может сократить фазу «Инкубации» и потратить больше времени на «Проверку». Но если что-то пойдет не так с контролем над продолжительностью этих фаз, некоторые из них (как мы упоминали в разделе 3.5) могут затянуться так надолго, что будут считаться симптомами маниакально-депрессивного расстройства.

Что бы вы ни делали, ваше внимание порой привлекают другие соблазны. Большинство подобных отвлекающих факторов можно игнорировать, но не в том случае, когда дело, которым вы занимаетесь, прерывается само – потому что сначала нужно достичь одной из его подцелей или потому что вам приходится разбираться с каким-то другим чрезвычайным обстоятельством. В таком случае вам придется поставить на паузу то, чем вы занимались, и переключиться на какой-то другой способ думать, который может потребовать использования других ресурсов или областей знаний.

Но как после разрешения ситуации вернуться к изначальному заданию без необходимости начинать все с нуля? Чтобы это сделать, вам потребуется воссоздать некоторые аспекты своего предыдущего состояния разума, включая такие компоненты, как:

Это означает, что нашей модели разума нужно место, чтобы хранить различные виды контекстуальных знаний. В ином случае каждую «цепочку мыслей» было бы невозможно восстановить после любого вмешательства. В просто устроенном мозге, возможно, достаточно было бы хранить только одно подобное воспоминание. Однако разум, планирующий на несколько шагов вперед или работающий с разветвленными деревьями подцелей, должен уметь быстро переключаться между несколькими разными наборами контекстов, так как каждая ступень или подцель может потребовать разных способов репрезентации своего текущего состояния. Таким образом, по мере усложнения человеческого разума нам пришлось выработать больше механизмов, чтобы все эти процессы могли отслеживать разные контексты.

Народная психология просто считает, что все это хранится в нашей «кратковременной памяти», словно мы можем положить подобные вещи в коробку – и доставать оттуда, когда захочется. Однако этот образ слишком прост, ведь мы знаем, что разные части мозга каждого человека отвечают за разные виды памяти: иногда мы их классифицируем под такими названиями, как «сенсорная», «эпизодическая», «автобиографическая», «семантическая», «декларативная» и «процедурная». В разделе 8.7 будет рассказано о некоторых возможных формах хранения подобных видов памяти, но на текущий момент мы все еще почти ничего не знаем о структурах, которые на самом деле использует человеческий мозг. Так что здесь просто проигнорируем подобные детали и представим себе, что все эти записи хранятся в разных частях того, что мы будем называть Контекстной коробкой (context box)[98].

Если вы спросите Джоан, о чем она думала во время эпизода, описанного в разделе 7.1, она может упомянуть уборку. Дальнейшие расспросы могут выявить, что она представляла себе несколько изменений, которые собиралась сделать, – и, чтобы иметь возможность переключаться между ними, она должна была уметь хранить и извлекать разные виды структур, которые описывают:

Это означает, что контекстная коробка Джоан для «уборки» должна отслеживать различные аспекты этого задания:

Также, конечно, есть и другие темы, которые были у нее «на уме» в течение более длительного периода времени, поэтому ей понадобится удерживать в голове несколько подобных контекстов, и не только на разных уровнях, но и в разных психических плоскостях.

Зачем нужны такие сложные системы для отслеживания контекстов? Нам кажется совершенно естественным, что после того, как мы на что-то кратко отвлеклись (ответили на вопрос или подобрали какой-то предмет, который уронили на пол), мы обычно возвращаемся к предыдущему состоянию, не испытывая необходимости начать все сначала. То же самое происходит, когда мы прерываем сами себя, чтобы достичь какой-то подцели, или выполнить определенное задание, или на какое-то время применить другой способ думать.

Когда мы отвлекаемся ненадолго, это не вызывает больших проблем, потому что бо́льшая часть наших ресурсов остается в активном состоянии. Однако более масштабное изменение может вызвать больше проблем и вылиться в пустую трату времени и замешательство. Так что, по мере разработки все большего количества способов думать, мы также разработали механизмы для более быстрого возвращения к предыдущим контекстам. Рисунок ниже начинает сводить воедино все эти идеи, иллюстрируя систему, в которой существуют сходные структуры для разных уровней и плоскостей.

В повседневной жизни все эти функции работают настолько автоматически, что мы почти этого не замечаем и, если нас спрашивают, как мы это делаем, говорим о «кратковременной памяти». Однако любая хорошая теория, объясняющая принцип работы этих механизмов, должна также отвечать на следующие вопросы.

Как долго хранятся недавние записи и как мы освобождаем место для новых? На этот вопрос должно быть больше одного ответа, потому что разные части мозга должны работать в какой-то степени по-разному. Некоторые воспоминания могут быть постоянными, а другие – быстро исчезать, если только их не получится «освежить». Также какие-то записи сотрутся, если их хранить в «месте» с ограниченным объемом, потому что каждая новая будет заменять одну из тех, что там уже находились. Одна из причин, по которой современные компьютеры так быстро работают, заключается в том, что каждый раз, когда информация создается или снова извлекается, она сначала хранится в «кэше» – месте, специально разработанном для особо быстрого доступа к этой информации. Затем, каждый раз когда кэш переполняется, самые старые записи в нем стираются – после их копирования в более постоянные места хранения, имеющие больший объем.

Как некоторые воспоминания превращаются в постоянные? Есть свидетельства, что превращение кратковременных воспоминаний в долговременные занимает от нескольких часов до нескольких дней. Большинство предыдущих теорий подразумевало, что записи становятся более долгосрочными благодаря частым повторениям.

Однако мне кажется более вероятным, что новые воспоминания недолгое время хранятся в месте, похожем на компьютерный кэш, а затем постепенно в других областях нашего мозга создаются более постоянные версии (см. раздел 8.4).

В любом случае некоторые воспоминания, судя по всему, хранятся всю жизнь. Однако это может быть иллюзией, потому что, возможно, их требуется время от времени «освежать». Таким образом, когда вы воссоздаете в уме воспоминание о детстве, у вас часто появляется ощущение, что вы какое-то время назад уже вспоминали об этом, поэтому сложно сказать, что именно вы извлекаете сейчас – оригинальную запись или более позднюю ее копию. Что еще хуже, сейчас имеются убедительные доказательства того, что эти записи могут меняться в то самое время, как вы их «освежаете»[99].

Как мы извлекаем старые воспоминания? Мы все знаем, что наши воспоминания часто нас подводят – как в случае, когда мы пытаемся вспомнить какие-то важные детали, но обнаруживаем, что записи о них уже исчезли – или, во всяком случае, недоступны для извлечения в данный момент. Очевидно, что, если от записи не осталось и следа, бесполезно вести дальнейшие поиски. Тем не менее у нас зачастую получается найти какие-то зацепки, которые мы используем для реконструкции воспоминаний. Вот очень старая теория, объясняющая, как это происходит:

Другими словами, как только вы смогли объединить несколько фрагментов, вы сможете реконструировать воспоминания в гораздо большем объеме,

Августин вскоре перешел к другим вопросам и завершил свое обсуждение сущности памяти печальным вопросом: «Кто же выяснит это в будущем?» Но прошло более тысячи лет, прежде чем в теориях о работе памяти был достигнут значительный прогресс.

Сколько мыслей одновременно может быть в голове? Сколько чувств можно чувствовать одновременно? На сколько разных объектов или идей можно одновременно «обращать внимание»? Сколько контекстов могут быть активными одновременно в вашей контекстной коробке? Сколько умственных усилий вы можете осознавать и в какой степени?

Ответы на эти вопросы зависят от того, что мы подразумеваем под терминами «осознавать» и «внимание». Обычно мы думаем о «внимании» как о положительном явлении и высоко ценим людей, которые могут «концентрироваться» на чем-то определенном, не отвлекаясь на все остальное. Однако «внимание» также можно воспринимать отрицательно: не все наши ресурсы могут одновременно функционировать, поэтому количество тем, на которые можно параллельно размышлять, всегда ограничено. Тем не менее мы можем научиться преодолевать по крайней мере некоторые из этих встроенных ограничений.

В любом случае в высокоуровневом мышлении человек способен поддерживать лишь несколько «цепочек мыслей», прежде чем окончательно запутается. А вот на низших, реакционных уровнях мы осуществляем гораздо большее количество действий. Представьте, что вы расхаживаете по комнате, разговариваете с друзьями – и при этом держите бокал вина[102]:

Все это происходит во время движения, и ничто, судя по всему, не требует большого количества размышлений, хотя десятки процессов наверняка задействованы для того, чтобы не дать пролиться жидкости, и сотни – для того, чтобы перемещать ваше тело. При этом очень немногие из этих процессов осознаются вами, пока вы разгуливаете по комнате. Возможно, потому что они действуют в разных сферах (или отдельных участках мозга), ресурсы которых не вступают в противоречие с темой, на которую вы активнее всего «думаете».

Примерно то же самое применимо к языку и речи. Вы редко даже в малейшей степени осознаете, что заставляет вас выдать обычный заурядный ответ на какие-то слова приятеля – или какие идеи вы выбираете для трансляции этого ответа, – и столь же мало понимаете работу процессов, которые группируют слова во фразы, гладко прилегающие одна к другой. Все это кажется таким простым и естественным, что вы не задумываетесь, каким образом ваша контекстная коробка отслеживает, что́ и кому вы уже сказали.

Каким образом ограничивается количество контекстов, которые человек может быстро включить и выключить? Вот одна очень простая теория: каждая контекстная коробка ограничена в размерах, поэтому в ней есть определенное количество места для хранения информации. А вот предположение еще лучше: каждая из хорошо разработанных плоскостей нашего разума требует отдельной контекстной коробки. Таким образом некоторые процессы в каждой из этих плоскостей могут работать сами по себе, не вступая в конфликты, пока им не приходится сражаться за одни и те же ресурсы.

Например, вам легко одновременно идти и говорить, потому что при этом используются совершенно разные наборы ресурсов. Однако гораздо труднее одновременно говорить и писать (или слушать и читать), потому что обе задачи конкурируют за одни и те же языковые ресурсы. Подозреваю, подобные конфликты могут усугубляться, если вы начнете думать, о чем вы думаете, потому что каждое подобное действие меняет в контекстной коробке именно тот ресурс, который отслеживает ход ваших мыслей.

На высших рефлексивных уровнях наши мысли могут сильно варьироваться по шкалам времени и пространства, от «Я держу этот бокал» до «Я математик» и даже «Я – человек, живущий на Земле». Человеку при этом может казаться, что он думает обо всем этом одновременно, но я подозреваю, что на самом деле эти мысли постоянно сменяют друг друга, а наше ощущение одновременности происходит от «иллюзии имманентности», описанной в разделе 4.1, поскольку содержимое различных наших контекстных коробок находится в столь быстром доступе.

Что бы вы сейчас ни делали, вы могли бы выбрать другие варианты, и о чем бы ни пытались сейчас думать, есть и другие вопросы, также требующие вашего внимания. Поэтому всех нас посещают следующие мысли и чувства:

Когда ни один из методов, которые мы перебрали, не работает – сколько нам еще упорствовать в достижении цели? Что именно определяет, когда пора остановиться – и потерять все, что мы вложили в попытки решить проблему? Мы всегда хотя бы отчасти беспокоимся о сохранности ресурсов (материалов, энергии, денег и друзей) – и каждый такой случай беспокойства, судя по всему, означает, что у нас есть некие Критики, определяющие, когда каждый ресурс оказывается в дефиците, и предлагающие способы его законсервировать или пополнить. Подобные Критики приводят нас к мыслям: «Я делаю слишком много дел одновременно», или «Я не могу позволить себе купить и то и другое», или «Я не хочу потерять дружбу с Чарльзом».

Самый простой способ сберечь время – отказаться от достижения целей, требующих слишком больших временны́х затрат. Но отказ от достижения целей зачастую входит в конфликт с вашими идеалами – как, например, в случае, если речь идет о работе, которую вы пообещали сделать. В этом случае у вас может возникнуть желание отказаться от этих идеалов и даже начать воспринимать их как помеху. Но совершение действий наперекор вашим высокоуровневым ценностям может привести к нарастанию каскада, который вы распознаете как напряжение, вину, смятение или страх, наряду со стыдом и унижением, о которых мы говорили в разделе 7.3. Таким образом, принятие подобных решений может привести вас в «эмоциональное» состояние.

Мне кажется, что существование единого «рационального» способа мышления – это миф. Человек всегда сравнивает разные цели и решает, какие следует продолжать преследовать, от каких стоит отказаться, а какие отложить, – а в достижении цели невозможно продвинуться, если не проявлять настойчивость в течение достаточно долгого времени. Это означает, что каждому способу мышления требуется хоть какая-то способность удерживать другие процессы от того, чтобы они смогли ему помешать, и в некоторой степени это можно осуществить, контролируя активность разных Критиков. В разделе 3.7 мы обсуждали некоторые причины, по которым не стоит удерживать всех Критиков в активном состоянии, и вот еще несколько вопросов, касающихся этой проблемы:

В ходе такого «мистического опыта» все может казаться вам чудесным, но обычно подобные откровения бледнеют, когда Критики включаются обратно.

Так как же определять, каких именно Критиков следует активировать? Иногда нам нужно сосредоточиться, но мы также должны оставить себе возможность реагировать на чрезвычайные ситуации – и все это позволяет предположить, что было бы слишком опасно иметь единую, централизованную систему, которая слишком жестко контролирует включение и выключение Критиков.

Как правило, переключения низкого уровня имеют более краткосрочные проявления – как в случае, когда один из ваших Критиков, отвечающих за строительство башни из кубиков, напоминает: «Держи локоть подальше, чтобы не опрокинуть башню». Это изменит вашу кратковременную тактику, не затронув общей стратегии, – и, даже если вы совершите ошибку, вы сможете исправить ее и вернуться к изначальному плану.

Однако ошибки высокого уровня ведут к крупномасштабным изменениям в стратегии – например, когда у вас появляются саморефлексивные мысли, заставляющие мрачно размышлять о том, что уготовило для вас будущее, или о ваших социальных связях, например: «У меня недостаточно самодисциплины», или «Мои друзья перестанут меня уважать», или «Мне не хватает навыков, чтобы решить подобную проблему. Возможно, стоит сменить профессию». Подобные процессы могут привести к крупномасштабным каскадам, которые люди называют «эмоциональными».

По большей части современные исследования в психологии концентрируются на том, как ведут себя группы людей, а не на конкретных способах, которыми мыслит отдельный человек. Другими словами – по крайней мере на мой взгляд, – эти исследования стали слишком много внимания уделять статистике. Меня разочаровывает эта тенденция, так как, в соответствии с моим взглядом на историю философии, гораздо больше информации было получено в ходе исследований Жана Пиаже, который на протяжении нескольких лет изучал развитие трех детей, или за тот период времени, когда Зигмунд Фрейд исследовал мышление весьма ограниченного количества пациентов.

Боюсь, противоположная опасность еще хуже, потому что статистический тип исследований может пропустить полезные представления о том, как работает мышление конкретного человека, – и таким образом не заметить небольшие, но жизненно важные детали. Например, когда психологи спрашивают: «Приводит ли пассивное наблюдение за насилием в кино к увеличению агрессивности людей в реальной жизни?», статистические исследования могут показать лишь небольшую корреляцию между этими двумя явлениями.

Однако это может привести к неправильному выводу, если мы предположим, что небольшая корреляция предполагает небольшое воздействие. Ведь небольшая корреляция может появиться и в том случае, когда два или более сильных воздействия перекрывают друг друга. Проблема заключается в том, что подобная информация может просто затеряться в статистическом исследовании, если в его ходе ученые не присмотрятся ближе и не продемонстрируют, как разные люди могут размышлять над одними и теми же типами ситуаций, используя при этом разные способы думать.

Мне кажется, что именно поэтому, хотя статистические методы были очень эффективны в ранних экспериментах с животными, они редко ведут к интересным новым идеям об уровнях, на которых могут мыслить только люди. И именно поэтому я хочу подчеркнуть, как важно попытаться классифицировать типы проблем, которые распознают именно люди, и способы мышления, которые мы разрабатываем. А также узнать, каким образом мы определяем, какие способы думать могут помочь разобраться с каждым из этих разных типов проблем. Вот несколько типов проблем низшего уровня:

Множество типов проблем возникает и на высших, более саморефлексивных уровнях:

Сходным образом каждый раз, когда мы переключаемся между разными способами мышления, нам также приходится переключаться между разными контекстами, например:

Все это позволяет предположить, что, если мы хотим лучше понимать высшие уровни человеческой мысли, нам нужно попросить исследователей – как в области искусственного интеллекта, так и в психологии – больше внимания уделять попыткам описания и классификации типов проблем, с которыми сталкиваются люди, способов мышления, которые используются, чтобы справиться с этими проблемами, и высокоуровневых структур, с помощью которых мы управляем своими психическими ресурсами. Нехватка качественных теорий в этой области может послужить ответом на вопрос, почему так много полок заставлено книгами из серии «помоги себе сам». Мне кажется, что это – показатель необходимости исследований и открытий в области функционирования нашего повседневного мышления:

Вот как Уильям Джеймс описывал, что происходит, когда он пытается думать:

В главе восьмой мы поговорим о качествах, на которых основывается находчивость человеческого мышления, а в главе девятой сделаем предположения о том, как все эти способности можно объединить в то, что мы называем разумом.

Мы все привыкли пользоваться механизмами более сильными и быстрыми, чем человек. Но прежде чем появились первые компьютеры, едва ли кто-то мог представить, что машина будет способна на нечто большее, чем просто выполнение одной конкретной задачи. Возможно, именно поэтому в продолжение своей мысли Декарт заявляет, что машине никогда не достичь той гибкости ума, которой обладают люди.

В более ранние эпохи также считалось, что между способностями людей и других животных существуют непреодолимые границы. Например, в «Происхождении человека» Дарвин замечает: «Многие авторы настаивают на том, что своими умственными способностями человек отделен от всех низших животных непреодолимым барьером». Однако, по мнению Дарвина, это различие – лишь две точки на одной шкале:

Затем он замечает, что «в особях каждого из видов интеллект может быть развит от абсолютного безумия до крайнего совершенства», и утверждает, что даже высшие формы человеческой мысли могли развиться на базе подобных вариаций, поскольку не видит некой определенной точки, в которой развитие столкнулось бы с неодолимым препятствием.

Тем не менее хотелось бы все же узнать больше о последовательности шагов, ознаменовавших переход от разума животных к разуму человека. На самом деле, еще существуют те, кто уверен, что такие изменения слишком сложны, чтобы их можно было добиться чередою мелких, но полезных изменений. Однако мне кажется, что большинству скептиков неизвестен один удивительный, но простой факт:

В частности, Алан Тьюринг продемонстрировал, как можно создать машину, которая умеет проверять описание любой другой машины, а затем интерпретировать это описание как правила для того, чтобы выполнять все функции этой другой машины[105]. Кроме того, в таком случае можно создать машину, запоминающую описания нескольких других машин, и далее, переключаясь между этими описаниями, универсальная машина сможет шаг за шагом делать все, что они умеют.

Иными словами, Тьюринг показал, как одна «универсальная машина» может использовать много разных способов мышления, и сегодня все современные компьютеры пользуются этой самой уловкой – сохраняют описания других машин. (На самом деле именно в этом и заключается суть «компьютерных программ».) Вот почему у нас есть возможность с помощью одного и того же компьютера организовывать встречи, редактировать тексты или посылать сообщения друзьям. К тому же после того, как эти описания сохраняются в самом компьютере, мы также можем написать программу для изменения другой программы, чтобы машина могла использовать эти новые программы для непрерывного расширения своих возможностей. Таким образом, очевидно, что границы, о которых говорил Декарт, являются не неотъемлемым свойством машин, а лишь результатом неэффективности прежних методов конструирования и программирования. Ведь пока не появились наши современные компьютеры, каждая созданная в прошлом машина знала только один способ выполнения своей задачи, тогда как человек, оказавшись в тупике, может выбрать альтернативную стратегию поведения.

Тем не менее многие мыслители все еще утверждают, что машинам никогда не достичь таких высот, как создание великих теорий или симфоний. Вместо этого они предпочитают приписывать подобные подвиги необъяснимым «талантам» или «одаренности». Однако эти способности покажутся менее загадочными, если мы поймем, каким образом наша находчивость может зависеть от способности к альтернативному мышлению. И действительно, каждая предыдущая глава этой книги рассказывала об одном из способов, которыми наш разум ищет альтернативы:

А в данной, восьмой главе рассматривается еще несколько дополнительных характеристик, делающих человеческий разум столь разносторонним:

В начале этой книги мы отметили, что нелегко думать о себе как о машине, поскольку мы никогда не встречали машины, которая понимала бы значения вещей. Как утверждают некоторые философы, причина в том, что машины – это просто материальные предметы, тогда как значения принадлежат миру идей, существующих вне физической плоскости. Однако в главе первой было высказано предположение, что мы сами накладываем это ограничение на свои машины, определяя значения настолько узко, что нам не удается выразить их разнообразие:

Чтобы показать, как именно подобные навыки делают человеческое мышление столь универсальным, для начала приведем примеры различных методов, которые мы используем для определения расстояния до предметов.

Когда вам хочется пить, вы ищете какой-нибудь напиток и, если заметите рядом чашку, можете просто протянуть руку и взять ее – но если чашка далеко, вам придется подойти к ней. Но откуда вы знаете, до чего можно дотянуться? Наивный человек не увидит в этом абсолютно ничего сложного, ведь «вы просто смотрите на предмет и видите, где он». Но когда Джоан заметила автомобиль в разделе 4.2 или взяла книгу в разделе 6.1, откуда она знала, на каком они расстоянии?

В первобытные времена людям необходимо было определять, насколько близко подобрался хищник; сегодня нам нужно лишь понимать, хватит ли нам времени, чтобы перейти дорогу, – но, тем не менее, от этого тоже зависит наша жизнь! К счастью, каждый из нас знает множество разных способов оценки расстояния до предметов.

Например, вам известно, что обычная чашка размером примерно с ладонь. Поэтому, если чашка занимает столько же места, сколько протянутая к ней ладонь, это значит, что вы можете дотянуться до чашки с того места, где стоите. Точно так же вы можете определить, насколько далеко находитесь от стандартного стула, поскольку уже знаете его приблизительные размеры.

Однако, даже если размер предмета вам неизвестен, существуют другие способы оценить его удаленность от вас. Например, если предположить, что перед вами две вещи одинакового размера, то та, которая выглядит меньше, находится дальше. Конечно, это предположение может оказаться неправильным, если один из этих предметов – небольшая модель или игрушка. Также, когда один предмет заслоняет другой, то тот, который сверху (или спереди), должен быть ближе к вам вне зависимости от его кажущейся величины.

Пространственную информацию можно также извлечь из того, каким образом освещены или затенены поверхности предмета, а также из перспективы и окружения предмета. Опять же, такие подсказки иногда вводят в заблуждение; изображения двух блоков справа внизу идентичны, однако фон дает понять, что они имеют разные размеры.

Если вы предполагаете, что два предмета лежат на одной и той же ровной поверхности, то тот, который кажется выше, лежит дальше. Кроме того, предметы с мелкозернистой текстурой кажутся более удаленными – как и предметы, очертания которых выглядят расплывчатыми.

Также о расстоянии до предмета можно судить по разнице между тем, как его видит каждый из ваших глаз, – либо по углам между двумя изображениями, либо по небольшим «стереоскопическим» различиям между этими слегка разными изображениями.

Кроме того, если объект движется, то чем ближе он к вам, тем быстрее будет двигаться. Вы также можете прикинуть его масштаб по изменению фокусировки хрусталика вашего глаза.

Наконец, если оставить в стороне все эти перцепционные схемы, человек часто знает, где что находится, вообще не глядя, – потому что, если вы видели какой-то предмет в недавнем прошлом, его местоположение все еще остается у вас в памяти!

Каждую минуту бодрствования мы делаем сотни суждений о расстоянии и все же почти никогда не падаем с лестницы и не врезаемся лбом в дверь. Однако у каждого из способов оценки расстояния могут быть слабые места. Фокусировать взгляд есть смысл только на том, что близко, – а многие вообще неспособны это делать. Бинокулярное зрение действует на более дальней дистанции, но не все люди умеют совмещать изображения, полученные с двух глаз. Некоторые методы подводят, когда поверхность неровная, также не всегда можно судить по текстуре и расплывчатости. Знание распространяется только на предметы, которые вам известны; кроме того, предмет может иметь необычный размер, – однако мы почти никогда не совершаем фатальных ошибок, потому что у нас есть возможность использовать несколько разных методов.

Но если каждый метод имеет свои достоинства и недостатки, откуда люди знают, какому из них доверять? В следующих нескольких разделах мы обсудим, каким образом нам удается так быстро переключаться между множеством разных способов мышления.

Количество дел, которые человек может делать сразу, всегда ограничено. Можно одновременно касаться объекта, слышать и видеть его, потому что эти процессы используют разные участки мозга. Но совсем немногие из нас способны нарисовать две разные фигуры двумя руками одновременно – предположительно, это происходит из-за соперничества за ресурсы, которые способны делать только что-то одно.

Мы уже убедились, что чрезвычайно полезно знать разные способы достижения одной и той же цели. Однако необходимость переключаться могла бы замедлить нашу реакцию, если бы мы не умели делать этого быстро. В данном разделе будут описаны некоторые механизмы, которые наш мозг может использовать для почти мгновенного переключения.

Скажем, читая в разделе 6.1 «Чарльз дал книгу Джоан», вы можете рассматривать «книгу» в разных плоскостях – например, как физический объект, как собственность или как хранилище знаний. Однако при переключении между этими плоскостями одно и то же предложение расскажет вам три разные истории, поскольку «Джоан» из точки в пространстве превратится в получателя подарка, а затем в человека, который, вероятно, прочитает эту книгу. Более того, вы переключитесь между этими значениями так быстро, что почти не заметите этого[107]. В разделе 6.1 мы ввели термин «паналогия», служащий для описания схемы, в которой соответствующие характеристики разных значений связаны с одними и теми же частями единой более крупной структуры.

Точно так же вы можете думать об автомобиле как о транспортном средстве, о сложном механизме или о ценной собственности, а город можно рассматривать как место, где живут люди, как сеть социальных служб или как объект, которому требуется вода, пища и энергия. В главе девятой высказывается предположение, что всякий раз, думая о своем «Я», мы на самом деле размышляем о паналогии психических моделей себя самих.

Ту же технику можно использовать для понимания сложных визуальных образов. Например, входя в комнату, вы всегда ожидаете увидеть стену напротив двери, но знаете, что не увидите саму дверь, через которую вошли в комнату.

Теперь подойдите к западной стене, которая находится слева от вас, и повернитесь направо; вы окажетесь лицом к востоку.

Теперь вам видна южная стена, а западная находится у вас за спиной. И все же, хотя она сейчас вне поля зрения, вы не сомневаетесь, что она по-прежнему существует. Что мешает вам предположить, что южная стена только что возникла в пространстве или что западная на самом деле исчезла? Наверняка причина такова: вы все это время предполагали, что находитесь в обычной комнате, похожей на коробку. Поэтому, конечно же, в точности знали, чего ожидать: что все четыре стороны комнаты никуда не денутся.

Теперь задумаемся о том, что, когда вы перемещаетесь, каждый уже виденный до того предмет проецирует вам на сетчатку новое изображение – и все же вам не кажется, что они изменились! Например, хотя визуальная форма северной стены изменилась, вы по-прежнему видите в ней прямоугольник. Почему эти значения остаются прежними?[108] Точно так же вы видите образ стула, из которого следует, что он вроде бы повернулся вслед за вами, но обычно вы этого даже не замечаете, ведь ваш мозг знает, что переместились именно вы, а не стул. Кроме того, теперь вы видите дверь, в которую вошли, – и ничто из этого вас не удивляет!

Что, если повернуться теперь направо, к югу? Тогда северная стена и стул исчезнут, а западная стена снова покажется в поле зрения – как и ожидалось.

Вы постоянно делаете подобные прогнозы, абсолютно не осознавая, как ваш мозг справляется с потоком меняющихся образов: Откуда вы знаете, какие из предметов еще существуют? Какие из них в самом деле изменили форму? Какие действительно переместились на новое место? Откуда вы знаете, что все еще находитесь в той же комнате?

На самом деле наши глаза все время находятся в движении, поэтому картинку едва ли можно назвать постоянной[109]. Все эти факты, по-видимому, свидетельствуют о том, что еще до того, как войти в комнату, вы уже каким-то образом сделали немало предположений, что может вас там ожидать.

Что, если бы каждый раз, двинувшись, вы были бы вынуждены заново распознавать все объекты в поле зрения? Вам нужно было бы обо всем догадываться и искать доказательства для каждой гипотезы. При этом ваше зрение стало бы настолько невыносимо медленным, что вы оказались бы практически парализованы! Но очевидно, что этого не происходит, поскольку:

Ответ: нам не нужно постоянно «видеть» все эти вещи, потому что мы мысленно выстраиваем виртуальные миры. Послушайте одного из моих любимых нейробиологов:

Мы строим эти ментальные модели с такой легкостью, что нам не нужно спрашивать себя, как наш разум создает и использует их. Однако здесь нам требуется теория о том, почему, когда мы двигаемся, объекты вокруг нас как будто бы остаются на месте. При первом взгляде на три стены вышеупомянутой комнаты вы, возможно, построите вот такую их репрезентацию:

Однако еще до того, как войти в эту комнату, вы ожидали, что в ней будет четыре стены, – и уже знали, как репрезентировать «типичную комнату-параллелепипед с четырьмя стенами». Исходя из этого, вы «предположили по умолчанию», что ее грани, углы, потолок и пол будут частью более крупной неподвижной структуры, на которую не влияет угол вашего зрения. Другими словами, «реальность», которую мы воспринимаем, основана на ментальных моделях, в соответствии с которыми вещи обычно не меняют форму и не исчезают несмотря на то, что меняются их образы. Мы в основном реагируем на то, чего ожидаем, и наши репрезентации объектов чаще всего предполагают, что те никак не меняются по мере нашего передвижения[112].

При использовании подобной масштабной структуры вы можете, бродя по комнате, сохранять каждое новое наблюдение в одном из уголков этой относительно стабильной конструкции. Например, если вы запоминаете, что стул стоит у северной стены, а дверь является частью южной стены, то эти объекты получат фиксированную «ментальную локацию» – независимо от того, где вы находились, когда заметили их, – и останутся там же, даже когда будут скрыты от взгляда. (Что, конечно, может привести к определенным казусам, если их переместят без вашего ведома!)

Что касается зрения, это демонстрирует, как окружающее нас пространство кажется неизменным, когда мы видим его с разных точек – путем связывания характеристик в разных плоскостях со сходными ролями в более масштабной конструкции.

Совершенно новые идеи являются нам довольно редко; обычно мы модифицируем уже существующие или сливаем в одно разрозненные части нескольких старых. Ибо, прежде чем записывать в память что-то новое, вполне вероятно, вы вспомните о каком-то подобном предмете или случае и сможете, скопировав его, внести модификации в уже имеющуюся структуру. Это особенно полезно, потому что, если бы вы построили совершенно новую ментальную структуру, вам также понадобилось бы наладить будущий доступ к ней и связать ее с новыми или существующими навыками, необходимыми для ее использования. Однако если этот более старый предмет или инцидент уже входит в паналогию и вы добавляете новую концепцию как дополнительный листок, тогда она унаследует методы, с помощью которых извлекалась и применялась ваша прежняя идея.

Например, о стуле можно думать как о физической конструкции, состоящей из спинки, сиденья и ножек. Если смотреть с этой физической точки зрения, ножки стула поддерживают его сиденье и вместе те и другие поддерживают спинку. Однако на стул также можно смотреть как на возможность удобно устроиться. В этом случае сиденье предназначено для поддержки вашего веса, спинка служит опорой для спины, а ножки держат вас на высоте, оптимальной для комфортного отдыха.

Аналогичным образом вы можете считать тот же самый стул вашей собственностью, или произведением искусства, или примером плотницкого мастерства – и каждый из этих различных контекстов может повлечь за собой собственную репрезентацию стула. В таком случае, если окажется, что ваше текущее представление о стуле не имеет смысла, критики посоветуют вам переключиться на другую ментальную плоскость – и, если вы объединили сходные черты в паналогии, переключение будет происходить очень быстро.

Я подозреваю, что «заучивать» все эти навыки нам не нужно, потому что в процессе эволюции в архитектуре нашего мозга появились структуры, которые помогают связывать каждый новый фрагмент знаний с уже известными. Мы делаем это автоматически, поэтому нам кажется, что процесс вовсе не требует размышлений. Однако в разделе 8.5 утверждается, что в интеллектуальное научение вовлечено гораздо больше механизмов, чем предполагалось в большинстве старых психологических теорий.

Да, и мы постоянно совершаем такие «ошибки» – но парадоксальным образом они часто спасают нас от путаницы! Ведь если бы вы принимали каждый стул за нечто совершенно новое, он был бы для вас абсолютно бесполезен. Но если каждый новый стул напоминает вам о других стульях, то вы найдете ему множество применений.

Репрезентация знаний с помощью паналогий имела бы существенные преимущества. Паналогия служит для использования одной и той же структуры в нескольких разных целях путем изменения контекстов или плоскостей знаний, сохраненных в аналогичных «ячейках». Мы уже убедились, как это позволяет быстро переключаться между разными значениями одних и тех же объектов и как каждая такая точка зрения помогает преодолеть недостатки других. В общем и целом это был бы простой способ репрезентации самых разных метафор и аналогий. Все это заставляет меня предположить, что наш мозг, вероятно, хранит значительную часть житейских знаний в виде паналогий[113].

Много лет назад философ Дэвид Юм поставил вопрос о том, почему мы вообще способны чему-то учиться:

Иными словами, научение само по себе может функционировать только в достаточно единообразной вселенной. Но нам все же нужно спросить себя, как именно оно функционирует, и особенно важно разобраться в том, как учатся люди, ведь никакие другие существа неспособны усваивать такие объемы знаний. Более того, по сравнению с другими животными мы делаем это изумительно быстро – так что остановимся здесь на вопросе о том, каким образом у нас получается извлекать столь многое из одного-единственного опыта[115]. Вот случай, которым это можно проиллюстрировать:

Иногда людям тоже приходится долго практиковаться, но сейчас нам необходимо объяснить те случаи, когда мы учимся очень многому на примере одной-единственной ситуации. Существует, впрочем, теория, которая предполагает, что Джеку тоже нужно много повторений, просто он выполняет их с помощью «дрессировщика», живущего у него в голове, и применяет этого «дрессировщика» для обучения других ресурсов своего мозга – во многом так же, как он сам дрессирует своего питомца!

Для этого Джек, возможно, задействует процесс, подобный разностной машине из раздела 6.3. Он начинается с описания трюка, которое теперь хранится у него в «кратковременной памяти». Затем мысленный «дрессировщик» Джека должен скопировать это описание в какое-то другое, более постоянное место хранения, последовательно корректируя новую копию до тех пор, пока между этими краткосрочными и долгосрочными воспоминаниями не исчезнет малейшая существенная разница. Это можно сделать, внеся совсем небольшие изменения в процесс, описанный в разделе 6.3:

Разностная машина

Чтобы превратить все это в копировальную машину, мы можем просто дать ей задание менять второе описание, а не первое – пока структура в долгосрочной памяти не станет выглядеть так же, как в краткосрочной[116].

«Ментальный дрессировщик»

Конечно, если описание Джека состоит из большого числа деталей, то этот цикл корректировки копии потребуется повторить много раз[117]. Таким образом, наша теория создания новых долгосрочных воспоминаний предполагает, что в этом отношении люди подобны другим животным и им тоже нужны повторения. Однако мы редко это осознаем, по-видимому, потому что процесс идет в тех областях мозга, которых наше рефлексивное мышление не «видит».

Это вопрос экономии: объем краткосрочной памяти ограничен, потому что она использует энергоемкие ресурсы. Например, большинство людей может повторить список из пяти или шести пунктов, но, если их десять или более, мы начинаем искать блокнот. Предположительно, причина этого ограничения состоит в том, что каждое из наших «хранилищ» быстрого доступа включает в себя такое количество специализированных механизмов, что в каждый отдельный мозг их помещается лишь несколько штук. Таким образом, каждый раз, делая воспоминание более постоянным, мы теряли бы ценное краткосрочное хранилище!

Скорее всего, неслучайно современные компьютеры развивались аналогичным образом: на каждом этапе быстродействующие модули памяти стоили гораздо дороже, чем более медленные. Поэтому разработчики изобрели устройства, называемые кэшами; эти дорогостоящие быстродействующие устройства используются только для хранения информации, которая, вероятно, может вскоре понадобиться. Каждый современный компьютер имеет несколько таких кэшей, работающих на разных скоростях, и чем быстрее устройство, тем меньше его емкость, – и, по-видимому, то же самое происходит у нас в мозге.

Это бы объяснило известный факт: все, что мы узнаем, сначала хранится во временной памяти, и на то, чтобы создать более постоянное воспоминание, требуется час или даже больше[118]. Именно поэтому из-за удара по голове человек может забыть все, что произошло непосредственно перед несчастным случаем. Более того, процесс «переноса в долгосрочную память» иногда занимает целый день или дольше, и для этого может потребоваться значительный период сна [см. Стикголд, 2000].

Вот еще несколько вероятных причин того, почему эволюция решила отвести на формирование более долгосрочных воспоминаний столько времени и усилий.

Извлечение. После сохранения записи в памяти было бы бессмысленно прятать ее «в дальний угол», не предусмотрев способа ее извлечения оттуда. Это означает, что каждая запись также должна быть снабжена ссылками, которые активируют ее при необходимости (например, путем связывания каждого нового воспоминания с уже существующей паналогией).

Коэффициент релевантности. Воспоминание о том, как решить проблему, вряд ли особенно пригодится в будущем, если оно применимо только к одной ситуации. В разделе 8.5 мы обсудим несколько методов, которые могли бы служить для расширения сферы релевантности наших ментальных записей.

«Жилищная» проблема долгосрочных воспоминаний. Как «дрессировщику» найти в мозге место для копии, которую он пытается сделать? Как найти подходящие сети клеток, не потревожив связи и записи, которые нельзя стирать? Поиск места для новых воспоминаний наверняка сопряжен с немалым количеством ограничений и требований, и, возможно, поэтому создание постоянных записей занимает так много времени.

Копирование сложных описаний. Легко представить себе, как в памяти сохраняются простые списки символов или свойств, но мне еще не приходилось видеть правдоподобной схемы того, как мозг мог бы быстро создавать копии структур с более сложными связями. Вот почему в этом разделе мы предлагаем использовать последовательную схему, сходную по принципу работы с разностной машиной (в Минский, 1986, глава 22 высказывается предположение, что в вербальной коммуникации, скорее всего, задействована подобная же схема).

Слово «учиться» удобно использовать в повседневной жизни – но, если присмотреться внимательно, мы увидим, что оно включает в себя множество разных вариантов изменений в мозге. Чтобы понять, как развивается разум, необходимо получить представление о том, каким образом люди осваивают столь разные навыки: построить башню из кубиков, завязать шнурки, догадаться, что означает новое слово или о чем думают их друзья. Если мы попытаемся записать все способы, с помощью которых мы учимся новым вещам, список выйдет очень длинный и в нем будут, например, такие пункты:

В детстве мы учимся не только конкретным вещам, но и новым методам мышления. Тем не менее ни один ребенок не смог бы самостоятельно развить в себе уровень интеллекта, присущий взрослому. Поэтому, возможно, наш самый важный навык – это то, что мы учимся не только на собственном опыте, но и на основе того, что нам рассказывают другие.

Когда мы познакомились с Кэрол во второй главе, она как раз училась использовать совочек для перемещения жидкости. Но затем у нас появился вопрос – какие сопутствующие обстоятельства заслуживают признания за то, что у нее в конце концов все получилось:

Некоторые ранние теории процесса научения у животных основывались на схемах, в которых каждая награда за успех приводит к частичному «поощрению» определенных связей в мозгу животного, а каждое разочарование – к соответствующему ослаблению связей. В простых случаях это может помочь мозгу выбрать и распознать верные характеристики. Однако в более сложных ситуациях такие методы поиска релевантных данных уже не столь успешны, и вот тогда нам приходится включать рефлексию.

Иные теории научения предполагают, что оно заключается в создании и сохранении новых правил «если – действуй». Возможно, поэтому собаке Джека в разделе 8.4 понадобилось столько практики: например, каждый раз, когда она пыталась выполнить трюк, происходила небольшая корректировка «если» или одного из «действуй» – но корректировка сохранялась только в том случае, когда собака получала награду.

Простого добавления новых правил «если – действуй», возможно, хватит для обучения простым вещам, но даже это может потребовать принятия довольно сложных решений. Ведь любое новое правило «если – действуй», скорее всего, окажется неприменимым, если в пункте «если» будет слишком мало деталей (потому что тогда это правило можно будет применить к чему угодно) или слишком много деталей (тогда оно, возможно, больше никогда не пригодится, поскольку не бывает двух абсолютно одинаковых ситуаций). То же самое относится к пункту «действуй»; поэтому каждое новое «если» и «действуй» должно быть в достаточной степени абстрактным, чтобы его можно было применить в «похожем» случае – но не в слишком большом количестве непохожих. Иначе собаке Джека потребуется отдельное новое правило для каждого положения тела. Все это означает, что старыми схемами «поощрения» можно частично объяснить процесс научения у определенных животных – но этих схем едва ли хватит, чтобы разобраться, как люди учатся более сложным вещам.

Это возвращает нас к вопросу о том, как у людей получается так быстро учиться без нужды в повторении. Ранее мы предположили, что на самом деле оно нам необходимо, но это повторение мысленное и незаметное взгляду извне. Но здесь давайте рассмотрим еще одну теорию, согласно которой мы с помощью высокоуровневых процессов решаем, чему учиться в каждой конкретной ситуации. В таком случае, чтобы понять, чем вызван удачный исход, приходится задумываться над своими недавними мыслями. Вот некоторые из процессов, которые могут использоваться при назначении «коэффициента релевантности»[120].

Чем больше внимания вы уделите этим решениям, тем больше пользы извлечете из любой ситуации. Качество этих процессов можно даже считать важным аспектом «чемодана» характеристик, которые люди называют «интеллектом». Однако простая запись решений позволяет решать лишь относительно схожие задачи, тогда как регистрация того, как мы нашли эти решения, помогла бы нам разобраться с гораздо более обширным диапазоном ситуаций.

Например, если вам случилось победить, играя в шашки или шахматы, нет смысла просто записывать свои ходы, потому что вы вряд ли когда-нибудь снова столкнетесь с тем же положением фигур. Куда полезней будет разобраться в том, какие из ваших высокоуровневых решений помогли достичь выигрышной позиции. Вот замечание, которое сделал пятьдесят лет назад Аллен Ньюэлл:

Таким образом, когда вы наконец достигаете цели, вам необходимо отметить релевантность высокоуровневого метода, использованного для разделения этой цели на подцели. Вместо того чтобы просто сохранять решения задач, можно использовать каждый такой опыт для оттачивания стратегий поиска решений.

Нет четкого ограничения, как долго можно размышлять о причинах конкретного успеха. На самом деле, осознание иногда запаздывает на минуты, часы или даже дни; это говорит о том, что порой назначение коэффициента релевантности требует обширного поиска, который охватывает значительную часть разума.

Например, иногда нас «осеняет»: «Теперь я знаю, что надо делать!» или «До меня вдруг дошло, почему это сработало!». Но, как упоминалось в разделе 7.7, не следует полагать, что эти проблемы были решены в ту самую чудесную секунду – ведь мы не подозреваем о бессознательной работе, которая ей предшествовала. В таком случае эта секунда лишь отмечает ту точку, когда какой-то из ваших Критиков заявил: «Прошло уже так много времени, что пора прекратить – и выбрать ту из уже рассмотренных тактик, которая в данный момент кажется самой удачной»[121].

Обычно мы назначаем эти коэффициенты без особенной рефлексии, но время от времени, выполнив какую-то сложную задачу, человек может сказать себе: «Глупо было тратить столько времени, когда я с самого начала знал, что надо делать». Чтобы исправить это, он, возможно, создаст нового Критика или скорректирует того, который не подсказал ему путь к необходимому фрагменту знаний.

Однако такая рефлексия часто оказывается бесплодной, потому что разобраться, как нашлось решение, бывает труднее, чем решить саму проблему; причина в том, что мы недостаточно знаем о работе наших собственных психических процессов. Другими словами, наша способность к «интроспекции» ограничена; в противном случае не было бы необходимости в психологах. Поэтому для того, чтобы понять, как происходит процесс научения, необходимо больше исследований по теме того, как назначают коэффициенты релевантности маленькие дети, как у них развиваются более совершенные методы, как долго сохраняются такие процессы и в какой степени можно научиться их контролировать. В главе девятой мы также обсудим, как с назначением коэффициента релевантности могут быть связаны приятные ощущения.

Перенос навыков в другие плоскости. Каждому учителю знакомо разочарование, которое наступает, когда ребенок заучивает информацию, чтобы получить оценку, но так и не применяет выученное на практике. Почему некоторым детям удается «переносить» знания в различные сферы жизни, тогда как другим словно приходится заново усваивать одни и те же идеи для каждого отдельного случая?

Проще всего было бы заявить, что некоторые дети «более умные», – но это не поможет нам объяснить, как они используют свой опыт при создании полезных обобщений. Частично это может быть связано с тем, что у некоторых детей лучше получается выстраивать и использовать паналогии. Но кроме того, как мы только что видели, чем лучше мы можем описать каждое событие, тем большему научимся в каждом случае. И действительно, эти «более умные» дети, возможно, обучаются более эффективно, потому что научились рефлексировать (возможно, бессознательно) на тему того, как работают их процессы научения, а затем нашли способы усовершенствовать эти процессы. Например, такая рефлексия может помочь понять, какие аспекты конкретного опыта следует запомнить.

Вполне очевидно, что качество нашего научения должно во многом зависеть от того, насколько хорошо мы умеем назначать коэффициенты релевантности. Ведь это, вне всякого сомнения, один из процессов, которые мы используем при создании наиболее важных обобщений. Это означает, что людям, не освоившим этого умения, скорее всего, будет сложнее применять то, чему они научились, в новых ситуациях – психологи называют это переносом навыков[122].

В этом разделе мы обсудили, что для того, чтобы вынести больше пользы из каждой ситуации, нужно запоминать не лишние детали, а только те, которые имеют отношение к нашим целям. Более того, наши знания станут еще более глубокими, если мы воздадим должное не только финальному действию, которое привело к неудаче или успеху – и даже не только стратегии, которая привела к этому действию, – но и более ранним решениям, в результате которых мы и выбрали выигрышную стратегию. Несомненно, именно наша способность столь проницательно назначать коэффициенты релевантности лежит в основе того, что мы во многих аспектах превосходим своих родственников-животных.

Мы восхищаемся Эйнштейнами, Шекспирами и Бетховенами, и многие настаивают на том, что достижения этих гениев – следствие особого «дара», сущность которого неподвластна объяснению. Если это так, то машинам с ними никогда не сравняться, потому что (по крайней мере по распространенному мнению) в машине не может скрываться ничего подобного такой тайне.

Однако любой, кому повезет повстречать одного из тех людей, которых мы называем великими, заметит, что нет какой-то особенной черты, объясняющей их выдающиеся достижения. Вместо этого (по крайней мере, как мне кажется) мы обнаруживаем удивительную смесь обычных на первый взгляд ингредиентов[123].

В каждом из нас есть доля этих качеств, но мало у кого можно встретить их все, да еще развитые до необычайного уровня.

Вот статистический аргумент, опровергающий теории о том, что гениальность коренится в каком-то уникальном даре или характеристике:

Однако, даже если этот аргумент верен, он не проливает света на то, почему у этих конкретных людей развились столь многие из этих особенностей. Например, возможно, чтобы приобрести так много подобных качеств, необходимо сначала выработать необычайно эффективные способы научения. В любом случае существует множество убедительных доказательств того, что за многие из наших психических особенностей в значительной степени отвечает наследственность. Однако я подозреваю, что еще более важны последствия удачных ментальных происшествий. Например, большинство детей учится различным способам раскладывать кубики в столбики и в ряды, и если окружающие похвалят результат, дети, возможно, продолжат совершенствовать эти новые навыки. Затем некоторые из них также, возможно, начнут в игре учиться новым способам думать. Однако ни один внешний наблюдатель не способен видеть эти психические события, так что этим детям придется овладеть искусством хвалить самих себя! Это означает, что когда такой ребенок совершит нечто замечательное, посторонние не увидят ясной причины этого – и, скорее всего, опишут новоприобретенные навыки этого ребенка в таких терминах, как талант, одаренность, особенность или дар.

Психолог Гарольд Г. Маккерди высказал предположение, что существует еще одна «счастливая случайность», ответственная за исключительные черты у ребенка, и это – исключительные родители.

Также можно предположить, что выдающиеся мыслители выработали эффективные методы организации и применения изученного. Если это так, то, быть может, именно эти навыки «умственного управления» стоило бы в какой-то мере похвалить за то, что мы воспринимаем как творения гениального разума. Возможно, как только мы поймем это, то станем меньше времени уделять обучению конкретным навыкам и больше учить детей тому, как развивать в себе более мощные способы думать.

Многие явления кажутся волшебными, пока мы не выясним, что их вызывает. В данном случае нам по-прежнему очень мало известно о том, как работает наше повседневное мышление, поэтому было бы преждевременно утверждать, что между «традиционной» и «творческой» мыслью существует реальное различие. Тогда почему же мы так держимся за распространенный миф о том, что у наших героев наверняка есть необъяснимый «дар»? Возможно, эта идея влечет нас, потому что подразумевает следующее: если успешные люди рождаются с полным набором трюков в рукаве, то нам нет смысла винить себя в своих недостатках – а все эти художники и мыслители не заслуживают признания за свои достижения.

Этот раздел в основном был призван объяснить, почему одним людям приходит в голову больше полезных идей, чем другим. Но что, если мы изменим вектор и спросим теперь: отчего человек может стать менее находчивым? Вот один из процессов, способных ограничить рост разносторонности.

Таким образом, иногда проблема заключается вот в чем: для того чтобы выработать новый способ думать, вам, возможно, придется не раз испытать дискомфорт, который доставляют собственные болезненно неловкие действия. Итак, один из «секретов творческой плодовитости» может крыться в том, что необходимо научиться получать удовольствие от таких мучений! Мы поговорим об этом более подробно в главе девятой, когда перейдем к обсуждению авантюризма.

Что касается «творчества» – совсем несложно запрограммировать машину на создание бесконечного потока идей, которые раньше никогда не приходили никому в голову. Однако мыслителей, которых мы называем «творческими людьми», отличает не то, сколько новых идей они рождают – и даже не новизна этих концепций, – а умение выбирать, какие из этих идей стоит развивать. Это означает, что у творческих людей есть способы отсеивать (или, еще лучше, вовсе не генерировать) идеи, в которых чрезмерно много новаторства.

Воображать умеет каждый – все мы слышим, как в нашем разуме звучат слова и фразы. Мы представляем себе условия, которых еще не существует, а затем используем эти образы, чтобы предсказать последствия возможных действий. Наша человеческая находчивость по большей части основана на умении манипулировать ментальными репрезентациями объектов, событий и концепций.

Но что мы понимаем под репрезентацией? Я буду использовать этот термин для обозначения любой когнитивной структуры, которую можно использовать для ответа на определенный вопрос. Конечно, эти ответы будут полезны только в том случае, когда ваша репрезентация в достаточной мере походит на объект, о котором вы спрашиваете.

Иногда мы используем для репрезентации реальные физические объекты, например, когда ориентируемся в городе с помощью рисунка или карты. Однако, чтобы ответить на вопрос о событии в прошлом, необходимо использовать то, что мы называем воспоминаниями. Но что мы понимаем под этим словом? Каждое воспоминание должно представлять собой запись или след, оставленный каким-либо предшествующим событием, – и, конечно же, само событие записать невозможно; в лучшем случае вы можете сделать фрагментарные записи о части объектов, идей и отношений, связанных с инцидентом, а также о том, как это событие повлияло на ваше психическое состояние. Например, услышав «Чарльз дал Джоан книгу», вы можете репрезентировать это событие с помощью алгоритма, состоящего из правил «если – действуй – то»:

Однако вы наверняка также захотите репрезентировать свои знания о том, была ли эта книга подарком или дана на время, или о намерении Чарльза сделать так, чтобы Джоан оказалась у него в долгу, или о том, как были одеты люди, участвующие в этой сцене, или о значениях некоторых из сказанных ими слов. Так или иначе, обычно мы создаем для любого конкретного инцидента несколько разных репрезентаций. Например, наши записи могут включать следующее:

Зачем мозгу репрезентировать одно и то же событие таким количеством разных способов? Возможно, каждая плоскость мысли, которую вы использовали, оставила запись или след в одной из сетей мозга. Это позволит вам позже рассматривать этот инцидент с разных точек зрения, например используя вербальные рассуждения, или манипулируя ментальными диаграммами, или представляя жесты и выражения лиц вовлеченных в него людей.

Сегодня мы еще мало знаем о том, как наш мозг создает такие следы, как извлекает и «воспроизводит» их. Нам довольно много известно о поведении отдельных клеток мозга, но у нас пока нет связного объяснения того, как эти клетки организуются в более масштабные структуры, которые мы используем для репрезентации воспоминаний о прошлых событиях. Ведь несмотря на то, что, как мы убедились в 8.4, тут должны быть замешаны очень сложные процессы, их подробности настолько недоступны нашему анализу, что, как правило, мы можем лишь сказать, что «помним» кое-что из того, что с нами произошло.

Ранее в этой книге обсуждались некоторые из структур, которые могли бы использоваться для репрезентации такой информации. В следующем разделе мы поговорим еще о нескольких способах репрезентации знаний, а затем поразмышляем о том, как такие структуры могут быть организованы в мозге.

Что отличает нас от других животных? Одно из важных отличий состоит в том, что никакие другие животные не задают такие вопросы! Мы, люди, кажется, почти уникальны тем, что можем размышлять об идеях, как если бы они были объектами, или, говоря иначе, концептуализировать их.

Однако, чтобы изобретать новые концепции и использовать их, нам приходится репрезентировать эти новые идеи в структурных формах, которые мы храним в сетях своего разума, – поскольку ни один небольшой фрагмент знания не может иметь смысла, если не является частью какой-либо более крупной структуры, связанной с другими областями сети знаний. Но не столь важно, как именно устроены эти связи; компьютер можно сделать хоть из проводов и переключателей, хоть из шкивов, блоков и веревок; все, что имеет значение, – это то, как каждая часть меняет свое состояние в ответ на изменения в других частях, с которыми она связана.

Иными словами, знание состоит не из «идей», существующих как отдельные сущности, дрейфующие в эфире некоей ментальной вселенной. Конечно, часто полезнее представлять себе мысли и идеи как «абстрактные» – и репрезентировать их символами на схемах или предложениями в письменных текстах. Тем не менее, для того чтобы мысль или концепция возымели какой-либо эффект – например, чтобы рука сдвинула кубик, или чтобы речевой тракт издал звук, или чтобы вы подумали о своей следующей мысли, необходим какой-то физический инструментарий, изменяющий состояния и связи в структуре репрезентаций, хранящихся в вашем мозге.

В этом разделе рассматриваются некоторые современные идеи, использованные исследователями для репрезентации знаний в компьютерах, – а также некоторые еще не протестированные. Здесь не хватит места для того, чтобы углубляться в подробности, и, возможно, читателям, не интересующимся технической стороной вопроса, стоит пропустить этот раздел.

Возможно, самый привычный для нас способ репрезентации события – это история или сценарий, которые отражают последовательность событий во времени, то есть в виде рассказа или нарратива. Мы уже рассматривали подобные сценарии для предложения «Чарльз дал Джоан книгу», а также для плана Кэрол построить арку.

Конечно, не все процессы настолько линейны. Большинство компьютерных программ в основном состоит из последовательных действий, подобных этим, – но в некоторые моменты поток прерывается ответвляющимися «если», и тут скрипт может пойти в нескольких направлениях, в зависимости от определенных текущих условий. Тем не менее по завершении процесса его можно упростить и обобщить, указав только фактически пройденный путь, например: «Я пыталась построить арку из конструктора и обнаружила, что нужно сначала поставить опоры, а только потом класть верхушку», – здесь отсутствует всякое упоминание об отклонениях от курса и поисках вариантов, которые, несомненно, потребовались для достижения этого результата.

Каждый из элементов, упомянутых в истории или сценарии, отсылает к другим, более сложным структурам. Например, для понимания терминов вроде «Джоан» или «книга» в мозгу читателя должны уже иметься некие структуры или модели, которые их репрезентируют. При необходимости описать более мелкие подробности, такие как отношения между частями объекта, возможно, нам лучше выбрать виды структур, использованные в разделах 4.6 и 5.8 для репрезентации человека или материальной книги[124].

Каждая из этих так называемых семантических сетей представляет собой набор символов, которые связаны помеченными связями-соединениями. Они являются одними из самых универсальных форм репрезентации, поскольку каждая ссылка-связь может сама относиться к иному типу репрезентации. Семантическая сеть на рисунке ниже репрезентирует несколько видов отношений между различными частями трехэлементной арки.

Каждая из связей под названием «часть», «группа», «поддерживает» и «не касаются» ссылается, в свою очередь, на некую другую структуру, ресурс или процесс, которые можно использовать для более глубокого понимания того, что репрезентирует эта семантическая сеть. Например, ссылки, помеченные как «поддерживает», можно использовать для прогнозирования того, что верхняя деталь упадет, если мы уберем одну из тех, которые ее поддерживают.

Для репрезентации последствий действия удобно использовать пару семантических сетей, в которых отражаются произошедшие изменения. В разделе 5.8 мы рассмотрели, как можно представить себе, что вы заменили верхнюю часть арки, изменив всего одно имя или отношение на высоком уровне репрезентации – вместо того чтобы корректировать тысячи точек визуального изображения.

Термином «трансфрейм» мы называем пару репрезентаций ситуации до и после того, как произошло некоторое действие. В таком случае эффект последовательности действий можно репрезентировать, соединив трансфреймы в цепочку, сходную с историей или нарративом. Мы уже обсудили, как предложение «Чарльз дал Джоан книгу» можно репрезентировать пятью такими «фреймами», или «кинокадрами»:

Вот еще одна версия; она состоит всего из трех таких репрезентаций, но каждый ее фрейм, или кадр, сообщает нам новые подробности.

Использование фреймов для хранения житейских знаний

Я уже рассказывал о фреймах и трансфреймах в прошлых своих работах (Минский, 1974, и Минский, 1986), поэтому не буду здесь повторять все подробности. Однако стоит упомянуть несколько важных деталей использования таких структур. Трансфрейм репрезентирует последствия действия, описывая ситуации до и после того, как это действие было совершено, – но он также может включать в себя информацию о таких, например, общих моментах:

Например, «трансфрейм» для поездки Джоан из Бостона в Нью-Йорк мог бы иметь дополнительные «слоты», подобные изображенным ниже:

Этот фрейм включает в себя две семантические сети, описывающие ситуации «до» и «после» поездки, однако он также содержит много других ячеек, в которых хранится информация о том, когда, как и почему Джоан предприняла эту поездку. Но при этом, возможно, в них уже изначально содержались стандартные ответы на наиболее распространенные вопросы. Другими словами, ячейки наших фреймов могут «по умолчанию» содержать в себе немало информации, которую мы называем здравым смыслом.

Когда кто-то говорит «яблоко», вы, как вам кажется, моментально вспоминаете, что типичное яблоко растет на дереве, оно круглое и красное, размером примерно с человеческую ладонь, имеет определенные текстуру, запах и вкус, – а ведь между тем, как вы слышите слово, и тем, как все это всплывает в вашем сознании, почти нет временного зазора. В шестой и седьмой главах прозвучали вопросы о том, каким образом мозг настолько быстро вызывает в памяти такое количество необходимых в данный момент житейских знаний. Вот наша теория: причина отчасти в том, что каждый «слот» каждого из ваших фреймов уже заполнен наиболее распространенной или типичной информацией. И если у вас не появляется дополнительной информации, вы делаете предположение на основе этих данных.

Например, вы можете предположить «по умолчанию», что яблоко красное, – но, если вам известно, что это конкретное яблоко должно быть зеленым, вы замените «красный» на «зеленый» в цветовом слоте. Иными словами, стандартный слот описывает стереотип, содержащий «дефолтные» предположения, которые обычно оказываются верными, но которые вы можете с легкостью корректировать всякий раз, когда сталкиваетесь с каким-либо исключением[125].

Все взрослые знают миллионы таких вещей и считают их обыденными житейскими знаниями, но каждому ребенку требуется много лет, чтобы выяснить все нюансы того, как его трансфреймы ведут себя в разных условиях и разных плоскостях. Например, всем известно, что если вы переместите вещь в физической плоскости, то ее местоположение изменится, – но, если вы сообщите своему другу какую-то информацию, одно и то же знание будет теперь храниться в двух местах сразу. Точно так же, если вы услышите, что Чарльз подхватил книгу, вас это не удивит, потому что вы по умолчанию предположите самую обычную цель, с которой кто-то может что-то подхватить, – а именно, чтобы уберечь вещь от падения на пол.

Эта теория «дефолтных предположений» может помочь объяснить, как у нас выходит так быстро получать доступ к знаниям, основанным на здравом смысле: как только вы активируете фрейм, на многие вопросы, которые могли бы у вас возникнуть, ответ будет дан еще до того, как вы успеете их задать[126].

Предположим, вам в голову только что пришла хорошая идея, позволившая решить определенную сложную проблему – обозначим ее «П». Что вы должны извлечь из этого опыта? Например, можно сформулировать новое правило: Если проблема, с которой вы столкнулись, похожа на проблему П, то попробуйте решение, которое когда-то помогло решить П. Такое правило поможет вам решать проблемы, которые очень напоминают П, но будет менее полезно в случае менее похожих проблем. Однако если вы запомните, какой способ думать использовали при поиске решения, это, скорее всего, поможет в более широком диапазоне ситуаций.

Конечно, было бы непрактично сохранять в памяти полную копию состояния разума; однако желаемого эффекта все же можно добиться, научившись повторно активировать достаточное количество ресурсов, которые были активны в то время, когда вы нашли способ решения проблемы П. Для этого нужно создать новый Переключатель, настроенный на активацию только тех ресурсов, которые недавно были активны. Мы называем такую структуру К-линией (от англ. knowledge – знание). Подобная К-линия действует как своего рода «моментальный снимок» психического состояния, поскольку при активации приводит вас в аналогичное состояние.

Вот аналогия, иллюстрирующая работу K-линий:

Таким образом, K-линии заполняют разум идеями, которые могут оказаться релевантными для определенного типа проблемы или задачи, и делают они это, приводя вас в психическое состояние, родственное тому, которое в прошлом помогло выполнить аналогичную задачу.

Если мы хотим использовать эту новую K-линию для решения задач, подобных П, то такой Критик должен распознавать некую комбинацию из нескольких признаков П.

Однако если такой Критик будет включаться только при наличии всех особенностей П, то он может не распознать ситуации, несколько отличные от П. Поэтому каждый новый Критик должен регистрировать только те признаки, которые были релевантными – и по-настоящему полезными.

Это говорит о том, что, создавая новых Переключателей и Критиков – или, в более общем плане, всякий раз, научаясь чему-то, – необходимо стараться, чтобы то, что мы выучили, состояло в основном из по-настоящему полезных знаний. В следующем разделе «Назначение коэффициента релевантности» мы обсудим процессы, следящие за тем, чтобы приобретенные нами знания были актуальны.

Тут никакой проблемы нет, потому что активация K-линии не заставит вас полностью переключиться с текущего способа думать: одни ресурсы она отключает, а другие подключает, но многие из текущих ресурсов по-прежнему остаются активными. Так что теперь в вашем сознании функционируют два разных набора ресурсов: те, что связаны с вашими недавними мыслями, и те, которые были вызваны воспоминаниями. Если эти ресурсы совместимы, то оба набора будут функционировать одновременно, помогая решить проблему, над которой вы работаете. Затем вы сможете объединить остатки обоих наборов, сохранить их в качестве нового набора K-линий – и в результате создать переключатель для нового способа думать.

Что произойдет, если слишком много текущих ресурсов окажутся несовместимы с теми, которые попытается активировать К-линия? Один вариант действий – это отдать приоритет ресурсам К-линии, но эта политика может иметь неприятное побочное действие: если наши воспоминания столь мощно вызывают к жизни старое психическое состояние, что оно переполняет все наши мысли, мы можем потерять контроль над своими нынешними целями и разрушить все, чего только что добились. Другой вариант – обеспечить приоритет действующих агентов перед прошлыми, а третий – заглушить и те и другие.

Мой ответ заключается в том, что ни один из вариантов не будет идеален в каждом случае; мы называем находчивыми именно тех людей, которые умеют решать (с помощью высокоуровневых стратегий), какую политику лучше всего применять в различных ситуациях. Так или иначе, вне зависимости от используемой тактики, можно не сомневаться, что полученное в результате психическое состояние почти наверняка будет немного отличаться от состояния, в котором вы когда-то находились. Таким образом, каждая новая ситуация, скорее всего, обучит вас несколько новому способу думать – и если вам удастся сделать его «моментальный снимок», то у вас появится K-линия, отличная от всех предыдущих[127].

Также стоит отметить, что наши ментальные репрезентации почти никогда не «начинаются с нуля», потому что при создании каждой новой мы обычно используем более старые. Например, ваша репрезентация события «Чарльз дал Джоан книгу» почти наверняка будет опираться на существующие репрезентации Чарльза, Джоан и книги, сформированные ранее. Таким образом, услышав это предложение, ваш разум активирует множество ресурсов, которые уже использовались этими понятиями.

Соответственно, если вы попытаетесь создать единую К-линию, которая могла бы воссоздать это психическое состояние, такую линию необходимо будет подключить к сотням тысяч других ресурсов. Однако, поскольку большинство этих ресурсов вызваны К-линиями, которые вы уже создали для репрезентации Чарльза, Джоан и книги, вы могли бы добиться такого же эффекта, создав K-линию, которая ведет лишь к трем этим более старым репрезентациям. Когда вы позже активируете эту новую K-линию, этого, возможно, хватит, чтобы дать вам ощущение повторного переживания психического события, для репрезентации которого вы ее создали.

К-линия, прикрепленная к трем другим К-линиям

Давайте сравним два разных способа репрезентации распространенной концепции яблока – съедобного плода с красной, желтой или зеленой кожурой, с хрустящей беловатой мякотью и сладковато-терпким вкусом, растущего на деревьях, автохтонных для Евразии, и широко культивируемого в виде множества сортов.

На схеме сверху изображена семантическая сеть, которая описывает различные характеристики и отношения между различными аспектами или частями яблока. На схеме снизу показан пример того, что называется коннективистской сетью, – она также изображает некоторые особенности яблока, но не включает в себя никаких простых средств различения разных типов отношений; на ней есть только числа, которые показывают, насколько тесно эти характеристики «связаны». Здесь было бы слишком долго объяснять, как используются такие сети, и читатель может прочесть о них более подробно в работах, обозначенных в библиографии этой книги как Минский, 1988 и Минский, 1991. Несомненно, такие системы имеют множество практических применений, поскольку в них можно заложить возможность учиться распознаванию важных шаблонов – без какой-либо потребности в программировании со стороны человека.

Однако подобные числовые сети также имеют ограничения, которые мешают им рефлексировать; иногда эти числовые значения можно интерпретировать как корреляции или вероятности, но, поскольку они не несут никаких иных подсказок касательно того, что могут обозначать эти связи, другим ресурсам бывает чрезвычайно сложно использовать эту информацию. Проблема в том, что коннективистская сеть обязана сводить все отношения к одному числовому значению или «силе», и при этом не остается почти никаких следов того, как такое значение было достигнуто. Например, если вы видите только число 12, то не можете определить, значит ли оно 5+7, или 9+3, или 27–15, обозначает ли число людей в комнате или количество ножек стульев, на которых эти люди сидят. Если говорить кратко, числовые репрезентации мешают использованию высокоуровневых способов мышления. А вот семантические сети, наоборот, способны четко репрезентировать разные типы отношений (с помощью ярлыков, прикрепленных к каждому соединению).

Я упоминаю все это, поскольку, хотя и сыграл определенную роль в изобретении концепции коннективистской сети, ее популярность в последние годы, как мне кажется, препятствует поиску более высокоуровневых идей о психологическом механизме человеческого разума. На мой взгляд, сфера исследований житейского знания развивалась вплоть до 1980-х годов, когда наконец было признано, что для дальнейшего прогресса нам необходимо понять, каким образом мы получаем и организуем миллионы фрагментов житейских знаний. Эта перспектива показалась всем столь сложной, что большинство исследователей решили вместо этого заняться изобретением машины, которая смогла бы сама научиться всем знаниям, которые ей понадобятся, – иначе говоря, новой «машины-младенца», подобной тем, которые мы упомянули в разделе 6.2.

Некоторые из них и в самом деле научились делать кое-какие полезные вещи, но ни одной не удалось освоить высокоуровневые рефлексивные способы думать, и, как я подозреваю, главным образом потому, что они пытались репрезентировать знания с помощью численных выражений, а те не предусматривают для этих систем возможности создавать выразительные объяснения.

Не поймите меня неправильно, такие сети все же очень важны – поскольку, как мы увидим в разделе 8.8, можно с уверенностью предположить, что многие низкоуровневые процессы нашего мозга и в самом деле используют что-то вроде коннективистских сетей.

Мы постоянно сталкиваемся с двусмысленностями. Значение того, что вы видите, всегда зависит от ментального контекста. Это также относится и к событиям в вашем разуме, поскольку их смысл зависит от того, какие умственные ресурсы в тот момент активны[128]. Другими словами, ни один символ или объект не имеет значения сам по себе, потому что ваша интерпретация будет зависеть от ментального контекста, в котором вы находитесь. Например, услышав или прочитав слово «блок», вы можете подумать, что оно означает препятствие, строительный элемент, приспособление для перемещения тяжестей или защитный прием в спортивной игре. Какую же интерпретацию выбрать?

Разумеется, это будет зависеть от предпочтений, активных в вашем текущем ментальном контексте. Вам будет предложено выбрать из таких наборов альтернатив, как:

У многих таких контекстуальных характеристик есть общепринятые названия, но многие другие (например, запахи) их не имеют, точно так же как у нас нет обозначений для большинства вкусов и ароматов, жестов и интонаций, отношений и настроений. В свое время я предложил использовать для множества безымянных подсказок, которые окрашивают и оттеняют то, как мы думаем о вещах, термин «микронемы» (micronemes), а на схеме ниже приведены возможные механизмы, благодаря которым такие контекстуальные признаки могли бы влиять на многие из наших психических процессов[129]. Представьте, что мозг содержит в себе переплетение тысяч проволочных волокон, которые проходят через множество других структур, содержащихся внутри него, – так что состояние каждой из этих «микронем» может влиять на множество процессов:

Со стороны ввода предположим, что многие из ментальных ресурсов, такие как K-линии, фреймы или правила «если – действуй – то», способны влиять на состояние некоторых микронем. В таком случае текущее состояние ваших микронем может быть репрезентацией значительной части вашего текущего ментального контекста, и, если состояния этих волокон поменяются, пучки микронем передадут информацию множеству других умственных ресурсов – что будет частично менять ваши настроения, взгляды и состояния разума.

В приведенных выше разделах кратко описано несколько видов структур, которые мы могли бы использовать для репрезентации различных типов знаний. Однако у каждого из них есть свои собственные достоинства и недостатки, поэтому каждому могут понадобиться дополнительные связи, через которые они могли бы активировать другие типы репрезентаций. Это говорит о том, что нашему мозгу для объединения многочисленных способов репрезентации знаний нужна какая-то более крупная организация. Возможно, самая простая подобная компоновка имела бы иерархическую структуру, например:

На этой схеме – пример возможной структуры репрезентации знаний в мозге. Однако не стоит ожидать, что настоящий мозг устроен столь упорядоченным образом. Наоборот, не удивляйтесь, если однажды ученые обнаружат, что разные области мозга выработали несколько разную организацию для поддержки ментальных функций в разных плоскостях – как, например, поддержание физических функций тела, управление физическими объектами, развитие социальных отношений, а также рефлексивные и языковые процессы. Таким образом, даже если данная схема окажется точным описанием того, как эти функции связаны друг с другом, некоторые структуры, казалось бы соседствующие на этом изображении, в реальности могут быть весьма отдалены друг от друга. В самом деле, ведь большая часть массы человеческого мозга состоит из пучков нервов, которые соединяют между собой удаленные области[130].

Также маловероятно, что наши репрезентации устроены столь иерархично. В биологии новые структуры обычно возникают как дубликаты старых, и это часто приводит к появлению упорядоченных слоев. Однако, поскольку клетки мозга имеют необычайную способность образовывать связи с самыми отдаленными участками, им проще развиваться вне рамок иерархии.

Откуда в нас этот навык репрезентации знаний и почему нам так легко рассортировывать их по паналогиям? Является ли эта способность генетической установкой, хранящейся в памяти с самого рождения, или мы овладеваем ею самостоятельно, на основе собственного опыта? Эти вопросы приводят нас к более общему: как нам вообще удается чему-то учиться? Ведь, как уже давным-давно отметил Иммануил Кант, умение учиться – это одна из тех вещей, которым нельзя научиться на собственном опыте!

Таким образом, хотя ощущения дают нам возможность учиться, не может быть, чтобы они же и оказались источником этого умения, ведь для этого прежде всего необходимы «дополнительные знания», которые, по словам Канта, требуются мозгу для того, чтобы «производить репрезентации», а затем «связывать» их[132]. Такие дополнительные знания должны также включать в себя врожденные навыки распознавания корреляций и других отношений между ощущениями. Я подозреваю, что в случае с физическими объектами наши мозги уже с рождения снабжены механизмами, которые помогают нам «сравнивать, связывать или разделять» объекты для того, чтобы мы могли репрезентировать их как существующие в пространстве.

Все это приводит к мысли, что мы, должно быть, рождаемся с уже заложенными в нас примитивными формами таких структур, как K-линии, фреймы и семантические сети, так что ни одному ребенку не приходится с нуля выдумывать изображенные выше типы репрезентаций. Однако едва ли мы с рождения наделены всем этим в полном объеме, поэтому для того, чтобы придать этим примитивным репрезентациям более зрелые формы, все-таки требуются время и некоторые усилия. Я надеюсь вскоре увидеть больше исследований на тему того, как работает этот процесс развития.

Способен ли человек изобрести совершенно новый вид репрезентации? Это, скорее всего, довольно редкое событие, ведь в репрезентации не будет никакой пользы, если у вас нет эффективных навыков работы с ней, – а новому набору навыков требуется время на формирование. Кроме того, ни один фрагмент знаний нельзя применить, если у него нет уже знакомой человеку репрезентации. Подобные аргументы позволяют предположить, что большинство наших взрослых репрезентаций мы накапливаем либо совершенствуя более примитивные, либо через посредничество культуры. Однако человеку, научившемуся использовать несколько разных репрезентаций, будет легче создать новую. Именно такие навыки отличают тех исключительных авторов, художников, изобретателей и ученых, которые снова и снова открывают новые и полезные способы репрезентации феноменов.

Как мозгу выбрать подходящую репрезентацию? Мы уже неоднократно подчеркивали, что у каждого конкретного типа описания есть свои достоинства и недостатки. Поэтому имеет смысл спросить: «Какие методы помогут решить проблему, с которой я столкнулся, – и какие репрезентации, скорее всего, подходят для этих методов?»

Большинство компьютерных программ по-прежнему могут выполнять только одну конкретную задачу, используя только один вид репрезентации, – тогда как человеческий мозг накапливает несколько способов описания каждой из проблем, с которыми мы сталкиваемся. Однако это означает, что нам также необходимо учиться решать, какой метод использовать в каждой ситуации и как переключаться на альтернативу, когда используемый метод нас подводит.

Для того чтобы разработать компьютерную программу, сначала обычно необходимо выбрать способ репрезентации знаний, которые этой программе понадобятся. Но любая конкретная репрезентация подходит только к определенным областям, и нет таких, которые бы функционировали в каждой. Тем не менее мы часто слышим подобные споры о наилучшем способе репрезентации знаний:

Как видите, нет смысла искать наилучший способ репрезентации знаний, потому что каждая конкретная форма выражения обладает своими особыми недостатками. Например, логические системы очень точны, но в них трудно работать с аналогиями. Точно так же статистические системы удобно использовать для составления прогнозов, но они неспособны репрезентировать причины того, почему эти предсказания иногда оказываются верными. Уже в древние времена было известно, что лучше всего использовать разные типы репрезентаций:

Однако иногда различные репрезентации лучше не комбинировать.

Ключевое слово здесь – «догадок», потому что каждая такая теория имеет достоинства и недостатки; ни одна конкретная репрезентация не подойдет для каждого затруднительного положения, с которым мы можем столкнуться. Таким образом, большая часть нашей человеческой находчивости коренится в умении описывать одну и ту же ситуацию несколькими способами – и при этом каждая новая точка зрения помогает перекрыть недостатки остальных описаний. Откуда человек знает, когда и как выбрать какую-либо конкретную репрезентацию? В Минский, 1992 содержится несколько предположений на эту тему.

Что делает уникальным каждого человека? Ни у одного вида животных нет такого разнообразия индивидуальностей, как у людей, где каждый обладает уникальной внешностью и способностями. Какие-то из этих черт наследственные, другие приобретаются с опытом, но в любом случае все мы оказываемся обладателями разных наборов характеристик. Для обозначения тех свойств и особенностей, которые отличают каждого человека от всех остальных, иногда используется термин «самость».

Однако мы также используем Самость в значении, которое предполагает, что нас контролируют какие-то могущественные существа внутри, которые хотят, чувствуют, думают и принимают важные решения за нас. Мы зовем их «самостями» и «личностями» и верим, что они всегда неизменны, что бы с нами ни происходило. Иногда мы даже можем представить Самость в виде крошечного человечка внутри разума, гомункула. (Похожее представление существовало до зарождения современной генетики – тогда считалось, что каждый сперматозоид уже несет в себе полностью сформированную маленькую личность.)

Что же так привлекает нас в странной идее, что мы можем думать или чувствовать только с помощью этих внутренних Личностей? В главах 1 и 4 высказаны предположения, что такая концепция помогает не тратить время на сложные вопросы о разуме. Например, если вы задумываетесь о том, как работает зрение, теория Самости дает ответ: «Ваша Самость просто смотрит на мир вашими глазами». Если вы спрашиваете, как работает память, получаете ответ: «Ваша Самость знает, как извлекать из памяти все, что может вам пригодиться». А если вы задумываетесь над тем, что ведет вас по жизни, эта теория говорит, что Самость снабжает вас всеми желаниями, надеждами и целями, а затем решает за вас все проблемы. Таким образом, представление о Самости отвлекает вас от вопросов о том, как работают психические процессы. Вместо этого она заставляет вас задавать подобные вопросы:

Каждый подобный вопрос использует такие слова, как «самость», «мы» и «нас», в слегка разном смысле, и в этой главе мы обсудим, почему так происходит: если мы пытаемся понять самих себя, нам могут понадобиться разные углы зрения.

Как мы уже говорили в разделе 4.3, мы здесь используем слово «модель» в значении ментальной репрезентации, которая призвана помочь нам разобраться в каком-то другом, более сложном феномене или идее. Например, некоторые из наших моделей основаны на упрощенных идеях, таких как: «Все наши действия основаны на воле к жизни» или «Удовольствие всегда нравится нам больше, чем боль», в то время как некоторые модели себя гораздо более сложны. Мы разрабатываем эти многочисленные теории, потому что каждая из них помогает нам представить определенные аспекты нас самих, но на другие вопросы, вполне вероятно, даст ошибочный ответ.

В прошлом совершалось множество попыток создать «унифицированные» психологические теории. Однако в этой главе будет высказано предположение, почему ни одна из них не была эффективна сама по себе – и почему необходимо переключаться между разными взглядами на себя.

Как мы создаем модели самих себя? Давайте начнем с более простого вопроса: как люди описывают своих знакомых? Например, каждый раз, когда Чарльз думает о своей подруге Джоан, он, возможно, использует описания, которые составил на основе некоторых ее качеств. Эти описания могут включать в себя следующее:

Однако, когда Чарльз думает о Джоан в разных плоскостях, его описания ее могут сильно различаться. Например, он считает, что на работе Джоан проявляет себя как человек, готовый прийти на помощь и весьма компетентный, но при этом себя недооценивающий, тогда как в социуме он видит ее эгоистичной особой с завышенной самооценкой. Что могло побудить Чарльза создать столь разные модели Джоан? Возможно, его первая репрезентация Джоан хорошо предсказывала ее поведение в социуме, но плохо описывала ее деловые качества. Затем, когда он изменил описание, чтобы оно подходило и к деловой сфере, оно стало неточным в тех контекстах, в которых раньше хорошо работало. В конце концов Чарльз понял, что должен создать разные модели Джоан, чтобы описать ее поведение в разных ролях.

Это было бы неоправданно, потому что нам нужно иметь разные репрезентации каждой психической плоскости человека. Когда какой-то объект приобретает для нас значимость, мы обычно создаем множество его моделей – и эта глава будет утверждать, что именно такое постоянно растущее разнообразие является главным источником человеческой находчивости.

Чтобы яснее увидеть необходимость разных моделей, рассмотрим более простую ситуацию: предположим, вы обнаружили, что ваша машина не заводится. Чтобы определить, что могло с ней случиться, вам нужно будет переключиться между несколькими углами зрения на нее:

То же самое касается любой области. Чтобы ответить на вопросы разного типа, нам нужны разные репрезентации. Например, если вы хотите изучать психологию, учителя заставят вас записаться на лекции по как минимум дюжине предметов, включая нейропсихологию, нейроанатомию, восприятие, типы личности, физиологию, фармакологию, социальную психологию, когнитивную психологию, психическое здоровье, детское развитие, теории научения, язык и речь и т. д. Каждый из этих предметов использует разные модели, чтобы описать разные аспекты человеческого разума.

Сходным образом в рамках изучения физики вы должны ознакомиться с такими предметами, как термодинамика, математический анализ, электромагнитные поля, квантовая механика, оптика, механика жидких и твердых тел, теория групп и относительности. Каждый из этих предметов по-своему описывает события, происходящие в физическом мире.

Эти «общие теории» и правда могут быть великими, но каждый раз, когда мы имеем дело с такими сложными предметами, как физика или психология, нам приходится делить эти сферы на «специализированные разделы», которые используют разные репрезентации для ответа на разные типы вопросов. В самом деле, большая часть образования заключается в том, чтобы научиться, как и когда переключаться между этими разными репрезентациями.

Возвращаясь к представлениям Чарльза о Джоан: они также будут включать модели того, как Джоан видит саму себя. Например, Чарльз может подозревать, что Джоан недовольна своей внешностью (так как она постоянно пытается ее изменить), а также он строит модели того, что Джоан может думать о себе в подобных плоскостях:

Джоан, возможно, не согласится со всеми взглядами Чарльза, но это необязательно заставит его их изменить, ведь он знает, что модели друзей, которые создают люди, зачастую отличаются большей точностью, чем модели самих себя.

Мы все создаем множество моделей себя.

Мы обсудили несколько моделей, которые Чарльз может использовать, думая о своей подруге Джоан. Но какие модели могут использовать люди, когда они пытаются думать о себе? Возможно, наша самая распространенная модель себя начинается (см. раздел 4.5) с представления о человеке как состоящем из двух частей – скажем, «тела» и «разума».

Двухчастная модель себя

Это разделение на тело и разум вскоре вырастает в структуру, которая более подробно описывает физические признаки и свойства человека. Сходным образом часть под названием «разум» разделится на части, пытающиеся описать психические способности.

Более сложная модель себя

Каждая из моделей себя, которые делает человек, полезна только в некоторых ситуациях, поэтому у нас остаются очень разные автопортреты, в которых мы обладаем разными способностями, ценностями и социальными ролями. Так что, когда мы думаем о себе, нам обычно приходится переключаться между этим множеством репрезентаций себя.

Если бы вы попытались представить все эти точки зрения одновременно, модель оказалась бы слишком сложной, чтобы ею можно было пользоваться. В каждой из этих плоскостей мы изображаем себя с несколько отличающимися автобиографиями, основанными на разных целях, идеалах и интерпретациях одних и тех же идей и событий. Однако, как предполагает Дэниел Деннет, мы редко это признаем, поэтому каждый из нас создает миф о владении – или бытии – Единым Я:

Когда Джоан находится среди друзей, она считает себя вполне общительным человеком. Но, окруженная незнакомцами, она ощущает тревогу, замкнутость и нерешительность. Ведь как мы сказали в разделе 4.8, каждый человек создает разные модели себя, чтобы использовать их в разных контекстах и сферах. Таким образом, разум Джоан изобилует различными моделями себя – прошлыми, настоящими и будущими Джоан; некоторые из них представляют собой остатки предыдущих Джоан, тогда как другие воплощают надежды на то, какой она станет в будущем. Среди этих моделей есть сексуальные и социальные Джоан, атлетические и математические, музыкальные и политические, а также различные профессиональные.

Когда эти «субличности» активно играют свои разные роли, каждая из них может до определенной степени контролировать разные наборы целей и навыков – и, соответственно, использовать несколько разнящиеся способы думать. Однако им всем понадобится общий доступ к значительной части ресурсов человека, а также к пластам житейского знания. То есть этим субличностям часто приходится соревноваться за контроль над процессами высокого уровня.

Например, представьте, что Джоан выполняет свои профессиональные обязанности, но неожиданно какая-то социальная часть ее разума напоминает ей о времени, когда она была вовлечена в неприятные для нее отношения. Джоан пытается отряхнуть эти воспоминания, но в итоге обнаруживает, что по-детски оценивает, как родители отнеслись бы к ее поведению. Либо она может осознать, что рассматривает себя в данный момент как партнер по бизнесу, или как человек, который занимается исследованиями, или как член семьи, как человек, состоящий в любовной связи, или как человек, которого беспокоит боль в колене.

Начав подобную цепочку повседневных размышлений, мы часто переключаемся между разными субмоделями, а углы зрения, под которыми они смотрят на мир, могут отличаться, потому что мы используем их для разных целей. Поэтому, когда человеку нужно принять решение, результат будет отчасти зависеть от того, какая из его субличностей в данный момент активна. Деловая самость Джоан, возможно, будет склонна принять решение, которое принесет ей больше всего выгоды; ее Этическая самость может выбрать вариант, полнее соответствующий ее идеалам; Социальная самость может склониться к решению, которое больше всего порадует ее друзей. Например, когда мы определяем себя как члена социальной группы, мы можем разделить с этой группой триумфы и поражения, гордость и стыд, в то время как человек, вовлеченный в бизнес, вполне возможно, постарается подавить в себе эти чувства. Таким образом, как мы уже говорили в главе первой, каждое крупное изменение в эмоциональном состоянии может вывести на передний план другую субличность:

Каждый раз, переключаясь между субличностями, мы с большой вероятностью изменим способ мышления, но из-за того, что контекст остается неизменным, мы сохраняем некоторые из приоритетов, целей и ограничений, так же как часть содержания кратковременной памяти, а также оставляем включенными некоторых ментальных Критиков.

Однако некоторые из подобных изменений бывают более серьезными – и вы зачастую можете услышать сенсационные истории о людях, которые переключаются между совершенно разными личностями. Но, хотя подобные экстремальные случаи крайне редки, каждый человек переживает перемены настроения, в ходе которых проявляет разные наборы намерений, типов поведения и качества личности. В таких случаях, будь эти изменения короткими или длительными, та субличность, которая в данный момент вас контролирует, может запустить определенный набор взглядов и целей, которые в данный момент будут вам казаться вашей «истинной» сущностью.

Иногда имеет смысл думать о Самости как о постоянной, неизменной единице. Но можете ли вы сказать, что не изменились по сравнению с тем, кем были десять минут назад? Или вы больше похожи на нож, которому заменили как рукоятку, так и лезвие? Вы определенно не похожи на текст в изданной книге, чье «содержание» не меняется изо дня в день. Однако же определенный объем ваших знаний остается неизменным – и отличным от знаний остальных людей, – поэтому есть версия, что наши «идентичности» в основном заключаются в содержании нашей памяти.

Однако это ощущение идентичности может поблекнуть, когда интерпретация далеких воспоминаний меняется.

Столетие спустя появилось еще одно предположение, что мы можем иметь в виду, когда говорим о своей Самости.

Другими словами, Деннет изображает наши концепции себя как коллекции набросков автопортретов или историй, которые постоянно редактируются различными процессами. Но тогда что можно иметь в виду, говоря о том, что остаешься неизменным? Конечно, это зависит от того, как человек описывает себя, – поэтому, вместо того чтобы задавать вопросы о своей Идентичности, возможно, вам следует спросить: «Которая из моих моделей себя лучше всего служит моим текущим целям?» В любом случае нам следует спросить себя, что заставляет нас думать о себе как о Самостях, – и вот упрощенная теория, отвечающая на этот вопрос: что бы ни случилось, мы обычно спрашиваем себя, кто или что за это ответственны, – потому что наши репрезентации заставляют нас заполнять слоты причинности, упомянутые в разделе 8.7. Это приводит нас к объяснениям, которые зачастую помогают предсказывать и контролировать не только происходящее в мире, но и происходящее в нашем разуме. Поэтому мы часто задумываемся над тем, что заставляет нас поступать определенным образом или приводит к определенному выбору.

Однако, когда мы не можем найти подходящую причину, эта жажда заполнить слот может привести к тому, что мы вообразим причину, которой не существует, – такую, как понятие «Я» во фразе «Я только что придумал(а) хорошую идею». Ведь если механизмы разума, запрограммированные всему искать объяснения, заставляют найти единую причину для всего, что вы делаете, эта единица нуждается в названии. Вы называете ее «я». Я называю ее «вы».

Если вы попросите Джоан описать себя, она может сказать что-то в этом духе:

Сходным образом, если бы вы попросили Чарльза описать его подругу Джоан, он мог бы объявить, что она аккуратна, компетентна и всегда готова прийти на помощь, но ей не хватает уверенности в себе. Подобные описания наполнены повседневными словами, которые дают имена тому, что мы называем «личными характеристиками» или «качествами», такими как «дисциплинированный», «честный», «внимательный» и «дружелюбный». Но что позволяет нам вообще описывать людей? Зачем такому сложному разуму, как наш, в принципе выдавать четко очерченные характеристики? Почему, например, нужно говорить, что кто-то обычно аккуратный или обычно неряшливый, вместо того чтобы сказать, что человек аккуратен в одних делах и неаккуратен в других? Зачем вообще личные качества существуют? Вот некоторые возможные причины возникновения подобного единообразия.

Врожденные характеристики. Одна из причин, по которой люди демонстрируют определенные качества, заключается в том, что каждый человек рождается с уникальным набором генов, который приводит к определенному поведению.

Заученные характеристики. Каждый человек также постепенно обзаводится индивидуальными целями и приоритетами, которые влияют на включение различных ресурсов – как, например, когда впадать в гнев или испытывать страх. В результате чего некоторые становятся более агрессивными или робкими, чем другие.

Принцип привычки. Как только мы овладеваем эффективным способом выполнять какую-то работу, мы не желаем овладевать другими, ведь новые методы, как правило, сложнее использовать, пока полностью в них не освоишься. Таким образом, чем больше авторитета набирают более старые методы, тем сложнее новым с ними конкурировать.

Архетипы и самоидеалы. Каждая культура порождает мифы, рассказывающие о судьбах людей, одаренных четко определенными качествами. Очень немногие из нас могут сопротивляться искушению привязаться к этим героям или злодеям, в результате чего мы пытаемся измениться, чтобы воплотить в реальность эти воображаемые качества.

Самоконтроль. Непросто достичь любой сложной цели или следовать длительному плану, если не проявлять настойчивость. В данном разделе будет высказано предположение, что наши культуры, не давая нам постоянно менять цели и другие приоритеты, хотят, чтобы мы упражнялись в большей «самопредсказуемости», ограничивая нам рамки поведения.

В любом случае, хотя наши основанные на личных качествах описания зачастую неправильны и всегда незавершенны, благодаря им мир кажется более простым и понятным. То есть нам проще сказать про человека, что он честен и аккуратен (в противоположность лживости и неряшливости), даже если нет ни одного человека, который всегда говорил бы правду или поддерживал все в идеальном порядке. Смотреть на людей и вещи как на стереотипы экономит массу усилий и времени.

Однако концепция личных качеств может оказаться коварной, ведь, даже если мы подозреваем, что эти определения неточны, они все равно могут на нас влиять. Вот обычный пример подобного явления: представьте, что незнакомец, которого вы раньше никогда не встречали, возьмет вас за руку, заглянет в глаза, а затем расскажет о своем впечатлении от вас:

Многие люди изумятся тому, что незнакомец способен так глубоко в них заглянуть, но на самом деле эти утверждения в какой-то степени подходят буквально каждому из нас! Только посмотрите на слова, которые используются в этом гороскопе: общительны, тенденция к тревожности, контролируете себя, дисциплинированны, легко идете на контакт, независимо, неуверенности в себе, замкнуты, сдержанны, самокритичности, открывать душу, не отличаются реалистичностью, неудовлетворенность. Все могут в каком-то смысле ассоциировать себя с каждой из этих характеристик, поэтому мало кто избежит ощущения, что все описанное относится именно к нему.

В итоге миллионы людей попадаются на крючок предсказаний так называемых медиумов, гадалок и астрологов, пусть их прогнозы и демонстрируют точность случайного попадания [Карлсон, 1985]. Возможно, это происходит потому, что мы доверяем этим «провидцам» больше, чем самим себе, ведь они кажутся нам «заслуживающими доверия авторитетами». Еще одна возможная причина: мы имеем склонность верить в то, что мы уже такие, какими хотели бы быть, – а гадалки до совершенства доводят умение говорить именно то, что люди хотят слышать. Однако эти предсказания могут зачастую казаться верными еще и потому, что каждый из нас имеет так много моделей себя, что почти каждое утверждение совпадет как минимум с некоторыми из них.

Непросто достичь любой сложной цели, если хотя бы в какой-то степени вы не можете заставить себя проявить настойчивость. Вы никогда не осуществите ни одного длительного плана, если, взявшись за дело, будете постоянно «переключаться». Однако у вас не получится просто «решить» проявить настойчивость, потому что на ваши приоритеты может впоследствии повлиять множество различных идей и событий. Соответственно, нам всем необходимо учиться накладывать на себя достаточно строгие ограничения. Другими словами, нужно стать более предсказуемыми.

Мы часто видим примеры этому в построении социальных связей. Каждый раз, когда вы ожидаете помощи от друга, вы предполагаете, что его поведение хотя бы в какой-то степени окажется предсказуемым. Сходным образом, чтобы осуществить собственный план, вам нужно «положиться на себя», так что, опять-таки, в какой-то степени вы должны добиться предсказуемости от самих себя. Наши культуры помогают нам обзавестись подобными навыками, прививая уважение к таким качествам, как последовательность и преданность делу. Ведь если вы будете восхищаться этими качествами, то, возможно, поставите перед собой цель научиться соответствующему поведению.

В любом случае всегда сложно заставить себя заниматься чем-то неинтересным – ведь, если у вас не хватает самоконтроля, Остальная часть вашего разума найдет более привлекательные альтернативы. В разделе 4.7 мы показали, как иногда осуществляем внутренний контроль, предлагая себе взятки или поощрения в форме самомотиваций вроде: «Мне будет стыдно, если я этому поддамся» или «Я буду гордиться собой, если смогу этого достичь». Для этого вам нужны знания о том, какие из этих методов на вас сработают, но по большей части, как мне кажется, приемы, которые мы используем для самоконтроля, похожи на те, с помощью которых мы влияем на свое окружение.

Также мы часто контролируем себя с помощью физического воздействия. Чтобы отогнать от себя сон, вы можете себя ущипнуть, или сделать глубокий вдох, или принять какое-то стимулирующее вещество. Либо вы можете переместиться в более оживленное место или заняться тяжелыми физическими упражнениями. Все эти занятия могут удержать вас в состоянии бодрствования с помощью эксплуатации вами окружающего пространства. Еще один прием, который можно использовать, это попытаться изменить эмоциональное состояние, принимая различные позы или меняя выражения лица. Подобный способ кажется на удивление эффективным, ведь эти позы и выражения, скорее всего, окажут на вас самих такое же влияние, как на окружающих.

Но зачем использовать подобные изощренные приемы переключения и контроля способов думать, вместо того чтобы просто делать то, что вы хотите? Как мы уже сказали в конце главы третьей, прямота может оказаться слишком опасной. Вы можете умереть, если одна часть вашего разума возьмет контроль над всеми остальными, и наш вид вскоре бы вымер, если бы мы могли игнорировать потребности голода, боли или секса. Соответственно, наши системы эволюционировали таким образом, чтобы во время чрезвычайных ситуаций наши инстинкты могли одержать верх над фантазиями.

Более того, каждая культура разрабатывает свои способы помочь своим членам себя контролировать. Например, каждая игра, в которую играют дети, учит их изобретению и попаданию в новые психические состояния, которые помогут им подчиняться правилам этой игры. В какой-то степени каждая такая игра – это виртуальный мир, который мы используем, чтобы научиться вести себя определенными способами.

Самоконтроль – непростой навык, и многие из нас проводят большую часть своей жизни, пытаясь заставить разум «хорошо себя вести». Это подсказывает нам еще одно значение приставки «само-» – иногда мы ее используем как слово-чемодан для всех способов, которыми пользуемся, чтобы пытаться себя контролировать.

Почему нам так просто сказать, что кто-то замкнут и застенчив, а не общителен, или что кто-то имеет обыкновение быть покладистым и спокойным, а не импульсивным и легко возбудимым? Или, если говорить более широко, почему нам так легко составлять подобные двухчастные определения других аспектов наших личностей, группируя характеры, эмоции, настроения и свойства по парам, которые мы воспринимаем как антонимы?

Замкнутый – Общительный

Спокойный – Возбужденный

Прямолинейный – Изворотливый

Дерзкий – Трусливый

Властный – Послушный

Небрежный – Педантичный

Жизнерадостный – Раздражительный

Радостный – Печальный

Мы видим, как работает сходное мышление – прямолинейное, как штанга, на обеих сторонах которой одинаковый вес, – когда люди пытаются описать в виде пар противоположностей различные силы, характеры или принципы. Конечно же, все эти определения имеют недостатки: Печаль – это не просто отсутствие Радости, как и Возбуждение – не просто отсутствие Спокойствия. Однако же мы все склонны делить множество аспектов нашего разума на пары, казалось бы, противоположных характеристик. В качестве примера можно привести популярный миф о том, что каждый человек имеет два базовых способа думать, которые располагаются в разных полушариях мозга. Раньше эти два полушария считались практически идентичными, но в середине XX века, когда хирурги смогли перекрыть связи между ними, были замечены серьезные отличия, и это возродило множество представлений о разуме как о месте, где протекают конфликты между парами антагонистов, таких как:

Но как в одних и тех же полушариях одного и того же мозга может содержаться столько подобных отличий? Ответ заключается в том, что по большей части это миф, потому что каждое из этих ментальных действий включает в себя использование механизмов, располагающихся в обоих полушариях. Однако в этом мифе есть и определенная правдивость; наш мозг начинает функционировать очень симметрично, но затем одно полушарие больше развивает механизмы для действий, связанных с языком, в то время как другое – визуальные и пространственные навыки. Однако я подозреваю, что эти различия могут отчасти проистекать из тех же процессов, в которых так называемая доминантная сторона разрабатывает более рефлексивное мышление, в то время как другая остается более реакционной и менее сознательной. В доказательство этого Баттро в 2000 году, как представляется, продемонстрировал, что одно полушарие может делать и то и другое.

Соответственно, я склонен сделать вывод, что эти различия могут быть результатом того, что в одном из полушарий лучше развились «навыки управления». Конечно, это может случиться одновременно в обоих полушариях, но от попыток послужить сразу двум хозяевам возникает множество конфликтов. Однако, как только одно полушарие начинает совершенствоваться в подавлении импульсов, поступающих из другого, первое вскоре становится «доминантным», после чего во втором замедляются процессы развития способностей к разработке и выполнению высокоуровневых планов и целей. В результате недоминантная сторона будет казаться более инфантильной и менее зрелой из-за менее совершенных управленческих способностей. Чтобы решить, которое из полушарий в конце концов завоюет право большего влияния, может хватить лишь небольшого генетического смещения. Вот еще несколько возможных причин, по которым люди так любят двухчастные различия:

Однако маленький ребенок может сказать вам, что противоположность воды – это молоко, а ложки – вилка, но позже тот же самый ребенок может также настаивать на том, что противоположность вилки – это нож.

Таким образом, противоположности зависят от контекста, в котором находятся, и могут нарушать постоянство.

Мы часто оправдываем свой выбор, объявляя, что один вариант нравится нам больше или меньше, чем другой, как будто варианты – это точки на шкале. Однако такого рода одномерные сравнения могут приводить к мысли, что оба варианта почти одинаковы – за исключением знаков «плюс» или «минус»! Но, как мы уже говорили ранее, Горе – это не отсутствие Радости. Таким образом, репрезентируя чувства в терминах интенсивности, мы упрощаем принятие решений, ведь при этом мы пренебрегаем другими отличительными характеристиками в ситуациях, которые требуют более тщательного подхода[142].

Двухчастные отличия, безусловно, могут быть полезными, когда нужно выбрать между двумя вариантами, но, если это не срабатывает, нам, возможно, стоит прибегнуть к более сложному анализу отличительных особенностей. Например, когда Кэрол пытается построить арку, иногда ей хватает описания каждого бруска как «короткий» или «длинный», «узкий» или «широкий», «тонкий» или «толстый» – и в этих случаях ей достаточно решить, какая из этих отличительных особенностей для нее имеет значение. Однако в других случаях Кэрол может понадобиться найти брусок, удовлетворяющий усложненному набору ограничений, относящихся к его длине, ширине и глубине; в таком случае она больше не сможет описать брусок только в одном измерении.

Когда можно выбирать только между двумя альтернативами? Мы часто говорим так, словно нам достаточно классифицировать новую вещь или событие в терминах «да» или «нет», например:

Подобные двухчастные определения могут быть полезными, когда нам на выбор предоставляют всего два варианта. Однако выбор того, что нужно запомнить или сделать, обычно требует принятия более сложных решений, например:

Если рассматривать ситуацию шире, обычно практически не имеет смысла принимать твердое решение на будущее, какие объекты любить или не любить, а также к каким людям, местам, целям или убеждениям стремиться – или их избегать, принимать или отвергать. Ведь все подобные решения должны также зависеть от контекста, в котором мы себя находим. Соответственно, мне видится что-то неправильное в большинстве двухчастных делений: они кажутся очень простыми и ясными, и в итоге создается впечатление, что вам больше ничего не надо, – и удовлетворение побуждает вас остановиться. Однако большинство новых идей в этой книге происходят из осознания того, что двух частей редко бывает достаточно, – и в конце концов я сформулировал следующее правило: в психологии никогда нельзя начинать рассматривать вопрос менее чем с трех аспектов или гипотез!

Почему мы так часто удовлетворяемся разделением вещей всего на две категории? Возможно, это как минимум отчасти происходит из-за того, что в окружении среднестатистического ребенка так мало «троек». У двухлетнего ребенка всего две ноги, и двое родителей учат его надевать два ботинка, в результате чего этот ребенок вскоре научится понимать и использовать слово «два». Но зачастую у ребенка уходит еще целый год на то, чтобы осознать значение слова «три», возможно, потому что наше окружение содержит так мало примеров «тройственности» чего-либо. У всех нас прекрасно получается составление пар и списков их различий, но наша культура и языки не предоставляют нам прочной основы для разговора о тройках. Почему бы нам не обзавестись терминами для трихотомий и растроений?

Большую часть времени мы думаем о себе как о носителях определенных идентичностей.

Однако иногда мы чувствуем в себе меньше единства или централизованности.

Один философ утверждал, что никогда не чувствовал себя единым целым.

В любом случае, даже когда мы чувствуем, что все под контролем, мы осознаем, что между нашими целями имеется конфликт и нас одолевают побуждения, с которыми мы не в состоянии совладать. В таких ситуациях мы можем вести внутренний спор, пытаясь прийти к компромиссу, – но даже когда мы ощущаем себя цельными, другие могут видеть в нас неорганизованность.

Мы решаем простые проблемы автоматически, почти не думая об этом, – но когда обычные методы не работают, начинаем «рефлексировать» над тем, что именно пошло не так. Мы переключаемся между целой сетью «моделей», каждая из которых предназначена для репрезентации какой-то нашей грани или аспекта, и в итоге начинаем репрезентировать себя как непрочно связанные наборы образов, моделей и историй.

И все же, если так мы репрезентируем свое Я, в этом нет ничего особенного – ведь именно так мы репрезентируем и все остальное. Например, думая о телефоне, вы постоянно переключаетесь между мыслями о том, как он выглядит, из чего сделан, какие чувства вы испытываете, когда им пользуетесь, и т. д., – вы словно исследуете грани Паналогии. То же самое происходит, когда вы думаете о Себе, – вы используете те же методы, что и при размышлении о повседневных вещах; части вашего разума продолжают переключаться между многочисленными моделями и процессами. Но в этом случае что же заставляет нас верить в то, что мы – нечто большее, чем «место встречи потоков» Джосайи Ройса? Что приводит нас к этому странному убеждению, что наши мыслительные процессы не могут протекать самостоятельно – им нужно что-то еще для контроля сверху?

Очевидно, что тут есть проблема: если бы у нас были некие Самости, которые бы за нас хотели, чувствовали и думали, нам не нужен был бы Разум. А если наш Разум может сам делать все эти вещи, зачем нам какая-то Самость? Ага! Возможно, именно в этом все и дело: подозреваю, что мы используем такие слова, как «Я», чтобы не думать о том, что именно мы из себя представляем! Ведь на любые вопросы, которые мы можем задать, они дают один и тот же ответ: «Я сам(а)». Вот еще несколько параметров, по которым концепция «единого Я» полезна для нас в повседневной жизни:

Всё это весомые причины, по которым теория «единого Я» удобна для использования в повседневной жизни. Но если вы хотите понять, как работает мышление, ни одна простая модель не сможет отобразить достаточно деталей этого процесса. Также если бы вы сумели увидеть одновременно работу всего своего разума, это все равно не помогло бы, потому что вас ошеломило бы слишком большое количество ненужных деталей. Так что в конце концов вам все равно придется переключаться между упрощенными моделями себя.

Почему же эти модели нужно упрощать? Каждая модель должна помогать нам сосредоточиваться только на тех аспектах, которые важны в определенном контексте, поскольку удобнее пользоваться картой, чем смотреть полностью на всю территорию, которую она изображает. То же самое относится к тому, что мы храним в мозгу. Представьте себе, какой бардак воцарился бы в голове, если бы вы наполнили ее описаниями слишком малозначительных вещей. Так что вместо этого мы тратим большую часть жизни на попытки навести в разуме порядок: отбираем то, что хотим сохранить, подавляем то, что хотим забыть, и совершенствуем то, что нас не удовлетворяет[145].

Обычно мы чувствуем удовольствие – или по крайней мере облегчение, – когда достигаем желаемого. Как было отмечено в главе второй:

Конечно, мы в восторге от того, что Кэрол испытывает удовольствие, но как эти чувства помогают ей учиться – и почему мы их так любим и так усердно работаем над тем, чтобы их испытать? В самом деле, что это значит, когда мы говорим, что кто-то чувствует «удовольствие»? Попытка ответить на подобные вопросы часто оборачивается идущими по кругу рассуждениями:

Одна из причин такой цикличности заключается в том, что мы обычно не можем описать само чувство, поэтому нам приходится прибегать к аналогиям вроде: «Боль была острой, как нож». Что может так затруднить описание, что мы вынуждены ограничиваться сравнениями? Очевидно, такое может произойти, когда у нас нет способа разделить эту вещь, будь это объект, процесс или психическое состояние, на несколько частей, или слоев, или фаз. Это потому, что вещь, которую невозможно разделить на части, не дает нам компонентов для объяснения! Однако это противоречит популярному мнению, что такие чувства, как удовольствие или боль, «базовые» или «элементарные» в том смысле, что их нельзя объяснить в терминах других вещей.

Однако в этом разделе будет утверждаться, что понятие «удовольствие» – слово-чемодан для немалого количества разных процессов, которые мы зачастую не отслеживаем, что выступает в качестве помехи на пути к пониманию нашей психологии. Так давайте же попытаемся каталогизировать некоторые из чувств и занятий, которые делают понятие «удовольствия» более сложным, чем оно может показаться на первый взгляд.

Успех также может наполнить вас удовольствием и гордостью – и подтолкнуть к тому, чтобы продемонстрировать достигнутое другим людям. Но удовольствие от успеха вскоре тает, ведь, как только одна проблема решена, на ее место быстро приходит новая. Кроме того, очень немногие из наших проблем не сопровождаются другими, обычно они – всего лишь часть более масштабных явлений.

Также, разобравшись со сложной проблемой, вы можете чувствовать облегчение и удовлетворение, а иногда также и потребность в чем-то вроде внутреннего или внешнего празднования. Откуда взялись подобные ритуалы? Возможно, есть определенная разновидность облегчения, связанная с ситуацией, когда мы можем закрыть для себя цель и высвободить выделенные на нее ресурсы – вместе со стрессом, который они вызывали. После уборки ментального дома другие дела могут показаться проще – так же как ощущение завершенности, наступающее после похорон, может помочь облегчить горе.

Но что, если проблема, с которой вы сталкиваетесь, никуда не девается? Иногда можно отнестись к своему текущему стрессовому переживанию как к выгоде – например: «Я определенно многому научусь в процессе» и «Другие смогут учиться на моих ошибках». И все знакомы с магическим трюком превращения неудач в успех – мы всегда можем сказать себе: «Главное не победа, главное – участие».

Так что, вместо того чтобы пытаться сформулировать, что такое Удовольствие, нам нужно получше разобраться о том, какие процессы могут быть задействованы в то, что мы часто описываем простыми терминами – такими как «отлично себя чувствовать». В частности, как мне кажется, мы часто используем такие слова, как «удовольствие» и «удовлетворение», ссылаясь на широкую сеть процессов, которых пока не понимаем, а когда какой-то феномен кажется нам слишком сложным, чтобы понять его сразу и целиком, мы имеем склонность относиться к нему как к цельному и неделимому.

Попытки понять новый сложный предмет – или исследование незнакомой территории – могут привести к сильной боли и стрессу. Так как же мы пренебрегаем этой опасностью и все равно учимся новым способам достижения целей? Одно из противоядий от этого – наша Авантюрность.

По большей части наш повседневный процесс научения представляет собой просто незначительную корректировку навыков, которыми мы уже умеем пользоваться. Корректировать их можно с помощью метода проб и ошибок: сначала делается небольшое изменение, и если оно приводит к приятной награде (например, удовольствию от повысившейся эффективности), изменение становится более постоянным. Благодаря этому факту многие учителя советуют формировать «среду обучения» в основном из ситуаций, в которых ученики получают постоянные награды за успех. Предполагается, что учитель должен вести учеников через последовательность небольших, легких шагов.

Однако эта приятная и положительная стратегия может оказаться недостаточно действенной в незнакомой ситуации, потому что, когда мы изучаем новый метод, нам нужно работать с большей отдачей и меньшей наградой, одновременно испытывая дополнительный стресс от ощущения растерянности и неуверенности. К тому же нам, возможно, придется отказаться от предыдущих методов и репрезентаций, которые до этого хорошо нам служили, – что может вызывать ощущение потери, которое приносит «отрицательные» чувства, близкие к горю. Подобные периоды неловкости и неумелости обычно заставляют человека бросить то, чем он занимается.

Одной этой «приятной» или «положительной» практики может оказаться недостаточно, чтобы научиться сильно отличающимся от предыдущих способам думать. В свою очередь это позволяет предположить, что для совершенствования в себе умения учиться новому человек должен каким-то образом приобрести то, что Августин называл в отрывке выше «желанием исследовать и знать». Видимо, такие люди каким-то образом натаскивают себя на то, чтобы получать удовольствие от подобного дискомфорта.

Противоречие тут появляется, только когда вы воспринимаете свою Самость как некую Единицу. Но если вы рассматриваете разум как облако конфликтующих между собой ресурсов, вам больше не нужно думать об удовольствии как о «базовом» чувстве или явлении из серии «все или ничего». Потому что теперь вы можете себе представить, что, хотя одной части разума что-то не нравится, но другие наслаждаются тем, что заставляют эту часть на них работать.

Например, одна часть вашего разума все еще может репрезентировать ваше состояние в положительном ключе с помощью фразы: «Хорошо, это для меня возможность пережить чувство неловкости и познакомиться с новыми типами ошибок!»

В самом деле, при выполнении заданий, которые кажутся наказанием, спортсмены чувствуют боль физическую, а люди творческих профессий и ученые – психическую, но все равно они каким-то образом научились держать эту боль под контролем и не позволять ей перерастать в ужасные каскады, которые мы называем страданием. Но как эти люди научились подавлять, игнорировать или получать удовольствие от этой боли, предотвращая разрушительные каскады? Чтобы ответить на это, нам понадобится больше знаний о наших психических механизмах.

Все это позволяет предположить, что «удовольствие от исследования» (как бы оно ни работало) является незаменимым для людей, которые хотят постоянно развивать свои способности. Давайте уточним: обычно мы рассматриваем Удовольствие как явление положительное, но иногда у него есть и отрицательные проявления, так как оно имеет свойство подавлять конкурирующие занятия. Если говорить более широко, чтобы добиться любой крупной цели, нам может понадобиться подавить большинство конкурирующих целей, то есть прийти в состояние: «Мне не хочется заниматься ничем другим». Согласно традиционным теориям научения считается, что действие, ведущее к удовольствию, получит подкрепление, чтобы вы с большей вероятностью вели себя так в будущем. Однако я подозреваю, что удовольствие также помогает нам учиться, активируя другую, скорее «отрицательную» функцию, которая удерживает наш разум от «смены темы», пока нужная цель не оказывается достигнута!

Многие мыслители задумывались над отношениями разума и мозга. Если тело (частью которого является мозг) состоит исключительно из физических элементов, значит, каждый человек должен быть чем-то вроде машины. Конечно, невероятно сложной машины, ведь в каждом человеческом эмбрионе миллиарды ДНК соединяют бесчисленные атомы и молекулы в изощренные сочетания тысяч видов мембран, волокон, насосов и труб. Однако же мы все равно задаемся вопросом: как подобные структуры могут отвечать за то, что мы называем своими ощущениями и мыслями?

Но что это могут быть за «критически важные ингредиенты»? Многие философы задавались вопросами, как что-то состоящее исключительно из физических элементов может «на самом деле» чувствовать или думать.

Однако мне кажется, что загадки, которые видит Чалмерс, проистекают из того, что он попытался втиснуть разнообразные психические действия в такие слова-чемоданы, как «субъективные», «ощущения» и «сознание». Например, в разделе 4.2 мы показывали, как люди используют слово «сознание» для как минимум дюжины психических процессов, а в разделе 5.7 – как наши системы восприятия также включают в себя множество типов и уровней обработки. Однако наши процессы высокого уровня не могут отследить все промежуточные шаги восприятия – и эта нехватка осознанности приводит нас к мнению, что наши ощущения посещают нас каким-то простым, прямым и стремительным способом[150].

Например, каждый раз, когда что-то касается вашей руки, вам кажется, что вы это мгновенно чувствуете – и что это происходит немедленно, безо всякой сложной обработки информации. Похожим образом, когда вы смотрите на какой-то цвет и чувствуете, что это красный, вам кажется, что никаких промежуточных ступеней в вашем восприятии нет, и, соответственно, вам об этом нечего сказать. Безусловно, это хотя бы отчасти объясняет, почему так много философов делают вывод, что не может быть «механистического» объяснения, почему разные раздражители словно имеют для каждого определенные свойства: эти философы просто не старались как следует вообразить адекватные модели этих процессов. Вместо этого они в основном пытались доказать, что подобные модели вообще невозможны.

При этом, хотя нам сложно говорить о свойствах любого конкретного ощущения, гораздо легче сравнивать или противопоставлять два разных, но похожих типа ощущений. Например, мы можем сказать, что солнечный свет ярче света свечи, или что розовый – что-то среднее между красным и белым, или что прикосновение к щеке приходится на место между ухом и подбородком.

Однако это ничего не говорит о том, как «ощущается» каждое отдельное чувство. Это все равно что описывать расстояние между двумя городами на карте, ничего не говоря при этом об этих городах. Похожим образом, если бы я спросил, что для вас означает красный цвет, вы могли бы ответить, что первым делом подумали о розе, что, в свою очередь, напомнило вам о влюбленности, – и затем вы бы обнаружили, что продолжаете соотносить ваши ощущения с другими чувствами. Красный также может напомнить вам о крови – и это вызовет чувство страха или тревожности. Зеленый может вызвать ассоциации с пасторальными сценами, а синий – с небом или морем. Таким образом раздражители, кажущиеся такими простыми, могут вызвать множество других ментальных событий, таких как эти чувства и ассоциации.

Схожим образом, когда вы попытаетесь описать чувства, связанные с влюбленностью, или со страхом, или с созерцанием пасторали либо морской глади, вы вскоре обнаружите, что просто перечисляете другие вещи, о которых вам эти чувства напоминают. И затем, возможно, вы начнете подозревать, что мы вообще не можем по-настоящему описать, что представляет собой что-либо, мы можем описать только, на что оно похоже.

Какую полезную альтернативу можно предложить идее о том, что наше чувство «переживания» загадочно? Ну, если бы ваши высшие когнитивные уровни имели более полный доступ к низшим, то вы бы могли заменить утверждения вроде «Я испытываю ощущение, что вижу что-то красное» на более детальные описания переработки информации, задействованной в ощущениях, например:

Если бы мы могли делать подобные описания, загадка «субъективного переживания» просто исчезла бы, потому что у нас бы было достаточно ингредиентов, чтобы ответить на вопросы об этих процессах. Другими словами, мне кажется, что очевидная «прямота переживания» всего лишь иллюзия, которая проистекает из того, что наши высшие ментальные уровни имеют такой ограниченный доступ к системам, которые мы используем, чтобы распознавать, репрезентировать и реагировать на внутренние и внешние условия.

Я не хочу утверждать, что эта иллюзия обычно вредна или что нам следует бороться с этими ограничениями, потому что, как мы заметили в разделе 4.4, слишком большое количество подобной информации перегрузит разум. Однако немного такой терапии может пойти на пользу вышеупомянутым философам-дуалистам. К тому же в какой-то момент будущего нам придется принимать решения о том, в какой степени наши будущие машины с искусственным интеллектом должны быть снабжены способами инспектировать (и иметь возможность изменять) свои собственные системы, – или нам понадобится запретить к ним доступ.

Здравый смысл подсказал бы, что вы не можете испытывать боль, не зная об этом. Однако некоторые мыслители с этим не соглашаются:

Сходным образом Джоан сначала могла заметить всего лишь изменение в своей походке и только позже осознать, что таким образом щадила поврежденное колено. В самом деле, ее друзья могут лучше нее понимать, как сильно на нее действует боль. То есть первое осознание боли может появиться у человека после того, как он подметит другие признаки ее воздействия, например дискомфорт или неэффективность. Возможно, он при этом задействует механизмы, которые мы описали в разделе 4.3:

Если вам кажется, что вы чувствуете боль, можете ли вы ошибаться? Кто-то будет настаивать, что этого не может быть, ведь боль и чувство боли – одно и то же, но опять-таки наш философ с этим не согласен:

Мы можем ошибаться таким образом, поскольку то, что мы «воспринимаем», не происходит напрямую из физических органов чувств – здесь задействованы процессы высшего уровня. Таким образом, поначалу источник боли может показаться вам размытым, потому что вы совсем недавно заметили, как что-то вмешивается в поток ваших мыслей. После этого вы можете сказать только что-то вроде: «Я себя не очень хорошо чувствую, но не понимаю толком почему. Возможно, у меня начинает болеть голова. Или живот». Сходным образом, когда вы ложитесь спать, первое, что вы замечаете, это то, что начинаете зевать, или клевать носом, или делать много грамматических ошибок. В самом деле, ваши друзья могут подметить эти признаки раньше вас самих. Можно даже рассматривать это как свидетельство того, что у людей нет особенных способов распознавать собственные психические состояния – они используют те же методы, которыми определяют, как чувствуют себя окружающие.

У нас определенно имеется этот привилегированный доступ, но не стоит его переоценивать. Подозреваю, что наш доступ к собственным мыслям предоставляет нам больше данных в количественном плане, но непохоже, чтобы он особенно приоткрывал завесу ментальных действий. В самом деле, наши исследования самих себя иногда настолько беспомощны, что друзья, бывает, имеют лучшее представление о том, как мы думаем.

Верно то, что нервы в вашем колене передают в мозг сигналы, которые никто из друзей уловить не может. Но примерно то же самое происходит, когда вы говорите с другом по телефону. «Привилегированный доступ» не предполагает никакого волшебства, это просто вопрос приватности – и какими бы приватными ни были эти каналы, вам все равно приходится использовать другие процессы, чтобы присвоить степень важности сигналам, которые мозг получает от колена. Именно поэтому Джоан может думать: «Это такая же боль, как я чувствовала прошлой зимой, когда мне не удавалось сразу снять лыжный ботинок?»

Позиция многих философов такова, что наши ощущения имеют определенные «базовые» качества, которые нельзя разложить на составляющие. Например, они утверждают, что каждый цвет, скажем красный, и каждый вкус, скажем сладкий, имеет собственное уникальное «качество», которое не может быть объяснено в терминах других явлений.

Конечно, несложно создать физический инструмент, чтобы измерить количество красного света, излучаемого от поверхности определенного яблока, или массу сахара, содержащегося в мякоти любой конкретной груши. Однако (как утверждают эти философы) подобные измерения не скажут вам ничего о переживании ощущений красного или сладкого. И затем (как продолжают утверждать некоторые философы), если эти «субъективные переживания» нельзя измерить физическими инструментами, они должны существовать в отдельном психическом мире, что будет означать, что мы не можем объяснить, как работает разум, в терминах механизмов, действующих внутри мозга.

Однако в этом утверждении имеется серьезный недостаток. Ведь если вы можете сказать: «Это яблоко выглядит для меня красным», то какой-то «физический инструмент» в вашем мозгу должен был распознать активность, вовлеченную в это переживание, а затем побудил ваш голосовой тракт вести себя соответствующе. Этот «распознающий переживание» инструмент может быть еще одним распознавателем внутренней активности, вроде тех, что мы видели в разделе 4.3:

Наши нейробиологи пока еще не обнаружили внутри нашего мозга таких цепочек, но, безусловно, это только вопрос времени, прежде чем мы найдем там скопления клеток, распознающих подобные комбинации условий. Затем мы сможем последовать совету Уильяма Джеймса и начать разрабатывать более конструктивные теории о процессах, которые называем ощущениями и чувствами.

В любом случае мы уже знаем, что наше восприятие далеко не прямое. Например, если луч света ударит вам в глаз, сигнал будет поступать от каждой клетки сетчатки, на которую тот воздействует, и эти сигналы затем повлияют на другие ресурсы в вашем мозгу – и некоторые из этих ресурсов затем составят описания и отчеты, которые повлияют и на другие части мозга[151]. В то же время другие потоки информации также повлияют на эти описания, и таким образом, когда вы попытаетесь описать свое «переживание», то будете рассказывать историю, основанную на отчетах, переданных через третьи руки.

Представление о том, что ощущения – «базовое» явление, возможно, в прежние времена и было полезным, но в наше время нам нужно определять степень, в которой на восприятие влияют желания или ожидания других ресурсов. На самом деле, как мы упоминали в разделе 5.7, больше сигналов проходит вниз, к сенсорной коре головного мозга, чем в обратном направлении. Возможно, это нужно, чтобы помочь нам увидеть то, что мы ожидаем увидеть, подготовив нас соответствующим «симулом». Таким образом можно объяснить, например, почему мы часто видим вещи, которых не существует, – такие как «квадрат» в данной фигуре[152].

Как только мы начнем ценить сложность наших перцептивных механизмов, мы сможем наконец-то ответить на вопрос о том, почему нам так трудно объяснить чувства. Ибо что понадобится человеку, чтобы иметь возможность выразить «субъективные чувства»? Слово «выражать» созвучно со словом «сжать», а в данном случае есть сходство и в процессе: когда вы пытаетесь как-то «выразиться», вашим языковым ресурсам требуется сделать выбор между описаниями, которые созданы другими ресурсами, а затем сжать несколько из них и протиснуть через крошечные каналы словосочетаний и жестов.

Конечно, никто никогда не сможет описать целиком состояние разума, потому что мы можем сосредоточиться только на нескольких вещах за раз, а еще потому, что наши состояния постоянно меняются. В итоге обычно вы просто выражаете те аспекты, сигналы которых кажутся вам наиболее насущными в каждый момент времени. Сейчас вы думаете о своей ноге, но через мгновение какое-то другое ощущение привлекает ваше внимание – возможно, вы замечаете изменение в каком-то звуке или поворачиваете голову на движение, – и затем вы замечаете, что это замечаете. Так что вы никогда не можете полностью «осознавать себя», потому что «вы» – река соперничающих интересов, вечно заполненная каскадами попыток описать ее постоянно меняющиеся водовороты и приливы.

Как развивается человеческий мозг? Мы знаем, что наши младенцы уже снабжены при рождении способами реагировать на определенные звуки и запахи, на определенные сочетания света и тени, на разные тактильные и осязательные ощущения. Затем, в течение последующих месяцев и лет, ребенок проходит через множество стадий психического развития. В конце концов каждый нормальный ребенок обучается распознавать, репрезентировать и рефлексировать над некоторыми из собственных внутренних состояний, а также начинает уважать собственные намерения и чувства – и в конце концов учится идентифицировать их с аспектами поведения других людей.

Какого рода структуры мы можем использовать, чтобы стимулировать подобные занятия? В предыдущих главах мы показывали несколько вариантов, которыми может быть организован человеческий мозг. Мы начали с изображения разума (или мозга) как структуры, основанной на схеме, которая работает с разными ситуациями, активируя определенные наборы ресурсов, – и в итоге каждый подобный набор будет функционировать в качестве слегка отличного способа думать.

Чтобы определить, какой набор ресурсов выбрать, подобная система может начать с простых правил «если – действуй», а позже начать заменять их более универсальными схемами Критиков-Переключателей.

В пятой, шестой и седьмой главах было высказано предположение, что разум взрослого человека имеет множество уровней, каждый из которых содержит дополнительных Критиков, Переключателей и другие ресурсы. Мы также отметили, что эти представления, как нам кажется, согласуются с ранними взглядами Зигмунда Фрейда на разум как систему, призванную улаживать конфликты между инстинктивными и приобретенными идеями.

И, наконец, в главе восьмой высказывается предположение, что наши разные способы репрезентировать знания и умения также могут быть организованы по уровням, которые характеризуются увеличением символической выразительности.

Каждый из этих способов изобразить разум имеет свои достоинства и недостатки, так что, вместо того чтобы спрашивать, какая модель лучше, необходимо разработать Критиков, которые научатся выбирать, как и когда использовать каждую из них. Однако ни одна из обсуждаемых моделей не может в достаточной степени репрезентировать организацию всего человеческого разума: каждая из них всего лишь помогает нам думать о разных видах ментальных занятий.

В любом случае нам также понадобится модель с достаточным количеством места, чтобы разместить ответы на вопросы, которые мы пока еще даже не думаем задавать. Для этого я считаю целесообразным представлять разум как децентрализованное облако еще не вообразимых процессов, взаимодействующих пока что неопределенным образом. Например, можно представить что-то вроде облака ресурсов из главы первой, только заполненного системами высокого уровня, например:

Может быть заманчиво изобразить наши психические процессы организованными, как типичное человеческое сообщество – подобно деревне, или городу, или промышленной компании. В типичной корпорации человеческие ресурсы организованы в соответствии с определенным иерархическим планом.

Мы имеем обыкновение изобретать подобное «дерево управления» в случаях, когда количество работы превышает возможности одного человека; тогда задача делится на части и распределяется между подчиненными. В данной ситуации оно приглашает идентифицировать Самость человека с генеральным директором компании, который контролирует идущую вниз иерархическую цепочку.

Однако эта модель не подходит для человеческого мозга, потому что наемный работник в компании может научиться делать практически любое новое задание, в то время как большинство частей мозга слишком для этого специализированы. Также, когда компания становится достаточно богатой, она может расшириться и начать заниматься новыми делами, нанимая дополнительных сотрудников[153]. В то же время люди (пока) не имеют практических способов расширить свой мозг. На самом деле, происходит почти обратное: каждый раз, когда вы пытаетесь делать сразу несколько дел, каждый из ваших подпроцессов с большой вероятностью будет сталкиваться с дополнительными помехами. Возможно, следует сформулировать это как основной принцип.

Есть популярное мнение, что мощность и скорость мозга по большей части являются следствием умения выполнять параллельно много задач. Конечно, совершенно очевидно, что некоторые из наших сенсорных, моторных и других систем могут делать много вещей одновременно. Однако также кажется ясным, что, пытаясь взяться за большее количество сложных проблем, мы испытываем все увеличивающуюся потребность разделить эти проблемы на части и сосредоточиться на них по очереди. Это означает, что наши более высокие, рефлексивные уровни мышления имеют свойство оперировать скорее последовательно. Этим можно отчасти объяснить и ощущение, что наше сознание струится «потоком».

С другой стороны, когда компания разделяет работу на части, она часто передает ее разным подчиненным, которые могут работать одновременно. Однако это ведет к другой проблеме:

Конечно, многие человеческие сообщества менее иерархичны, чем компании, и в принятии решений и улаживании споров у них больше сотрудничества, договоренностей и компромиссов. Такие переговоры могут принести больше пользы, чем диктатура или «власть большинства» (которая дает каждому участнику фальшивое чувство возможности что-то изменить, несмотря на тот факт, что все эти изменения по большей части аннулируют друг друга). Это также поднимает вопросы о степени, в которой наши человеческие «субличности» могут научиться сотрудничать, чтобы вместе выполнять крупные задачи.

Каждое высшее животное выработало в процессе эволюции множество ресурсов – назовем их «тревожные кнопки», – способных реагировать на определенные ситуации, прерывая процессы «высокого уровня». Эти ситуации включают в себя такие признаки возможной опасности, как быстрые движения и громкие звуки, неожиданные прикосновения, а также вид насекомых, пауков и змей. Мы также тревожно реагируем на острую и тупую боль, ощущение недомогания, голод и жажду. Сходным образом мы имеем склонность прерываться на более приятные сигналы, такие как виды и запахи еды, а также признаки сексуального интереса.

Многие подобные реакции работают, не прерывая вашу психическую деятельность, – допустим, ваша рука тянется, чтобы потереть укус насекомого, а глаза отворачиваются от слишком яркого света. Другие инстинктивные тревожные реакции могут требовать больше внимания – например, реакции на ожидаемое столкновение или слишком сильные жару и холод, потерю равновесия, громкие звуки или рычание, а также вид паука или змеи.

Мы также подвержены тревожным реакциям на то, что происходит, как нам кажется, «внутри разума», например, когда мы отслеживаем появление неожиданной новой идеи, или когда наш психический процесс пробуксовывает, или когда возникает конфликт между целью и идеалом, или когда мы реагируем на такие внутренние ситуации, как стыд или удивление. Модель разума, основанная на Критиках и Переключателях, может отвечать за множество таких психических реакций, используя Корректоров, Цензоров и Подавителей.

Однако мы также можем использовать менее централизованную точку зрения, согласно которой наше мышление состоит из взаимодействия между множеством отчасти автономных процессов. Например, можно представлять себе разум в виде города, на процессы в котором влияют действия субдепартаментов, отвечающих за транспорт, воду, энергию, отопление, полицию, обучение, планирование, жилищное хозяйство, парки и улицы – а также юридические и социальные службы, общественные работы, контроль за распространением паразитов и т. д. И в каждом из этих субдепартаментов есть свои собственные субадминистрации.

Надо ли думать, что у этого города есть какая-то Самость? Некоторые наблюдатели могут утверждать, что каждый город отличается своей собственной «атмосферой», или «духом», а также определенными свойствами и характеристиками. Но немногие будут утверждать, что город обладает чем-то напоминающим человеческой разум.

Я подозреваю, что человеческое мышление часто «выходит из строя», но вы редко это замечаете, потому что ваши системы очень быстро переключатся на другие способы думать, пока испорченные фрагменты чинятся или заменяются. Вот некоторые виды неполадок, которые с большей вероятностью привлекут ваше «внимание»:

В любом случае в подобных ситуациях вы обычно переключаетесь на другие тактики и стратегии. Например, вы можете изменить область, в которой ведете поиски, или выбрать другую проблему для решения, или переключиться на другой общий план, или произвести глобальное изменение в эмоциональном состоянии, даже не заметив, что делаете это.

Более того, каждый раз, когда какие-то из ваших систем выходят из строя, мозг может переключиться на их более ранние версии. Тогда в ситуациях, когда вы чувствуете замешательство, вы спрашиваете себя: «Как я раньше справлялся с подобной ситуацией?» – и это может побудить некие части вашего разума «регрессировать» к более ранним версиям себя, к тому возрасту, когда подобные вопросы казались вам проще. Это позволяет предположить еще одну причину, по которой идея Самости может казаться нам привлекательной.

Однако нельзя игнорировать тот факт, что от некоторых сбоев в работе разума людям бывает сложно или невозможно оправиться. Например, если выходят из строя механизмы, контролирующие ваши процессы Критиков/Переключателей, остальная часть разума может превратиться в неорганизованное облако конфликтующих ресурсов – или застрять в единственном способе думать, который невозможно переключить.

Думаю, не ошибусь, если предскажу, что в будущих попытках создать крупномасштабные и способные к развитию машины с искусственным интеллектом те столкнутся со всеми видами психических заболеваний. Ведь если бы разум мог менять принципы своей работы, он бы подвергся опасности самоуничтожения. Быть может, это одна из причин того, что наш мозг разработал в процессе эволюции так много частично отделенных друг от друга систем, вместо того чтобы выстроить более объединенную и централизованную: возможно, существовали серьезные основания ограничить то, в какой степени разум может исследовать сам себя!

Например, ни одному отдельному способу думать нельзя слишком полно контролировать системы, которые мы используем для запоминания, в противном случае он сможет переписать все старые воспоминания человека. Сходным образом было бы опасно для любого ресурса слишком долго находиться в состоянии активности, ведь это может заставить остальной разум тратить все время на преследование единственной цели. Также если бы любой ресурс мог полностью подавлять наши инстинктивные побуждения, он заставил бы человека вообще не спать, или работать до полного изнеможения, или изморить себя голодом, – и то же самое можно отнести к любому ресурсу, способному контролировать системы, отвечающие за удовольствие и боль.

Пусть такие радикальные случаи редки, в основе множества распространенных человеческих недостатков лежит рост «ментальных паразитов», которые принимают формы самовоспроизводящихся наборов идей. Ричард Докинз назвал их в свое время мемами. Подобное собрание концепций может включать в себя способы роста и защиты путем подмены конкурирующих наборов идей – см. Блэкмор, 1999. Чтобы защититься от подобных крайностей, наш мозг научился находить баланс между чрезмерной централизацией и чрезмерным рассредоточением.

И тем не менее мы все равно уязвимы перед доктринами, философскими идеями, убеждениями и верованиями, которые распространяются среди всего народонаселения Земли. Сложно представить себе какой бы то ни было верный способ уберечься от подобных инфекций. Я считаю, что лучшее, что мы можем сделать, – это обучить наших детей навыкам критического мышления и методам научной проверки фактов.

Я понимаю это стремление, но не вижу, как такой цемент может нам помочь, потому что, какой бы клей вы ни предложили – например, концепцию единого «Я», – вам все равно придется описать, из чего состоит он сам и какая магия склеивает его компоненты. Поэтому слова вроде «духа» и «сущности» лишь вынуждают нас задавать одни и те же вопросы. Что касается таких терминов, как «Я» и «самость», они, как мне кажется, описывают только те случаи, когда мы используем модели собственного разума.

Пожалуй, самая популярная теория о том, что такое человек, предполагает, что у каждого есть центральное ядро – какой-то невидимый дух или призрак, которым наделяет нас некий анонимный благодетель. Однако более реалистичной позицией было бы признать, что каждый человеческий разум, существующий сегодня, является продуктом процесса, в ходе которого дециллионы канувших в былое существ на нашей планете реагировали на среду, приспосабливались, адаптировались и умирали, чтобы часть их потомков оказалась лучше подготовлена к жизни. На протяжении этой немыслимо масштабной истории каждое из живых существ внесло свой вклад в огромный набор экспериментов, любому из которых мы можем быть обязаны развитием нашего мощного мозга.

Мы не знаем точно, как зародилась жизнь на Земле, – за исключением того, что она, вероятно, началась где-то в воде, а затем распространялась, населяя океаны, морские побережья, пустыни и равнины, пока наши предки не построили для себя первые поселения. Однако мы знаем, что это продолжалось более тридцати миллионов столетий, и, насколько нам известно, другого такого процесса в нашей Вселенной еще никогда не происходило. Тем не менее большинство привычных отчетов о нашем происхождении вовсе не упоминают об этом потрясающем подвиге самопожертвования.

После такого было бы безрассудно, опрометчиво и постыдно отмахиваться от всех наших умственных способностей так, будто они достались нам даром. Ибо, пока мы не найдем убедительных доказательств существования других видов разумной жизни, необходимо отдавать себе отчет в том, сколь многим мы обязаны всем тем существам, что умерли до нас, – и позаботиться, чтобы разум, который мы унаследовали, не канул в Лету из-за глупого и небрежного отношения к планете.

Развитие нашей непревзойденной гибкости ума можно проследить по трем качественно разным временным шкалам.

Каждый человеческий мозг содержит сотни различных ресурсов, каждый из которых состоит из миллионов кластеров клеток самых разных видов. Эти унаследованные системы помогают нам избегать самых разных опасностей и угроз.

Наши культурные традиции являются основными источниками знаний и навыков каждого гражданина, поскольку ни одному человеку не под силу в одиночку сгенерировать столько идей, сколько один ребенок заучивает к четырехлетнему возрасту.

Подумайте, например, сколько знаний скрывается практически в каждом слове языка; если вы прислушаетесь к чьей угодно речи, то услышите множество полезных аналогий. Мы говорим о времени так, будто оно похоже на пространство, – как, например, слушатель, который задается вопросом, когда оратор доберется до конца своей речи. Кроме того, мы часто думаем о времени как о жидкости, которая «течет», а дружбу интерпретируем в терминах пространства: «Кэрол и Джоан очень близки». Весь наш язык пронизан пересечением способов выражения – и иногда мы называем их метафорами [Лакофф, 1980].

Некоторые метафоры кажутся довольно заезженными, например, когда мы говорим, что «предпримем шаги», чтобы способствовать или помешать какому-то событию. Другие заслуживают большего внимания – например, когда ученый думает о жидкости как о системе сообщающихся сосудов. Мы отмечаем такие аналогии, когда они играют неожиданно эффективную роль, но нам редко приходит в голову, как часто мы используем те же методы в процессе житейского мышления.

Некоторые аналогии имеют довольно очевидные корни – например, те, что получаются, когда мы отбрасываем достаточное количество деталей, чтобы найти сходство в двух разных предметах. Более сложные метафоры представляют вещи так, как если бы они существовали в других плоскостях, в которых мы можем использовать другие знакомые навыки. Я подозреваю, что большая часть наших житейских знаний воплощена в виде метафор в структурах, которые глава шестая называет паналогиями.

Где же мы берем эти драгоценные паналогии? Подозреваю, к некоторым из них (например, тем самым аналогиям между пространством и временем) мы фактически предрасположены с рождения, потому что между определенными областями нашего мозга существуют генетические связи, так что нам остается только репрезентировать разные плоскости идей как имеющие сходные свойства. Однако в редких случаях отдельные люди обнаруживают новый способ описания, репрезентации или формулировки, которые настолько полезны и просты в использовании, что распространяются среди всего сообщества, в котором существует этот человек. Естественно, нам хотелось бы знать, как совершаются подобные продуктивные открытия, но многим из этих редких случаев, возможно, никогда не найдется объяснения – потому что, подобно генетической мутации, открытию нужно произойти лишь раз, а затем оно разносится от мозга к мозгу. Однако иные распространенные аналогии могут быть настолько «естественными» и неизбежными, что почти каждый ребенок самостоятельно изобретет их для себя без какой-либо помощи.

Подобная гибкость ума в сочетании с уникальной способностью к выражению своих мыслей позволила нашим сообществам справляться с огромным диапазоном новых ситуаций. В предыдущих главах подробно рассматривались причины человеческой находчивости: у каждого из наших процессов есть недостатки, но мы обычно умеем найти альтернативы.

Тем не менее в нашем разуме все же встречаются баги, ведь в процессе эволюции мозга каждое конкретное усовершенствование могло повлечь за собой возникновение новых видов ошибок. Например, из-за своих изумительных способностей к созданию абстракций человек может не заметить крайне важных исключений. В наших вместительных системах памяти наверняка накапливается немало неверной или двусмысленной информации. В детстве наши схемы научения часто заставляют нас верить в то, во что верят наши импраймеры. Наше воображение обладает такой силой, что мы порой путаем реальность со своими фантазиями; тогда, поставив себе недостижимые цели, мы ввязываемся в долгие, но бесполезные поиски – или настолько боимся признать неудачу или потерю, что пытаемся придумать способ вернуться в прошлое.

Избежать всех этих ошибок невозможно, потому что, как знает каждый инженер, большинство изменений в сложной системе чревато новыми проблемами, которые проявятся тогда, пока система окажется в непривычной среде. Кроме того, каждый человеческий мозг уникален, потому что формируется парами генов, случайным образом унаследованных от одного из родителей; более того, на ранней стадии развития этого мозга многие более мелкие детали зависят от других случайностей. Как подобные машины могут нормально функционировать, несмотря на такое количество переменных? Чтобы объяснить это, некоторые мыслители заявляли, что мозг наверняка построен по «холистическим» принципам, согласно которым каждый фрагмент процесса или знания «глобально распределен» (каким-то неизвестным образом), так что, даже если система потеряет какие-то части, ее поведение не изменится.

Однако аргументы, приведенные в этой книге, показывают, что нам вовсе не нужны подобные магические трюки, потому что к любой задаче у нас есть несколько подходов. Кроме того, имеет смысл предположить, что многие части нашего мозга развивались как противовесы для исправления (или подавления) влияния дефектов в других частях. Это означает, что нашим ученым будет трудно обнаружить, как человеческому мозгу удается так успешно функционировать и почему он развивался так, а не иначе. Я подозреваю, что мы не поймем этого, пока не накопим побольше опыта в создании таких систем. Только тогда мы достаточно узнаем о том, с какими сбоями, вероятнее всего, столкнемся и как держать их под контролем.

В ближайшие десятилетия многие исследователи попытаются создать более гибкие и находчивые машины, но каждая система, которую мы построим, будет удивлять нас новыми недостатками – пока эти машины не станут достаточно умными, чтобы скрывать свои недостатки от нас. Время от времени мы сможем предсказывать конкретные ошибки в этих проектах, и тогда у нас получится их исправлять. Но всякий раз, когда нам это не удастся, останется только добавлять больше сдержек и противовесов, например новых критиков и цензоров. Ибо мы никогда не найдем единого надежного способа выбирать (например) между преимуществами немедленных действий и преимуществами осторожного, рефлексивного мышления. Итак, что бы мы ни делали, можно не сомневаться, что путь к «постчеловеческому разуму» будет тернист.