Нетривиальная версия событий, произошедших в начале октября 2017 года в Лас-Вегасе, штат Невада (Стрельба в Лас-Вегасе). Иной взгляд, конспирология, или догадка, которая может оказаться правдой…
Хороший, тёплый, не по-осеннему тёплый день. Слишком хороший и тёплый для смерти…
Джонатан Уолкер крепко сжимал винтовку в мокрых и вдруг ослабевших ладонях. Прочно закреплённое окно, соответствующее самым последним требованиям безопасности и способное лишь чуточку приоткрыться для бессмысленного процесса «проветривания». Бессмысленного, учитывая наличие кондиционера с системой глубокой фильтрации. Мысль о том, что кому-то из постояльцев может понадобиться распахнуть окно на тридцать первом этаже престижнейшего отеля, не пришла бы архитекторам в голову и в дурном сне. Джонатану приходилось исправлять эти конструкторские «недочёты» своими силами.
Первый слой стекла уже срезан и аккуратно приставлен к стене, отделанной под необработанную кирпичную кладку. Второй слой в любой момент может быть извлечён от лёгкого нажима вакуумных «прихваток». Уже через несколько секунд, потому что (Джонатан глянул на циферблат «Патек Филипп») ровно в шестнадцать сорок он должен видеть в оптический прицел своего «
Джонатан отложил винтовку на журнальный столик (ещё раз, неосознанно, покосился на небольшую пирамиду деревянных ящиков, оклеенных подарочной упаковочной бумагой), легко вскочил на ноги и шагнул к окну. Небольшое усилие, и поток свежего, не очищенного современным кондиционером воздуха, ворвался в одну из двух комнат его, Джонатана, люкса, хотя Гэвин и уверял, что номер записан на Эдварда Хартмана. Поток, отметил он, даже слишком сильный — всё потому, что открыта входная дверь. Джонатан уже в начальной школе прослыл педантом, не оставлявшим без внимания ни одной мелочи, и оставался таковым к середине седьмого десятка. Дверь он закрыл на обычный и электронный замок. Впрочем, ничего неожиданного. И сейчас ничто не должно отвлекать внимания.
Джонатан поднял винтовку. В голове в сотый раз подряд мелькнула мысль об ином выборе. И следом, тоже в сотый раз — образ кричащей поздравительной открытки. Образ, убивающий любую надежду. Джонатан заставил себя расправить плечи и принял привычную стойку. Площадь перед отелем была как на ладони: сотни, тысячи людей, гуляющих, слушающих последние выступления участников песенного фестиваля, забывших о трудах насущных и о будущих заботах. Следующую секунду Джонатан мечтал очутиться внизу, с этой необъятной толпой и, одновременно, только вдвоем со своей Вандой… Но только секунду. Перекрестие прицела, словно подчиняясь собственной нечеловеческой воле, обнаружило один из пары десятков зонтиков, усеявших зону летнего кафе, примыкающей к бескрайней громаде развлекательного центра наискосок от отеля. А вот и цель — молодой человек, расслабленно сидящий в плетённом кресле и потягивающий колу через соломинку. Девушка составляющая ему компанию с серьёзным выражением лица говорит что-то, молодой человек улыбается и оборачивается по направлению к сцене. Напротив сидят двое ребят примерно того же возраста, что и цель. Джонатан радуется, что по левую руку от жертвы («жертва во спасение» — мрачно шутит про себя Уолкер) сидит именно мужчина, а не девушка… Он слышит лёгкие шаги, кто-то приближается — должно быть это Хардинг или мистер Андерсон, или… Тело замирает, палец плавно наращивает нажим. Джонатан ещё раз обращается к Ванде, «… только бы ты жила…», почти чувствует приближение металла к виску, фокусируется на цели и дожимает курок…
Человек, называвшийся Гэвином, возник на горизонте полгода назад. Весна, которую ещё и весной-то назвать нельзя, приносила в маленький пенсионерский коттеджный поселок «Зелёная долина», что на западе Нью-Джерси, небольшие оттепели, дожди и мокрые метели. Однажды вечером принесла она Гэвина, человека не сулящего ничего хорошего…
… Джонатан неверяще уставился Гэвину в глаза.
— Что, твою мать, ты сейчас мне предложил?! — Тон серьезный, чуть громче обычного. Тон вызывающий.
Гэвин вроде как и не заметил прямого родственного оскорбления.
— Джонатан, Вы служили в Ираке, были выдающимся стрелком, имеете награды. Человек сто раз проверенный и преданный стране. При всём при том, простите за прямоту, Вы отработанный материал неинтересный никому там, наверху.
— Э-э, послушайте, не сказать, чтобы мне были хоть сколько-то интересны Ваши речи…
— Одновременно, — казалось, что гость даже не обратил внимания на попытку Джонатана, — Вы, хоть и забыты, совершенно незаметны и в чём-то незаменимы.
Если в этом и было желание польстить самолюбию Джонатана, он не подал виду. Гэвин ждал какой-то реакции, её не последовало. Он чуть покривил рот и продолжил.
— Моя вера в Вашу, Джонатан, гражданскую сознательность…
— Ну твою же мать! — Уолкер вспыхнул неожиданно, как горка пороха от случайной искры. Он хлопнул ладонями по пластиковой столешнице и с удовлетворением отметил, что Гэвин рефлекторно подался назад. — Убийство людей нынче возводится в степень гражданской ответственности, да? Шли бы Вы, Гэвин…
Гэвин, вопреки пожеланиям Уолкера, остался на месте, пожал плечами, наклонился к сумке, стоящей в ногах. Разогнулся и толкнул к Джонатану небольшую пачку крупноформатных фотографий. Джонатану было достаточно быстрого взгляда. Он вздрогнул, представив, что Ванда может увидеть этот кошмар.
— Уберите это сейчас же!
— Перед Вами не раскадровка слэшера категории «C», а реальное свидетельство того, как работают специалисты, находящиеся под началом нашей цели. Вашей цели, Джонатан. Понимаю, Вам трудно принять всё это, ведь есть только мои слова, да вот эти снимки, но…
Пауза. Уолкер, глядя мимо Гэвина куда-то вслед уходящему за горизонт солнцу, сжимал кулаки до боли в суставах. Гэвин сноровисто собрал снимки своими тонкими длинными пальцами, так сильно контрастирующими с крепкой фермерской фигурой хозяина. Клацнула зажигалка.
— Это нелюди, мистер Уолкер. Сеть чёрных трансплантологов, а человек, на которого я Вам указал, управляет этой сетью. Нельзя, чтобы такие твари ходили по этой земле.
— Гэвин, Вы так и не объяснили: почему именно я должен взять это не себя? Вы представляете какую-то спецслужбу, так? — короткий подтверждающий кивок. — Думаю, в исполнителях, куда более профессиональных, искушённых, уж простите неуместный термин, вы не нуждаетесь. Так почему я?
Гэвин чуть сдвинул густые, выцветшие на солнце брови («Интересно, где он нашёл такое солнце этой весною? Точно не в наших краях… Интересно…» — Джонатан не позволил неожиданной мысли отвлечь его от насущной проблемы), очевидно непонимание собеседника его разочаровывало.
— Ещё раз — Вы невидимка, — Гэвин негромко постукивал костяшками пальцев по столу в такт каждому слову, — не вербовались, не засветились членством в организациях, представляющих интерес для правительства и его дисциплинарных служб. Одновременно, Вы хороший человек, ветеран войны, заслуживший уважение в обществе и благодарность государства. Ну и, наконец, Вы собственными силами создали для себя определённый статус и положение…
Гэвин многозначительно обвёл глазами огромный коттедж, кивнул в строну бассейна и фигурной самшитовой изгороди.
— Насколько я знаю, у Вас даже самолёт есть…
— Два. Но какое значение имеют все мои достижения? Что Вам…
— Сами посудите — разве можно подозревать такого уважаемого человека в подготовке и совершении убийства? Пускай даже убитый последняя сволочь — убийство остаётся убийством. Но, в Вашем случае, нет никакого риска: Вы выполните нашу просьбу и уйдёте незамеченным. Получив негласную благодарность и существенное пополнение банковского счёта. Премного благодарен!
Последняя реплика относилась к Ванде, принёсшей кофейник и чашки, и почему-то медлящей с возвращением в дом. Её чёрные зрачки настороженно сверлили гостя из под низких век. Джонатан забеспокоился, как бы подруга не простудилась, стоя на пронизывающем ветру в своём домашнем платье и тапочках. А ещё ему не понравился долгий и внимательный взгляд, которым Гэвин удостоил Ванду. Вежливость и добродушие, за которыми таилось угрожающее веселье хищника. И улыбка под стать.
— Спасибо, Ванда! Не стой здесь — иди в дом! Я провожу нашего гостя и приду. Скоро.
Получилось немного резко, но Ванда сверкнула в улыбке мелкими белыми зубами, попрощалась и исчезла, будто подхваченная тем самым ветром.
— Приятная женщина! Ваша жена? — Гэвин подул на чашку и отхлебнул. — И кофе чудесен!
— Вы прекрасно знаете, что я не женат. Пейте свой кофе и уезжайте. Ванда напугана, да и я не в настроении.
— Но что Вы ответите на мой вопрос? Я всё же проделал немалый путь и не хочу вернуться к моему начальству с пустыми руками, хотя и наполненный действительно вкусным кофе.
— Больше всего мне хочется сейчас послать Вас, Гэвин, туда, куда солнце не заглядывает, а потом забыть навсегда о Вашем визите. Но почему мне кажется, что это слишком лёгкий путь?
— Более того, смею Вас заверить, этот путь неправильный. Я понимаю Ваши чувства, но…
— Хорошо. Я обещаю подумать и сообщить о своём решении, каким бы оно не было. С Вашей стороны хорошо бы пообещать забыть о нашем с Вандой существовании, если я откажусь.
Джонатан прикусил губу. Он дал слабину, а Гэвин заметил её. Как подтверждение всё та же хищная улыбка.
Конечно, Джонатан. Здесь, — гость положил на стол запечатанный пластиковый пакет без маркировки, — всё для связи. Одноразовый, не отслеживаемый телефон. Номер, по которому нужно звонить. Спросите Гэвина. После телефон и номер сожгите. Да, ещё там небольшое вознаграждение за то, что согласились выслушать меня. Независимо от итогового решения.
Джонатан открыл было рот, чтобы возразить, но Гэвин опередил его:
— Знаю, Вы в этом не нуждаетесь, но таковы уж условия. Делайте с деньгами что хотите: можете сжечь вместе с телефоном, можете купить Ванде подарок, можете промотать в казино или пожертвовать в детский приют.
— Ладно, Гэвин, я сам разберусь. Если Вы закончили, то…
— Да, уже ухожу. Ещё одно…
— Что ещё? — кроме обычного раздражения примешался страх, перерастающий в уверенность в том, что пугающий гость останется здесь навсегда.
— Дети. Католический приют в пригороде Картахены. Их использовали, как доноров органов. Прошлым летом поднялась шумиха, власти Мексики делали громкие заявления, наши власти обещали помочь, так как по некоторым данным в деле были замешаны граждане США. А потом, как отрезало. Похватали какую-то мелкую рыбёшку и втихую рассовали по тюрьмам. Организаторы бизнеса даже не вспотели. Ваша цель — один из них. Но тринадцать детей, в основном девочки, исчезли навсегда… Я буду ждать звонка…
Гэвин замолчал, потом выбрался из-за стола и, не попрощавшись, пошёл к своему пыльному «шевроле». Джонатан был где-то далеко и даже не посмотрел нему вслед.
Джонатан Уолкер понимал, что неприятный человек с вежливой улыбкой если не аллигатора, то точно акулы, своими последними словами подталкивает к нужному решению. Возможные наниматели Джонатана, знали о них с Вандой очень много, может быть, всё. Само собой и о том, как сильно и долго они хотели завести ребёнка. Но вышло так, что судьба, старательно протаскивавшая ветерана войны в Ираке и эмигрантку из Манилы через многочисленные тернии, приведя в конце к обеспеченному счастью быть вдвоём, отказала только в одном. Джонатан встретил Ванду в одном из казино Вегаса. Он делал свой первый миллион, она разносила напитки посетителям. Джонатан стал постоянным клиентом этого заведения. Совсем скоро наступил прекрасный день, а, точнее, вечер, когда он вытащил Ванду из обители желтого дьявола. Однако становиться миссис Уолкер она не хотела, по крайней мере до тех пор, пока не получит заветную отметку о получении гражданства. Процесс несколько затянулся, но с мечтой о ребёнке Джонатан и Ванда решили не тянуть. Ему чуть за сорок, она на десять лет младше. Самое время. Увы, в соответствии с множеством афоризмов о гримасах судьбы, многочисленные попытки принесли только разочарования. Медицинские обследования не дали никаких результатов. Дело было не в нём и не в ней — просто не судьба.
Отчаявшись, а впоследствии и смирившись (смирение это было сродни тоске по утраченному) с невозможностью иметь ребёнка, Джонатан и Ванда решили искать помощи на стороне, обратившись в детский приют. Их прежнее отчаяние, как выяснилось, было лишь лёгким облачком, предшествовавшим чёрному грозовому фронту. Месяцы, потом и годы мытарств, когда чиновники из опеки требовали новых и новых справок, выписок и тестов. Множество рассмотрений, равное множеству отказов, отказов по совершенно, как казалось Джонатану и Ванде, надуманным причинам. Они, конечно, не были людьми глупыми, понимая, что причина противостояния с службой опеки была донельзя банальной: слишком разными Джонатан с Вандой казались окружающим. Высокий, седеющий брюнет с узким вытянутым («унылым в задумчивости» — подшучивала порой Ванда) лицом, в котором смешалась островная шотландская кровь с материковой итальянской и еврейской, и маленькая женщина, с всегда весёлым, чуть «обезьяньим» округлым личиком, искрящимися раскосыми глазками и едва ли не детской фигурой. Соль земли, плоть от плоти, хорошо выварившийся в «плавильном котле» и пришлая островитянка — одна из многочисленных невидимок, великодушно терпимых в этой Великой Стране. Даже приди они к решению официально оформить свои отношения (он, рассорившись с остальной своей семьёй, не одобрявшей этого странного союза, предлагал и не раз, часто настаивал, доводя её до слёз), оба понимали, что такой шаг едва ли смягчит камень сердец членов комиссии по усыновлению. Но они продолжали бороться. Джонатан даже начал прорабатывать не вполне законные пути обхода бюрократических ловушек, проложенные зелёной бумагой и связями, когда Ванда, словно очнувшись сама, открыла ему глаза на ситуацию. «Мы давно уже не молоды, Джо. И, как ни странно, не молодеем с ходом времени. Даже если мы добьёмся своего, через год, два, десять — кем мы станем для этой крохи? Папой и мамой? Не думаю. Бабушка и дедушка — вот самое верное определение. Но что тогда? Себя мы порадуем, души не будем чаять в нашем ребёнке. А каково будет ему расти с бабушкой и дедушкой? Джо, мы не справимся… А я так устала уже сейчас…» Он поупрямился, но больше для виду — просто не хотел сдаваться вот так сразу, понимая, что она права. Понимать это было больно и обидно до слёз, он возненавидел такую систему, которая мешает счастливым людям быть ещё счастливее, словно из зависти, назло. Джонатан и сам был вымотан бесплодным проламыванием стен. Он тоже сдался.
Время лечит, но лёгкая грусть по несбывшейся мечте о ребёнке и до сих пор покалывала сердце Джонатана. Он всегда хотел иметь дочь, а потому слова Гэвина о мексиканском приюте попали точно в цель. Джонатан почти ничего не сказал Ванде о предмете разговора, отшутился в стиле «армия так просто никого не отпускает», рассказав сходу выдуманную историю о нерадивости канцелярии министерства обороны, перепутавшей фамилии и отправившей его на тот свет. «Это так необычно: ходить, выпивать, смеяться и знать, что тебя уже несколько лет, как укокошили в какой-то ливийской пердяевке. Зомби, мы такие, да! Уууаооо!» Ванда рассмеялась и даже отскочила в притворном испуге, но Джонатан успел заметить в её глазах тень неверия. Показалось или нет, но то, что он провёл две ночи без сна, тоже не укрылось от её внимания. Деликатная и скромная по натуре, Ванда оставила свои соображения при себе. А Джонатан, меж тем, решился. Улизнув из дома под безобидным предлогом (покупка пива вполне безобидный предлог), он выехал за пределы посёлка, оставил машину на обочине и прошёл пару сотен шагов по поляне, клонившейся к реке и усеянной ещё осенним сухостоем.
— Алло, могу я услышать Гэвина?
Пауза, молчание, щелчок. Голос. Знакомый, вежливый и пробирающий до костей.
— Да, мистер Уолкер. Я рад Вас слышать.
«А я тебя — нет, грёбанная ты скотина!» Но сказал он совсем другое.
— Да. Это мой ответ. Что дальше?
— Хорошо. Вот, что Вы должны сделать…
Уже заселяясь в номер 3107, Джонатан знал, что не покинет Атлантик-Сити живым. Он чувствовал это каждый клеткой тела. Да что уж там: он почувствовал себя приговорённым задолго до поездки в игорный рай северо-запада.
Это случилось в знойный августовский день, когда даже облакам было лень плавать по темно-синему небу, не говоря уж о грозовых тучах, застрявших где-то далеко на юге. Не спасал даже мощный кондиционер, разводящий потоки холодного воздуха по всей площади особняка. Ванда, чувствовавшая себя в такую погоду, как рыба в воде, после обеда умчалась купить морских деликатесов в соседний городок. Джонатан же со стаканом персикового сока в руке вяло бродил по сетке каналов кабельного ТВ. Он сдался на очередном новостном канале, включил звук и приготовился задремать, когда… Чуть ли не каждый день впоследствии Джонатан задавал себе один и тот же вопрос: «Могло ли всё пройти по другому, если бы он не поддался этому непонятному соблазну?» Кто знает? Журнал, небрежно брошенный Вандой рядом с диваном, оказался в руке Джонатана (кажется, он собирался обмахиваться свежим номером «Men’sHealth»). Скорее машинально, чем осознанно, руки перелистнули несколько страниц, глаза сонно скользили по тощим фигурам топ-моделей и ладно скроенным костюмам кинозвёзд.
Джонатана даже встряхнуло, он подумал сначала, что таки задремал, и постоянные раздумья о предстоящем убийстве начинают отражаться в его снах (обычно спал он крепко, без сновидений). Цель, невысокий молодой мужчина с округлым лицом и тёмными вьющимися волосами (он напоминал Джонатану Фродо, в исполнении Элайджа Вуда) с фотографии, переданной Гэвином. Джонатан моргнул и ещё раз посмотрел на разворот журнала, уверенный, что увидит там кого-то совсем иного (Пусть это будет Шайа Лабёф, ну пожалуйста!), но уже предчувствуя катастрофу. Он громко вздохнул, выругался, отшвырнул журнал. Потом ещё раз вздохнул, вскочил с дивана, подобрал журнал, нашёл нужную страницу и, застыв посредине комнаты, начал читать…
Труднее всего было уговорить Ванду уехать погостить к родственникам на Филиппины. Она сопротивлялась изо всех сил, не понимая, почему она должна оставлять своего любимого мужчину, да ещё в самое приятное время — середина сентября, жара уже спадает, но дни тёплые и яркие, тем более на юге, у океана, где они с Джонатаном обычно проводили первый месяц осени.
— Если нам приходится внезапно менять планы с поездкой, почему тогда тебе не поехать со мною? Мы даже можем не встречаться с моими, снимем бунгало, вечерами будем смотреть, как солнце падает в море. Ты помнишь, какое у нас там солнце?
И хотя ему больно было смотреть на слёзы Ванды, оставляющие тонкие дорожки на белых, чуть припудренных щеках, он упрямо бубнил одно и то же:
— Сокровище моё, я бы с радостью, на любой край света — только бы с тобой. И — не могу. У нас с Полом будут очень тяжёлые переговоры с европейскими инвесторами. Они немного странные, эти южане. И мне кажется — немного опасные. Я нипочём не стал бы с ними связываться, но перспективы предложения просто сказочные. Нужно только правильно всё повернуть и выдержать навал этих ублюдков. Мы с Полом справимся, ты нас знаешь, но я хочу, чтобы ты в это время была очень далеко отсюда. Потому что я люблю тебя, очень! И не прощу себе, если что-то…
Он и вправду не простил бы себе, потому что и вправду любил. Это то единственное, в чём Джонатан не соврал. Он знал, что Ванда испугалась и будет безумно переживать за него, но это была единственная достоверная причина для её отъезда. Иначе, Ванда заподозрила бы неладное и нипочём не согласилась бы покинуть любимого.
Конечно, он сумел уговорить Ванду. В день вылета Джонатан в последний раз удивил её.
— Джо, разве ты не отвезёшь меня в аэропорт? — дрожь в голосе и испуг в глазах. И опять подступающие слёзы.
— Ну, рыбка моя, Джо уже пора ехать в Нью-Йорк. Наши друзья европейцы прибывают через несколько часов. Их надо будет встретить и проводить в гостиницу. А потом, мать их так, — он устало скривился, это удалось без труда, — нужно будет обеспечивать им культурную программу… Всего-то две недели — ты уж потерпи как-нибудь…
Он отъезжал, стараясь не смотреть в зеркало заднего вида, и не мог не смотреть. От одного вида маленькой фигурки с поднятой вверх рукой, от её растерянности во взгляде хотелось выть, но он держался. И только отмахав несколько миль по полупустому вечернему шоссе, Джонатан позволил себе свернуть на боковую просёлочную дорогу, а потом и съехать с неё. Он долго смотрел на свои руки, видя только Ванду, потом закрыл ими лицо и разрыдался.
Джонатан плохо представлял себе, куда ему нужно обратиться в такой необычной ситуации. Не мог же он просто прийти в полицейский участок и сказать: «Какие-то бандиты, с повадками спецслужбистов наняли меня для убийства перспективного учёного-физика, готового вот-вот выйти в параллельный мир. Может быть, эти люди хотят воспрепятствовать такому грубому вторжению… Вы проверьте, пожалуйста, а я здесь посижу…» Анонимный звонок тоже не годился, хотя… В итоге, Джонатан решил остановиться на письме. Он распишет всё, от и до: предложение, приметы, планирование убийства. Перед выездом в Атлантик Сити он отправит письма (не со своего компьютера, конечно) в ФБР, АНБ и, на всякий случай, в несколько больших газет и редакций телеканалов. А после — будь что будет. Так или иначе, шумихи не миновать, покушение будет сорвано. Что же до него, Джонатана, то он даже может выйти сухим из воды, если спецслужбы сработают правильно. Он старательно гнал от себя мысль, что Гэвин и его приятели запросто могут получить его послание, работая в тех же ФБР или АНБ. Он не был наивным стариком, но не мог придумать ничего лучше.
Все его довольно неуклюжие (в этом он признался себе уже позднее) планы были разбиты вдребезги всего одним письмом, пришедшим на электронную почту. Пришло оно с незнакомого адреса, чудом просочившись через спам-фильтры. Поборовшись с соблазном отправить письмо в корзину, Джонатан навёл курсор на кричащий заголовок: «Новости из мира азартных игр!»
В теле письма было всего несколько строчек:
Руки Джонатана тряслись так, что только с третьего раза ему удалось загрузить вложение. А потом он обмер.
Фото было не очень качественным, размытым по краям и темноватым, однако Ванда, сидящая в плетёном кресле за столиком напротив своей кузины, получилась необычайно чёткой и живой. Солнцезащитные очки и пёстрый платок не могли обмануть, как не обманывало и место — уличное кафе в старом квартале Манилы. Они с Вандой не раз сидели на этом самом месте во время первого и единственного путешествия на её родину.
Испуг, даже, скорее, ужас вскоре сменился растерянностью. Все планы и мечты о благополучном избавлении от проклятого заказа летели в тартарары. Посыл Гэвина был недвусмысленным: Джонатан может трепыхаться сколько угодно, пока трепыхания эти не идут вразрез с планами организации Гэвина. Но уйди он хоть на йоту в сторону, пострадает не только он сам, но и Ванда.
— Какого дьявола! — Джонатан запустил беспроводной мышкой в стену. Треск. Несколько пластиковых обломков разлетелись по комнате. — Эти уроды что — мои мысли читают? Вот же твари!
Он понимал, что телепатия здесь не при чём. Они следили и знали, что Ванда улетела на Филиппины. Они не знали — зачем, но решили подстраховаться. Они не угрожали, но лёгкий намёк был страшнее любой угрозы. Теперь они держали Джонатана за яйца по-настоящему. Что оставалось Джонатану?
Он громко выдохнул воздух и вытер почти сухие глаза тыльной стороной ладони. Прошаркал к минибару и наград достал бутылку. Джонатан давно не пил ничего крепче пива. Несколько бутылок виски (односолодовое островное — выбор настоящего мужчины!) и рома скучали в яркой, подсвеченной галогеновыми панелями, витрине. Наливая светло-коричневую жидкость в стакан, Джонатан отстранённо отметил отсутствие пыли на бутылке — Ванда регулярно протирала весь алкогольный арсенал. Он даже не почувствовал вкуса и немного удивился, обнаружив, что стакан пуст. Джонатан снова отвинтил крышку…
Утром он проснулся сидя в кресле, желудок требовал покоя, из носа текло. Чувствуя себя постаревшим лет на пятнадцать, Джонатан прошаркал в ванную, умылся, почистил зубы и прочистил нос. Достал из шкафчика пузырёк «Алка Зельцера», сунул его в карман. Постоял перед зеркалом, пристально глядя в глаза, покрытые красной сеточкой капилляров, вздохнул и вышел из ванной. Через минуту его ещё немного нетвёрдые шаги раздались на лестнице, ведущей на нулевой этаж — в комнату, оборудованную под оружейную. Охоту Джонатан терпеть не мог, но оружие любил и раньше часто ездил стрелять по мишеням в тире или старым канистрам на заброшенном песчаном карьере. Последние два года поездки прекратились, но свои винтовки и пистолеты Джонатан содержал в идеальном порядке. Пришло время снова попрактиковаться в стрельбе.
Куда бы ни направился Джонатан — в «Серебряную шахту», в ресторан, в развлекательный центр через площадь от отеля — он спиной чувствовал чей-то взгляд. Иногда даже не один. Он, в общем-то, уже вычислил этих наблюдателей из компании Гэвина. Их было несколько, успешные с виду мужчины, бизнесмены или чиновники на отдыхе. Двое, мистер Ибарра и мистер Дин со спутницами (Джонатан считал, что эти леди средних лет, но старательно стремящиеся вернуться в школьное прошлое, по крайней мере, внешне, случайные пустышки, функция которых прикрывать своих приятелей). Мистер Андерсон одинокий игрок и кутила, каждый вечер набирающийся в том же баре, который посещает Джонатан. Сам Джонатан снова пьёт только пиво, да и то чисто символически, в попытке отвлечься от мыслей о неминуемом и постоянных напоминаний об этом неминуемом…
Джонатан пытался заснуть, но получалось плохо. Плотный обед располагал к дремоте, но ставший уже хроническим невроз делал эту дремоту неустойчивой и тревожной. Да ещё и этот стук. Джонатан вздрогнул, едва удержался от падения с края кровати и мысленно сопоставил даты — не перепутал ли он чего в условиях постоянного стресса, отягощённого известными возрастными проблемами с памятью? Нет, всё нормально (если только что-то сейчас может быть нормальным), первое октября только завтра. Стук повторился. Джонатан размял лицо ладонями и, морщась от лёгкой боли в позвоночнике, подошёл к двери. Мексиканец или пуэрториканец, совсем молодой парень, с едва наметившейся полоской усиков, одетый в форменную куртку известной транспортной компании. Чуть прищурившись, он посмотрел в планшет:
— Мистер Уолкер?
— Ага. Чем обязан?
Не слишком дружелюбный тон ни капли не смутил парня. Он посмотрел Джонатану в глаза и улыбнулся:
— Вам доставка. Подарок от, — снова взгляд в планшет, — мистера Гэвина. Дайте автограф, пожалуйста, мистер Уолкер.
Почувствовав внезапную слабость в ногах, Джонатан был вынужден вернуться в комнату и присесть на гостевой стул. Парень из службы доставки проследовал за ним, протягивая планшет. Пока Джонатан дрожащим пальцем силился изобразить что-то напоминающее подпись, двое грузчиков, дрожа от натуги, принялись заносить какие-то большие продолговатые коробки, покрытые упаковочной бумагой. В углу комнаты выросла пирамида из пяти коробок, а Джонатан пытался сообразить, как он будет управляться с этим добром в одиночку, если уж ему добро это понадобится. Да и что тут вообще творится?
— Что это? — он даже не узнал свой голос, такой тонкий и хриплый.
— Если честно, я не заглядывал, — парень снова улыбался, — но может эта штука прояснит вопрос?
Парень из доставки уже давно попрощался и вышел из номера, а Джонатан продолжал пялиться в небольшой клочок картона — открытку со стилизованной под рисунок фотографией полоски белоснежного пляжа, полоски неправдоподобно синего океана с набегающими на пляж волнами, похожими на большие комья хлопка, и полоски изумрудных девственных зарослей, ковром уходящей к расплывающимся на горизонте очертаниям горы. «Приезжайте на Филиппины!» гласила подпись к фотографии. На белом обороте открытки была ещё одна подпись, сделанная обычной шариковой ручкой:
— Клюшки для гольфа? — серые глаза Хардинга недоверчиво смотрели на Джонатана из-за стёкол очков. — Все пять коробок?
— Ага, сотня, не меньше. Это мои друзья, одноклассники, так шутят. У нас, знаете, чуть ли не с детства такая добрая традиция — подшучивать над ближним. Как видите, мы все уже сильно выросли, а шутки всё те же. С поправкой на положение, конечно. Подбросить мышь в кроссовок как-то несолидно, а вот кучу клюшек для голфа — в самый раз. Этипакостники, хоть я и не говорил никому из них, прознали, что я решил отвлечься на поездку в Атлантик-Сити, и, конечно, не упустили возможности развлечься. Думаю, они покатываются со смеху, представляя моё лицо в момент передачи заказа. А когда уж я открыл одну из коробок…
— Вы любите гольф?
— Никогда не увлекался. Разок попробовал, не затянуло.
Хардинг улыбнулся:
— Я Вас понимаю, дружище. Принимаю сие недоразумение лишь по телевизору, да и то, исключительно в качестве снотворного.
— Да? — Джонатан изобразил на лице огорчение. — Тогда плакала моя идея впарить Вам хотя бы одну коробку…
Непринуждённый смех двух немолодых мужчин подвёл черту под скользкой для Джонатана темой. Шутка помогла немного растопить внутреннее напряжение, он с видимым удовольствием отхлебнул из стакана, ощущая, на этот раз, всю полноту напитка. Он решил, что если уж завтра для него всё закончится, то почему сегодня он должен отказать себе в последней радости. Напиваться, конечно, он не намерен, но посидеть, непринуждённо болтая с новым приятелем — почему бы и нет? Тем более, когда ты решил отпустить вожжи и не управляешь ситуацией. Расслабиться и получать удовольствие. Цитата из заезженной шутки к нынешнему положению вещей подходила как нельзя лучше.
— Джо, я должен извиниться, — Стюарт Хардинг опять улыбался своей беззащитной улыбкой (Джонатан решил, что беззащитность эта иллюзорна и обусловлена лишь выражением глаз, изменяемым стёклами очков. Один из членов совета директоров крупной фондовой компании по определению должен уметь постоять за себя), — время забирать Дани с детской площадки. Но, если Вы не против, мы можем продолжить чуть позже. Вы ведь знаете, какой чудный вид на закат открывается с террасы нашего номера? Скажем, через час?
Джонатан кивнул, соглашаясь. Хардинг, осушив стакан одним большим глотком, выбрался из кресла и, немного прихрамывая, отправился вызволять свою семилетнюю внучку из крепких лап аниматоров. Стюарта довольно серьёзно изматывал артроз коленного сустава, но упрямство настоящего янки не допускало использование подручных средств, облегчающих жизнь. Хотя, по мнению Джонатана, хорошая трость совсем не повредила бы «профессорскому» имиджу Хардинга, предпочитавшему носить твидовый костюм даже в этот не по осеннему жаркий день. Со Стюартом Хардингом и его внучкой Даниэлой Джонатан познакомился три дня назад, на следующий день после приезда в Атлантик-Сити. Родители девочки, художники по натуре и увлечению, в составе группы единомышленников удрали в Европу на артфестиваль, подкинув забот деду. К чести Стюарта, он мигом примчался в Нью-Джерси из Нью-Йорка, с радостью принял обузу и, взяв внеплановый отпуск в своей компании, устроил внучке выездные каникулы. «Совершенно не могу сопротивляться магии обаяния этой мелкой мартышки. И вот я подумал: если я на пару дней отвлекусь от просиживания брюк в своём кабинете, а Дани оторву от её школы — небо ведь не рухнет на землю, нет?» «Пара дней» обернулась парой недель и вполне могла прирасти ещё парой — по крайней мере, пока родители маленькой Даниэлы не вернутся из Европы. «Ну да я её так просто не отдам, да и дети… Не думаю, что они так уж рвутся обнять своё чадо. Детям тоже нужно отдыхать…»
— Дед, папа и мама Пами купили ей дом для сильваньчиков. Можно, я пойду к ней? — девочка, миленькая блондиночка, чью голову увенчивала пара хвостиков-фонтанчиков, сморщила личико в притворной мольбе. — Ну пожа-алуйста!
Стюарт нахмурился, но в глазах плясали чёртики:
— Ты же весь день пробегала с Пами! Не хочешь уделить часик внимания своему бедному деду?
— Ну дед, у вас с мистером Джо беседа — не хочу отвлекать.
— Ладно, уговорила. Но чтобы в восемь была в номере. Восемь — это сколько?
Даниэла покосилась на свои детские часы-телефон, на секунду её лицо замерло, губы шевелились, помогая вспомнить.
— Двадцать! Да, точно, двадцать! Ну, я пошла?
— Беги. Только помни об обещании. Не хочется краснеть перед мистером Джо… И, Дани…
— Что?
— Не хочешь поцеловать своего деда?
Звонкий звук поцелуя и удаляющийся в глубины номера топот ножек. Джонатан с блаженной улыбкой смотрел вслед девочке. На какой-то момент он даже поверил, что Даниэла — его дочь или внучка. Голос Хардинга вернул его к реальности:
— Уверен, теперь и мне не избежать покупки точно такого дома. Приятные траты. — он затянулся трубкой и выпустил изо рта целое облако дыма. — Ваши планы на завтра Джо?
Вопрос чуть не вогнал Джонатана в ступор. Несколько секунд он пытался привести в порядок мечущиеся в панике мысли, придумать что-то удобоваримое, дабы избежать компании Хардинга и не сорваться в черноту ужаса перед завтра. «Стью, с утра я, как обычно, выпью кофе в „Балена бьянка“. До обеда прогуляюсь к океану, слушая последний альбом Боуи. Может быть, поваляюсь на песке, глядя в небо. Забегу пообедать в тратторию на набережной (по секрету, там подают восхитительный острый суп из осьминогов). Вернусь в номер, вздремну пару часиков. Потом пристрелю пару человек на площади перед отелем, а там — время выезда не за горами…»
— Честно? Ещё не решил. Наверное, отосплюсь… Хотел бы отоспаться. Я скоро возвращаюсь в Землю обетованную для тех, кому за шестьдесят. И… Жена, она тоже скоро возвращается. Надо привести себя в подобающий вид.
— Да? Так скоро? — в голосе Хардинга звучало настоящее сожаление. — Я в восторге от Дани, но она не так уж и стремится скрашивать моё одиночество. Опять придётся торчать вечерами в номере с книжкой и стаканом. Я ведь не очень люблю шумные развлечения. Не могу развлекаться через силу.
— Будет тебе жаловаться! Найдёшь себе подружку, хм, помладше и…
— … вспомню молодость? Нет уж! Давно уже решил, что такие омолаживающие процедуры не про меня. Моя лучшая подруга сейчас у соседей играет с кукольным домиком. Другой мне не надо.
— Ценю твою верность. — в глазах нестерпимо защипало. Джонатан сморгнул и вдруг решился. — Стью, можешь завтра сделать для меня одну вещь?
— Старик, ты же мой самый лучший друг в этом городе. Всё что угодно, но в рамках разумного. Нет, для тебя — всё что хочешь!
— Ничего особенного. Вы завтра собираетесь куда-нибудь?
— Ну уж нет! Хватит с меня аттракционов и парков Юрского периода. Я рассчитываю отдохнуть, как и ты.
— Угу. Тогда вот что. Завтра, после четырёх, побудь с Даниэлой в своём номере. И запри дверь, на всякий случай.
Джонатан понимал, как сильно рискует. Хардинг начнёт задавать неизбежные вопросы, а может и заявит о странностях соседа в службу охраны отеля. С учётом того, что находится в его номере, у полицейских, буде они заинтересуются сигналом, появится отличный повод задержать Джонатана. Это, конечно, облегчит душевные муки, терзавшие его последние недели, но что тогда будет с Вандой? Гэвин совсем не выглядел рубахой-парнем, хотя и хотел казаться таковым; не похоже было, что он и его хозяева способны смириться с неудачей, не попробовав хоть как-то отыграться за неё. Нет, Джонатан не должен был так рисковать. Но, тем не менее, Ванда была далеко, а Хардинг, похожий на пожилого университетского профессора, и Даниэла, маленькая симпатичная девчушка и, несомненно, красавица-серцеедка через десяток лет, были совсем рядом. Тяжёлый выбор, который стал неожиданностью для самого Джонатана. Тем неожиданнее была реакция Хардинга. Он пристально смотрел туда, где ещё полчаса назад находился красный диск солнца.
— Что, дурные предчувствия? Или ты что-то знаешь, но не хочешь отягощать меня этим знанием?
— Скорее, предчувствия. Не думаю, что я прав, но… Вчера, выходя из лифта, мельком увидел лицо человека, отходившего от стойки ресепшен. Он показался мне знакомым, я долго думал, где мог его увидеть. Решил, что, возможно, его фото показывали в новостях на CNN, или ABC, или ещё где-то… Новости из Ирака, Мосула, того города, который мы помогали вернуть тамошним властям. Я ведь служил там, Вы знаете, поэтому и запомнил. Много террористов сбежало, за информацию о командирах правительство предлагает деньги…
— Джо, Вы решили, что один из них перебрался в штаты? И планирует теракт?
Джонатан продолжал вдохновенно врать, чувствуя, что Хардинг совершенно не верит в его историю. Ни капли.
— Стью, я ни в чём не уверен. Он просто мелькнул и всё. Высокий смуглый человек. Лицо вытянутое, выбритое или с небольшой щетиной. Глаза тёмные, колючий взгляд. Больше ничего не запомнил, но почему-то насторожился… Знаете, если бы я его действительно узнал, то тотчас бы обратился в полицию или куда там положено. Но, я не уверен…
— Может быть, просто не хотите делиться положенным вознаграждением. — Хардинг вдруг расхохотался, напугав Джонатана. — Какая милота, как говорит моя внучка. Джо, дорогой мой, я впервые сталкиваюсь с явлением, на которое так часто ссылаются психологи и сценаристы военных драм. Простите меня, но это же паранойя — «какеготам синдром». Ну какие вам тут террористы, откуда? То есть, террористы есть, они взрывают, давят людей машинами, бросаются на прохожих с мачете. Но точно не здесь. Могу показаться Вам или слишком наивным, или чересчур патриотичным, но я верю в Безопасность, которую обеспечивают для нас спецслужбы. Да и как не верить — тогда совсем ведь свихнуться можно.
Хардинг виновато опустил взгляд.
— Простите, я не хотел Вас обидеть, правда. Но всё это так… э-э-э… необычно. А почему, если не секрет, после четырёх?
— Ну так ведь закрытие кантри-фестиваля. — голос Джонатана звучал глухо и виновато, чему он только порадовался. Неожиданно ситуация разрешилась сама собой. — Огромная толпа, шум и всё такое…
— Разве что наш террорист терпеть не может кантри. — Хардинг перегнулся через стеклянный столик и похлопал Джонатана по колену. — Дружище, расслабьтесь! Большинство наших страхов только в наших же головах. Давайте, лучше, я ещё налью Вам…
Джонатан подставил стакан.
— Наверное, Вы правы. Не хочется, чтобы меня считали паникёром…
— …но, отчасти, Вы таковым и являетесь. Ладно, если Вас это успокоит, вторую половину дня мы с Дани проведём в отеле. Мультканал для неё и возня с ноутбуком для меня. Если честно, мне это только в радость. Я хотя и не террорист, но кантри не люблю…
Не зажигая свет, они ещё посидели какое-то время в собирающихся синеватых сумерках. Хардинг отложил трубку и углубился в воспоминания молодости, рассказывая об особенно весёлой и интригующие пикантной вечеринке. Джонатан почти не слушал. Он время от времени разбавлял рассказ положенными репликами, думая про коробки. Про автоматы М4, уютно лежащие в специальных ячейках, один над другим. И о том, зачем Гэвину потребовалось доставить их в номер, когда он знал, что у Джонатана есть своя винтовка.
Палец дожимает курок. Звук выстрела привычен, но эхо, отражённое от стен номера, бьёт по ушам чуть сильнее, чем обычно. Голова «цели» дёргается, тело откидывается на спинку кресла и тут же возвращается, падает на стол, заливая напитки и куски пиццы кровью. Джонатан уже не здесь, нити прицела находят профиль соседа «цели». Ещё один гулкий выстрел. Парень исчезает из виду, скрытый размытым силуэтом вскочившей на ноги девушки. Она кричит, но её крики перекрываются уличным шумом, усиленными звуками гитар (на сцене известная «блюграсс» команда — одна из последних в программе), свистом и многоголосыми одобрительными возгласами.
Джонатан закрывает глаза, уже физически почувствовав прикосновение металла к виску. Он и не думает о сопротивлении, стараясь лишь в последний раз вызвать в памяти образ Ванды. Ещё он думает, что сейчас, наверное, надо вспомнить какую-нибудь молитву (он много раз видел в кино, как герой, застывая у последней черты, начинает молиться. И, что поразительно, часто это помогает. Но то — кино, а, следовательно, не его, Джонатана, случай)…
— Прости, дружище…
Голос со стороны. Настоящий, не в голове. И очень-очень знакомый. Как громом поражённый, Джонатан уже почти открывает глаза, чтобы повернуться к говорящему, подтвердить или опровергнуть свою догадку…
Третий выстрел. Не такой громкий, как два предыдущих. Невесть откуда взявшаяся огромная мясная муха в панике взмывает под потолок и начинает биться о белоснежную пластиковую панель-плафон. Не выпуская винтовки из рук, Джонатан валится набок, разбрызгивая на ковёр кровь и мозги. Даже не взглянув под ноги, мистер Ибарра переступает через тело и встаёт перед отверстием в окне. Мистер Ибарра одет точь-в-точь, как Джонатан — белая хлопчатобумажная рубашка-поло и лёгкие льняные брюки кремового оттенка. Только, в отличие от Джонатана, его руки скрывают силиконовые перчатки. Прикладом винтовки он выбивает остатки стекла и, припав плечом к раме, осторожно выглядывает наружу. «Высота-то какая…» — бормочет он и, прищурившись, начинает поливать свинцом раскинувшуюся внизу площадь…
Мистер Андерсон и парень в котором Джонатан, проживи он чуточку дольше, мог узнать давешнего курьера, быстро, но без суеты потрошат коробки, бесцеремонно вытряхивая содержимое на пол. Курьер без форменной куртки, но на кармане его рубашки можно разглядеть всё тот же логотип курьерской компании. Мистера Андерсона можно принять за близнеца мистера Ибарры, которого мама одела в тот же костюмчик, что и братика. Белая рубашка, кремовые брюки и силиконовые перчатки. Перчатки — самый модный предмет гардероба в этой комнате.
Мистер Дин сноровисто и аккуратно собирает оружие и составляет автоматы в ряд у стены, ближней к окну. Этот процесс занимает какие-то секунды, по окончании которого, он отскакивает с дороги мистера Андерсена, идущего к окну с винтовкой наперевес.
Вовремя. Мистер Ибарра уже опустошил магазин и, не задумываясь, выбрасывает М4 в окно. Его место занимает мистер Андерсен. Стальной дождь продолжает сыпать с высоты тридцать первого этажа…
Если выстрелы Джонатана остались почти незамеченными, то последовавший за ними треск автоматных очередей, пусть и не сразу, ощутили все, находившиеся в тот момент на площади. Некоторые решили, что праздничный фейерверк начался задолго до запланированного часа. Кто-то видя, как падает сосед или соседка, решает, что имеет дело с обычным обмороком, спешит на помощь и, порою, сам становится следующей жертвой. Так или иначе, только через какое-то время каждому из собравшихся на площади становится ясно, что вокруг происходит что-то очень нехорошее. Колонки замолкают на полузвуке. На смену гитарному речитативу приходят паника и крик. Словно тысячи душ разом попадают в гигантский адский котёл.
Мистер Ибарра подхватывает новую винтовку, мистер Дин перемещается к неподвижному телу Джонатана, а Стивен Хардинг, морщась от боли, поднимается с колен. Он говорит «Прости, Джо…» — ещё раз и бросает пистолет на пол. Несколько раз моргает и делает глубокий вдох. Мистер Дин, держащий Джонатана за кисть, удивлённо косится на Хардинга и решает, что блеск дорожки, протянувшейся из под очков через щёку Стивена ему только привиделся. Он вынимает из спортивной сумки на плече новую пару хозяйственных силиконовых перчаток и натягивает их на остывающие руки Джонатана.
Хардинг быстрым движением вытирает щёку и в последний раз оглядывает номер. Каждый занят своим делом: мистер Дин укладывает пистолет в открытую ладонь Джонатана, мистер Ибарра снова сменил мистера Андерсена на огневой позиции, курьер собирает упаковочную бумагу от ящиков с оружием в большой синий пластиковый мешок. Хардинг стягивает перчатки, бросает их вслед за последними обрывками упаковки. Он выходит из номера, раздумывая, не разбудил ли весь этот кавардак внучку?
Эпилог
«…Самая страшная трагедия в истории игорной столицы восточного побережья. Светлый, солнечный день стал чёрным в сердцах всего нашего народа. Безумный стрелок-одиночка отправил всем нам сигнал, не заметить который невозможно: даже Соединённые Штаты Америки, цитадель Свободы и флагман борьбы с мировыми вызовами, не могут быть уверенными в своей безопасности. Но, без сомнения, Америка сможет пережить этот день, и день этот, объединив нацию в общем горе, сделает нас всех ещё сильнее…»
Картинка с трёхбуквенным логотипом в нижнем правом углу экрана меняется. Корреспондент в тёмном пуловере, подчёркивающим тональность новостного выпуска, исчезает. Возникает панорама площади перед «Тропиканой». Ночь вступает в свои права, и свет многочисленных фонарей смешивается с красно-синими всполохами сигналов машин «скорой помощи».
«Сейчас мы попробуем поговорить с кем-нибудь из очевидцев, людей, присутствовавший в тот страшный момент на площади у отельного комплекса „Тропикана“. Мистер, э-э, да, Генри, спасибо. Мистер Хамес Ибарра. Мистер Ибарра, скажите, где вы находились, когда смерть начала буквально сыпаться с неба?»
Мистер Ибарра явно растерян, он то трогает свежую царапину на щеке, покрытой светлой щетиной, то теребит манжет рубашки снова и снова не находя там пуговицы. Через несколько секунд он всё же фокусирует взгляд на объективе камеры.
«Я… А, точно, мы с Шелли, подругой моей были… А, возле бассейна мы были… Потом она хотела уйти. Ну, голова разболелась… Не мигрень, нет. Просто ей нужно было выпить таблетку. А я сказал, чтобы она не волновалась. Принесу, мол, сам. Она лекарства в косметичке держала, в тумбочке… И я ушёл…»
Пауза. Все деликатно ждут продолжения.
«Я взял таблетки, услышал крики внизу, на ресепшен… Быстро спустился, ничего не пойму, все, кто был в холле возле дверей, собрались, но не выходят наружу… Тут с улицы вбежала девушка… Я почему-то сразу подумал, что это Шелли… Нет, не она — даже не похожа. Шелли ведь блондинка, а та была тёмно-рыжая и старше… Она была босиком, а глаза на пол лица. Вбежала молча, а тут встала, как вкопанная и кричать начала. Тогда уж я побежал… На площади всё было не так… Все бегут, кричат. Многие лежат… Шум, наверное, был адский. Да только я ничего не слышал, только кровь в ушах. И всё думал про Шелли… Тоже бегал, искал её. Найти не мог. Потом только увидел…»
Мистер Ибарра словно задохнулся. Он резко проводит тем самым рукавом без пуговицы по глазам.
«Примите наши соболезнования, э-э, Хамес. Последний вопрос, если можно. Вот этот след на щеке — это пуля?»
Мистер Ибарра непонимающе смотрит в камеру, потом ещё раз трогает царапину.
«А-а… Да нет — это когда я тут круги наматывал, споткнулся обо что-то и молодой по решётке перед клумбой проехался»
«… И прямо сейчас мы предложим вам эксклюзивное интервью с не просто очевидцем событий, а с человеком, буквально накануне разговаривавшим со „Стрелком из „Тропиканы““. Эдди, Вам — слово».
Тот же корреспондент в чёрном пуловере, по-прежнему бодрый и эмоционально раскрепощенный ровно настолько, насколько это допустимо ситуацией. Состроив скорбную мину, он кивает, не то диктору, не то зрительской аудитории и быстро тараторит:
«Стюарт Хардинг, несмотря на не до конца перенесённый шок, любезно согласился ответить на несколько вопросов для нашего телеканала. Мистер Хардинг, правда ли, что Джонатан, э-э, Уолкер, „Стрелок из „Тропиканы““, был вашим соседом?»
Фокус камеры смещается к собеседнику корреспондента, невысокому пожилому человеку с приличными залысинами и очками, не скрывающими тяжёлые мешки под глазами. Коричневый твидовый костюм делает его похожим на университетского профессора.
«Да, это так. Мы с Джо, простите, я привык к нему обращаться именно так, мы с Джо жили через номер. По диагонали. И, надо сказать, за короткое время знакомства весьма сдружились…»
«Даже так? Неожиданно… А каким он был, этот Джо, Джонатан Уолкер или „Стрелок…“».
Стюарт Хардинг резко прерывает вопрос корреспондента:
«Простите, я не хочу, чтобы Вы употребляли этот глупый новодел, наспех придуманный Вашими коллегами!»
Корреспондент впервые за вечер несколько сбит с толку внезапной вспышкой Хардинга.
«О… Ну, договорились…»
«Спасибо. Так вот, я скажу, что Джо Уолкер был мягким и тихим. Не по природе тихим, а, скорее, скрытным, словно что-то довлело над ним. Не знаю, насколько это могло быть связано с сегодняшним кошмаром. Здесь должны разбираться соответствующие специалисты. А я, в свою очередь, готов участвовать…»
«Мистер Хардинг, Вы ведь много разговаривали с Джонатаном Уолкером?»
«Настолько, насколько это возможно для двух холостяков, спускающих деньги на курорте. Ну, то есть я-то холостяк, а Джо походил на меня…»
«По нашим сведениям, у Джонатана есть… была… он состоял в гражданских отношениях с женщиной, эмигранткой из юго-восточной Азии. Почти два десятка лет».
«Да? Он об этом ни словом не обмолвился. Если честно, больше говорил я. Но такова уж моя природа — этот источник красноречия не так-то просто осушить».
«Простите, хотелось бы вернуться к незаданному вопросу. Не прозвучало ли в ходе ваших с Джонатаном бесед ничего, что могло бы навести на мысль о готовящемся теракте?»
«Вроде, как и нет, но…»
Корреспондент напрягается и делает стойку, как гончая, учуявшая след зверя.
«Что „но“?»
Хардинг снимает очки и, прищурив глаза, начинает протирать стёкла платком, извлечённым из нагрудного кармана пиджака.
«Видите ли. Вчера вечером Джо попросил нас с Даниэллой, моей внучкой, не выходить из номера после… э-э… четырёх пополудни. Он объяснил странность своей просьбы какой-то чепухой про арабского террориста, которого он, Джо, якобы заметил в отеле. Если честно, я не слишком серьёзно отнёсся к его заявлению…»
«Но почему?»
«Видите ли, ранее Джо обмолвился о своём армейском опыте ещё в первую иракскую кампанию. Я так понял, он был снайпером или что-то такое, близкое. Я и решил, что имею дело с ярким примером одного из поствоенных синдромов…»
«Но, сейчас-то…»
«Да, сейчас я понимаю, что Джо уже тогда был взведён и спланировал своё кровавое деяние. И, если угодно, виню себя за то, что не отреагировал как следует в подобном случае… И вина эта будет сопровождать меня до самого конца».
«Мистер Хардинг, Вы…»
«Простите, я очень устал и должен присоединиться к внучке. Она ждёт с вещами в холле гостиницы, а через несколько минут нам подадут такси до аэропорта. Если Вам будет угодно поговорить со мною ещё раз — попробуйте узнать мой рабочий адрес в полиции. Только хочу сразу предупредить — едва ли я вспомню что-то более горячее, чем уже рассказал. Ещё раз прошу прощения…»
Стьюарт Хардинг разворачивается и, тяжело припадая на трость, ковыляет по направлению к ярко освещённому входу в гостиницу. Ещё какое-то мгновение объектив фокусируется на нём, словно давая зрителям возможность попрощаться. Ракурс снова изменился. В кадре подтянутый и печальный корреспондент.
«Итак, вы всё видели и слышали сами. Иракский ли синдром виновен в сегодняшней бойне? Есть ли иная причина ужасающего поступка Джонатана Уолкера? Как человек, которому шёл седьмой десяток незаметно пронёс в свой номер целый арсенал? Это, конечно, вопрос к нашим органам безопасности. Кто-то ведь должен ответить? Надеюсь, время и следствие прольют свет на истинные мотивы убийцы. А нам всем остаётся лишь ждать и молиться, чтобы чёрный список громких нераскрытых преступлений не пополнился ещё одним…»