Трах!.. Бах!.. — приближаются шаги, стуча по железнодорожным шпалам. От их стука трепещет мое сердце, переполненное страхом: «тик-тик-тик…». Чем ближе шаги, тем сильнее и чаще оно тикает, готовое вылететь из груди, как перепуганный воробей. Зажать бы его рукой, чтоб не тикало, да никак нельзя: я двумя руками держу на весу рубашку, приспособленную под мешок, в которую из продырявленной щели вагона тоненькой струйкой сыплется пшеничное зерно. Рукава рубашки с перевязанным ими воротом болтаются у моих грязных босых ног. Пшеничная струйка тихо-тихо журчит, раздувая старый сатин, и наполняет мое тело какой-то радостной дрожью. Но я не гляжу на нее. Все мое внимание сосредоточено по ту сторону вагона, где всего в нескольких метрах от меня размеренным шагом ходит немецкий часовой. Из-под вагонного колеса видны только его сапоги с широкими раструбами голенищ. Они то приближаются ко мне, то удаляются. Когда приближаются, сердце мое тревожно колотится, удаляются — отпускает, и я с удовольствием замечаю на них железные подковы и шипы, поблескивающие на солнце. «Только бы не заметил… Господи, если ты есть на свете, сделай так, чтобы часовой меня не заметил!» — мысленно молю я бога.

Немцы целыми эшелонами увозили хлеб из Дятьковского района в то время, как жители Дятькова помирали с голоду. Мой друг Муха предложил мне диверсию, на которую я быстро согласился. Под самым носом у часового мы проковыряли дырку в обшивке товарного вагона, и из дырки посыпалось пшеничное зерно…

Муха — это кличка. Дятьковские пацаны с Базарной улицы, где я жил до войны, любили давать друг другу клички, причем довольно меткие. У меня тоже была кличка — Пузатый. Она мне не нравилась. Но что поделаешь, если я действительно был упитанным, розовощеким мальчуганом. С круглой, как шар, головой. С веснушками, которые, как гречневая каша, осыпали мое лицо.

А сейчас, какой же я Пузатый? Остались одни кости да кожа — в чем душа держится. Руки — таволожки. Шея вытянулась, как у цыпленка. Голова приобрела какую-то продолговатую форму, а с боков ребра выпирают наружу, как у стиральной доски. Удивительно, но и веснушек на моем лице не стало. С некогда толстых щек они исчезли вместе с розовым цветом детства. Лицо посерело, покрылось восковой желтизной. Теперь я совершенно не походил на Пузатого, поэтому был, пожалуй, единственным пацаном среди ребят, за которым не удержалась довоенная кличка, отлипла сама собой.

А вот мой друг до войны был Мухой и сейчас Муха. Как его по-настоящему зовут, я даже не помню. Он лежит, притаившись, за железнодорожным откосом и терпеливо ждет, когда я наберу полную рубаху зерна, чтобы потом занять мое место. Мы так договорились. Тянули жребий, кому первому лезть под вагон. Выпало — мне. Я снял с себя рубашку, перевязал ворот рукавами и полез. Спрятавшись за вагонное колесо, вытянул колышек, которым была заткнута продырявленная нами щель, и подставил мешочек из рубахи. Из маленькой дырочки посыпалось золотистое зерно…

Я все судорожнее сжимал края рубахи. Часовой маячил почти рядом. Сердце мое стучало так сильно, что становилось страшно, как бы его не услышал фриц. С Мухой уговор: пока не насыплется полная рубаха — не уходить. Как же она медленно насыпается!

Трах!.. Бах!.. — снова нарастают шаги. Часовой приближается. Что есть силы я прижимаюсь к холодному колесу, словно хочу втиснуться в него. От страха сапоги часового вырастают до огромных размеров и сливаются в один сапожище — толстокожий, черный, угрожающий. Тупой носок его приближается все ближе, ближе… К самым моим глазам. И вдруг в тот момент, когда я уже, кажется, не могу больше выдержать напряжения, часовой делает полный разворот и мелкая разноцветная галька разлетается в разные стороны из-под его сапог.

Шаги удаляются: Бах!.. Трах!..

А что, если часовой заметит меня? В лучшем случае тут же пристрелит и спустит в канаву под железнодорожный откос. Но может быть и хуже: отведет в комендатуру, а там станут бить и до смерти замучают. От этих мыслей я невольно вздрогнул. Захотелось бежать без оглядки, куда глаза глядят, лишь бы не видеть эти чудовищные сапоги с тупыми мысами, не слышать их страшного стука. Но я не мог бежать. Я словно прирос к вагонному колесу. Ведь там, за откосом-бугром, лежит мой друг Муха и не сводит с меня настороженных глаз. Он честно ждет своей очереди. Я понимаю это и пересиливаю страх. Прерванные мысли вернулись ко мне: «Нет, часовой, пожалуй, не станет из-за нас поднимать стрельбу. И в комендатуру не поведет. Зачем ему лишняя обуза? Он просто ударит прикладом по голове и каюк. Потом сбросит в канаву — и никто не найдет…» Тут я почувствовал, как мои руки словно наливаются свинцом. Взглянул на них: сатиновая рубашка раздулась пузырем. «Может, хватит? — подумал я. — Чего жадничать?.. Да, ладно, подержу еще маленько. Двум смертям не бывать, а одной не миновать!» — вспомнил я партизанскую поговорку.

В этот момент, действительно, как бы две смерти смотрели на меня: сапоги часового и голод. А я стоял между ними такой маленький, худенький, вровень с колесом, прижимаясь к холодному железу.

И все-таки страх перед смертью-голодом и договор с Мухой подавили во мне все остальные чувства. Я решил терпеливо ждать, пока рубашка наполнится зерном до краев.

Вдруг часовой подошел к вагону ближе обычного и… остановился. Чего-то ждет. На меня навалился ужас. «Наверное, он заметил меня!» — пронеслась молнией мысль, и меня снова охватил инстинктивный порыв спасаться бегством, но ноги почему-то не побежали, словно приросли к земле, а руки почему-то не бросали мешочек с зерном, словно в нем и заключалась жизнь. Дрожа всем телом, я пластырем прилип к вагонному колесу.

Т-з-з… Ббац! — ударил гром. Это, наконец, повернулись каблуки часового. «Тик-тик-тик…» — ожило мое сердце, и я решительно выдавил из себя: «Хватит». Зажал мешочек с зерном между ног и, изловчившись, заткнул щель в обшивке вагона. Осторожно, задом, бочком, попятился от рокового колеса, потом побежал и свалился под железнодорожную насыпь. Привстав, оглянулся и увидел Муху. Он держал в руках рубашку с узлами на рукавах и, согнувшись в три погибели, на четвереньках, как зверек, пробирался к вагону. Не знал я тогда, что вижу его в последний раз. Он махнул мне рукой: «Уходи!». От пережитого страха и нахлынувшей неожиданно радости я схватил в охапку свой драгоценный груз, кубарем скатился с откоса, вскочил на ноги и припустился домой, не сознавая, что бросил своего друга на произвол судьбы, так и не узнав, удастся ли ему набрать зерна. Мое сердце, казалось, превратилось в барабан. Оно выстукивало: «Скорей домой!.. Скорее домой!.. К маме!..» А в голове застряла одна мысль: «Слава богу, мне повезло!.. Часовой меня не заметил! Слава богу!..»

Но повезет ли Мухе?

Хлеб! Настоящий пшеничный хлеб! Даже не верилось, что я держу его в руках. Он спасет нас с мамой от голодной смерти. Это драгоценный эликсир жизни! Мама растолчет зерно в чугунной ступе, превратит в муку, примешает к ней сушенного липового листа, чтобы надольше хватило, и испечет настоящий хлеб!.. До войны я его ел вволю, но теперь почему-то не верилось в это. Казалось, что «до войны» было во сне, а в действительности всегда существовали голод, смерть и борьба за выживание. Однако и в действительности иногда происходят изумительные вещи, похожие на сон. Например, сегодняшний случай. Я раздобыл целую рубаху зерна. Оно продлит нашу жизнь еще на два-три месяца, а там, может быть, и война закончится. Мы спасены!

С этими мыслями я бежал домой, не чувствуя под собой ног. Мешочек с зерном согревал мое все еще дрожащее тело и наполнял детскую душу какой-то неизъяснимой живительной силой. Хлеб! Настоящий, чистый хлеб! Вот мама обрадуется! Лишь бы по дороге никто не отобрал. Любой полицай может позариться на такой мешочек. Поэтому я старался бежать по задворкам. Радость моя была так велика и мысли мои были настолько заняты ею, что я совершенно не обратил внимания на необычное движение немецких частей в городе и заплаканные лица женщин, изредка попадавшихся мне на пути. А между тем в городе что-то произошло. Кругом царила суматоха, и никому не было дела до маленького мальчика, несшего под мышкой подозрительный мешочек. Что же случилось?

Теперь-то я знаю, что. Город Дятьково Орловской области (ныне Брянской), где я тогда жил, находился в тылу немецких позиций на так называемом Орловском плацдарме, который представлял собой огромный выступ немецкого фронта. Этот плацдарм был создан еще осенью 1941 года. Линия его проходила между городами Кирово и Людиново, Белёвом и Волховом, севернее Мценска и далее по реке Зуше. Гитлеровцы укреплялись здесь в течение двадцати двух месяцев, замышляя двинуть отсюда войска на север и северо-восток с тем, чтобы окружить силы Красной Армии, расположенные по дуге Курского выступа, уничтожить их и развить наступление на Москву.

Наступление немецких войск началось 5 июля 1943 года. Накануне Гитлер издал приказ, в котором говорилось, что «германская армия переходит в генеральное наступление на Восточном фронте», что удар, который нанесут немецкие войска, «должен иметь решающее значение и послужить поворотным пунктом в ходе войны». Гитлер уверял свое воинство, что — «это последнее сражение за победу Германии».

Но каково же было смятение и испуг немецкого командования, когда вместо ожидавшегося отступления и паники советские войска 12 июля нанесли мощный контрудар германским войскам, а затем сами перешли в наступление. 5 августа был освобожден Орел — центр немецкого стратегического плацдарма. Фронт приблизился к Дятькову.

Терпя поражение за поражением, новый немецкий командующий, генерал-полковник Модль потребовал от своих войск при отступлении уничтожать все живое на русской земле. По его приказу немцы расстреливали ни в чем не повинное мирное население и выжигали целые города, села и деревни, превращая их в «зону пустыни». А Дятьковский район к этому времени уже был «зоной пустыни». Жителей его, оставшихся в живых, в том числе и нас с мамой, ожидала другая участь. Мы были смертниками, которыми гитлеровцы прикрывались, как живым заслоном, посылая нас на минные поля, чтобы самим выйти из партизанского окружения. Смертников заставляли рыть окопы, заготовлять колья для проволочных заграждений, рубить просеки на лесных дорогах. Они или плелись в хвосте отступающих, или посылались вперед под пули и снаряды, ехали в первых вагонах, чтобы обезопасить железнодорожный путь для немцев. Для этих целей гитлеровцы старались сохранить часть мирных жителей, не исключая детей и старух: если они останутся живы и пройдут через горнило заслонов, их погонят дальше, на германскую каторгу.

Ничего этого я не знал, когда, радостный и возбужденный, прибежал домой со своей добычей. Но едва только переступил порог, счастливый крик, готовый было вырваться наружу, неожиданно застрял в моем горле.

Я не узнавал своей квартиры: повсюду, в большом беспорядке, разбросаны домашние вещи, разобраны кровати. Наволочки с подушек сняты и приспособлены под дорожные мешки. Бельевые ящики от комода стоят на полу, из них вытряхнуто все содержимое.

Среди этого хаоса, лицом к застекленной иконе, висевшей в переднем углу, стояла на коленях моя мама. Она смотрела на изображение пресвятой Богородицы, тыкала себя сложенными щепотью пальцами в лоб, плечи и что-то шептала. На ней была теплая кофта, черный платок, из-под которого выбивалась прядь седых волос, на ногах — старые, порыжевшие туфли со стертыми каблуками, которые она надевала редко, только по особым случаям.

Пораженный этим зрелищем, я остановился у порога как вкопанный, позабыв про свою радость. Мама молится?! Что за напасть? Ведь она же коммунистка!.. И разве есть на свете бог?.. А может, и есть, кто знает… Рассказывали, что бог появлялся в нашем городе в образе нищего и в том доме, где ему подавали милостыню, совершалось чудо: по ночам из угла сыпались золотые монеты и во время сильной бомбежки, когда все кругом рушилось и горело, этот дом оставался целым и невредимым…

Наконец мама заметила меня. Быстро поднялась с колен и, чтобы скрыть свою растерянность, набросилась на меня с упреками:

— Где ты шляешься весь день? Кто тебе позволил в такое время надолго отлучаться из дому?.. Ой, горе ты мое! Ты совсем не жалеешь мать.

Голос ее срывался до приглушенного полушепота, хрипел и захлебывался слезами. Я терпеливо ждал, когда она успокоится: вынет из кармана серой кофточки носовой платок и утрет им лицо. Так всегда бывало. После того, как она все это сделала, я нарочито равнодушным голосом сказал:

— Мам, я хлеба принес. Настоящего. Вон! Полная рубаха — развязывай. — И кивком головы показал на свою ношу, положенную у порога.

Но, к великому моему удивлению, мама пропустила мимо ушей эти слова: настолько поглощена была своим горем.

— Ладно, ладно, — машинально произнесла она, — собирайся скорее, — и увидев, что я без рубахи, снова набросилась на меня: — Почему ты раздетый? Ой, горе ты мое!.. Живо надевай на себя все свои шмутки.

— А что случилось, мама?

— Как что случилось? Ты разве не читал объявление?

— Какое объявление? Где?

— Да везде, по всему городу развешены. На наших воротах-тоже. Иди почитай. Да живей только!

Я стрелой вылетел из дома.

На воротах, действительно, висело объявление — белый квадрат бумаги, на котором жирным типографским шрифтом написано:

Когда я вернулся в дом, у мамы уже радостно блестели глаза. Она порывисто обняла меня и расцеловала, приговаривая:

— Сын, заяц милый!.. Где ты достал хлеба? Неужели стащил у немцев? Смотри, убьют они когда-нибудь тебя. Они не любят воришек.

— А сами грабят, то ничего?

— Сами, сами… Сравнил тоже. Они — захватчики, вот и грабят, а ты не смей.

Чтобы не огорчать мать, я сказал первое, что пришло в голову:

— Успокойся, мам. Это мы с Мухой на сгоревшей улице были и вот, понимаешь, раскопали на пепелище…

Мать ласково потрепала меня за вихры, недоверчиво качая головой, и вдруг снова сделалась серьезной, легонько оттолкнув меня, и скомандовала:

— Собирайся, живо! Нас, наверное, погонят в передовых заслонах прочищать путь до Германии. Надевай на себя что потеплее. Кто знает, может, узлы со шмутками придется бросить дорогой, и останешься тогда в чем стоишь.

Я стал собираться. Из головы не выходил Муха: «Как он там? Наберет ли зерна?.. Надо еще успеть сбегать к Мосалихе и сообщить ей, что немцы увозят в Германию хлеб, а впереди эшелонов формируют заслоны из мирных жителей, чтобы она передала эти сведения партизанам»[2].

— Может, я еще успею сварить на дорогу кутью из пшеницы? — сказала мама и разожгла печь. Настроение у нее было скверное. Так и так пропадать: живые заслоны — это явная смерть, а Германия — значит каторга. Кто остается в живых и попадает в Германию, назад не возвращается. Все гибнут там на каторжных работах. А кому хочется умирать на чужбине, да еще такой смертью?

От таких мыслей и маме, и мне было не по себе. По ее совету я надел на себя все, что имел из одежды: трое штанов, пять рубашек и вельветовую курточку. Может, не пробьют минные осколки? Да и не так больно будет падать под железнодорожный откос, если подорвемся. Обулся я в старые немецкие буцы, подаренные мне партизанами. Правда, они были для меня слишком велики, зато им износу нет. Еще у меня имелось теплое зимнее пальто, которое мама сшила мне из своей серой суконной юбки. Но, очевидно, она плохая портниха: пальто совершенно не имело плеч и сидело на мне, как мешок на огородном чучеле. Я его не любил, поэтому решил надеть в самую последнюю очередь, когда будем выходить из дому.

Не забыл я и про свой заветный школьный портфель, в котором хранились самые дорогие для меня вещи: ученическая тетрадь с собственными стихами, военный компас, подаренный мне дядей Федей, книга «Таинственный остров» Жюль Верна, ручки, карандаши, семейные фотографии. А за тряпичную подкладку портфеля я запрятал мой пионерский галстук. Получил я его перед самой войной, когда учился в третьем классе. Хорошо помню этот день. Учительница Пелагея Никитична выстроила нас в школьном зале. В широкие окна светило солнце. Ученики волновались. Они выходили по одному вперед и произносили слова пионерской клятвы: «Я, юный пионер Советского Союза, перед лицом своих товарищей обещаю: горячо любить свою советскую Родину, жить, учиться и бороться так, как завещал великий Ленин…» Торжественно звучала барабанная дробь, и Пелагея Никитична, взволнованная не меньше, чем ее питомцы, повязывала на шею каждого из нас красный галстук. Где она теперь? Ходили слухи, что немцы расстреляли ее за связь с партизанами. Школу нашу сожгли.

Школьный портфель с драгоценными вещами я засунул в свой дорожный мешок.

Наконец мы собрались, уложили все котомки, привязав к ним заплечные веревки, и были готовы в дальнее изгнание. Пшеничная кутья сварилась, и мама распределила ее по мешкам на тот случай, если один из них придется бросить дорогой. «Теперь можно сбегать и к Мосалихе, пока немцы не стали выгонять из домов», — подумал я. Но вижу, у мамы какое-то странное лицо. Она не отходит от меня и явно что-то хочет сказать мне, но не решается.

— Вовик, — после некоторых колебаний проговорила она нежным бархатным голосом, — выйдем-ка во двор.

— Зачем? — спросил я, не понимая в чем дело.

— Надо. Покажу тебе кое-что. Доверю одну большую тайну.

— Тайну? — удивился я.

— Да, тайну, — подтвердила мама.

Вначале мне показалось, что я ослышался. Какая может быть у нее тайна? Однако и на шутку это не походило. В голосе ее звучали суровые нотки.

— Ну, идем же, идем! — снова позвала она.

Мы вышли во двор. Мама повела меня под навес старого сарая, где с незапамятных времен лежал большой серый камень, неизвестно какими судьбами попавший сюда; он наполовину врос в землю и покрылся зеленым мхом.

— Запомни это место, — сказала мама, когда мы подошли к камню. — Если судьба нас разлучит и ты останешься живой, обязательно приди сюда. Под этим валуном со стороны огородов зарыты важные документы, в том числе списки активистов партизанской республики[3], а также отчеты комитета Чернятинской улицы, уличкомом которой я была. Запомнишь?

— Ага, — спокойно кивнул я головой, словно знал и поважнее тайну, и деловито осведомился: — А предателей ты закопала?

— Каких еще предателей?

— Ну, Мурзина, например, который нас выдал…

— Закопала, закопала, — почему-то рассердилась мама. — А теперь ступай отсюда. Мне надо еще кое-что припрятать, пока есть время.

Я ушел. На душе у меня было муторно. Вдруг вспомнилось, как мама стояла на коленях перед иконой и молилась. «Неужели она верит в бога? — опять у меня возникло сомнение. — Ведь она же коммунистка. Наверное, и партийный билет свой закопала под тем серым камнем. Может быть, мне спросить ее об этом?» Но тут я вспомнил, как мама строго-строго наказывала мне никогда и ни при каких обстоятельствах не произносить слово «коммунист» — выкинуть его из головы, как опасную крамолу, за которую немцы казнят и расстреливают. Все еще считает меня маленьким ребенком! Как же я выкину это слово из головы, если прекрасно знаю, что и отец, и мать мои — коммунисты. Отец до войны работал председателем Дятьковского горсовета, его все знали в городе, поэтому мы вынуждены были изменить фамилию. Папка в начале войны ушел на фронт, а мы с мамой попали в оккупацию, скрывались по чужим квартирам, чтобы нас не узнали и не нашли предатели. Но, когда в Дятькове начались массовые расстрелы семей коммунистов и партизан, маму все-таки опознал ее бывший сослуживец по горторгу Мурзин и написал донос в военную комендатуру. За нашим домом было установлено тайное наблюдение: не связана ли жена бывшего председателя горсовета с партизанами? Ничего подозрительного обнаружить не удалось, и военный комендант приказал арестовать нас, приговорив к смертной казни. Но случилось «чудо»: когда гестаповцы пришли арестовывать нас, на калитке, ведшей во двор нашего дома, чья-то таинственная рука повесила дощечку, на которой большими красными буквами по-немецки было написано одно лишь слово «Тиф». Немцы повернули назад. Тифа они боялись пуще партизанских мин. Вот тогда-то я впервые услышал, как мама вполголоса прошептала: «Господи, спасибо тебе за спасение!» — и тайком от меня перекрестилась.

Мы тут же сменили квартиру. А немцы, очевидно, решили, что мы умерли от тифа, с тех пор оставили нас в покое. Дом, где мы жили, они облили керосином и сожгли. После этого я часто слышал, как мама во время бомбежки или другой какой-нибудь опасности шептала: «Господи, спаси и помилуй нас!..» Я слышал эти слова и от других женщин и постепенно привык к ним. Мне казалось, что произносить их заставляет не вера в бога, а страх перед смертью. Но сегодня, когда я увидел, как мама стоит на коленях и молится, мне вдруг стало ясно, что она и на самом деле верит в бога. Я задумался: «А может, и правда на свете есть бог? Может, он и спас меня сегодня от немецкого часового, потому что я попросил его об этом. А теперь нас погонят на смерть. Что делать? Надо попробовать снова попросить его. Язык не отсохнет. Может, это лучше сделать в письменной форме?..»

И тут меня осенила идея. Я со всех ног вбегаю в комнату, хватаю свой дорожный мешок, развязываю его, вытаскиваю школьный портфель, достаю оттуда огрызок карандаша, лист бумаги и очертя голову выскакиваю из комнаты, забираюсь по лестнице на чердак и устраиваюсь там возле слухового окошка. Опускаюсь на колени, расправляю на пыльном бревне лист бумаги и, помусолив во рту химический карандаш и сосредоточившись, как чеховский Ванька Жуков, начинаю писать письмо самому господу богу.

Я написал еще что-то, но в конце у меня произошла заминка. Я подумал: «А как бог узнает, кто его просит о спасении и кого он должен спасать? «Спаси нас с мамой». А кого это «нас» — не понятно. Если написать: «Спаси Вовку и его маму», то Вовок ведь много в Дятькове, бог может не разобрать, которого из них надо спасать. Наверное, надо написать свою фамилию. Но какую фамилию писать? Если «Котиков», то это не настоящая моя фамилия: бог может перепутать и спасти от смерти и неметчины какого-нибудь другого мальчика. Написать свою настоящую фамилию опасно: вдруг письмо попадет не к богу, а к немцам, и тогда они узнают, что в этом доме скрывалась семья бывшего председателя Дятьковского горсовета. Нет, я не такой дурак, чтобы писать свою настоящую фамилию даже богу. Если он существует на свете, то должен найти меня и под чужой фамилией. На то он и бог».

И, расправив лист бумаги, я дописал:

Много еще разных слов и просьб теснилось в моей голове, но всего не выскажешь на маленьком листке. Кроме того, дорога каждая секунда. Надо еще отправить это письмо, адресованное на тот свет, по назначению, и так отправить, чтобы никто не помешал и никто не увидел… даже мама.

Я свернул листок в трубочку, как древний папирус, перевязал обрывком старого шнурка, оказавшимся в моем кармане среди разных безделушек, и слез с чердака. Мамы в квартире не было. Я схватил табуретку, поставил ее в угол, где висела икона, встал на табуретку, отстегнул крючки, на которые закрывалась стеклянная дверца иконы, открыл ее и сунул за позолоченную рамку свое божественное письмо, свернутое в трубочку. Тут же закрыл дверцу и застегнул крючки. Успел как раз вовремя. В комнату вошла мать. А я уже как ни в чем ни бывало стоял возле своего дорожного мешка и завязывал заплечные веревки. Из переднего угла на меня смотрела печальными глазами пресвятая Богородица — дева Мария. Темный, иконописный лик ее был неподвижен и нем. Она должна передать мое письмо богу. Под иконой стояла табуретка, которую я так и не успел убрать.

Наверное, бог не получил моего письма. А может, не разобрал почерка. Или невдомек была ему моя конспиративная фамилия. Кто знает?

Нас с мамой угоняли в Германию.

Правда, могла быть виновата и пресвятая Мария, за пазуху которой я сунул свое послание богу. Возможно, она забыла передать его адресату. Безответственные все-таки эти божества. Что им до того, что какого-то Вовку немцы увозят на германскую каторгу! Они сидят себе преспокойно на небесах, живут райской жизнью, едят и пьют до отвала, а здесь хоть пропадай.

Напрасно и мама молилась, просила у бога спасения. Не услышал и ее, как видно, бог. Да не оглох ли он от бомбежек и грохота пушек на земле?!

Нас угоняли в Германию в передовом эшелоне смертников — в хвосте отступающих немецких войск. Мы являлись для них живым заслоном от партизанских мин.

Оставалась маленькая надежда на Мосалиху. Она связная у партизан. Я все-таки ей успел сообщить о том, что на железнодорожной станции стоит немецкий эшелон с хлебом и что нас с мамой, очевидно, погонят в Германию. Мосалиха поблагодарила меня за эти сведения. Если она сможет вовремя пробраться в лес к партизанам, то от мин мы будем спасены. А если нет?..

Немцы всполошили весь город. Бегали по улицам с горящими факелами и автоматами, готовые в любой момент дать очередь по всему живому, что попадалось им на пути. Обливали углы домов керосином и поджигали. Взвивались вверх огненные клубы, тревожно заметались на ветру. Воздух наполнился запахом гари, черным дымом и треском горящих бревен. Над городом нависло красное зарево пожара. Жители выбегали из пылающих квартир со своими пожитками и цепенели от ужаса, загипнотизированные гортанными голосами чужеземцев, похожими на лай собак: «Русишь швайн!.. Шнель!.. Шнель!» («Русская свинья! Быстрей!.. Быстрей!..»).

Немцы собирали народ и гнали его на вокзал, как скот. В этой толпе погорельцев оказались и мы с мамой.

На вокзале — столпотворение. Узлы. Котомки. Испуганные, безумные лица. Гвалт. Крики. Детский плач. На путях пронзительно свистел паровоз, выбрасывая сизые фонтаны пара. Конвоиры прикладами автоматов загоняли людей в товарные вагоны. Я тоже вскоре получил такой удар в спину и очутился внутри своего нового «дома» на колесах. Ко мне протиснулась мама с мешком за плечами и двумя большими узлами в руках. В вагон уже натолкалось человек двадцать — и все с вещами. Было так тесно, что не продохнуть. Залезли два солдата и выбросили из вагона половину вещей. Наши — уцелели. Стало немного просторнее.

После погрузки двери товарных теплушек наглухо задвинулись. Потемнело. Заскрежетали засовы — нас замкнули, как узников. Стало душно и необычно тихо. Каждый сидел на своих узлах, грустный, подавленный. Сидели впритирку друг к другу, но лиц не различали.

Я примостился удачно: в углу, где была небольшая щелка, из которой поступал свежий воздух, и из нее можно было наблюдать, что делается снаружи. По платформе бегали немцы, готовя поезд к отправке. Раздался паровозный свисток. Вагон дернулся и медленно покатился по рельсам. Тишина в вагоне напряглась, как натянутая струна. Словно все умерли. И вдруг послышался чей-то рыдающий голос:

— Родненькие вы наши лесочки-дубочки… Прощайте!..

Натянутая струна оборвалась. Раздался раздирающий душу женский плач, который, точно жуткую песню, сразу подхватил весь вагон. Женщины стонали на разные голоса:

— Прощайте, люди!.. Прощай, родина!.. Прощай, жизнь!..

Мне казалось, что заголосил и соседний вагон, а потом, как по цепной реакции, людской плач передался дальше. Покатился из вагона в вагон. И вот уже весь эшелон содрогнулся в громком, неудержимом рыдании, заглушая стук колес и пронзительные гудки паровоза. Казалось, что прорвала запруду мощная река человеческого страдания и широким потоком понеслась через Брянские леса. Никогда в жизни я не слышал такого рева. В нем была и безумная истерика обреченных смертников, и накипевший протест мучеников против варварского насилия над ними, и безысходная тоска обессиленных людей, утративших волю к жизни. В нем была также жалкая беспомощность, как будто взрослые поменялись ролями со своими детьми: взрослые плакали, как несправедливо обиженные дети, а дети мужественно молчали, как взрослые, потому что были перепуганы за своих родителей. Может, так и было, а может, мне казалось.

Я тоже молчал, а сам еле сдерживался, чтобы не разреветься. Прильнув к вагонной щели, я видел, как уплывает от меня последний маленький клочок отчей земли. Уплывает, возможно, навсегда. Истерзанный, испохабленный, истоптанный фашистскими сапогами. Показалась на горизонте труба Дятьковского хрустального завода, чудом уцелевшая после неоднократных бомбежек… Одиноко и печально возвышалась среди огненного моря, словно гигантская потухшая сигара, потом исчезла и она. Потянулись зеленой стеной глухие брянские леса. Лохматые вершины деревьев качались от ветра, а мне казалось, что они кланяются, посылая нам прощальный привет.

— У-гу-у! — истошно кричал паровоз, все дальше увозя нас от родины.

Я еще плотнее прильнул к маленькой вагонной щели и зашептал в нее горячо и страстно:

— Папочка, освободи нас!.. Родненький папочка, осво-о-боди!..

Ведь я прекрасно знал, что мой папа не услышит меня через такую маленькую щелочку. Бог и тот не услышал… А все-таки шептал, потом не выдержал и разревелся навзрыд, как все взрослые. Мама обхватила руками мою голову и прижала к груди, но успокаивать меня у нее уже не было сил. Так мы и ехали, справляясь со своим горем сами и постепенно предаваясь какому-то оцепенению.

Плач мало-помалу стих. В душном, полумрачном вагоне пленники начали знакомиться друг с другом, устраивать и обживать свое новое жилище. Оказывается, на весь вагон у нас был всего один-единственный мужчина — дядя Ваня Слесарев. Остальные — женщины и дети, совсем еще маленькие. Дядя Ваня был инвалид, без ноги, иначе немцы его давно расстреляли бы как партизана. Мы с мамой сошлись с ним, с семьей Таракановых и тетей Зиной Кругликовой, у которой была дочь Нина примерно моего возраста. У Слесаревых тоже такая же девочка по имени Нелли. К нам присоединилась еще одна одинокая старушка Евдокия Семеновна Артамонова, ее взрослую дочь еще раньше немцы угнали в Германию. В основном же в нашем вагоне ехали партизанские семьи, которые спаслись от массовых расстрелов, как и мы.

Наступила первая кочевая ночь. Никто из нас не сомкнул глаз. Каждый думал о чем-то своем, вздыхал в темноте. Я тоже не спал, то и дело прикладывался к своей заветной щелочке. В нее было видно, как далеко на востоке полыхало зарево: это горели города и села, подожженные отступающими войсками Модля. Оттуда доносилась глухая канонада артиллерийской стрельбы. Это наступала Красная Армия, где был мой отец. А мы уезжали все дальше и дальше от линии фронта, в глубокий немецкий тыл, который для нас был страшнее фронта. Партизанские леса миновали благополучно. «Наверное, Мосалиха помогла, — подумал я. — Она оказалась сильнее бога». Теперь мы должны попасть на германскую каторгу. Но смерть нам грозила еще с воздуха.

Действительно, утром, едва только начало рассветать, сквозь мерное постукивание колес послышался едва уловимый, но всем очень знакомый гул, похожий на комариный. Не было никакого сомнения — летели советские самолеты. Они заметили движущийся по оккупированной территории немецкий эшелон и свернули с заданного курса, стали догонять его. Теперь каждый, кто ехал в этом поезде смертников, почувствовал себя заживо погребенным. Вагоны по существу превратились в наглухо заколоченные гробы, в которых находились пока еще живые люди. Но пройдет еще несколько минут — и эти люди могут превратиться в прах. Насколько эта возможность была неотвратимой и реальной для нас, свидетельствовали исковерканные и превращенные в груды железа остовы вагонов, сваленные под железнодорожными откосами. Они постоянно встречались нам на пути. Это такие же, как наш, эшелоны, только бывшие. Один из них разбомбили советские самолеты, другие — уничтожили партизаны самодельными взрывчатками. А теперь и нас ожидала такая же участь. Смертники в тревоге замерли: неужели придется погибнуть от своих, советских летчиков, среди которых могли оказаться братья, отцы и мужья тех, кого немцы угоняли на каторжные работы в Германию? Горше всего погибнуть от своих.

Забеспокоились и охранники, сопровождавшие эшелон. Они тоже поняли, какая опасность нависла и над ними.

Поезд остановился. Затопали возле вагонов тяжелые сапоги. Залязгали, заскрежетали засовы. Открылись двери.

— Шнель, шнель!.. Быстро!.. Выходи!.. — раздалась команда.

Вмиг лужайка, где остановился поезд, запестрела народом, стар и млад повыскакивали из вагонов и, задрав вверх головы, радостно кричали и махали разноцветными тряпицами, платками, кофтами и фуражками, приветствуя краснозвездных соколов, давая понять им, что в эшелоне смерти едут на каторгу мирные советские граждане.

И наши узнали своих.

Сделав круг над нами и покачав крыльями, самолеты полетели дальше, не произведя ни одного выстрела. На лицах измученных смертников выступили слезы. Люди плакали от радости и скорби.

— Счастливого вам пути, соколики вы наши родненькие! Отомстите антихристам за наши мучения… — вполголоса причитали старые женщины.

Немцы не дали нам опомниться, снова загнали в вагоны и повезли дальше на запад. Никто не успел даже воды набрать в маленьком озерке, возле которого была вынужденная остановка.

День и ночь стучали колеса по рельсам. Ревели гудки паровоза. Длинной красной вереницей двигался наш поезд. Двигался медленно, иногда с большими остановками, пропуская в первую очередь воинские эшелоны с ранеными гитлеровцами и разбитой немецкой техникой.

Однажды ночью, когда мерное покачивание вагона всех усыпило, а я, свернувшись калачиком на своих узлах рядом с мамой, никак не мог заснуть, вдруг услышал приглушенный шепот дяди Вани:

— …Теперь я узнал тебя, Прасковья Ивановна: ты до войны бухгалтером работала в горторге.

— А я вас не знаю, — тревожным шепотом ответила ему моя мама.

— А вечер у Мосалихи, может, помнишь? Ты там еще на гитаре играла. Такая красавица была! Я и мужа твоего хорошо знаю, Алексея Ивановича. А вчера, когда нас выпустили из вагона на свет божий, увидел я тебя и глазам своим не поверил: неужели, думаю, это та самая, которая у Мосалихи на вечере была? Лицом вроде походит, а годами нет: то была молодая женщина, а эта — седая старуха с синими веснушками. Отчего это у тебя такое лицо? Будто купоросом изгажено.

— А… Это когда нас гоняли разряжать партизанские мины… Одна в нескольких шагах от меня разорвалась. Напарницу мою убило, а меня отбросило взрывной волной, и вот порохом все лицо обожгло, хорошо еще, что глаза уцелели.

— Ну, супостаты окаянные! — вздохнул дядя Ваня и замолчал.

Потом снова послышался мамин голос:

— Так ты что же, теперь выдашь меня немцам, Иван Васильевич?

— Не говори глупости, дочка, — сердито ответил дядя Ваня. — Что я, предатель? Не затем спрашивал. Просто удивляюсь, почему ты вовремя не эвакуировалась с нашими.

— Не могла, Иван Васильевич. Мы эвакуировали вначале казенные материальные ценности. Я как раз в этой комиссии состояла. Из города уходили самые последние, когда на Березине мост был уже взорван, а в Куяве стояли немцы. Вот и пришлось нам с сыном вернуться назад, а наш поезд разогнали и пустили под откос… Фамилия наша теперь Котиковы. Запомните.

— Понимаю…

Дальше я уже ничего не мог разобрать и вскоре уснул, убаюканный покачиванием вагона. Проснулся утром, когда из щели пробивалась узкая полоска дневного света. Первое, что я услышал, — это ворчливый голос бабушки Артамоновой.

— Едем, едем — конца-краю нема, — недовольно бурчала она. — Завезут нас проклятые, что ворон костей наших не найдет. — Вздохнула. — Вот так и дочь мою угнали. Вечером явился полицай, приказал собираться. А утром угнал. Я христом-богом его молила, в ноги ему кидалась, сапоги целовала, просила оставить дочь — единственную мою кровиночку. Даже слушать не стал, ткнул меня носком сапога и ушел.

— И ты не знаешь, где твоя дочь? — спросил дядя Ваня, включаясь в разговор.

— Знаю, в Германии, — ответила Евдокия Семеновна и продолжала рассказ: — Письмо она мне писала оттуда. В первом письме сообщала, что кормят ее хозяева хорошо, по три раза в день: утром кофе, какого сроду мы не пили, в обед — суп из овощей, какой до войны ел только такой «аристократ», как наш Васька, поросенок, мы кормили его всякими отбросами…

В вагоне впервые за несколько дней раздался смех.

— Стало быть, и нас будут кормить в Германии, как поросят, отбросами, — заметил дядя Ваня.

— А чем же еще? Калачи из нашего хлебушка они сами будут жрать… Но, может, подавятся скоро…

Семеновна помолчала немного, потом снова заговорила:

— А последнее письмо ее я помню наизусть: «Дорогая мамочка, хозяйка моя очень добрая, как боярыня Морозова. Недавно она подарила мне синее платье, в котором я трое суток места себе не находила, все плясала от радости… Скоро я, наверное, встречусь со своей милой сестрицей Оленькой». Когда я прочитала эти строчки, мне стало дурно: упала без памяти на пол, растянувшись пластом. Ведь сестрица Оленька пять лет, как померла. А «синее платье» — это, стало быть, синяки, которыми наградила хозяйка мою доченьку. По-другому нельзя было написать — немцы просматривали письма… Эх, бабоньки, смертная тоска гложет мое сердце за наших деток в Германии. И мы теперь — туда же.

Семеновна снова вздохнула и замолчала. И все в вагоне молчали, потрясенные ее рассказом. Участь ее дочери ждала каждого из нас. И каждый в ожидании неотвратимой судьбы молча проклинал подлых фашистов. Гудел железный паровоз, будя незнакомые перелески. Монотонно стучали колеса на стыках рельсов. Они словно отсчитывали последние минуты нашей жизни.

Я прильнул губами к маленькой щелочке и шептал горячо и страстно:

— Папочка, родненький, освободи нас!..

Сейчас, когда много лет спустя я пишу эти строки, в которых горячим детским дыханием молю папочку освободить нас, мое сердце перевернулось в груди. К горлу подкатил слезный комок.. Я вспомнил отца. Скажу сразу, он погиб в боях под Будапештом 7 марта 1945 года, не дожив всего двух-месяцев до окончания войны. Его могила находится на венгерской земле в селе Кишкар Капошварского округа (подзападная окраина кладбища).

Годы улетают, как осенние журавли, унося на крыльях своих теплые зори. А память остается. Холодная и безжалостная. Память каждый раз стучится в мое сердце и возвращает меня в прошлое, заставляя вновь и вновь переживать давно минувшие дни.

Вот и сейчас, я устало закрываю глаза — и отец встает перед моим внутренним взором: высокий и энергичный, с карими улыбающимися глазами и без единой сединки в мягких темно-русых волосах, причесанных на косой пробор. Я отчетливо вижу на его бронзовом от загара худощавом лице движение каждой черточки, каждого мускула. Я называю его ласково «папа», хотя сейчас намного старше его. Он навсегда остался для меня молодым. А на моих висках уже серебро и за плечами — дорога длиннее, чем впереди.

Я держу в руках пухлую папку документов военных лет, писем, архивных выписок. Среди них и письма моего отца с фронта. Они адресованы его матери, сестре, свояченице и маленькой племяннице в деревню Тростянка Починковского района Смоленской области. Бумага обветшала и потускнела от времени, сделалась мягкой, края и уголки неровно оборваны.

Вот письмо от 26 сентября 1943 года, когда только что были освобождены от врага Смоленская и Орловская области, в том числе Дятьковский район:

Письмо от 5 октября 1943 г.:

Я не могу дальше читать — слезы застилают мои глаза. Оказывается, отец всю войну искал меня и был почти рядом со мной, но встретиться нам так и не довелось в то время.

В любом населенном пункте, который ему приходилось освобождать, гвардии лейтенант Алексей Плющев разыскивал свою семью среди живых и мертвых.

Уже много дорог он исколесил, объехал и прошел пешком десятки городов и деревень, побывал в сотнях изб. Везде искал погорельцев-беженцев и спрашивал, нет ли среди них дятьковцев. Ходил он и по освобожденному Орлу, видел громады вражеских укреплений, развороченных пушками его батареи. Подлый враг бежал, оставив за собой руины и развалины, похожие на первозданный хаос. Взорваны мосты, электростанции, водопровод, отравлены колодцы. Древний русский город превратился в груды дымящихся черных кирпичей. Уцелели только пригороды.

А во дворе Орловского тюремного централа были обнаружены безвестные могилы. Их раскопали: в глубоких траншеях штабелями лежали пять тысяч трупов военнопленных и мирных советских граждан. Пять тысяч! Среди них могли оказаться и его жена с сыном.

Отец видел трупы людей и трупы городов и не находил слов для характеристики гитлеровского отродья. Он сравнивал Гитлера с Иродом, который истреблял младенцев, разбивая их головы о скалы, а гитлеровцев — с фанатиками-католиками, которые во время Варфоломеевской ночи рубили гугенотов и вырывали из их груди сердца. И с ханом Батыем, который пировал на помосте, положенном на тела еще живых русских пленников.

В Людинове, что находится всего в нескольких километрах от Дятькова, в гестаповском подземелье, красноармейцы нашли 800 трупов. Среди них целая семья Михаила Лясоцкого — девять человек, от двухлетнего ребенка до шестидесятилетнего старика. Отец знал эту семью.

А сколько было расстреляно людиновцев на маленьком мыске у озера?! Их водили по тропинке, спускавшейся к берегу, расстреливали и бросали в воду.

15 сентября сорок третьего года отец во главе взвода 3-й армии Брянского фронта вошел в Дятьково, из которого только что немцы угнали на каторжные работы в Германию последний эшелон с мирными жителями. Бойцы прочесали весь город, насчитывавший до войны более семнадцати тысяч населения, и не встретили ни одной души. Город лежал в руинах. Остались не уничтоженными только окраины улиц имени Ленина, Ворошилова, Брянская и Хрустальная. Эти улицы тянутся от Людиновского шоссе через весь город по направлению к Брянску. Фашисты не сожгли их потому, что по ним отступала их армия, и дома служили прикрытием.

Тщетно искал отец мать и меня среди этих руин и догорающего пепелища. Пришел он на Базарную улицу, на которой мы жили до войны. Не узнал ее. Она когда-то утопала в зелени, садах и цветах, а теперь просматривалась из конца в конец. Вместо ветвистых берез, густых лип и старинных ракит, которые ее окаймляли, на фоне голубого неба возвышались мрачные силуэты обгорелых печей с черными обуглившимися трубами.

На месте дома, в котором мы жили, лежали груды камней, покоробленное огнем железо, чадящие головешки да пепел, еще не развеянный ветром…

Отец долго ходил среди закопченных пожаром развалин, натыкаясь на железные балки, обгорелые бревна, наступая на осколки стекла. Носком кирзовых сапог он ворошил кучи жженого кирпича, стараясь отыскать хоть какой-нибудь след, хотя бы обломок какой-нибудь вещицы, но — ничего не находил. Что произошло с семьей? Где она?.. Узнать об этом было не у кого: город вымер, опустел, превратился, как и многие другие города на Брянщине, в «зону пустыни». Только на улице Хрустальной бойцы нашли в одном недогоревшем доме полуживую старушку, но и та ничего не могла сказать о судьбе жителей города. От перенесенных мук и ужасов она сошла с ума.

По официальным данным, немецкие оккупанты сожгли в Дятьково 1194 дома из 1884, насчитывавшихся до войны, угнали из района на каторжные работы в Германию почти двадцать тысяч человек. Это двадцать тысяч изломанных судеб и трагедий. Разве все это можно простить ненавистному фашизму?!

Я потерял счет времени: сколько дней едем — не знаю. День и ночь сливались для меня в одно сплошное движение, в мерное покачивание вагонов и пронзительные гудки паровоза. Иногда наш поезд останавливался среди голой местности, в степи, где нет ни единого кустика и деревца. Нас ненадолго выпускали из вагонов. Сбегаем по нужде, добудем в какой-либо лужице кружку воды и опять в вагон. Едем-едем, а Германии все еще не видно.

Но однажды дядя Ваня Слесарев, смотревший в мою щелку, воскликнул:

— Ну, товарищи женщины, заехали мы с вами!..

— Что? Неметчина?

— Кажись, да. Не наши земли: ветряные мельницы, колодезные журавли — такая техника у нас только до революции существовала, у частников. Но дома красивые. Вон какие веранды! С резными карнизами. Крыши островерхие, как колпаки. И садочки везде. Здесь, товарищи женщины, война, видать, стороной прошла…

Женщины удивленно охали и ахали, просили посмотреть в щелочку.

Вскоре показался большой красивый город с белыми домами, зелеными садами и красными костелами, устремленными в голубое небо островерхими крышами.

Поезд замедлил ход, загудел, залязгал буферами вагонов и остановился, точно ударившись о что-то. Затопали тяжелыми сапогами охранники, загремели засовы и открылись двери, выпуская из вагонных темниц застоявшийся дух лохмотьев. Привыкшие к темноте глаза ослепил яркий солнечный свет. Нам приказали выходить с вещами. Солдаты погоняли:

— Шнель, шнель, руський свинья!.. Русишь швайн!..

По платформе расхаживали эсэсовцы с собаками. Лица без выражения, бесстрастные. На черных рукавах — белый череп с двумя скрещивающимися костями, как на телеграфных столбах. Они спокойно взирали на нас.

После длительной вагонной духоты на станции, где резко пахло паровозной гарью, дышалось легко.

Нас построили в колонну по четыре и в сопровождении овчарок погнали в сторону города. Нагруженные тяжелыми узлами и котомками, мы не могли двигаться быстро, растягивались и расстраивали ряды. Нас подгоняли криками и прикладами, натравляли собак. Недалеко от станции, параллельно железнодорожной линии, протянулись длинные ряды бараков. Как мы потом узнали, это были концлагеря, в них находились военнопленные. Один лагерь располагался поперек. Нас погнали в поперечный. Он ничем не отличался от лагерей военнопленных по соседству. Тоже окружен двумя рядами колючей проволоки, по которой проходил электрический ток. В четырех углах — сторожевые вышки, с которых смотрят черные дула пулеметов, а рядом виднеются неподвижные зеленые каски гитлеровских охранников.

Нас завели в этот лагерь. На территории его шесть бараков, сколоченных на скорую руку из горбыля. Мы с мамой попали в крайний левый, находившийся рядом с туалетами. Вместо дверей — ворота. Когда мы вошли в них, то увидели нечто похожее на конюшню. Но даже в конюшнях для каждой лошади отводится свое стойло, а здесь никаких перегородок — сплошная голая площадь с земляным полом длиной около ста метров и шириной — не менее двадцати. Нет ни нар, ни подстилки. В маленькие оконца едва пробивался дневной свет. Он освещал разбросанные лохмотья: драные рубахи, портянки, лапти. На земляном полу, как цыгане, сидели люди. От их одежды и грязных тел исходил зловонный запах. Барак был заселен жителями Дятьковского района, эвакуированными с предыдущими эшелонами.

— Вот так рай для нас приготовили в Германии! — покачал головой дядя Ваня, ловко переставляя свою деревянную ногу среди обилия тряпок и узлов.

— Что ты, милый, какая это тебе Германия! — отозвалась костлявая старуха, чесавшая большим гребнем седую голову. — Не Германия это вовсе…

— А что же?

— Литва это, милые… Литва. Город Шяуль называется. Здесь вы оставите своих вошек, а потом уж вас повезут в Германию.

— Вот оно что! Стало быть, мы еще санобработку будем проходить?

— Будете, милые.

— А тебя почему не санобработали, бабушка? Вошек вычесываешь…

— Потому, сынок, что не гожусь я для Германии: видишь, стара. А Германии молодые нужны. Молодые и здоровые.

— Ага, значит, и сортировка будет. Не всех, стало быть, погонят в Германию.

— Все будете, милые… — вздохнула глухая старуха. — Да только и через сортир не убежишь отселя. Одни убегали через сортир — так их, бедняжек, там же и утопили. Вот тут рядом, — махнула она рукой и снова принялась чесать голову.

Мы сложили свои котомки, и я сразу же побежал знакомиться с территорией лагеря. На ней не было никакой растительности. Земля везде утрамбована, как камень, особенно у входа в лагерь, где больше всего толпилось людей. Сразу же за воротами начинались особняки лагерного начальства; там поддерживался образцовый порядок: дорожки посыпаны желтым песком, аккуратно подстрижен кустарник, на цветочных клумбах росли розы. А здесь, в лагере, казалось, что даже сам воздух, пронизанный зловонием, крепко заперт в клетку из колючей проволоки.

Единственное «административное» здание в лагере — кухня. Рядом с ней — дощатый помост. Тут же врыт в землю столб с подвешенным к нему куском рельсы. Когда ударили в рельсину, со всех бараков потянулись к кухне женщины, старики и дети с кружками и котелками. Началась раздача пищи. Двое полицейских с белыми повязками на рукавах втащили на помост железную бочку с баландой и объявили обед. Образовалась очередь. Я тоже встал в нее, выпросив у одного пацана консервную банку. Полицейский черпал из бочки пол-литровой меркой мутную жижицу, называемую «супом из овощей», и выливал в подставляемую посудину, бойко выкрикивая:

— Следующий!

— А почему суп такой жидкий, дяденька? — спросил я.

И тоже поставил под черпак свою баночку.

— Жидкий — не ешь! — гаркнул полицай и вылил мою порцию другому. — Следующий!

Так в первый же день лагерной жизни я остался без обеда, но жалеть особенно не пришлось: у многих от того «супа» сильно разболелись животы, и они, бегая в туалет, проклинали немецкого генерал-полковника Модля, который обещал нас кормить «горячей пищей» по дороге в Германию.

Один за другим летели серые лагерные дни. Но летели они, казалось, не вперед, а назад. Время будто повернулось вспять, в ту эпоху, когда жили мои крепостные предки, которых помещики могли покупать, продавать и просто обменивать на борзых собак. Наш лагерь был превращен в невольничий рынок. Сюда приходили покупатели живого товара, так называемые паны и паненки. Они появлялись в бараках в сопровождении лагерного начальства и выбирали себе служанок, батрачат, уборщиц, а то и просто наложниц. Расчет производился тут же немецкими марками (валютой). Девушка 15—16 лет стоила около 50 марок, женщина от 25 до 30 лет — наполовину меньше. Такие же, как я, были самым дешевым товаром, спрос на него был невелик. Однако меня тоже чуть было не купили. Случилось это так.

По лагерю просочилась весть, что какая-то литовская помещица ходит по баракам и отбирает для работы на своей ферме здоровых мальчиков в возрасте 13—15 лет, за которых давали самую мизерную плату. Женщины стали прятать своих детей.

Моя мама сначала растерялась: как и куда спрятать меня в голом бараке, где все как на ладони? Я же не иголка. Но, как говорится, придет беда — купишь ума. Поэтому не успел я опомниться, как на мне оказалась юбка какой-то девочки, на голове — пестрая косыночка и в довершение всего моя челюсть подвязана грязным белым платком узлами кверху: будто у меня болят зубы. Тетя Зина посадила меня на свой узел с домашним скарбом и приказала не вставать. Бабушка Евдокия Семеновна наказала, чтобы я «притулился калачиком»: пусть «антихристы» подумают, что здесь сидит совсем малюсенькая девочка. А дядя Ваня научил меня, какую надо «скорчить рожу», когда подойдут гитлеровские работорговцы: пусть они подумают, что у «девочки» на щеке флюс или какая-нибудь заразная болезнь.

И вот появилась помещица в сопровождении свиты. Маленькая высохшая женщина с лорнетом в руке, в длинном кружевном платье и в шляпе с широкими полями. Она то и дело прикладывала лорнет ко глазам и морщилась, взирая на окружавшую ее обстановку. Возле нее кружили начальник лагеря и еще несколько немецких офицеров. Особенно-выделялся высокий толстый брюнет с двойным подбородком. На нем были ярко начищенные сапоги с высокими голенищами и замшевые перчатки. Он, как сыч, высматривал по всему бараку детей, подзывал к себе мальчиков и производил унизительный осмотр: заставлял каждого раскрывать рот, трогал грязной замшей зубы, как у жеребенка, ощупывал мышцы и о чем-то лопотал с помещицей, стараясь ей угодить. Очевидно, они обменивались мнениями о качестве осматриваемого «товара». Если барыне мальчик нравился, она подавала знак, и его отводили в сторону.

Когда покупатели живого товара подошли ко мне, я, выполняя советы женщин и дяди Вани и «притулившись калачиком» на узле с барахлом, скорчил отвратительную, жуткую гримасу зубной боли. Но явно перестарался: вся свита обратила на меня внимание. Пани помещица поднесла к своим округлившимся бесцветным глазам лорнет и начала внимательно рассматривать меня, как заморское чудовище. А офицер с двойным подбородком изумленно наставил на меня замшевый палец пистолетом и строго спросил:

— Вас ист дас? (Что это такое?).

Мама бросилась к нему с объяснениями:

— Пан, пан… Это девочка моя, дочка… Тохтер-киндер. У нее зубки… Во! Заболели…

Она отчаянно хватала себя за щеку, качала головой, в общем всем своим видом изображала человека с сильной зубной болью.

Взглянул я на мать и вдруг с ужасом почувствовал, что в меня неудержимо вселяется и всего переполняет, пропитывает все клеточки моего организма… что бы вы думали? Страх? Нет, не страх. В меня неудержимо вселялся бес смеха. Не могу ничего с собой поделать — и все тут! Я прекрасно понимал, какими кровавыми слезами, может обернуться для нас этот смех. Я и мама могли поплатиться за него жизнью, но у меня просто не было силы держаться. Мне хотелось расхохотаться вовсю и над толстым паном с двойным подбородком, и над козявкой-помещицей с ее смешным лорнетом, и над всей этой комедией, которую так искусно разыгрывала перед ними моя мама. У меня уже ноздри заходили от сдерживаемого смеха, и я стал корчиться до коликов в животе, схватился обеими руками за рот, чтобы не вырвался из него проклятый бес. Но бес все сильнее бесился внутри живота, рвался наружу через нос, уши, глаза, волчком вертелся в кишках, закручивая и перекручивая их, как веревки, — так что я чуть не лопался от натуги и непосильной борьбы со своим собственным смехом. Семь потов с меня сошло.

Офицер недоуменно пожал плечами.

— Вас ист дас? — снова повторил он, угрожающе сверкая глазами.

— Тохтер… Киндер… Девочка… — беспомощно лепетала мама, теряя рассудок.

— Шлехт девочка! — перебил ее жирный немец. — Очень плехая девочка! — И, отвернувшись, зашагал дальше. За ним устремились и остальные работорговцы. Вскоре они покинули наш барак.

— Слава тебе, господи, пронесло! — облегченно вздохнула мама и заплакала. Как видно, бесы не выносят материнских слез. Мой бес тоже исчез, не оставив во мне никакого следа. Я стал успокаивать маму, и она, как всегда, вынула носовой платочек из кармана, вытерла слезы на синих веснушках и уже с улыбкой сказала:

— Горе ты мое. Никогда не узнаешь, что ты можешь выкинуть. Ох, не сносить тебе головы!..

А отобранных подростков, моих сверстников, вывели из барака, посадили в закрытую машину и увезли из лагеря.

Помню черные от горя материнские лица. Рты их раскрыты в раздирающем крике. Но крика не слышно. Он онемел в моей памяти.

Возле среднего барака, который ближе всех располагался к лагерным воротам, одиноко стоял дряхлый дед с серебряной благообразной бородкой и волосами, подстриженными в кружало. Опираясь на сучковатый посох, он с задумчивой отрешенностью смотрел на волю. Казалось, она его уже не интересовала. Старик явно думал не о земном. Я узнал его — это же дедушка моего друга Мухи! Подбежал к нему.

— Дедуля! — закричал я. — Ты тоже здесь? С нами приехал? А где Муха?

Старик медленно повернул голову и бессмысленно уставился на меня, не узнавая. Затем в его затуманенных глазах что-то прояснилось, и он произнес:

— А, это ты… Здравствуй.

— Здравствуй, дедушка! Ты что, сразу не узнал меня? Где Муха, спрашиваю?

По щекам у старика потекли слезы. Сердце мое дрогнуло:

— Что с Мухой? Почему ты молчишь? — воскликнул я.

Старик беззвучно пошамкал беззубым ртом, вытер шершавой ладонью глаза и сказал:

— Нет больше твоего Мухи, а моего внука… Улетел к богу в рай. Немцы еще в Дятькове убили. Нашли его под железнодорожным откосом с горсточкой пшеничного зерна. Погиб Муха ни за что ни про что…

Дед говорил еще что-то, но, потрясенный, я его уже не слышал. В памяти ожила картина того дня, когда мы с Мухой, рискуя жизнью, добывали у немцев хлеб, как продырявили вагон под носом у часового и бросили жребий, кому первому идти под колеса. Выпало мне. Я тогда еще подумал, что мне не повезло: страшно было начинать. А вышло вон как: если бы я пошел вторым, то лежал бы вместо Мухи под железнодорожным откосом с немецкой пулей в животе. Наелся бы хлеба на всю жизнь. Никогда не угадаешь, где ждет тебя смерть. Ах, Муха, Муха, мировой мой друг, ты ведь в каждую щелку мог проникнуть незамеченным, а тут попался. Как же это случилось? И я тоже хорош — оставил тебя на произвол судьбы.

А дед что-то говорил и говорил мне, потом схватил за плечи костлявыми пальцами, притянул к себе, наклонился и с шепелявой хрипотцой прошептал:

— Все равно нам всем скоро конец.. Беги-ка отселя, дитенок. Может, тебе и повезет… Видишь вон ту машину? — и он показал рукой на широкобокий грузовик, стоявший на выезде из лагеря.

Но я стоял как истукан и ни на что не реагировал, ничего не видел и не понимал, чего от меня хотел дед. Тогда он начал трясти меня:

— Ты что, оглох, что ли? Очнись! — приглушенно шамкал он. — Слышишь, что я тебе говорю? Может, это единственный случай сбежать. В Германии нам все равно каюк — мы смертники. Ну так я спрашиваю, видишь ли ты эту машину?

И он повернул меня лицом к воротам. Да, я видел машину. И что из этого?

— В Германии тебе все равно каюк, — повторил он. — А тут, может, спасешься, выедешь отселя… Залезай в кузов!..

Наконец-то я понял, чего старик добивается от меня. Понял и не стал ни о чем раздумывать: подбежал к машине, подпрыгнул, ухватился руками за борт, подтянулся и моментально оказался на дне кузова. Только моя старая кепчонка с надломленным козырьком каким-то образом осталась у Мухиного дедушки. Прижавшись к борту машины, уткнулся носом в грязный брюквенный лист. Очевидно, на этой машине привозили в лагерь брюкву. Теперь она стояла у входа из лагеря и тарахтела в ожидании, когда часовой откроет ворота. А часовой в это время о чем-то разговаривал с караульным.

Я отчетливо знал, что часовой не выпускал из лагеря ни одну машину, не оглядев ее со всех сторон и не заглянув в кузов. Я также знал, что за одну только попытку к бегству из лагеря расстреливали.

И все-таки по своей детской беспечности и легкомысленности пошел на этот безрассудный риск. Сам не знаю, как это получилось.

Впрочем, и раздумывать тогда мне было некогда. Я вдруг почувствовал, как один из бортов машины вздрогнул от какого-то внешнего толчка. И страх почти инстинктивно заставил меня поднять голову. Я был уверен, что увижу сейчас направленный на меня автомат часового, но какова же была моя радость, когда, вместо часового, из-за борта показалось чумазое личико пацана, который в первый день лагерной жизни одолжил мне консервную банку при раздаче «супа»! Он тоже шлепнулся на дно кузова. «Вот хорошо — вдвоем не так страшно!» — подумал я, и как только об этом подумал, над бортом показалась еще одна чумазая физиономия. Радость моя сменилась страхом: «Поналезут тут всякие — и зашухаримся», — пронеслась тревожная мысль. Эта мысль, наверное, отразилась на моем лице и передалась моим соратникам по побегу, не лишенным понятливости и быстрой реакции. Не обмолвившись ни единым словом, мы расползлись по бортам и заняли круговую оборону: прогоняли всех, кто пытался залезть в кузов. Били кулаками по рукам, цеплявшимся за борта машины, отдирали пальцы. Может быть, это было жестоко, но, по нашим понятиям, справедливо: лучше троим спастись, чем никому; лучше троим погибнуть от немецкой пули, чем всем.

Казалось, целую вечность пролежали мы на дне кузова. Наконец, машина дала газ и поехала. Когда они миновала ворота и снова остановилась, мы, как по команде, перевернулись на животы и съежились в маленькие комочки, спрятав под себя головы. Лучше не смотреть, как тебя убивают. Машина стояла. В этот момент часовой должен обойти вокруг нее и заглянуть в, кузов. Так он всегда делал. Мы лежали на дне кузова ни живые ни мертвые. Наши сердечки бились, как у перепуганных воробьев. Оглушительно стукнула дверца кабины, а мне почудилась автоматная очередь. Три маленьких комочка, точно ежики, вздрогнули от этого стука и сделались еще меньше. Секунды казались вечностью. Потом мотор незлобиво заворчал, и машина покатила…

Я и сейчас, когда пишу эти строки, не могу понять, что тогда произошло. Неужели с караульных вышек не заметили возни детей возле грузовой трехтонки? Неужели часовой, увлеченный разговором с караульным, не заглянул в кузов? Неужели шофер не оглянулся назад в окошко своей кабины, через которое мы были видны ему как на ладони? Не может быть такого редкого стечения обстоятельств. И в то же время все могло быть. Возможно, часовой или шофер заглянул в кузов, но, увидев там трех крохотных человечков, сжалился над ними, сделал вид, что ничего не заметил. То же самое и охранник на сторожевой башне. Ведь не все же немцы были извергами. Может быть, нам посчастливилось.

Так или иначе, но мы оказались на свободе, чему трудно было поверить. Машина, как птица, летела по широкой каменной улице. Летели и наши души, словно на крыльях, и ликовали: «Свобода!.. Свобода!.. Неужели свобода?..» Не отступала еще и тревога: что шофер через заднее окно может увидеть нас в любую секунду, стоит только ему обернуться. Поэтому надо не терять времени — прыгать, но машина несется на большой скорости — как прыгать?

Я первый проник в кузов — мне надо и подавать пример. Таков неписанный мальчишеский закон. Это прекрасно сознают мои новые друзья, которые сейчас следят за каждым моим движением. Первому так первому! Может, опять повезет. Осторожно высунувшись из кузова и осмотревшись вокруг, я быстро перелез через задний борт машины и повис на руках. Машина, казалось, еще больше набрала скорость. Но долго на руках не провисишь, и я отпустил руки. Едва коснувшись поверхности земли, я плюхнулся животом на гладкую твердую дорогу. Метра три меня плашмя тащила сила инерции вслед за машиной, как по наждачному камню. Удивительно, но я не ободрался, даже ни одной царапины не получил. Меня спасло толстое, на вате пальто, которое мама мне сшила из своей юбки. Оно немного подралось, зато я был целехонький. Правда, ушиб плечо, но вгорячах боли не почувствовал. Вскочил на ноги и… раскрыл рот от удивления: я очутился в сказочно красивом большом городе. День был теплый, солнечный. По тротуарам возле высоких каменных домов шагали удивительные пешеходы в легкой летней одежде. Ха-ха! Некоторые взрослые дяденьки прогуливались по улице в коротких, выше колен, штанах! Вот диковина! Ведь такие штаны в Дятькове носили только пацанята дошкольного возраста. У них и лямки крест-накрест, как у маленьких.

Непривычно мне было видеть также на взрослых дяденьках и круглые шапочки, называемые беретами, которые, по моим дятьковским представлениям, являлись женским головным убором. Моя мама до войны тоже носила такую шапочку. Удивила меня и женская одежда в этом городе, поэтому, забыв про все на свете, я стоял посредине улицы и зачарованно смотрел на прохожих. Очевидно, для них я тоже представлял довольно загадочный экземпляр: выпрыгнул из грузовой машины на всем ходу, без шапки, но в зимнем пальто, которое уже само по себе может вызвать любопытство. Я уже говорил, что странный у моего пальто был «фасон»: оно совершенно не имело плеч и болталось на мне ниже колен, как мешок на жерди у огородного чучела. Прохожие останавливались и, улыбаясь, показывали на меня пальцем. Но мне и в голову не приходило, что я обращаю на себя всеобщее внимание, — настолько был поглощен и очарован чудесной картиной, открывшейся моему взору.

Не знаю, чем бы все это кончилось, если бы не мои новые приятели, которые вслед за мной спрыгнули с машины и как раз вовремя подоспели ко мне:

— Ты что стоишь? Зашухариться захотел? — накинулись они на меня. — Толпа собирается!.. Бежим скорее!..

Только тут я очнулся, и мы пустились бежать. Повернули в какой-то переулок, потом — в другой, третий, и вскоре оказались на пустынном задворке. Остановились и не можем отдышаться после быстрого бега. Но лица наши излучают сияющую радость от того, что все удачно так получилось. Она переполняет наши клокочущие сердечки и, наконец, вырывается наружу. Первым прыснул от смеха самый маленький из нас, который одолжил мне консервную банку при раздаче злополучного «супа из овощей» в первый день моей лагерной жизни. Его звали Ваняткой. Он смеялся весело и заразительно, уморительно сморщив свое круглое курносое личико. За ним, не удержавшись, захохотал длинный, худощавый Петя с болезненно бледным лицом, который залез в машину последним. Я тоже не утерпел. Мы стали смеяться все трое, охваченные чувством свободы и радости. Смеялись от всей детской души, хватаясь за животы, катаясь по траве, обнимаясь и барахтаясь. В те минуты мы, по-видимому, напоминали воробьишек, которые беспечно чирикают в теплые дни. Мы беспечно радовались, не ведая, что уже сегодня нас ждут разлука и суровые испытания.

Когда смех из нас весь вышел, мы сели в кружок и начали совещаться, что делать дальше. Ну, в первую очередь, конечно, надо где-то раздобыть еду, чтобы кишки не играли голодный марш. Но как и где раздобыть? Литовцы, вероятно, не понимают по-русски, как с ними объясняться? К тому же, еще неизвестно, как они отнесутся к голодным русским. Если так же, как немцы, то ничего не поделаешь, придется воровать. А может, сразу с этого и начинать?

— Стой, пацаны! — сказал я и посмотрел на них испытующе. — Кто из вас смелый?

— А что? — спросил Петя, лукаво кося черными цыганскими глазами.

— Кто первый пойдет побираться?

— Я, — радостно отозвался малыш Ваня.

— Ну, какая же это смелость? — разочарованно протянул Петя. — Я тоже могу пойти.

— Давайте вдвоем, а я покараулю вас. На шухере постою…

Караулить их, конечно, было не надо и на шухере стоять незачем: ведь они не воровать шли. Просто, мне хотелось скрыть от друзей, что побираться и просить Христа ради куски для меня хуже воровства. Я краснел, и язык мой не поворачивался просить милостыню. Воровство, по моим понятиям, куда честнее и благороднее, чем попрошайничество: если «от многого берут немножко, то это не кража, а просто дележка». Стащить что-нибудь у немцев — это даже доблесть, так как в этом случае грабители теряют награбленное. Но одно дело немцы, а другое — литовцы. То, что справедливо по отношению к одним, может оказаться несправедливым по отношению к другим, в данном случае к литовцам, которых немцы тоже, как и русских, завоевали и ограбили. Вот почему на этот раз я предложил побираться.

Друзья ушли. Я остался ждать их возвращения. Мы назначили место встречи. Верчу головой и вдруг вижу у самой дороги небольшое деревце, а на нем — вишни. Спелые, краснощекие. Они соблазнительно выглядывают из зеленого кружева листьев, вытягивая тоненькие длинные шейки. Кругом ни души. Поблизости, на пригорке, — красивый желтый домик со шторами на окнах. Там тоже никаких признаков жизни. «Вишня ничем не огорожена, стоит почти на дороге. Значит, ничья!» — решил я и, подбежав к ней, начал смело набирать в карманы. Залез на сук и сломал несколько веточек. Неожиданно какое-то шестое чувство просигналило мне опасность. Я спрыгнул с дерева, оглянулся и… замер от страха. С крыльца желтого домика на меня смотрел немецкий офицер в молочно-зеленой униформе. Навсегда запомнились мне на нем широкие, как крылья летучей мыши, галифе и высокая фуражка с белой кокардой. Он не спеша и очень спокойно вытащил из кобуры, висевшей на широком ремне, маленький пистолет и навел на меня, прицеливаясь. Я понял — пришла моя смерть. Никуда не убежишь от нее, нигде не спрячешься. Она вот-вот вылетит сейчас на огненных крыльях из маленькой черной дырочки, ужалит меня — и все кончено. Даже пикнуть не успею. И тут, в великому своему удивлению, я вдруг почувствовал, что становлюсь, как и мой убийца, совершенно спокойным, хладнокровным, настолько спокойным и хладнокровным, что даже захотелось не упустить момента и посмотреть, как из такой малюсенькой дырочки вылетит большая смерть. Какие у нее крылышки? Как будто мною овладело то удивительное, нечеловеческое любопытство, которое испытывают, очевидно, только смертники, понявшие окончательно, что обречены, и у них уже нет времени на что-нибудь надеяться.

Я замер, не сводя глаз с дула пистолета.

Замер и немецкий офицер, ожидая, когда я припущусь бежать, чтобы выстрелить мне в спину. Но я не побежал, а, наоборот, сам не знаю почему, стал медленно приближаться к своему убийце, выбрасывая из карманов краснощекие вишенки. Словно меня кто-то тянул за ниточку. Словно я превратился в бессознательную маленькую жертву, которую гипнотизирует и притягивает к себе змеиный глаз. Я сам шел к своей смерти. Черное дуло пистолета, неотступно следуя за мной, медленно опускалось. Сокращалось расстояние между жизнью и смертью. И вот уже мы стоим лицом к лицу. Никогда мне не забыть этого лица. Немец все еще держит пистолет в упор и смотрит на меня сверху вниз. У него страшное лицо. С бульдожьими скулами. С бесстрастными оловянными глазами. С тонкими злыми губами, точно черточка кровавого разреза. В их изгибах — презрение. В оловянных глазах — досада: паршивый беспризорник лишил удовольствия потренироваться в стрельбе по убегающей мишени! И удивление: почему он не бежал? Зачем подошел? Кто его сюда звал? Почему он смотрит на меня такими ангельскими глазами?.. Эти глаза могут потом грезиться всю жизнь…

Немец затряс пистолетом, но не выстрелил. Он ударил меня рукояткой по голове, и я упал, потеряв сознание.

Что произошло потом, могу только догадываться. Очевидно, фриц отволок мое бездыханное тело подальше от крыльца и бросил в бурьян придорожной канавы, решив, что убил меня.

Трудно сказать, сколько времени я провалялся в этой канаве. Очнулся от чьего-то голоса. Он был ласковый и укоряющий, как у мамы. Открыл глаза и увидел перед собой лицо чужой женщины, жалостливо повторяющей какие-то незнакомые слова. «Где это я? Что со мной?» — заворочались в голове мысли, и я постепенно вспомнил, что со мной произошло. Вспомнил и испугался чужой женщины: вдруг узнает, что я русский? Я поднялся на ноги. Женщина что-то говорила мне, качала головой, но я, притворившись немым и глухим, постарался поскорее уйти от нее. Сколько я пролежал в канаве — не знаю, но за это время моих друзей и след простыл. Как видно, они пождали меня в условленном месте и ушли, неизвестно куда. Попробуй найди теперь их в незнакомом городе!

Захотелось плакать. «Вот промашку дал! — казнил я себя. — Что же теперь делать?»

В придорожной канаве, где я лежал без сознания, росла старая крапива. Она обожгла мне лицо и руки, и теперь они сильно зудели, покрылись волдырями. Хотелось пить и есть. В кармане пальто нашлись три вишенки, которые я не успел выбросить. Они немного утолили жажду, увлажнили пересохшие губы.

День уже клонился к вечеру. Незнакомый город погружался в серые сумерки. Дома казались в них страшными чудовищами. Я брел по какой-то улице, не зная, где приклонить голову. Найдутся ли добрые люди, которые приютят меня, накормят и обогреют? Маленький, жалкий, я, как бездомный пес, готов был пристать ко всякому прохожему и пойти за ним, куда угодно, чтобы только не быть одному. Но прохожие не обращали на меня никакого внимания. Вот прошла пожилая женщина с большой продовольственной сумкой. Она удивленно взглянула на меня, но, как видно, не услышала моего молящего, тоненького голоса:

— Тетенька, подайте Христа ради!..

Ласковым щенком я заглянул в ее глаза, но она отвернулась, равнодушно простучала каблучками по тротуару и скрылась в переулке…

Над городом нависла темная, жуткая ночь. Нигде не слышно тех звуков, которыми так полны весенние и летние ночи в Дятькове. Застыл и притих город. Замерли дома и стоят загадочные и холодные, чернея впадинами окон. Бледное небо, далекое и чужое, — в непривычной зеленоватой окраске. Куда идти? Кому я нужен? Я присел под забором и, плотнее закрывшись полами ватного пальто, свернулся комочком. Все равно пронизывал холод. Невыносимо сосало под ложечкой: ведь с самого утра, кроме трех вишенок, во рту ничего не было. Как бы хорошо сейчас что-нибудь проглотить! Я потянул носом и явственно ощутил запах свежеиспеченного хлеба, который приятно защекотал горло и заставил меня проглотить слюну. Еще и еще раз я проглотил слюну. От непрерывного глотания язык сделался шершавым. А миражи запахов все усиливались, причиняя мне невыносимые страдания и острую боль в желудке. Наконец, терпеть стало невмоготу. Я поднялся и подошел к большому дому, в одном из окон которого мерцал слабый красноватый огонек. «Рискнуть!.. Рискнуть!..» — стучали в голове молоточки. И я рискнул: взошел на высокое крыльцо и постучал в дверь. Мне долго не открывали, и я уже хотел было повернуть назад, как вдруг услышал чьи-то шаги. Дверь открылась, и передо мной предстали толстый дяденька и толстая тетенька. Они вопросительно смотрели на меня. Мимикой и жестами я попытался объяснить им, что хочу есть, но они стояли и удивленно пожимали плечами. Тогда я шагнул через порог и подошел к столу, где лежали остатки недоеденного ужина, показал пальцем на маленький кусочек хлеба. Дяденька и тетенька переглянулись. Тогда я вспомнил русскую пословицу, что сытый голодного не разумеет, виновато улыбнулся им и взял со стола этот маленький кусочек. Хозяева по-прежнему стояли безмолвными изваяниями. Поблагодарив их, я сунул его в карман и направился к выходу. Никто меня не задержал, никто не ударил. Только слышно было, как дверь за мной моментально захлопнулась.

Я снова оказался на улице.

Кусочек хлеба был так мал, что нисколько не утолил голода, но настроение все же немножко поднялось. «Оказывается, все просто!»

Первый визит в литовскую квартиру придал мне смелости, и я решил еще раз попытать счастья. На этот раз выбрал дом поменьше, с двумя освещенными окнами, обращенными одно — в огород, другое — на улицу. Постучался.

Дверь открылась неожиданно, и я в испуге отскочил от нее. Передо мной предстал небольшой лысый старичок с белой, словно вата, бородой и длинными усами, торчащими в разные стороны угрожающими копьями. Темные глаза из-под лохматых бровей уставились на меня, усы зашевелились, старичок что-то проговорил. Я молчал, боясь подойти к нему, как маленькая бродячая собачонка, которая не знает еще, ударит ее этот незнакомый человек или накормит. Поэтому, когда старичок начал приближаться ко мне, я еще дальше отскочил от него, боясь получить пинка. Но вдруг услышал его тоненький хохоток. Усы запрыгали и сразу же потеряли угрожающий вид. Белая борода затряслась от смеха, как у доброго волшебника. Из-под лохматых бровей сверкнули приветливые глаза, освещенные светом окна. Я не удержался и тоже прыснул от смеха. Осмелев, подошел к нему, шагнул через порог, и мы вместе с ним вошли в дом, где при ярком свете керосиновой лампы я увидел еще двух человек: старушку и высокую молодую женщину, очевидно, мать и дочь, так как они были похожи друг на друга. Все трое показались мне веселыми и добрыми людьми. Однако и здесь я не разговорился, а, притворяясь глухим и немым, стал руками и мимикой показывать, что хочу есть. Глядя на мою жестикуляцию, лысый старичок хитровато прищурился и обратился ко мне с чистой русской речью:

— Как видно, ты по-литовски не понимаешь?.. Ты, наверное, русский мальчик?

От испуга у меня помутилось в голове.

— Нет, нет, — растерянно залепетал я, совершенно забыв про свою «глухоту» и «немоту». — Я не русский мальчик!..

И тут же густая краска залила мое лицо: я понял, что выдал себя. Обреченно опустил голову.

Взрослые рассмеялись, а бабушка подошла ко мне и ласково сказала, тоже по-русски:

— Ну, хорошо, хорошо… Пусть ты не русский, а литовский мальчик. Но ты устал и, вероятно, хочешь есть. Поэтому будь нашим гостем: раздевайся и садись с нами за стол ужинать. Как говорят русские, чем богаты, тем и рады.

Моего смущения они старались не замечать и, не дав мне опомниться, стащили с меня пальто, дали умыться и усадили за кухонный стол, за который и сами сели. Вскоре я уже уплетал за обе щеки горячие капустные щи, кашу, вареную картошку, бутерброды и что-то еще очень вкусное, чего никогда в жизни не ел, а может быть, и ел до войны, но забыл. Я торопливо глотал большими кусками, давился и готов был с кем угодно побиться об заклад, что съем все, что подадут, хоть целую гору разной жратвы.

— Ах, бедный мальчик, бедный мальчик, до чего изголодался! — качала головой бабушка и советовала мне не торопиться, как следует разжевывать пищу, чтоб не испортить желудок. Но желудок у меня, казалось, мог переваривать куски любой величины вместе с костями, а не торопиться я просто не мог, челюсти сами ходили ходуном и, как жернова, мололи все, что им подавали. Я просто разучился есть, как все порядочные люди.

За столом познакомились: дедушку зовут Павилас Стасевич Кужелис, его жену-старушку — Анеля Бенедиктовна, а их дочь — Казя. Они рассказали, что до революции жили в России, поэтому хорошо знают русский язык, что они сочувствуют русским и не любят фашистов.

— И не просто сочувствуем русским, но кое в чем и помогаем им, — заметил дедушка Павилас Стасевич, таинственно подмигнув мне.

Я понял, что попал к друзьям, и спросил:

— А партизаны у вас в городе есть?

— Партизаны? — прищурился Павилас. — Ты что, хочешь к партизанам?

— Да нет, просто так спрашиваю, — смутился я.

— Просто так, говоришь? Хорошо. Просто так и я тебе отвечу, что партизанов в нашем городе нет, но есть люди, которые скрытно борются против фашистов и помогают русским бежать из концлагеря. Мне не понятно только, как ты сумел бежать из него?

От удивления и испуга я чуть не подавился большим куском.

— А вы откуда знаете, что я убежал из концлагеря? — воззрился я на лысого старичка, с трудом проглотив пищу.

— Не пугайся, Владукас, — он впервые назвал меня таким именем. Видимо, оно было самым близким из литовских имен к русскому Володя. — Мы ваши друзья, а насчет твоего побега из концлагеря догадаться не трудно. Только в лагере сидят русские мальчики, не понимающие литовского языка. А если они бродят по городу, значит, сбежали. Как видишь, все очень просто.

Я успокоился и рассказал им свою историю с побегом, о «ничейных» вишенках, о том, как меня чуть не пристрелил немецкий офицер и как я потерял своих товарищей.

Мой бесхитростный рассказ потряс Кужелисов. Бабушка Анеля Бенедиктовна вытирала фартуком слезы. Покраснели глаза и у ее дочери Кази, хотя она плохо понимала русский язык. Подозрительно зашмыгал большим мясистым носом Павилас Стасевич.

— Жаль, Владукас, — произнес он после некоторого молчания, снова назвав меня этим непривычным для меня именем, и повторил. — Очень жаль, Владукас. Но твоих товарищей по побегу Петю и Ваню сейчас уже забрал, наверное, ночной патруль.

— Почему вы так думаете, дедушка?

Павилас вдохнул:

— Потому, Владукас, что областной комиссар Шяуляйского округа Ганс Гевеке еще в прошлом году издал приказ, запрещающий гражданским лицам покидать свои дома с 21 часа до 6 часов утра. Поэтому мальчики не могли долго бродить по улицам.

— Но может быть, их кто-нибудь пустил переночевать?

— Вряд ли, Владукас. Ганс Гевеке объявил жителям Шяуляя: «Кто даст русскому убежище или чем-нибудь поможет ему — будет наказан смертью».

— Значит, и вас из-за меня могут наказать смертью? — испугался я.

— Могут, но не накажут, — улыбнулся Павилас.

— Почему?

— Почему, почему… Потому что никто не узнает, что ты у нас. А завтра мы подумаем, куда тебя лучше определить.

— А я никуда не хочу определяться, — заявил я.

Дедушка с бабушкой удивленно переглянулись.

— Интересно, а что же ты думаешь делать, как жить дальше? — спросил дедушка.

Я молчал, тихонько прихлебывая из разрисованного блюдца сладкий чай, которым заканчивалась моя трапеза. Бабушка горестно качала головой:

— Бедный мальчик, бедный мальчик… Ну, оставайся тогда жить с нами. Что-нибудь придумаем, как обмануть немцев. Правда, отец? Возьмем его к себе? — она перевела взгляд на хозяина дома.

— Конечно, возьмем, — кивнул тот.

Радостно захлопала в ладоши Казя: она поняла, о чем идет речь, и поддержала решение своих родителей. Но я по-прежнему молчал, низко опустив голову.

— Да, да, оставайся у нас насовсем, мальчик, — теперь уже уверенно объявила Анеля Бенедиктовна. — Здесь тебе будет хорошо. У нас есть коза Зюля, будем с тобой пасти ее… Останешься?!

Я молчал.

— Как, ты не хочешь у нас жить? — спросил Павилас, недоумевая.

— Хочу, — тихо пролепетал я, но радости от этого в себе не почувствовал, наоборот, стало тоскливо и грустно. Я осторожно отодвинул блюдце с недопитым чаем и уже решительно сказал:

— Да, хочу, но жить у вас не останусь.

— Это почему же?

— Не могу потому что.

— Значит, тебе бродяжничать нравится?

— И бродяжничать я не буду.

— Интересный мальчик. Что же ты собираешься делать?

Я подумал немного и ответил:

— Переползу фронт, найду своего папку и вместе с ним буду воевать.

Взрослые переглянулись.

— Как же ты через фронт-то переползешь?

— Очень просто — на пузе.

Они опять переглянулись. Вздохнув, бабушка покачала головой и сказала:

— Не переползти тебе фронт, и не найдешь ты своего папку, мальчик. И маму потеряешь. Ведь она, бедняжка, поди, сейчас с ума сходит, все тебя ищет. А что с ней будет, когда узнает, что ты пропал без вести? Подумал ли ты об этом?..

Нет, я об этом не подумал. В моем воображении промелькнул образ мамы и лица тех женщин, у которых немцы отбирали детей, и мое сердце защемило. «Как же я мог забыть про тебя, милая мамочка?.. Отец не похвалил бы меня за это…»

Мне вдруг показалось, что я навсегда потерял маму, ведь ее скоро угонят в Германию! Что я буду делать без нее в чужом, жестоком мире? Кому я нужен? Кто защитит меня от холода и голода?.. Кто скажет мне: «Заяц, сынуля милый мой…» Кто, кто? Никому я не нужен здесь. А папки, может быть, уже нет на свете.

Горячие слезы покатились по моим щекам. Я посмотрел на старого Павиласа, потом на бабушку Анелю Бенедиктовну, Казю и тихо, рыдающим голосом сказал:

— Я вернусь в лагерь… к маме.

Никто не ответил мне, никто не возразил ни жестом, ни мимикой. Кужелисы подавленно молчали, охваченные чувством жалости ко мне.

А за окном, как коварный опасный зверь, притаилась хмурая прибалтийская ночь. Казалось, она сторожила свою жертву. Сквозь лохматые брови туч за мной осторожно наблюдал ее единственный лунный глаз, изогнувшись серпом. Я прищурился, и глаз луны шельмовато подмигнул мне. «Выходи на улицу, Владукас! Ты же не знаешь всех моих таинственных прелестей», — позвал меня чей-то гулкий и древний, как мир, голос.

Усталость взяла свое, и я уснул прямо за столом, измученный и перегруженный впечатлениями дня. В руке моей был зажат кусок недоеденного пирога. На столе стоял недопитый чай. Снилась мне мама, но не такая, какой я привык ее видеть: добрую, задумчивую, с печатью неизменной грусти на лице. Мне снилась страшная мама — с черным лицом и вытекшими глазами. Она бегала по лагерю с протянутыми руками и жалобным голосом звала: «Вова, сынуля, заяц мой, где ты?..» Большая, лохматая ночь, похожая на одноглазого циклопа, отвечала ей громовым, дрожащим басом: «Он… у меня… в гостях…» «Нет, нет, не верьте ей, Прасковья Ивановна, — торопливо возразил Мухин дедушка. — Вот твой сын!» — и он показал маме картуз с надломленным козырьком, который я оставил у него перед побегом из лагеря. Мама схватила картуз, прижала к груди и… жутко захохотала. Потом оказалось, что это хохотала вовсе не мама, а какой-то старичок-паучок с тараканьими усами. «Он будет жить у меня!» — сказал старичок. «Нет, не буду!» — закричал я и проснулся.

Проснулся я утром, когда вся семья Кужелисов была уже на ногах. Я лежал в передней комнате на топчане, укрытый старым овчинным полушубком. Кто меня спящего перенес сюда из кухни, не знаю. Через приоткрытую дверь мне было видно, как в прихожей суетились Анеля Бенедиктовна с дочерью. Они что-то складывали в большой мешок из грубого рядна. Павилас оживленно беседовал с ними на своем языке. Заметив, что я проснулся, он подошел ко мне и, щурясь в улыбке, поприветствовал:

— С добрым утром, Владукас!.. Как спалось?

— Хорошо, — ответил я, протирая кулаком сонные глаза, а сам подумал: «Почему он опять меня Владукасом называет? Я же Вова».

Павилас продолжал:

— Говоришь, что спалось хорошо? А почему ты ночью кричал во сне, звал маму? Случайно, живот у тебя не болит?

— Не-е. Что ты, дедушка! Чего ему болеть? Он болит у меня, когда пустой.

— Замечательный живот! — усмехнулся Павилас и показал глазами на мешок, в который женщины складывали провизию: — Мы тут тебе на дорожку гостинец собираем.

Я мигом соскочил с топчана и побежал к мешку, туго набитому продуктами:

— Это все мне?

— Да, да, тебе. И твоей маме, — закивали головами добрые Кужелисы. — Донесешь?

— Было бы чего! — Я проворно захватил горловину мешка и, взвалив тяжелую ношу на свои худенькие плечи, качнулся в сторону, едва устояв на ногах, но бодро ответил: — Донесу!

Кужелисы рассмеялись. Дедушка Павилас с сомнением зацокал языком. Я опустил мешок на пол. Казя протянула мне крошечный пузырек, пахнувший ландышем:

— Возьми, это духи. Твоя мама будет рада…

Я засунул подарок в карман.

— Не забывай, Владукас, — сказал мне на прощанье Павилас, — если ты благополучно вернешься в лагерь и встретишься со своей мамой, то помните, что у вас теперь на воле, среди литовцев, есть друзья, которые постараются вам помочь. Только ты никому не говори об этом, кроме мамы, и не называйте нашей фамилии и адреса, кто бы вас ни спрашивал. Понял?

— Понял!

Я тогда не придал значения этим словам Павиласа, но обещал хранить тайну. Подкрепившись на дорогу, я попрощался с Кужелисами, снова взвалил свою ношу на спину и покинул гостеприимный дом на улице Жемои, который постарался хорошо запомнить.

Дорогу в лагерь найти было несложно. Я вышел на главную Тильзитскую улицу и дошел по ней почти до вокзала, затем свернул вправо, на улицу Чарно, где с одной стороны располагались концлагеря военнопленных, а с другой — домики сторожевого охранения, образуя длинный узкий коридор. Со страхом, но не раздумывая, я вошел в этот коридор, в тупике которого находился наш лагерь — поперечный. Лагеря тянулись один за другим в виде печатной буквы «Г», напоминающей виселицу. Я шел к «перекладине» виселицы. Из-за колючей проволоки на меня смотрели черными провалами глаз военнопленные. Часовые же, неподвижно застывшие у ворот каждого концлагеря, казалось, не обращали на меня никакого внимания. К чему останавливать этого пацана хоть и с подозрительным мешком за спиной? Пусть топает туда, откуда нет выхода. Пусть засовывает свою глупую голову в петлю. Я делал вид, что не замечаю ни военнопленных, ни часовых: спешил в конец страшного коридора, к «перекладине» виселицы.

Неожиданно передо мной выросли два знакомых до ужаса сапога с широкими раструбами голенищ. Они стояли на таком большом расстоянии друг от друга, что казалось, мне свободно можно было пройти между ними вместе с мешком. Я поднял голову и увидел черное дуло автомата, направленное на меня. Еще выше поднял голову — увидел сердитое лицо охранника в зеленой каске.

— Заген зи битте, вие комме их ин диссе лагер? Дорт зитцен майн муттер, — произнес я по-немецки, что означало: «Скажите, пожалуйста, как мне пройти в этот лагерь? Там сидит моя мама».

Часовой понял смысл сказанного и удивился. Ему показалось дикой и несуразной такая просьба. Он никогда в жизни не слышал, чтобы кто-нибудь добровольно просился за колючую проволоку. Кроме того, ему не понятно, как могла мать мальчика оказаться в лагере, если эта «муттер» прибыла из далекой России, а мальчик пришел из литовского города? Да и что у него там в мешке? Или же мальчишка не в своем уме? Надо позвать начальство…

Меня бросило в жар, когда я увидел, что на зов часового идет тот самый офицер с двойным подбородком, который, как сыч, высматривал в бараках ребят для продажи помещице. Тот, который несколько дней тому назад, наставив на меня указательный палец, обтянутый замшей, грозно сказал: «Шлехт девочка!». Надо же было судьбе сыграть со мной такую шутку! Пусть бы подошел какой-нибудь другой немец, только не этот. Теперь ему нетрудно будет догадаться, что его в прошлый раз обманули, подсунув мальчика, переодетого в девочку.

Какое-то мгновение я заколебался, не зная, что делать. Бежать — нельзя, пуля догонит. Вновь дурачком прикинуться? Еще больше будет подозрений. Но и просто так отдать свою жизнь с целым мешком жратвы за здорово живешь — тоже не хотелось. Интуиция подсказала мне, что на этот раз надо притвориться ангельски кротким, честным мальчиком, который еще слишком маленький и несмышленый, чтобы трезво оценивать свои поступки. И я с увлечением рассказал немцам историю своего побега из концлагеря, казалось бы, почти нигде не соврав, и в то же время умолчал о главном. Рассказал о том, как дяденька полицай с белой повязкой на рукаве вылил мою порцию «супа» другому мальчику, оставив меня голодным. А есть так хотелось, так хотелось, что я невольно, сам не знаю как, залез в кузов грузовой машины, стоявшей в лагере, зарылся там в брюквенные листочки и таким образом, незамеченный, выехал из лагеря, чтобы раздобыть еды, а потом вернуться обратно. Про своих товарищей по побегу Петю и Ваню и Мухиного дедушку, конечно, промолчал.

— Ну, и как? Раздобыл еды? — спросил толстый немец, внимательно выслушав мой рассказ.

— Конечно, пан!.. Еще сколько! — с откровенной радостью воскликнул я и тут же раскрыл мешок. — Во!

Взору немцев предстали отбросы из помойных ям: грязные картофельные очистки, засохшие корочки хлеба, обглоданные кости, которые догадливые Кужелисы специально набросали сверху на случай проверки.

— О! — произнес толстый немец, скорчив брезгливую гримасу. Он что-то сказал часовому, и оба захохотали. «Значит, не узнал!» — подумал я, продолжая изображать невинное дитя.

Возле лагерных ворот, по ту сторону колючей проволоки, толпились заключенные дятьковцы. Они не понимали, что произошло. Над чем смеются немцы? Каким образом возле них оказался мальчик из лагеря? Что они хотят с ним сделать? Что в том мешке?

Наконец, толстый немец успокоился, вытер платком вспотевшую шею и приказал часовому впустить меня в лагерь. Тот открыл калитку в воротах и взглядом показал мне, чтобы я живо убирался. Я взвалил на спину мешок с провизией и едва только вступил одной ногой на территорию лагеря, как почувствовал сзади сильный пинок. Мешок оказался на голове. Я упал на чьи-то крепкие руки. Это был дядя Ваня Слесарев. Подхватив меня, он сам еле устоял на своей деревянной ноге-култышке.

Оказалось, Мухин дедушка разыскал маму, отдал ей мою кепку и по секрету сообщил, что я на свободе. Мама от такого известия чуть не упала в обморок, но старик успокоил ее: «Германия — это наша смертушка, — сказал он. — А в Литве, может, найдутся добрые люди и приютят твоего сынка». И вдруг этот сынок влетает в лагерь, как ангел на крыльях, с целым мешком провизии: сырой, печеной и вареной. Только сверху лежали отбросы.

Обитатели нашего барака обступили меня, без конца расспрашивали, как бежал и что видел в городе. Всем интересно знать, что это за Литва такая, какой в ней живет народ, лучше или хуже немцев.

— Конечно, лучше! — уверял я и, вспомнив про подарок тети Кази, вытащил из кармана стеклянный флакончик, похожий на аптечную пробирку с лекарствами, протянул его маме.

— Что это? — удивилась она.

— Духи, — ответил я. — Одна литовская тетенька тебе подарила. Казей ее зовут.

Пожимая плечами, мама осторожно взяла пузырек, поднесла к носу, и глаза ее засветились. Этот подарок поднял у нее настроение. Она словно превратилась на миг в молодую и счастливую довоенную маму, порывисто схватила меня, прижала к груди и начала целовать, приговаривая:

— Это целую тебя, сынуля!.. Это тетю Казю!.. А это всех добрых людей Литвы!..

Женщины развели костер во дворе и стали варить мясо, которое я принес из города. Сварив, мама разделила его всем по кусочку. Ничего подобного многие не ели с самого начала войны. Свою порцию я отдал Мухиному дедушке, объявив, что сыт по горло, и показал всем свой округлившийся живот.

В этот день я был героем всего лагеря, не зная и не ведая, какие новые приключения, испытания и мытарства меня ожидают завтра.

По лагерю шла молва о том, что не всех заключенных повезут в Германию. Для того, чтобы туда попасть, надо еще пройти медицинскую комиссию. Пригодным выдадут желтые номера, остальных же направят в газовые камеры. Что такое газовая камера, никто толком не знал. Говорили, что она похожа на обыкновенную баню, герметически закрытую со всех сторон. В нее заводят голых людей, наглухо закрывают двери, пускают удушливый газ — и через минуту все готово: люди превращаются в трупы, а души их улетают к богу в рай, где нет ни войн, ни голода, ни насилия человека над человеком.

Однако желающих «перемещаться» в рай при помощи газокамеры в лагере не оказалось. Все предпочитали ад на земле, поэтому многие стали сами просить лагерное начальство отправить их на каторжные работы в Германию. Попасть в ад считалось теперь за благо. Гарантийная путевка туда — желтый номер, нашивавшийся на одежду. Два таких номера с шестизначными цифрами — на себя и на меня — приобрела моя мама, потом тетя Зина Кругликова, Таракановы и Слесаревы. Неожиданно какими-то путями и бабушка Артамонова запаслась им, заявив, что она вовсе не бабушка, а женщина средних лет, которая, слава богу, в работе за троих может управиться. Даже безногий дядя Ваня так ловко обул свою деревянную култышку в лапоть, что тоже получил желтый номер. Претендентов в «рай», таким образом, в лагере почти не было, кроме Мухиного дедушки и еще нескольких явно древних стариков и старух. Немцам это, наверное, не понравилось, так как им позарез нужны были именно райские жители, для которых они изготовили прекрасные газокамеры, или, как их в народе прозвали, душегубки. А раз машина смерти изготовлена, то она должна работать — производить трупы. Но несознательные русские почему-то не хотят служить фашистскому «прогрессу».

Пришлось пойти на хитрость. Гитлеровцы подогнали на станцию специальный поезд, казалось бы, с обычными товарными вагонами-теплушками, вывели из лагеря партию заключенных и пригласили: пожалуйста, кто хочет в Германию, занимайте плацкартные места! Загнали узников в эти вагоны и заперли двери. Когда поезд тронулся, пустили туда по специальным трубам удушливые газы. Задыхавшиеся смертники застучали в стены; поднялся такой крик, что был слышен даже шяуляйцам, жившим у железной дороги.

Еще раз произвести подобный эксперимент немцы не решились. Они просто начали врываться в бараки, хватали кого попало и, погрузив в закрытые машины, куда-то увозили. Больше этих людей не видели в лагере. «Значит, погибли в душегубке», — заключали оставшиеся.

Такая участь постигла и меня с мамой. В наш барак, как и в другие, набежали солдаты. Они хватали кого попало, не разбирая, есть у него желтый номер или нет, но позволяли брать с собой вещи. Выводили во двор и заталкивали в черную закрытую машину. В этой группе, кроме нас с мамой, оказались также тетя Зина Кругликова с дочерью, бабушка Артамонова и еще несколько незнакомых женщин. Одноногий дядя Ваня сумел остаться.

А что произошло потом — не поддается описанию. Это было похоже на кошмарный сон. Нас привезли к приземистому каменному зданию и заставили раздеться догола. Одежду и вещи собрали в кучу какими-то длинными железными крючками и бросили в дымящийся ящик. Потом нас построили гуськом и завели в полутемное помещение, наполненное синеватым газом.

— Душегубка! — истерически закричала какая-то женщина и, теряя сознание, шлепнулась на каменный пол. Лишилась чувств тетя Зина. Подкосились ноги и у моей мамы. Троекратно перекрестившись, закатила вверх глаза бабушка Артамонова…

А мне хоть бы что! Я, как ни в чем не бывало, стоял посредине камеры, в самом, можно сказать, эпицентре, видел, как вокруг меня корчатся люди, и не понимал, почему на меня одного не действуют газы.

«Господи, если ты есть на свете, то сделай так, чтобы Вовка не задохся, чтобы и моя мама не задохлась и чтобы никто не задохся!» — прошептал я свою молитву и троекратно перекрестился, как бабушка Артамонова.

И чудо произошло: все очнулись, открыли глаза, встали, молча сполоснулись холодной водичкой, стоявшей здесь в больших чанах и, как приведения, один за другим вышли из страшной камеры, которая в самом деле была газовой камерой, но временно приспособленной для мытья и санитарно-профилактической обработки людей, угоняемых в Германию.

Опять этими же железными крючками вытащили нашу одежду из дымящихся ящиков и вернули нам. Она была горячей. Перепуганные люди с трудом находили свои вещи. В растерянности путали рукава со штанинами. Когда все оделись, мама отозвала меня в сторонку и шепнула:

— Вовик, слушай меня внимательно. Что бы я ни делала, не удивляйся и не спрашивай ничего, а выполняй все, что тебе скажу. Так надо. Понял?

— Понял, — покорно кивнул я, хотя сам ничегошеньки не понимал. Чему еще удивляться? После того, что сейчас произошло, более удивительного нельзя ничего придумать. Оказалось, это не так. Дальше происходило нечто совсем невероятное…

Машина, на которой нас везли из санпропускника на станцию, вдруг остановилась на одной из улиц на окраине города. Дверь оказалась незапертой. Мама толкнула ее и выпрыгнула из машины, увлекая и меня за собой. Женщины, точно сговорившись, тут же подали нам наши вещи. Мама схватила их и побежала в придорожные кусты. Я — за ней. Здесь не росло ни единого деревца, а придорожные кусты были такими чахлыми, что прятаться в них не имело никакого смысла: они просвечивали насквозь. Я огляделся. Мы находились на какой-то возвышенности. Внизу, метрах в ста, зеленый луг. По нему бродила одинокая телка и протекала извилистая речушка. Через дорогу стоял большой деревянный дом с желтым мезонином, из окон которого, чуть одернув шторы, боязливо выглядывали чьи-то любопытные физиономии, белые и плоские, как в мультипликации. Они отлично видели нас, а мы — их. Я посмотрел на соседние дома — жители их тоже заняли наблюдательные посты у прикрытых шторами окон верхних и нижних этажей.

А всего в нескольких шагах от нас на дороге стояла машина и тарахтела. Неожиданно из ее кабины вышел эсэсовец. Он махнул рукой, и машина поехала, а эсэсовец, бросив в нашу сторону безразличный взгляд, направился в противоположную сторону. Мама шепнула мне:

— Идем за этим человеком.

«Идти за фашистом?» — возмутился я и хотел было запротестовать, но вовремя вспомнил, что обещал маме ничему не удивляться и ни о чем не спрашивать. Молча схватил свой узел, и мы пошли за этим человеком. Когда я чуть ускорил шаги, чтобы доказать маме, что я вовсе не трус, она резко одернула меня:

— Не торопись. К нему нельзя подходить близко. Держись от него так, чтобы только не выпускать из виду…

Мы неотступно следовали за таинственным эсэсовцем, ни на секунду не спуская с него глаз. Он в переулок — и мы за ним. Навстречу шли пешеходы. Они с любопытством рассматривали нас. Очевидно, по нашему виду не трудно было догадаться, откуда мы.

Наконец эсэсовец свернул к стоявшему на отшибе домику. К нему вышла женщина. Они перебросились несколькими словами. Мы тоже свернули к этому домику и остановились в нескольких шагах от них. Мама сделала вид, что поправляет развязавшуюся веревку на узле. А у самой руки дрожат от страха и волнения.

Не обращая на нас внимания, эсэсовец вместе с женщиной направился за дом. Мы — за ними. На задворках стоял заброшенный сарай, похожий на баню. Кивком головы женщина показала на него и вернулась. Проходя мимо нас, она быстро, но внимательно осмотрела с ног до головы вначале маму, потом меня, не выражая при этом никаких эмоций на своем бесстрастном неподвижном лице.

А черный человек подошел к сараю и скрылся там. Мама повела меня тоже туда. Оглянувшись, кивнула мне головой, указывая на дверь. Я похолодел от ужаса, когда увидел, как она, жалко сгорбившись, шагнула вслед за немцем в черный провал сарая. Я — за ней. И здесь в полумраке, лицом к лицу, мы увидели нашего таинственного незнакомца в фашистском мундире. Лицо у него было бледное и такое же бесстрастное и серьезное, как у той женщины, с которой он только что разговаривал. Под мундиром четко выделялась белая накрахмаленная рубашка с галстуком.

Собственно, переживать страх тут было некогда. Как только мы вошли, незнакомец заговорил по-русски и коротко объяснил, что свои вещи мы должны оставить здесь и снова пойти за ним. И, не дав нам опомниться, забросил наши вещи на чердак.

— Я же вам объяснял, — сказал он маме, — чтобы держались от меня в пределах видимости, а вы чуть ли не вплотную подходили ко мне. Нельзя так. Следуйте за мной, но не так близко, как этот раз…

Из сарая вышел вначале он, затем через некоторое время — мы. Теперь уже без вещей. Соблюдали дистанцию. Человек, одетый в черную эсэсовскую форму, снова повел нас, словно на длинной веревочке, по всему городу. Мы без конца сворачивали в какие-то глухие переулки, и только под вечер, когда уже начало смеркаться, он завел нас в большой двухэтажный дом. Мы с мамой остолбенели, когда увидели, куда пришли. Огромная комната на первом этаже была совершенно пустая, если не считать громоздкого стола, стоявшего посредине, и несколько простых табуреток. Окна были плотно занавешены глухими шторами. Над столом горела керосиновая лампа, подвешенная к высокому потолку. Пол заляпан грязью, и на нем ни одного половичка. Стены голые, и лишь на одной из них, обращенной к входной двери, висел в золоченой рамке портрет Гитлера в натуральную величину.

Сухое острое лицо. Рачьи глаза. Маленькие фатовские усики и бандитская челка, спускающаяся на низкий лоб. Таков портрет главного злодея рода человеческого! Главного людоеда, который пожирает людей, сосет у них кровь. Эту гитлеровскую морду я видел уже ни первый раз и узнавал ее в каждом живом фашисте, носившем черный мундир со свастикой на рукаве. Мне вдруг показалось, что эсэсовец завел нас в логово самого Гитлера. Бежать отсюда бесполезно: все равно поймают. Да и куда побежишь в незнакомом городе?

«Господи, если ты есть на свете, то спаси меня, Вовку Котикова, и мою маму, Прасковью Ивановну, от Гитлера», — снова мысленно произнес я свои волшебные слова, в чудотворную силу которых стал все больше верить.

— Устраивайтесь здесь на ночлег, — сказал таинственный незнакомец, приведший нас в это логово, и достал из ящика стола несколько новеньких стеганых курток, бросил их на стол, который по своим габаритам напоминал бильярдный — никогда в жизни я не видел таких больших столов. — Это ваша постель. Завтра вам предстоит дальняя дорога. Спокойной ночи! — и он исчез, как привидение, оставив нас с мамой одних в этой странной, страшной и, как видно, нежилой комнате.

Мама разостлала на столе предложенные нам ватники, и мы с ней тихонько улеглись на них, не потушив света. С облезлой стены на нас внимательно смотрел Гитлер, как бы предупреждая, что в этой комнате не только он, но и стены имеют уши, поэтому шептаться ни о чем нельзя, лучше помолчать, чтобы не сболтнуть лишнего. Мы лежали и молчали, хотя мне страшно хотелось спросить маму: «Что все это значит, куда мы попали? Кто такой этот незнакомый черный человек в эсэсовской форме? В какую дальнюю дорогу он поведет нас завтра? Может быть, лучше бежать отсюда, пока не поздно? Если дверь заперта, то можно открыть окна и бежать! Но вот вопрос — куда? Конечно, к Кужелисам! Больше я никого не знаю в этом городе, а мама — тем более».

Эти и другие мысли роем теснились в моей голове, но ни одну из них я не решался высказать маме, помня ее строгий наказ: ни о чем не спрашивать, ничему не удивляться и во всем слушаться ее, что бы она ни делала. Когда надо будет, она сама скажет. А пока — держать язык за зубами, а губы — на замочке.

Я лежал на столе с открытыми глазами и прислушивался к каждому шороху большого дома. Не спускал глаз с двери. Мне казалось, вот-вот должен кто-то войти и убить нас с мамой. Потом он сдерет с нас кожу, из которой наделает дамских сумочек, а наше мясо пустит для производства мыла, которого так не хватало во время войны. Что фашисты этим занимались — я слышал в лагере.

Ночь прошла в кошмарах. Мама тоже не спала. Так до самого утра мы и не сомкнули глаз.

А утром, чуть свет, к нам явился вчерашний незнакомец вместе с женщиной, с которой он останавливался у бани. Она держала в руках плетеную берестяную кошелку. В кошелке находилась медная кастрюля, из которой валил пар, и лежали продукты.

— Доброе утро!.. Знакомьтесь, теперь вы останетесь с этой женщиной, — сказал эсэсовец и показал на свою спутницу. — Ее зовут Казимерой Константиновной. Она отведет вас, куда надо. Дорогой познакомитесь поближе, но предупреждаю: Казимера Константиновна по-русски не понимает. И там, где вы будете жить, тоже никто по-русски не говорит. Так что советую вам сразу же приняться за изучение литовского языка. О своих вещах, оставленных в сарае, не беспокойтесь: их вам скоро доставят. Прощайте!

И он ушел таким же серьезным, строгим, каким был на протяжении всего времени, когда мы его видели. Но женщина после его ухода сразу оживилась, дружески улыбнулась нам и протянула маме руку:

— Здравствуйте! — произнесла она с акцентом, очевидно, только что заученные слова. — Меня зовут Казимера… А вас?

— Паша, — ответила мама и тоже протянула ей руку. — Паша Котикова.

— Паша Ко-ты-ко-ва, Паша Ко-ты-ко-ва! — несколько раз по складам повторила литовка, запоминая.

— А это мой сын Вова, — сказала мама.

— О, знаю, знаю… Ваш сын я знаю — Владукас!.. Мне говориль…

Я слушал этот странный ответ литовки и ничего не понимал. «Откуда она меня знает? И кто ей говорил обо мне?..» — с удивлением думал я, не придавая вначале значения тому, что она, как и Павилас Кужелис, назвала меня Владукасом. Между тем дальнейшего разговора между мамой и литовкой не получилось. Кроме десятка заученных слов, она, как видно, и на самом деле ничего не понимала по-русски.

Казимера Константиновна накормила нас горячим супом, который принесла в медной кастрюле, и мы покинули странный дом.

На улице еще стоял туман. Утренний холодок заполз ко мне за воротник пальто, забрался в рукава. Я съежился. Но вот с родного Востока брызнули, как из брандспойта, первые солнечные лучи, заиграли золотистыми огоньками на крышах костелов, украсили желто-голубыми лентами карнизы (домов, засверкали на сонных окнах, и разгорелся солнечный пожар по всему городу. Я расправил плечи: холодок вылез из меня.

Вскоре город остался позади. Перед нами потянулась длинная проселочная дорога, по обе стороны которой лежали желтые и зеленые квадраты поспевающих хлебов. Впереди розовая даль, очерченная сиреневой каемкой далекого леса. Вокруг грачиными гнездами чернели крестьянские дома с надворными постройками. Они то жались кучками вдоль дороги, то беспорядочно рассыпались по всей окрестности. Как видно, живут в этих краях богатые люди. Редко где встретишь убогую избушку с соломенной крышей, все больше добротные строения, обшитые тесом и покрытые красной черепицей. Стоят они поодаль друг от друга, утопая в зелени садов и ягодных кустарников, ничем не огороженных. Вот диковинка! В Дятькове все эти неогороженные сады и огороды разорили бы мальчишки. А здесь прямо у дороги переплетаются грядки спелого гороха, растут яблони, сливы, выглядывают из зеленого кружева листьев вишенки на тоненьких шейках, соблазняют меня своими рожицами. Но меня теперь не соблазнишь. Я всю жизнь буду помнить того немецкого офицера с бульдожьим лицом, который чуть не пристрелил меня. Может, и тут за каждым кустом прячется такой бульдог. Я высунул ему язык и отвернулся от «ничейной» вишенки, росшей у дороги.

Казимера Константиновна шла впереди, а мы с мамой немного отстали от нее, чтобы поговорить. И мама наконец рассказала, что с ней случилось вчера в газокамере после санобработки. Она, уже одетая, стояла и плакала, когда к ней подошел офицер в эсэсовской форме и спросил на русском языке:

— Почему вы плачете? Не хотите ехать в Германию?

Мама испугалась: ведь фашист может подумать, что ей не нравится гитлеровская Германия, и пристрелить ее, что тоже бывало.

— Нет, нет, пан, я хочу…

И слезы, как из весенней сосульки, еще сильнее закапали из ее глаз. Чуть заметная улыбка пробежала по лицу эсэсовца.

— Зачем же тогда плакать? — мягко укорил он и спросил, кивком головы указывая на меня: — А это ваш сын?

Мама перепугалась за меня. «Зачем ему мой сын?» — подумала она и кивнула головой:

— Да, пан, сын…

Я в это время рылся в дымящихся ящиках: в куче прожаренной одежды разыскивал одну из своих рубашек, радуясь, что нас не задушили в камере. Я видел, что возле мамы вертелся эсэсовец и вроде бы что-то объяснял ей.

— Не бойтесь меня, говорил он. — Я литовец, и ничего не сделаю плохого ни вам, ни мальчику… Ваша фамилия Котикова?

— Да, пан, Котикова, — удивленно пролепетала мама, не понимая, откуда он знал ее фамилию.

— А вашего сына зовут Владукас?

— Нет, пан, его зовут Вова.

— Да это одно и то же: по-нашему значит Владукас. Слушайте меня внимательно. Я предлагаю вам вместе с сыном остаться в Литве. Жить будете в деревне, в крестьянской семье. Согласны?

— Конечно, пан! — обрадовалась мама.

— Но, — потушил ее радость этот странный человек, — я не могу вас взять отсюда открыто. Лагерное начальство не подчиняется нам. Вы должны совершить побег.

— Побег? — испугалась мама, и недоверие отразилось на ее лице.

— Да, — кивнул головой эсэсовец и объяснил: — Видите, вон те кустики? Это метров двадцать отсюда. Так вот, оставляйте здесь свои вещи, берите сына и идите в те кустики, будто в туалет. После погрузки, когда машина уедет, выйдите. Я вас встречу, буду кричать на вас, ругаться, но вы не принимайте к сердцу — это для того, чтобы не заподозрил меня обслуживающий персонал санпропускника. Потом я вас уведу отсюда, куда надо. Вот и все. Согласны?

Душа у мамы заметалась, как перед расставленными силками. Соглашаться или не соглашаться? А что если это действительно силки, в которые ее хотят заманить вместе с сыном? Она покосилась на охранника, который стоял поблизости и, казалось, с любопытством поглядывал на них. Эсэсовец перехватил ее взгляд:

— Это немец, — объяснил он. — Но его можно не опасаться: он мой хороший знакомый и, кроме того, ничего не понимает по-русски.

— Все равно, пан, я боюсь идти в кусты, — сказала мама. — Кругом немецкие солдаты. Они могут убить нас, как за попытку к бегству. Они уже предупреждали нас об этом.

— Хорошо. Тогда я подумаю о другом плане, — согласился литовский эсэсовец и отошел от мамы. Походил туда-сюда по площадке, переговорил о чем-то со своим знакомым охранником и снова подошел.

— Предлагаю вам другой план. Садитесь со всеми в машину. На одной из окрестных улиц она остановится. Дверь будет открыта. Вы забираете с собой самые необходимые вещи, быстро спрыгиваете и бежите в ближайшее укрытие от дороги. Охранник в это время будет разговаривать с шофером, а я выйду из кабины, машина поедет дальше. Вы же следуйте за мной на расстоянии метров тридцать. Я отведу вас, куда надо. Подходит?

Мама согласилась, хотя и этот план был весьма сомнительным и опасным.

— А дальше что было, ты уже знаешь, — закончила она рассказ и прибавила шагу, чтобы догнать Казимеру Константиновну.

— Вот здорово! — воскликнул я, внимательно выслушав маму. — Значит, мы на свободе?!

— Кто знает, сынуля. Не известно, куда нас еще приведут. Может быть, на такую же каторгу, как Германия.

— Еще чего! — возразил я и задумался над загадочными обстоятельствами нашего побега. Например, откуда эсэсовец узнал нашу фамилию и что меня зовут Владукас? Ведь так меня называли только Кужелисы, у которых я ночевал после побега из концлагеря. Вспомнилось, как дедушка Павилас расспрашивал меня о маме, обещал чем-то помочь, и я постепенно стал догадываться, что и вчерашний наш побег из газокамеры совершился не без его участия. Это открытие меня настолько взволновало, что я, не помня себя, закричал:

— Мама!

Последнее, что увидел, — это лицо Казимеры Константиновны, которое показалось мне неправдоподобно искаженным и увеличенным. Я потерял сознание.

…Жизнь возвращалась ко мне кусочками. Вначале появился слух, и я явственно услышал отрывки каких-то звуков. Понял, что это человеческая речь. Голоса были тихие, приглушенные, почти полушепот. Так говорят в церквях или в домах, где лежит покойник. До меня долетали только отдельные слова, но смысла их я не понимал. Они произносились не по-русски.

Потом ко мне вернулся второй кусочек жизни: я открыл глаза и увидел возле себя двух незнакомых людей. Они смотрели на меня в упор и молчали, но когда я открыл глаза, оживленно заговорили, и к ним подошла моя мама. Слабым, тусклым огоньком забрезжила в моем сознании первая мысль: «Где я?» Повернул зрачки и увидел несколько окон, дощатый потолок и стену, увешанную семейными фотографиями, как в доме на Базарной улице, где мы жили до войны. Но это был не наш дом. «Что же это за квартира? Как я сюда попал? Кто эти люди?..» — один за другим просыпались вопросы в моем затуманенном сознании. Вероятно, несколько секунд мой взгляд бессмысленно блуждал по чужим предметам, пока снова не сосредоточился на лице мамы, совсем близко склонившейся надо мной. Как всегда, на этом лице отражалась гамма чувств: радость, испуг, страдание и бесконечная доброта и нежность. «Почему она плачет? Что-нибудь опять случилось?..» Я хочу спросить ее об этом, но почему-то не могу раскрыть рта. Тогда я сделал усилие над собой, чтобы заговорить, и почувствовал сильную боль во рту, из которого вместо слов вырвался глухой стон, а распухший язык отказывался повиноваться. «Кажется, со мной уже такое случалось», — подумал я и вспомнил, как однажды в Дятькове точно так же очнулся после приступа эпилепсии, или «черной немочи», как называют в народе эту падучую болезнь. Тогда тоже у меня был распухший язык: я его прокусил, когда корчился в судорогах.

Одно за другим в моей памяти стали оживать события последних дней. Я вспомнил концлагерь, газокамеру, побег из нее, бессонную ночь в каком-то страшном доме с портретом Гитлера на стене, как мы с какой-то тетенькой, назвавшей себя Казимерой Константиновной, покинули этот дом и пошли куда-то далеко, как мама рассказала мне дорогой о таинственном незнакомце в форме эсэсовца, который нас спас от угона на германскую каторгу… Потом меня осенила какая-то догадка, а что произошло после этого — ничего не помнил, точно провалился в пропасть.

— Мама, — наконец, позвал я тихим голосом, преодолевая боль во рту.

— Что, сынуля? Что, мой милый? — встрепенулась она. — Как ты себя чувствуешь? Головка не болит?

— Нет, мамочка, не болит. Язык болит. А что со мной случилось? Где мы?

— Ничего не случилось. Спи. Тебе надо хорошенько выспаться.

— Я уже выспался, мама… Со мной случился припадок? Да?

Мама вздохнула:

— Да, сынуля…

— А где Казимера Константиновна? Она меня ударила?

— Никто тебя не ударил, сынуля. Когда ты закричал, она подбежала к тебе, но не успела подхватить — ты упал…

— А потом? — Ну, потом понемногу стал затихать и очнулся. Кое-как узнал меня и тут же уснул. И вот проспал почти до вечера.

— А как же я оказался здесь? Вы с Казимерой Константиновной меня принесли сюда?

— Нет, сынок, привезли. Казимера Константиновна остановила подводу, и добрый человек согласился довезти нас до места. Теперь мы здесь будем жить. А это наши хозяева: дядя Йонас и тетя Зося, — мама показала глазами на стоявших в стороне супругов, которые с любопытством смотрели на меня.

— Как тетя Зося? — удивился я. — Да это же Казимера Константиновна!

Чуть заметная улыбка пробежала по лицу матери.

— Нет, сына, — возразила она, — это тетя Зося, родная сестра Казимеры Константиновны. Они очень похожи. Я сама их перепутала. А Казимера Константиновна ушла обратно в Шяуляй. Ей нельзя долго оставаться здесь. Она хотела дождаться, когда ты проснешься, но так и не дождалась.

— Мама, откуда она знает, что меня зовут Владукас? Помнишь, она сказала: «О, знаю, знаю. Ваш сын зовут Владукас!»? Ведь так меня называли только те литовцы, у которых я ночевал после побега из концлагеря.

— Понятия не имею, — ответила мама, пожав плечами. — Но тебя так называл и тот мужчина, который спас нас от германской каторги, хотя я ему ничего о тебе не говорила.

— Это тот эсэсовец, который целый день водил нас по городу?

— Да не эсэсовец он вовсе и даже не немец.

— А кто же?

— Литовец. Обыкновенный портной. Ночевали мы в его мастерской. Так, по крайней мере, мне объяснила Казимера Константиновна.

Теперь я окончательно понял, что догадка моя была верна. Наш побег из «газокамеры» совершился не без участия дедушки Павиласа Кужелиса, который обещал нам помочь. И вот сдержал обещание. Но маме пока я ничего не сказал. Слишком много еще было здесь загадочного и неясного.

Как в романе великого английского фантаста Герберта Уэллса «Машина времени», жизнь моя с космической быстротой перемещалась во времени. Совсем недавно я был в «рабовладельческом обществе», когда меня везли на германскую каторгу. В Шяуляйском концлагере попал в «феодальное общество»: меня чуть не продали литовской помещице. А теперь вот оказался в «капитализме» — в батраках у Каваляускасов Йонаса и Зоси.

По моим представлениям, наши хозяева пан Йонас и пани Зося были людьми весьма зажиточными: жили в большом пятистенном особняке с верандой, имели много надворных построек, свой лес, а пахотной земли столько, что и глазом не охватишь. Детей у них не было. Они совершенно не понимали русского языка, а мы с мамой — литовского. Поэтому объясняться приходилось разными способами. Так, в первый же день пани Зося затараторила, обращаясь ко мне и маме:

— Вольгать, вольгать, вольгать…

А что такое «вольгать», мы не знали: смотрели на нее, как бессловесные животные, и пожимали плечами. Тогда наша хозяйка поднесла к нам пустую тарелку с ложкой и, вкусно цокая языком, поманила на кухню. Тут обе женщины рассмеялись, наконец, поняв друг друга. Оказывается, нас звали ужинать.

Мы уселись за небольшой стол на кухне, которая представляла собой прихожую с окном во двор. Возле окна стояла лавка. На противоположной стороне находилась голландская печь, оставляя узкий проход с улицы в горницу. Зося разложила на столе четыре деревянные ложки и посредине водрузила огромную миску дымящихся, густых щей, запах которых приятно защекотал мои ноздри. Йонас, прижав к животу круглый каравай, нарезал целую кучу пеклеванного хлеба с розовой корочкой. Когда начали есть, я чуть не проглотил язык: все было так вкусно!

После ужина хозяйка сказала маме:

— Гульть!..

И указана на постель.

— Баю-бай? — спросила мама.

— Баю-бай! — закивала головой хозяйка, довольная тем, что хоть в этом нашли общий язык.

Так мы узнали и запомнили два первых литовских слова: «вольгать», значит кушать, и «гульть» — спать.

После утомительной дороги и сытного ужина мы спали долго и крепко. Проснулись, когда на улице уже вовсю светило солнце. Каваляускасы опять пригласили нас за стол, а после завтрака повели во двор показывать свое хозяйство. Зашли в хлев. Здесь под одной крышей находились и лошади, и коровы, и свиньи, и овцы. Терпко пахло навозом. Я заметил, что хозяин по-разному относился к животным. Дольше всех он задержал нас у стойла высокого гнедого жеребца, любовно погладил его огненную шею, ласково поговорил с ним и с горсти покормил овсом. Стоявшей рядом маленькой сивой кобыле с бельмом на левом глазу он тоже подсыпал в ясли овса, но разговаривать с ней не стал, а только бросил ей несколько строгих слов и быстро отошел от этого стойла. Равнодушно пошлепал ладонью коров по гладким бокам, поднимая их с належанных подстилок. И совсем без внимания оставил глупых овечек, которые настороженно следили за каждым нашим движением и чуть что — шарахались от нас в разные стороны. Они содержались вместе с коровами.

У левой стены хлева в отдельных закутках, занимавших целый ряд, хрюкали брюхатые свиньи, окруженные поросятами, и откормки, отяжелевшие от сала. Это было Зосино хозяйство.

Потом нас повели в амбар, стоявший впритык к хлеву. Чего здесь только не было! Жратвы — навалом! В сусеках — зерно, в бочках — мука. Из-под крыши свисали на бечевках жирные копченые окорока, сычужина, куски сала, колбасы. На полках плесневели сложенные рядами желтые круги сыра и белые сырники, на полу в горшках скисало молоко и пучилась в корчагах сметана. У меня глаза разбежались при виде этого добра. «Вот здорово живут люди! — подумал я. — У двоих такая пропасть мировецкой еды! Как же они справляются с ней?..»

После осмотра хозяйства и усадьбы, которая занимала огромное пространство, пан Йонас и пани Зося снова пригласили нас к столу: снова «вольгать»! Бесподобен был пирог из тертого картофеля, запеченный в жирах на большом противне. Его называли «кугелем». Такого вкусного пирога я отродясь не ел.

А после обеда, как и положено, мы отправились «гульть» в отведенный для нас угол. Мне показалось, что теперь вся жизнь моя будет состоять из «вольгать» и «гульть» — «гульть» и «вольгать»: есть и спать — спать и есть… В общем, не жизнь, а рай, о котором мы с мамой не могли даже мечтать.

Однако этот «рай» вскоре закончился. Оказывается, нас привели к Каваляускасам не в качестве почетных гостей или нахлебников, а в качестве батраков. А батраков даром не кормят. За вкусный харч нужно отрабатывать. Но для меня, советского пионера, такие взаимоотношения людей были непонятными, я не осознавал своего положения и не мог с ним смириться. Очевидно, и для Каваляускасов, проживших всю жизнь в буржуазной Литве, я тоже показался довольно непонятным мальчиком — со «странностями», так как и сознание, и психология у них были другие.

Каваляускасы выдали нам по спецовке из грубой самодельной ткани, сандалии на толстой деревянной подошве, обтянутые на мысках сыромятиной, и заставили нас работать. Чтобы угодить своим хозяевам, мама хваталась за все дела, а так или не так делает, не знала, поэтому получалось у нее часто невпопад. Однажды хозяйка сказала ей:

— Пелене, пелене!..

И показала рукой на печь.

Мама не поняла, что это значит, но решила действовать по интуиции: побежала в сарай, нагребла там в корзину мякины и, возвратившись, стала растоплять ей печь. «Пелена» почему-то ассоциировалась у нее с мякиной. Хозяйка рассердилась: закрутила головой и замахала руками. Не то! Мама стояла перед ней столбом, подняв вверх плечи. А пани Зося, досадуя и бормоча что-то, погасила печь и выгребла из нее мякину… вместе с золой. Потом выяснилось, что она попросила русскую батрачку выгрести из печи золу, а не подтапливать печь мякиной.

Другой несуразный случай произошел со мной. Сидел я как-то на лавке в прихожей и от нечего делать смотрел в окно: считал воробьев на крыше амбара, ожидая, когда хозяева позовут нас «вольгать». Одолевала скука. Как известно, от безделья всегда бывает скучно, страшно медленно тянется время и хочется есть.

Неожиданно открылась дверь с улицы, и на пороге появился пан Йонас. Вежливо наклонив голову, он сказал мне:

— Владукас, айк арклюс порвяшк.

И пальцем указал на окно.

Это означало, что хозяин просил меня привести гнедого жеребца, который пасся за гумном на зеленой лужайке. Но я не понял и перевел его слова так: «Владукас, смотри, какая на улице замечательная погода, воробьи летают, а ты сидишь дома». Поэтому с детской простодушностью ответил ему:

— А я жду «вольгать», пан Йонас.

— Вольгать?! — как бомба, взорвался мой хозяин, и зеленоватые глаза его вылезли из орбит. Лысина побагровела. — Вольгать?! — повторил он и затопал ногами.

От страха у меня сердце ушло в пятки. Но, делая вид, что меня не так-то легко напугать, я стал фетром, выпятив нижнюю губу, и пожал плечами, давая понять бешеному хозяину, что если ему так уж нужно, то я не прочь пойти и на улицу, полюбоваться осенней природой. Но то ли хозяин решил, что я дразню его, то ли еще почему, но он закатил мне сцену: закричал на меня так, что даже пена выступила изо рта. И, захлебываясь от злости, повторял одни и те же слова:

— Айк, арклюс порвяшк!.. Айк, арклюс порвяшк!..

На крик прибежала мама. Я — к ней:

— Мамочка, тикаем отсюда! Наш барин взбесился…

А «барин», между тем, выскочил в сени, сорвал со стены конскую ременную узду, сунул в нее свою лысую голову, и в таком виде снова появился в прихожей, заржал, как лошадь:

— Иго-го-го-го!

— Вот, видишь, взбесился! Тикаем отсюда! — пропищал я дрожащим голосом и потянул маму за рукав. А мама хоть бы что: даже с места не тронулась. Она смекнула, в чем дело. Хозяйка уже приучила ее к таким сценам. Когда наступало время кормить свиней, пани Зося подходила к ней и хрюкала по-свинячьи. И мама понимала, что от нее хочет хозяйка: снимала с плиты тяжелые ведерные чугуны с вареным картофелем, толкла его колотушкой, примешивала пшеничные отруби и относила в хлев свиньям. Поэтому и сейчас догадалась, чего добивается хозяин. Спокойно взяла у него уздечку и подала мне со словами:

— Не бойся, сынок. Хозяин просто хочет, чтобы ты привел ему лошадь.

— Правда? — обрадовался я. — Вот здорово!

И, схватив уздечку, опрометью выбежал из дома.

— А знаешь, где пасутся лошади? — крикнула мне вдогонку мама.

— Ага!.. За гумном.

Эх, знали бы вы, как я любил лошадей! Эту страстную любовь к ним заронил в мою душу еще в раннем детстве папкин младший брат — дядя Федя, служивший в Красной Армии кавалеристом. Он научил меня держаться на лошади в седле и без седла, ездить рысью и галопом. Я мечтал: вырасту большой — обязательно стану кавалеристом.

Я быстро отыскал хозяйских лошадей: старую сивую кобылу с бельмом на левом глазу и красивого мерина с огненно-красной шерстью. Подошел вначале к кобылице: она маленькая и на нее легче залезть, но кобылица чуть не укусила меня, сердито оскалив гнилые зубы. «У, змея!» — выругался я, вовремя отскочив от нее, и уже издали погрозил ей ременными удилами.

Зато мерин оказался смирным и добродушным конем. Он доверчиво дал себя распутать и надеть уздечку. Но залезть на него не было никакой возможности: уж больно высокий и круглый, как крутая гора.

На литовских полях и лугах, на лесистых холмах много валунов и всяких булыжников, оставшихся здесь, очевидно, от ледниковой эпохи. Некоторые из них в человеческий рост. Немало валунов, отполированных, как зеркало, лежало и на землях Каваляускасов.

Я подвел большую послушную лошадь к одному из валунов и, используя его как подставку, залез на нее. О, радость! Я сижу на коне верхом! Я ударил голыми пятками по его упругим бокам, поднял вверх руку в виде обнаженной сабли и громко крикнул:

— Буденновцы, вперед!.. Ура!.. Красная Армия наступает!..

И понесся галопом по лугам и полям, воображая себя лихим кавалеристом, как дядя Федя. Окрыленный, возбужденный, преисполненный тем отчаянным, горячим задором, тем вдохновенным порывом, которые неудержимо влекут мальчишек на героические дела. Лицо мое раскраснелось. И, казалось, случись сейчас действительно атака и командир крикнет: «Мальчишка, марш-марш!» — и я, не задумываясь, брошусь в самое пекло сражения, буду давить немцев, колотить их чем попало, царапаться и кусаться: настолько, подняла во мне дух и переполнила сердце отвагой быстрая скачка на лошади!

Я стрелой промчался мимо своего хозяина, который что-то кричал мне во все горло и размахивал руками. Что-то кричала мне и мама. Но я ничего не видел и не слышал. В моих ушах, как чудесная боевая музыка, свистел ветер. Вольный ветер свободы!

Что же возмутило моего хозяина? Отчего он снова разозлился?

Пан Йонас души не чаял в своем жеребце, называл его ласково «арклюсом». Можно сказать, он даже баловал его: на полевых работах заботливо охранял от лишних движений, никогда не понукал, не бил кнутом, как сивую кобылу, которую эксплуатировал немилосердно. Кормил и поил их тоже неодинаково: коню что получше да почище, а сивой кобыле — что бог дал, по-видимому, оттого она такая и злая. Только в самые торжественные дни, на праздники, он запрягал своего красавца — «арклюса» для выездов в соседние хутора или город, при этом без особой нужды никогда не погонял, а ездил степенно, иногда легкой рысью. Поэтому понятно, как велико было негодование Йонаса, когда он увидел русского батрачонка, мчавшегося на его любимом «арклюсе» во весь опор. Хозяин закипел, как горячий самовар, в бессильной ярости затопал ногами. Но вскоре сник, обессиленный. Узкие плечи его понуро опустились, а круглые глаза обреченно и почти умоляющее смотрели на лихого всадника, скакавшего по лужайке. Накатавшись досыта, раскрасневшийся и довольный, я остановил лошадь прямо перед своим изможденным хозяином и проворно соскочил на землю. Мама стояла тут же и со страхом ждала, что теперь будет, как со мной поступит хозяин. Но у несчастного Йонаса, очевидно, не хватило сил и смелости не только ударить меня, но и даже отругать. Он как-то жалко и осуждающе горестно покачал головой, взял коня за узду и, что-то причитая, как над больным ребенком, повел его, потного, но взбодренного, на конюшню отдыхать.

Мама, конечно, отчитала меня. А Йонас с тех пор и близко не подпускал меня к своим лошадям, о чем я очень сожалел, так как питал к выездному жеребцу не меньшую любовь, чем сам хозяин.

Вместо лошадей Йонас заставил меня пасти отару овец. Я и понятия не имел, как их пасти. Разве только на картинках приходилось видеть мальчика с дудочкой, вокруг которого по зеленому раздолью мирно бродит овечье стадо. По картинкам выходило, что пастушонком быть вовсе не трудно. А у меня даже дудочки нет, чтобы скоротать время. Длинного хлыста — тоже, чтобы стрелять им по овечьим курдюкам. Попробуй посиди на зеленом раздолье просто так, сложа руки, когда тебе всего тринадцать лет. От скуки подохнешь.

Но я жестоко ошибся. Оказывается, с литовскими овечками не соскучишься. Ведь их полагается пасти на строго ограниченном, маленьком участке пастбища, похожем на пятачок, который ничем не огорожен. Вокруг зеленые поля озимой ржи, огороды, сады. Туда овец нельзя пускать. Ну, а как их не пустишь, если они, точно нарочно, лезут именно туда? Причем, не поодиночке, а сразу всем скопом, и блеют с таким остервенением, хоть затыкай уши. Для них не существует запретных зон. Жизнерадостно прыгают друг через друга, словно играют в чехарду. Тискаются кучерявыми, грязными боками. Скачут. Как маленькие чертенята!

Я хватаю земляной ком и бросаю в хозяйских овец. Они моментально поворачиваются и с озимых несутся в другой конец поляны, на хозяйские огороды, тоже ничем не огороженные. Я сгоняю их с огородов — они с той же неимоверной прытью дружно бегут опять на озимые.

— Стой! — кричу им, чуть не плача от бессильного негодования. — Стой, мерзавцы!..

Но они и ухом не ведут: уже топчут своими копытцами урожай пана Йонаса и пани Зоси. Безобидные овцы становятся для меня хуже фашистов. «Ну, погодите, я вам покажу!» — шиплю я, загораясь местью. Прячась за валунами, подползаю к ним по-пластунски с тыла и бросаю в них довольно увесистый булыжник.

Всю отару как ветром сдуло. И вот она уже на огороде месит огуречные грядки, валит помидорную ботву, втаптывает в землю кудрявые султанчики моркови.

Я измучился вконец. У меня нет больше сил бегать за ними, нет сил кричать на них. Я тихим шагом плетусь на огороды, совершенно потеряв надежду загнать бестолковых животных на отведенный для них пятачок.

Неожиданно со стороны луга показался хозяин. Он быстрым шагом направлялся ко мне. У меня екнуло сердце: наверняка бить будет. Я не знал, что делать: удирать или оставаться на месте? Потом решил, что от судьбы все равно не убежишь, и пошел навстречу ему. Уже вижу его багровую лысину и круглые, навыкате, глаза, горящие недобрыми зеленоватыми огоньками, и вдруг слышу родной голосок:

— Вова, подожди!

Я оглянулся: с огородов ко мне бежала мама. Овец она уже выгнала на лужайку. Мои страхи улеглись: там, где мама, — бояться нечего.

Так и было. Йонас и на этот раз не тронул меня, но пришел в неописуемый ужас, когда увидел, что натворили его овцы на озимых посевах и в огороде. Он кричал, ругался, топал ногами, тряс головой, потом убежал куда-то.

С того дня хозяева навсегда отстранили меня и от этой работы. Пасти овец была нанята литовская девочка из бедной крестьянской семьи. Звали ее Онуте Мецкуте. Она примерно моего возраста. С темным цыганским лицом. Носила коротенькую юбочку из серой грубой ткани и такую же курточку. На голове — косынка, а на грязных, в цыпках, ногах — огромные деревянные башмаки, громко хлопающие при ходьбе. Это была юркая, подвижная девочка с бегающими, как у полевого мышонка, черными глазами. Ходила она как-то вприпрыжку, сверкая оголенными сморщенными коленями, которые прямо-таки лопались от грязи. «Замарашка какая-то», — подумал я и однажды, когда она проходила мимо меня, решил пошутить, подставив ей ножку. Она брякнулась на землю. С тех пор Онуте Мецкуте боялась меня как огня и обходила всегда стороной. Эта чумазая бедная пастушка была пуглива, как овечка. Зато овцы ей подчинялись с удивительной послушностью.

Наши недоразумения с хозяевами происходили, очевидно, не только потому, что мы не понимали языка друг друга. Большое значение имело и то, что вся наша жизнь, обычаи, характеры и психология были разными. Они воспитаны в буржуазной стране, мы — в социалистической. Они приучены к тяжелой физической работе, мы с мамой — нет. Но Каваляускасы были уверены, что виною всех зол является языковой барьер. Поэтому они вскоре пригласили учителя, отца пани Зоси — Костаса Абрамовичуса подучить нас своему языку. В годы первой империалистической войны он служил в германской армии, попал в плен к русским, где научился нашему языку. Это был сухонький, маленький старичок с рыжеватыми усами, приветливый и смешной. Он приезжал к нам из какого-то хутора раза три всего и сказал самые употребительные в хозяйстве литовские слова, мы записали их в свои блокнотики. Потом обучение пошло без него. Каждый вечер после ужина мы вместе с хозяевами часа два упражнялись в заучивании новых литовских слов, старались понять их значение. Таким образом чужой язык осваивался быстро. Становилось легче понимать друг друга, а месяца через два мы уже свободно объяснялись со своими хозяевами. Я даже выучил наизусть любимую песенку пани Зоси, первый куплет которой переводится так:

Эту песню пани Зося часто напевала, когда сидела за прялкой и внимательно наблюдала за нескончаемой бегущей нитью. Левой рукой она сучила мягкую, как вата, овечью шерсть, а в правой — жужжало веретено. Нагнется, чтобы поправить спутавшуюся нитку, выпрямится и снова поет, нажимая ногой в такт мелодии на деревянную педаль прялки.

Крутилось колесо прялки, мелькали его спицы. Так же, как это колесо, крутилась весь день моя мама: топила печи, кормила свиней, доила коров, собирала урожай с огорода, рубила валежник на дрова, взбивала масло и делала всякую другую работу. Я же больше походил на веретено: недовольно жужжал, не хотел работать, но тоже приходилось весь день вертеться под надзором хозяина, который держал меня всегда при себе. В круг моих обязанностей входило: поить скот, давать ему сено, складывать дрова в сарае, которые мы пилили вместе с Йонасом, развешивать табачные листья для сушки и вообще во всем помогать хозяину — в поле, в хлеву, на дворе и в лесу. Однажды на чердаке я помогал ему снимать высохший табачный лист и складывать его в мешок. Мне надоела эта работа, и я сказал своему хозяину, что вот скоро придут красные, освободят нас, и я никогда в жизни больше не буду возиться с этим проклятым табаком, а пойду учиться в школу.

— Красные не придут, — возразил мне пан Йонас. — Их победят немцы.

— На-кась, выкуси! Голову даю на отсечение, что победят красные, то есть наши, русские. Зуб вон!.. — поклялся я, как дятьковские пацаны: ногтем большого пальца зацепил верхний зуб, а потом ребром ладони решительно провел себе по горлу.

А пан Йонас, очевидно, расшифровал эту имитацию так: придут русские и повесят его на веревке. Разозлился и прогнал меня с чердака.

Как-то вечером, когда мы уже укладывались спать, на дворе громко залаяла собака. Потом раздался стук в дверь. В такое позднее время к Каваляускасам никогда не приходили гости. Перепугавшись, они потушили керосиновую лампу и украдкой заглянули в окно. На крыльце маячило несколько человек, вооруженных автоматами и карабинами, При лунном свете хорошо были видны даже их лица, не знакомые ни Йонасу, ни Зосе. Хозяева обомлели.

За дверью послышалась русская речь:

— Откройте!

Прятаться и закрываться было бесполезно. Йонас зажег лампу и, дрожа от страха, пошел открывать дверь. Зося, как изваяние, застыла посреди комнаты. Мама взяла меня за плечи и прижала к себе.

Вошли двое незнакомых. Один — молодой, высокий, в коричневой кожаной тужурке, перепоясанной ремнями. Он держал на груди автомат. Другой — постарше, маленький, коренастый. В его руке была зажата граната. За их спинами выглядывало испуганное лицо Йонаса.

— Мы — партизаны! — сказал высокий на чистом русском языке. — Хотим видеть русских работников, которые здесь живут.

Услышав слово «партизаны», Йонас вжал голову в плечи, а Зося зашаталась как пьяная. Вздрогнула и моя мама, еще крепче прижав меня к себе.

— Чего же вы испугались? — спросил высокий. — Мы не грабители и не убийцы. Нам надо знать, кто из вас русский?

— Я, — робко ответила мама, наконец придя в себя.

— А это ваш сын? — посветлело лицо у высокого партизана.

— Да, это мой сын.

— Его зовут Владукасом?

«О, чудеса! И партизаны знают, что меня зовут Владукасом! Откуда?..» — пронеслось в моей голове, и я опять вспомнил дедушку Павиласа Кужелиса.

Мама ответила:

— Да, его так прозвали литовцы. А по-нашему он — Вова.

— Знаем. И вас тоже знаем, Прасковья Ивановна, через шяуляйских друзей вашего сына. Догадываетесь? Мы пришли к вам по неотложному и очень важному делу, о котором ваши хозяева ничего не должны знать. Но это потом, а сейчас объясните им, пожалуйста, что мы ничего плохого не собираемся делать, а то хозяюшка, видите, сильно испугалась. Спросите у нее, не найдется ли у них что-нибудь поесть.

Пани Зося, действительно, испугалась. Она стояла ни живая ни мертвая. Мама подошла к ней и, как могла, объяснила, что эти люди просто пришли попросить поесть и обещают никого не трогать. Первым засуетился Йонас. Он стал таким вежливым, кротким, улыбчивым и добрым, каким я его никогда не видел. Подобострастно кланялся партизанам, приглашал их за стол. Улыбка у него широкая — видны все зубы с красными деснами.

— А больше никого нет в доме? — осторожно спросил высокий.

— Никого, — ответила мама.

Он кивнул бровью своему напарнику, не проронившему еще ни одного слова, и тот выскочил на улицу. Вскоре в прихожую вошли еще пять партизан. Они молча расселись на лавке, зажав между колен свое оружие, автоматы и карабины.

Между тем пришла в себя и пани Зося. На столе появились куски нарезанного сала, хлеб, сыр и тарелки с теплыми еще щами, оставшимися после ужина.

Высокий молодой партизан в кожанке, очевидно, командир, коротко, в нескольких словах, рассказал моей маме, что все они бывшие военнопленные, бежавшие из Шяуляйского концлагеря, и что один из них тяжело ранен.

— Нельзя ли нашего раненого товарища оставить у вас дня на три, пока мы не найдем более подходящее место? — спросил он.

— Что же вы у меня спрашиваете? Я же не хозяйка в этом доме.

— А вы спросите у хозяев.

— Но ведь вы сказали, чтобы они ничего не знали об этом деле.

— Да это не то важное дело, о котором я с вами обещал поговорить, Прасковья Ивановна. О том деле будет специальный разговор, один на один, и даже не сегодня.

— Ну, в таком случае, я думаю, у нас есть где спрятать раненого, — сказала мама, слегка волнуясь. — Вторая половина хозяйского дома пустует. Туда никто не ходит, и там есть два выхода: один — во двор, другой — к лесу. Более безопасного места нельзя и придумать. Только не выдадут ли его немцам наши хозяева?..

— Не думаю, — ответил партизанский командир, — они слишком трусливы для этого и дорожат своим благополучием. Кроме того, немцы отсюда далековато. По соседству с вами, в поместье Гильвичай, живут несколько полицейских, но они для нас не представляют опасности. Так что поговорите с хозяином…

Мама объяснила просьбу партизан пану Йонасу.

— О, пожалуйста, пожалуйста! — опять закивал он головой, кланяясь и показывая большие зубы. — Прошу пана раненого партизана к нам в гости… Да, да, можно у нас и целую неделю, можно две, пока не приедет из Битенай паняля учительница, — перевела мама.

— А кто такая паняля учительница, пан Йонас? — спросила она.

— О, паняля учительница Стефа Габриолайтите — дочь очень богатых родителей. Она не любит русских.

— Но почему она должна приехать к вам, пан Йонас?

— Потому что мой второй дом — ее школа.

— Что вы говорите, пан Йонас? Какая же это школа?

— Да, да, пановья, это ее школа, — твердил Каваляускас.

С большим трудом мама и высокий партизан поняли наконец, что вторая половина хозяйского дома, пустовавшая в настоящее время, действительно является начальной школой, но принадлежала она не государству, а Каваляускасу Йонасу, который за аренду помещения собирал с учеников соответствующую плату. Йонас пояснил, что учебный год у них начинается после уборки урожая, когда ученики освободятся от полевых работ.

Партизаны быстро опустошили стол, поблагодарили хозяина и ушли, предупредив, что скоро вернутся. И действительно, не прошло и часа, как на дворе снова залаяла собака. Хозяин цыкнул на нее и побежал встречать. Послышался скрип колес. Подвода остановилась за ближайшими кустами, не доезжая до парадного входа в дом. Двое партизан бесшумно сняли с нее раненого и понесли в школу. Здесь они осторожно положили его в дальнем углу, за печью, где был второй выход в лес. Коротко попрощались с ним и ушли, предупредив хозяина, что если с их товарищем что-нибудь случится, то он ответит за него своей головой. Мама перевела ему эти слова.

Йонас поднял кверху руки:

— Боже упаси, пановья!.. Боже упаси!..

Когда все ушли, я подошел к раненому, который лежал на полу лицом кверху, укрытый шинелью, и тихонько стонал. Луна, глядевшая в окна, освещала его круглую стриженую голову и совсем еще юное лицо с ямочками на щеках и тонкими, крепко сжатыми губами. Черные, изящного рисунка брови сходились на переносице.

Склонившись над ним, я сочувственно спросил:

— Больно, дяденька?

Раненый открыл глаза:

— Нет, сейчас уже не очень… А ты, видать, русский?

— Русский.

— Откуда?

— Из Дятькова.

— Что же это город такой или деревня?

— Город.

— А где он находится?

— На Брянщине.

— Так ты из партизанского края, значит. Приходилось мне и там летать… Но сам я из Ленинграда. Николаем зовут, Власовым.

— Вовка.

— Ну, вот и познакомились. А теперь, Вовка, помоги мне сесть — надоело лежать.

Я с готовностью взял его протянутую руку, помог ему приподняться и прислониться спиной к стене. В расстегнутом вороте военной гимнастерки показались белые бинты, пропитанные кровью.

— А ты куда ранен, дядя Коля? В грудь?

— Да, в основном в грудь, и левая рука — навылет… Но и фашистам от меня досталось. Весь их обоз с боеприпасами поднял в воздух. Сполна рассчитался с ними за свой сбитый истребитель…

Николай рассказал о том, что перед самой войной окончил Качинскую военную школу пилотов, что близ Севастополя. Летом 1943 года при выполнении боевого задания на Ленинградском фронте его сбила вражеская зенитная артиллерия и он попал в плен. Немцы заточили его в Шяуляйский концлагерь для военнопленных, который, оказывается, находился рядом с тем, где сидел я. Мы были соседями по концлагерям, и, очевидно, бежать нам помогли одни и те же люди. После побега Николай Власов пришел на конспиративную явочную квартиру антифашистского комитета города Шяуляй, которая мне была так хорошо известна: улица Жемои, дом № 6. Здесь его переодели, накормили и на следующий день переправили в другой дом, откуда в сопровождении «таинственного» незнакомца, одетого в форму гестаповца, вывели из города в лес. Кто же был этот «таинственный» незнакомец? Не тот ли портной, который таким образом водил по городу и нас с мамой? С того вечера все ночи я проводил с раненым и днем часто навещал его, чтобы принести поесть, протопить печь в школе, помогал ему промывать и перевязывать раны. Однажды пришел к нему и вот что увидел. Закинув за голову руки и задумчиво уставившись в одну точку, дядя Коля тихонько напевал:

Он пел сквозь зубы, сжимая челюсти. Лицо его грозно насупилось. Голос звучал отрывисто и твердо. В нем слышалась тяжелая стальная поступь миллионов красных бойцов, движущихся на смертный бой «с фашистской силой темною, с проклятою ордой». В нем, как волна, вскипала «ярость благородная». Каждая клеточка моего тела возбудилась от этой песни и заполнилась ею.

Вот это песня! И мотив, и слова, точно ярким факелом, насквозь прожигают сердце. По-видимому, то же самое испытывал и дядя Коля. Напевая, он по-прежнему не спускал глаз с какой-то точки. Я машинально проследил за его взглядом и увидел, что дядя Коля смотрит на портрет Гитлера, висевший в простенке между двумя окнами. Это был такой же портрет, как в том кошмарном доме, где мы с мамой ночевали после побега из газокамеры. То же сухое, острое лицо в тяжелых складках. Те же жидкие темные волосы, зачесанные на косой пробор. Стеклянные глаза и маленькие, как у артиста-комедианта, усики.

Мне вдруг захотелось броситься на этот портрет и разнести его в пух и прах. Я сжал кулаки. Дядя Коля заметил это.

— Ну, ну, — прервал он песню и здоровой рукой ласково потрепал мои вихры. — Успокойся!.. Слушай дальше…

И он допел до конца.

С тех пор песня о священной войне врезалась в мою память навсегда, и впоследствии я часто распевал ее. Она помогла выжить в войну. Если мне было невыносимо трудно, я запевал: «Вставай, страна огромная!..» — и мне становилось легче. Если я замерзал, то эта песня согревала мое тело и душу. А если вдруг смерть заглядывала мне в глаза — я и тогда вспоминал эту песню, и страх отступал от меня, потому что «за землю нашу милую, за наш Союз большой» не страшно было умереть.

Вот какая это необыкновенная песня! Она помогала мне и в работе, когда Йонас заставлял меня пилить дрова, чистить хлев или носить скотине колодезную воду. Песня о священной войне всегда была со мной, и даже время с ней летело как будто быстрее. Она вселяла в меня уверенность, что Красная Армия недалеко и что «отребью человечества» уже сколачивается «крепкий гроб».

Когда партизаны вторично заявились к Каваляускасам, командир отряда, улучшив минуту, вновь поговорил с мамой:

— Дело у нас к вам такое. Сможете ли вы выполнить небольшое партизанское поручение, например, съездить в город Шяуляй под каким-нибудь предлогом, передать по указанному адресу зашифрованную записку и оттуда привезти такую же?

— Не знаю, — ответила мама. Потом подумала и спросила: — А под каким предлогом я поеду в Шяуляй?

— Вот именно, под каким? Это надо сделать так, чтобы ваши хозяева не догадывались об истинной цели поездки. Мы думали об этом, Прасковья Ивановна, и вот что решили. Нельзя ли тут использовать вашего сына?

— Как?

— Можно сказать хозяевам, что у вашего сына заболели зубы или живот и ему необходимо показаться врачу.

— У него недавно был приступ эпилепсии.

— Хозяева видели?

— Да.

— Это будет выглядеть еще правдоподобнее. Скажите, что у вашего сына снова появились признаки этой болезни и попросите отвезти его в ближайшую, Шаукенайскую больницу. Там у нас есть знакомый доктор. Он напишет вашему сыну направление в городскую больницу. Такая бумажка даст вам веский повод поехать с ним в Шяуляй и легко отделаться от всяких подозрений со стороны хозяев. Она также поможет в дороге — в случае проверки документов или еще каких-либо непредвиденных обстоятельств. Мало ли что может случиться.

Мама согласилась с таким планом, но ей не хотелось впутывать в это дело меня, и она предложила:

— Может, лучше мне самой «заболеть» и поехать в Шяуляй?

— Нет, по-моему, вдвоем удобнее и меньше подозрений. Кроме того, товарищи из города почему-то хотят видеть именно вашего сына.

— Не понимаю, зачем им ребенок? — забеспокоилась мама.

Командир улыбнулся:

— Не волнуйтесь, Прасковья Ивановна, ничего не случится с вашим сыном. Но ему вы пока не говорите о задании. Сам узнает, когда надо будет.

Мама пожала плечами. «Как-то странно получается, — подумала она, — хотят дать ребенку задание, а какое не говорят. Понимаю, немецкие пытки не выдерживают даже взрослые. Но почему же они от меня, от матери, скрывают? Да еще успокаивают, чтобы я не волновалась…»

Однако выяснить этот обидный для нее вопрос она уже не смогла, так как появились хозяева, и разговор пришлось прекратить, чтобы не привлекать к нему внимание.

Как ни опасно было поручение, мама взялась за его выполнение. Сначала она объяснила пани Зосе, что в последнее время ее стало очень беспокоить состояние здоровья сына, и спросила, нельзя ли его показать какому-нибудь литовскому врачу. «О да, можно!» — простодушно согласилась хозяйка и сама предложила Шаукенайскую больницу. Йонас с готовностью вызвался отвезти туда русских батраков на выездном жеребце.

На следующий день раным-рано он выкатил из-под навеса свою лучшую тележку на железном ходу, густо смазал оси дегтем, накрыл сиденье новехонькой попоной, а потом и сам вырядился в новый, домашнего сукна костюм, навел на себя блеск с головы до ног, как будто собирался ехать на смотрины в дальнюю волость, а не в ближайшую больницу, до которой и пешком-то дойти ничего не составляет.

Так, втроем — я, мама и пан Йонас — приехали в Шаукенай. Маленький худенький доктор-старичок осмотрел меня и выписал справку, в которой говорилось: «Дана Котикову Владимиру в том, что он направляется в Шяуляй в поликлинику к врачу по нервным заболеваниям». Внизу стояла дата и подпись доктора: Гирдвайнис.

— Гирдвайнис, — рассказывал нам пан Йонас на обратном пути, — это самый богатый помещик в нашей волости. Он имеет 500 гектаров земли, около сотни коров и содержит не менее сотни батраков, а видите, работает простым доктором в Шаукенае. В народе говорят, что он был другом самого Болесловаса Пилюнаса, а потом предал его.

— А кто такой Болесловас Пилюнас? — спросила мама.

— Председатель первого в Литве ревкома, созданного в Шаукенае в 1918 году, — ответил Йонас. — Теперь в здании бывшего ревкома Гирдвайнис устроил больницу и, отказавшись от своих владений, бесплатно лечит простой народ.

— А на какие же средства он живет?

— На доходы со своего имения.

— Так он же отказался от своих владений!

Пан Йонас ухмыльнулся:

— Правильно, отказался. Но ведь жена его, пани Ольга, не отказалась. Она одна управляет большим имением. О, это еще более странный и удивительный человек! Говорят, она дочь знаменитого русского миллионера. В 1918 году бежала от Советской власти в Литву. Злые языки болтают, что будто бы из-за нее Гирдвайнис и предал своего друга Пилюнаса. Они оба любили ее. Пани Ольга добрая женщина. Но она помешалась на всем русском. В Гильвичае основала целую колонию русских поселенцев и ввела там русские обычаи, отмечает русские праздники, даже советские…

— В Гильвичае? — удивилась мама. — Так это же рядом с нами!..

— Да, — неохотно кивнул головой Йонас, очевидно, сожалея, что завел разговор на эту тему. — И сама барыня живет в Гильвичае. Имение ее примыкает к моей усадьбе. Но!.. Пошел! — сердито закричал он на своего любимого коня, который еле передвигал ноги. Бричка покатила быстрее. А хозяин больше не проронил ни одного слова до самого дома.

На следующий день он отказался везти нас в Шяуляй к врачу, ссылаясь на работу, и мы с мамой отправились туда пешком, пользуясь попутными подводами.

Прибыв в Шяуляй, мама начала искать «поликлинику» по адресу, который дали ей партизаны. Каково же было мое удивление, когда этот адрес привел нас на улицу Жемои к дому № 6, где жили мои литовские друзья дедушка Павилас Стасевич Кужелис, бабушка Анеля Бенедиктовна и их дочь Казя! Едва я успел объяснить маме, что это та самая тетя Казя, которая подарила ей духи во время моего побега из концлагеря, как незнакомые женщины бросились в объятия друг к другу и расцеловались. Раздались громкие восклицания. Лысый Павилас смешно шевелил своими острыми усами и возбужденно говорил:

— Как я рад, что вас не угнали в Германию и что Владукас не потерял маму!..

— Спасибо вам большое, — ответила ему мама, которой с первого взгляда понравились эти люди своей приветливостью, дружелюбием и тем, что совершенно чужих людей они встретили, как своих родственников. А когда мы с мамой начали рассказывать о своей жизни у Каваляускасов, мешая русские слова с литовскими, то Кужелисы пришли в неописуемый восторг:

— Как? Вы уже наш язык изучили?! За несколько месяцев! Ну и чудеса!

— Нужда всему научит, — ответила по-литовски мама.

— Но кто нужды не ведал, тот и счастья не узнает, — отозвалась по-русски Анеля Бенедиктовна, накрывая на стол.

По кухне распространился аппетитный запах жареного мяса. За стол сели все, кроме Павиласа, который расшифровывал в это время партизанскую записку, переданную ему мамой. А после обеда он подошел к маме и сказал:

— Прасковья Ивановна, в поликлинику вам идти незачем: там работает наша Казя и выпишет любой рецепт, какой захотите. И вообще, сегодня вы должны отдохнуть с дороги, а завтра, если не возражаете, провернем с вами одно небольшое дельце. Согласны?

— Да, да, хорошо, Павел Станиславович.

— Значит, завтра мы отправим Владукаса с Анелей пасти козу…

Мама недоуменно улыбнулась:

— Какую козу?

— Обыкновенную живую козу, Прасковья Ивановна, — хитровато прищурился Павилас. — Зовут ее Зюля. Пусть погуляет на воле, пощиплет травку. Она у нас страсть как любит бегать, а у старухи ноги больные. Но вдвоем с Владукасом они легко справятся с ней.

На следующий день я и бабушка Анеля Бенедиктовна повели пасти козу Зюлю.

Когда мы ушли, Павилас сказал моей маме, — она позже рассказала мне об этом, — что партизаны дали им задание определить границы запретной зоны в районе Губернии — так называлась северная окраина города, где, по их сведениям, сосредоточены важные военные объекты немцев. Вот Анеля с Владукасом и повели козу на выполнение этого задания.

— Вы все шутите, Павел Станиславович, — не поверила мама.

— Нисколько. Коза наша особенная, Прасковья Ивановна. Настоящая разведчица! Она предпочитает пастись только у запретных зон. Не знаю уж, то ли трава там гуще и слаще, или может, и для коз запретный плод сладок, — засмеялся Павилас.

Мать охватила тревога за сына:

— Но ведь это опасно!.. Немцы могут пристрелить их, если они запустят козу на запретную территорию.

— Не беспокойтесь, Прасковья Ивановна: уверяю вас, что это не опасно, — уже серьезно сказал Кужелис. — Запретная территория огорожена колючей проволокой, поэтому при всем желании они туда не проникнут. А возле проволоки много разного скота бродит. Там действительно трава гуще. Гораздо опаснее задание надо выполнить нам с вами. Мы должны узнать, какие воинские части немцев передвигаются сейчас по Рижскому шоссе. Эти сведения партизаны тоже запросили. Очевидно, они хотят передать их по рации в Советскую Россию. Понимаете, как это важно?

Мама кивнула.

Теперь она многое поняла, но знала еще далеко не все. Поняла, что именно по указанию Кужелиса портной Волковас, переодевшись в фашистскую одежду, пошел на большой риск, чтобы спасти нас от германской каторги и что сейчас Павилас Стасевич через нее налаживает какие-то дополнительные каналы связи с русскими партизанами. Но она не знала, что он член антифашистского комитета и что в Шяуляе и Шяуляйском уезде существует подпольная партийная организация. Она не знала также, что Шяуляйский уком партии в течение лета и осени 1943 года организовал 15 первичных организаций, объединивших 75 членов, и пять уездных антифашистских комитетов с 28 членами. Все они, конечно, действовали в подполье. Несмотря на большие потери, которые понесли подпольщики в 1943 году, в следующем году их организация выросла до 95 членов.

Активно действовала и уездная комсомольская организация. Шяуляйцы поддерживали тесные связи с Северным обкомом компартии Литвы, с Литовским штабом партизанского движения, получили оружие, боеприпасы, литературу. Среди населения распространялись листовки, которые печатались в глубоком подполье.

Ничего этого не знала моя мама, когда вместе с Павиласом Кужелисом выполняла первое партизанское задание. Еще меньше знал я, когда вместе с бабушкой Анелей Бенедиктовной водил козу-разведчицу по северным окрестностям города Шяуляй. Это была чудная коза с диковатыми зелеными глазами и немигающими белыми ресницами. Когда ее спускали с веревки, она, задрав голову, бежала к колючей проволоке и истошно блеяла. А мы с бабушкой бежали за ней и кричали:

— Зюля!.. Зюлечка!.. Змея ты этакая, куда ты?.. Остановись!..

Но змея-коза и слушать не хотела — бежала без оглядки.

Как видно, мы комично выглядели с нашей козой, так как немцы, завидев нас, хохотали и уже не так строго гнали нас от запретной зоны. Накидывая на шею пойманной козы веревку, бабушка недовольно ворчала:

— И здесь уже перегородили антихристы! Везде перегородили. Некуда стало и животное выгонять. Пойдем в другое место, Зюля…

И мы отправлялись в другое место, но там тоже натыкались на заграждения и перекочевывали дальше. Не знал я, что каждое такое место с колючей проволокой Анеля Бенедиктовна запоминает, чтобы потом обозначить его на карте. А мама эту карту потом передаст партизанам. Сведения в зашифрованном виде пойдут куда следует. Прилетят наши самолеты и разбомбят эту запретную зону, огороженную колючей проволокой. Только вот кто поверит, что объекты для бомбежек указывала нам коза Зюля?!

Ничего этого я еще не знал тогда, но уже догадывался, что неспроста мы гоняем нашу Зюлю с места на место, оставляя ее голодной. Догадывался, но маме об этом не сказал: пусть думает, что ее сын несмышленый ребенок, меньше будет бояться за меня.

В Шяуляе мы пробыли два дня. К Каваляускасам вернулись с разными справками, рецептами, написанными на литовском языке, выполнив партизанское задание.

Приближалась осень.

Стихли ветры, прекратились дожди. Пришли теплые, ясные дни бабьего лета. Солнце всходило теперь поздно и, взойдя, долго висело над лесом, не грея. Но достаточно было и этой его последней ласки, печальной улыбки, чтобы в природе снова пробудилась жизнь и надежда. Каждая травинка распрямляла тронутые заморозками листочки. Загорелись живым огнем фиолетовые шапки кленов, опаленные холодными утренниками. На жнивье слетались скворцы. В прозрачном воздухе жужжали летуны-жуки и, блестя на солнце, плавали длинные седые паутинки. Видимо, где-то совершали свое брачное путешествие маленькие, в несколько миллиметров, паучки. Выбрав возвышенное место, они выпускали из себя жидкость, которая, застывая, превращалась в пухлую серебряную нить; прикрепившись к ней, паучки, как под парусом, отправлялись в дальнее странствие, разнося повсюду в струях тихого воздуха «бабьи волосы». Не оттого ли прозвали в народе эту пору бабьим летом.

Наши хозяева готовились к празднику урожая. Йонас установил в сарае самогонный аппарат, несколько дней подряд гнал из картофеля и разных злаков хмельные напитки, варил в огромных чанах пиво, настаивал вино, разводил квас. Гулко стукались пузатые кадки, разнося по всему двору запахи солода.

Женщины тоже что-то пекли, жарили и парили на тонких железных противнях с загнутыми краями. Я был у всех на побегушках и удивлялся: «На какую такую прорву готовится все это питье, жратва и стряпня?! Неужели столько хорошей пищи будет съедено зараз?..»

Раненый партизан Николай Власов все еще жил у Каваляускасов. Раны у него затянулись, и он стал понемногу передвигаться, выходил на улицу и прогуливался по двору. И даже помогал хозяину гнать самогонку. Я не отходил от него ни на шаг. Однажды, когда мы сидели вдвоем в сарае и гнали самогон, я увидел у него пистолет и попросил посмотреть. Это был немецкий парабеллум. Николай вытащил из него обойму и подал мне, потом научил им пользоваться.

— Дядя Коля, возьмите меня в партизанский отряд, — попросил я, возвращая парабеллум.

— А что? Я не против, — ответил Власов. — Но надо поговорить с командиром.

Партизаны наведывались к Каваляускасам не так часто, но регулярно. Приходил и тот высокий в кожанке — командир. Я и у него попросился в партизанский отряд.

— А мама отпустит? — спросил он.

— Нет, конечно.

— Ну, вот, как же мы тебя возьмем, если мама не отпустит?

— А вы возьмите меня вместе с мамой.

— Она согласна?

— Не знаю, — опустил я голову.

— Ладно, потерпи немного. Сейчас мы вас не можем, взять в отряд. А там видно будет, — сказал командир.

Вскоре после этого разговора в усадьбе Каваляускасов неожиданно появилась гостья — маленькая, сгорбленная старушка со стеком в руке, заменяющим ей посох. Завидев ее еще издали, Йонас остолбенел. Потом опомнился, крикнул Зосю, и его словно ветром подхватило: он тут же загнал собаку в будку и вход прикрыл старым корытом, потом побежал в школу предупредить раненого, чтобы он сидел там тихо и пока не выходил оттуда. На крыльцо выскочила Зося и тоже переполошилась.

Когда старушка вошла во двор, хозяева подхватили ее под руки и, беспрестанно кланяясь ей и улыбаясь, повели в дом. Мы с мамой в это время находились во дворе. Вскоре на крыльцо выбежала Зося и позвала нас торжественным голосом, словно хотела сообщить нам величайшую радостную новость:

— Паша!.. Владукас!.. Скорее сюда! Вас желает видеть барыня!..

Какая барыня? Зачем она желает нас видеть? Ничего не понятно. Вслед за Зосей мы вошли в дом. К нам семенящей походкой подошла незнакомая старушка, которую только что с такой любезностью встретили хозяева, и тоненьким, певучим голосом на чистом русском языке заговорила:

— Здравствуйте!.. Вы и есть те самые русские, про которых мне рассказывал муж — доктор Гирдвайнис? А это тот мальчик, у которого приступы эпилепсии? Очень неприятная болезнь. До сих пор мировая медицина бессильна перед ней, врачи не знают, отчего она возникает и как ее лечить. А что вам сказали в Шяуляйской поликлинике?

Не дождавшись ответа, старушка воскликнула:

— Ах, да! Мы еще не познакомились… Ольга Мальцова, — представилась она, сунув свою руку вначале маме, потом мне. Рука у нее была детская: сухонькая, легонькая, обтянутая тонкой глянцевой кожицей с синими прожилками. Голова слегка тряслась. На маленьком, точно у куклы, личике со множеством морщин застыла строгая, непроницаемая маска.

Это была та самая знаменитая русская помещица-соседка, имя которой Каваляускасы произносили с благоговением и всегда подобострастно кланялись, завидев еще издали ее роскошный тарантас с кожаным верхом, запряженный тройкой лихих рысаков. Но сама барыня, проезжая мимо их усадьбы, на поклоны не отвечала. Каково же было удивление и радость Каваляускасов, когда эта гордая и недоступная помещица сама явилась к ним! Причем не в своей роскошной пролетке, а пешком. Еще больше удивились они, когда барыня Ольга сказала, что хочет видеть русских батраков.

— Муж говорил мне, что вы эвакуировались из Дятькова. Это правда? — не давая никому опомниться, сыпала она вопросы, делая ударение в слове «Дятьково» на первое «о», а не на «я», как произносят современные дятьковцы. — О, как меня взволновала и обрадовала эта весть, вы даже представить себе не можете!.. Дятьково, Дятьково!.. Милая, лесная глушь!.. Америка в России!.. Вы читали рассказ господина Немировича-Данченко «Америка в России», опубликованный в «Русской мысли»?.. Ах, да, конечно, вы не могли его читать: ведь он опубликован был еще в прошлом веке. А жаль! В нем прекрасно описаны мальцовские заводы, в том числе и Дятьковский хрустальный, где помещалась главная контора и жил мой дед генерал Сергей Иванович Мальцов! Вы что-нибудь знаете о нем? — обратилась она к маме. Мама кивнула, но прийти в себя еще не могла, чтобы заговорить. Еще бы! Ведь перед ней стояла живая музейная редкость. Конечно, она слышала и читала до войны много всяких рассказов о Мальцовых — основателях города Дятькова и Дятьковского хрустального завода. Газеты писали, как во времена крепостного права один из Мальцовых, «радетель» населения округа «опекал» рабочих: отбирал у них последние трудовые гроши, и без разрешения хозяина они не имели права жениться.

«Энциклопедический словарь» Брокгауза-Ефрона (том XVIII-a, С-Пб, 1896, с. 508—510) сообщает о Мальцовых, в частности, о Сергее Ивановиче Мальцове, совсем другое: он установил «для более трудных работ» восьмичасовой рабочий день, строил рабочим каменные дома, отводил бесплатно выгоны и отпускал бесплатно топливо, открывал школы и богадельни:

Мама хорошо помнила старый графский дом, где жила семья Мальцовых. До революции он назывался Дворцом. Рассказывали, что если на флагштоке этого Дворца развевался флаг — знак того, что хозяин дома, — никто не мог пройти мимо, не сняв шапки. Народная память хранила разные рассказы о человеке, под властью которого находилось 150 тысяч человек. Так неужели же сейчас стоит перед нею живая внучка этого Мальцова?

— Цел ли наш фамильный склеп, где погребен Сергей Иванович? — продолжала расспрашивать старая графиня.

Мама пожала плечами:

— Сколько я жила в Дятькове — никакого склепа не видела.

— А цел ли наш старинный дом с фамильными портретами и древностями?

— Дома тоже нет, пани Ольга.

— Ну, а собор? С хрустальным иконостасом, надеюсь, стоит?

— Нет, пани Ольга. Собор еще до войны взорвали и на его месте построили сапожную мастерскую.

Графиня всплеснула сухонькими ручками:

— Ах, варвары, варвары!.. Такой шедевр русского зодчества уничтожить! Такую культуру!.. Как же выглядит Дятьково? Что в нем осталось?

— А ничего не осталось, пани Ольга. Когда мы уезжали, в нем все горело. Только труба хрустального завода еще стояла…

— Ах, варвары, варвары!.. А вы знаете, сколько сил, ума и средств вложил мой дед в эту глухомань, которую впоследствии сами иностранцы называли «Америкой в России»? И почему они так называли? Знаете?

— Нет, — откровенно призналась мама.

— Ну, да, где же вам знать! — печально произнесла графиня. — Если в варварской стране не дорожили культурой прошлого, то, значит, не дорожили и памятью о носителях этой культуры. И вы, наверное, думаете, что только дурную память оставил о себе капиталист Мальцов? Не так ли? Ошибаетесь. Мой дед был одним из пионеров фабричного дела в России. Во многих странах знали «мальцовское стекло», «мальцовский чугун», «мальцовские машины», «мальцовские локомобили» и прочие изделия. История почти всех технических производств в России связана с именем Мальцова. Вы об этом знаете? Нет, конечно… Варвары, ах, варвары! — снова всплеснула ручками старая графиня и замолчала, переживая внутреннее волнение. Несколько минут она о чем-то думала. Казалось, ей грезилась милая родина — Дятьково, окруженное непроходимым сосновым лесом, его красивые улицы с каменными домами мальцовского типа и липовыми аллеями, говорливая речушка Ольшанка, образующая тринадцать прудов, и на берегу одного из них — старинный большой парк с барским домом. Казалось, она видела снова дятьковскую церковь с белыми колоннадами и хрустальным иконостасом, чугунную капеллу над фамильным склепом рода Мальцовых, которые давно уже стерты с лица земли и остались только в потускневшей памяти этой старой высохшей женщины. Маленькие ручки ее нервно перебирали посох. На белых морщинистых щеках блестели слезы. Помолчав еще немного, она встала и направилась к выходу. Каваляускасы услужливо бросились провожать ее, но графиня захотела пойти одна. На прощанье она пригласила нас к себе в гости, пообещав познакомить с русскими колонистами.

После ее ухода я спросил маму:

— Ты узнала эту барыню?

— Откуда? Первый раз вижу.

— Так ведь это та самая помещица, что покупала по самой низкой цене пацанов в концлагере.

— Неужели? Я тогда с испугу плохо ее рассмотрела. А ты не ошибся?

— Что ты, мама, я ее хорошо запомнил. Она рассматривала меня через лорнет, как заморское чудовище, и брезгливо морщилась.

— Значит, если бы мы не переодели тебя девочкой, ты сейчас бы у нее батрачил?

— Да. А ты была бы на германской каторге…

Подивившись своей судьбе, мы с мамой зашли в школу, где лежал раненый партизан дядя Коля, и передали ему содержание разговора с белой эмигранткой, оказавшейся нашей землячкой.

— Так это же очень хорошо! — воскликнул дядя Коля. — Теперь у вас появился влиятельный покровитель. Старушку снедает тоска по родине, поэтому земляки для нее — самые дорогие люди. Обязательно воспользуйтесь ее приглашением и побывайте в колонии русских, которую она основала. Познакомитесь с нашими, русскими людьми, посмотрите, как они живут, и, главное, выявите надежных людей, которым можно было бы поручить создание в колонии антифашистской группы. Это вам очередное партизанское задание, Прасковья Ивановна. Возьмите с собой сына. Он тоже может найти себе друзей среди колонистов — смышленый мальчуган…

Мама пообещала в ближайшее воскресенье отпроситься у хозяев в гости к русским колонистам: ведь приглашала сама барыня. Но у наших хозяев и в воскресенье было много работы, пообещали отпустить нас в следующее воскресенье.

Подошло время расставаться с Николаем Власовым, который вместо трех дней пролежал в школе около месяца. Больше оставаться здесь ему было нельзя. Близились осенние праздники урожая, когда крестьяне собираются вместе молотить хлеб. После окончания работ устраивались грандиозные пиршества. Скоро такие гости должны были нагрянуть и к нам. Кроме того, в любой день могла появиться учительница Стефа Габриолайтите и застать в своей школе раненого, что могло привести неизвестно к каким последствиям.

За ним пришли несколько партизан вместе с командиром отряда.

Разлука с дядей Колей была для меня большим огорчением. Я к нему сильно привязался и уже свыкся с мыслью, что никогда не расстанусь, так как до самого последнего момента надеялся, что партизаны возьмут меня в свой отряд. А теперь что же получается? Они уходят, а мы опять остаемся батрачить у своего хозяина. Надоело.

Я подошел к командиру и сказал:

— Товарищ командир, разрешите обратиться!

Тот удивленно вскинул на меня брови:

— Ну, обращайся.

— Товарищ командир, — заявил я, — прошу вас зачислить меня в свой отряд, так как я хочу сражаться с фашистами… Если вы меня не зачислите, то я сбегу на фронт. Даю вам честное пионерское!

И я взметнул над головой кисть правой руки с сомкнутыми лодочкой пальцами, что означает пионерскую клятву.

Командир ухмыльнулся.

— Не верите? — обиделся я. — Да?.. Не верите? Ну, и не верьте! Вот — зуб вон, что завтра же сбегу на фронт! — ногтем большого пальца я зацепил передний верхний зуб и щелкнул им, потом ребром ладони провел по горлу — так клялись дятьковские пацаны.

Раздался дружный смех партизан. Не смеялся только один командир. Дождавшись, когда смех утихнет, он, пронзая меня насмешливым взглядом, сказал:

— Видишь, как над тобой смеются? А знаешь, почему? Потому что ты, как «рассеянный с улицы Бассейной». Помнишь: «Вместо шапки на ходу он надел сковороду»? Так и ты. Вы с мамой уже давно в партизанском отряде, а ты только сейчас вздумал проситься.

Краска ударила мне в лицо, и я воскликнул:

— Как?! Уже приняли! Значит, мы не будем больше батрачить у Каваляускаусов?

— Да нет, побатрачить вам еще придется… до весны.

— Почему?

— Потому что вы с мамой больше принесете пользы именно здесь, работая батраками у хозяина. Вот почему!.. А весной мы вас возьмем в партизанский отряд. Обещаю.

— Ну, какую же пользу мы принесем здесь? — чуть не плача, спросил я.

— А ты уже ее принес, — серьезно ответил командир.

— Какую? — удивился я.

— Нет, вы только посмотрите на него! — укоризненно покачал головой партизанский командир. — Он опять ничего не знает. А разве ты забыл, какое задание выполнял в Шяуляе?

Меня охватило смущение. Я, конечно, помнил это задание. Но моя роль в выполнении его казалась мне незначительной, что не стоило бы и говорить о ней. Поэтому я ответил:

— Это была не моя заслуга, товарищ командир.

— А чья же?

Я замялся, переступая с ноги на ногу.

— Ну, говори же, говори, кто выполнил наше задание? Может быть, действительно, не ты? Тогда кто же?

Я помолчал еще немного, а потом выпалил:

— Коза!

Снова грохнул оглушительный смех. Партизаны хватались за животы, покатывались.

— Какая коза? — грозно насупился командир, сдерживая улыбку.

— Обыкновенная, товарищ командир… Зюля ее зовут.

— Ничего не понимаю… Значит, важное задание Родины выполнил не наш партизанский разведчик Вова Котиков, а какая-то рогатая четвероногая коза Зюля. Так, так… Что же нам теперь делать, товарищи? Только что в нашем штабе получили радиограмму из Москвы, в которой просят нас объявить благодарность тому, кто дал сведения о дислокации и передвижении немецких войск в Шяуляе. Так что же нам теперь — объявить благодарность козе?.. Может, заодно и орденом ее наградить?..

Партизаны разыгрывали меня до тех пор, пока в школу не пришли прощаться с ними Йонас, Зося и моя мама. Разговор сразу переключился на другую тему. Я отошел в сторону и молча переживал свое горе и радость. Ко мне подошел дядя Коля и, весело улыбаясь, сказал:

— Ну, дятьковский волк, давай и с тобой попрощаемся. Не горюй — не надолго. Как говорил Салават Юлаев Пугачеву: «На прямой дорожке встретимся!» Весной заберем тебя в партизанский отряд. Обещал ведь командир… Держи пять!

И он подал мне на прощанье руку, как взрослому.

Оставшись один, я долго еще думал о том, что сказал мне дядя Костя — командир партизанского отряда[4], припоминая все свои похождения с козой Зюлей. Неужели действительно в партизанский штаб пришла радиограмма из Москвы? Вот здорово! Знали бы об этом дятьковские пацаны с Базарной улицы!

А знал бы об этом папка! Что бы он сказал мне?.. А Муха, если бы был жив? Он сказал бы: «Молодец, Пузатый!» Эх, жаль, погиб верный друг…

Наступили долгожданные праздники урожая. С окрестных хуторов нагрянули гости. В старых сермяжьих кафтанах и веревочных постолах с оборками до колен. Каждый принес с собой какое-нибудь орудие: вилы, грабли или совковую лопату. Затем во двор въехала с шумом и гамом молотилка, доставленная на паре лошадей из поместья Гильвичай. Она была арендована крестьянами на время уборки у русской графини Ольги. Молотилку бережно сняли с подводы. В риге, где Йонас накануне гнал самогон, расчистили ток. Под открытым небом установили конный привод с четырьмя дышлами и дощатым кругом наверху. Молодой парень в пистолах хлестнул длинным кнутом лошадей, и все механизмы пришли в движение: трр-р… трр-р… трр-р… — заскрежетали железными зубьями. Во все стороны побежали ремни трансмиссии. Трах!.. Трах!.. Трах!.. — загрохотала молотилка, и из ее открытого зева полезла пережеванная, спутанная солома. Брызнул золотой пшеничный дождь, вызывая у всех счастливые улыбки и радостный смех. А Йонас! Любо смотреть на него! Он совершенно преобразился, из строгого хозяина превратился вдруг в игривого, ликующего большого ребенка: бегал вприпрыжку, резвился, подставляя шею и лицо под струи золотистого зерна, набирал их в ладонь, как воду, и с искрящимся смехом сыпал себе на лысину, поседевшую от пшеничной пыли. Зубы его сверкали на солнце белым жемчугом. Он от души радовался первому «дождику» нового урожая. Своего урожая!

Так началась литовская супряга, которая запомнилась мне на всю жизнь. Я видел ее впервые. Она проходила по жребию в каждом крестьянском дворе. Сегодня — на хуторе у Каваляускасов, завтра — у других.

Грохотала на всю округу машина. Надсадно гудел конный привод. На высоком помосте стоял погонщик и щелкал кнутом над спинами лошадей:

— Эй!.. Но!.. — выкрикивал он.

Лошади ходили по кругу, вращая карусель.

У барабана молотилки стоял рослый парень и совал в ее ненасытную пасть снопы, весело поторапливая подавальщиков:

— Вэйке!.. Вэйке!..

Из ворот риги тучей валила пыль и летела солома, которую тут же складывали в омет. Омет прямо на глазах вырос вровень с крышей. Его подперли длинными слегами и стали носить солому в соседний сарай, забрасывали на чердак, складывали под навес.

Меня послали на чердак принимать и утаптывать солому, которую подавал мне на длинных вилах-тройчатках брат хозяйки Зоси — Юозас Абрамовичус. Веселый, зубоскалистый парень, полный жизни и неистощимой энергии. На его смуглых щеках блестел пот, под черными усиками играла насмешливая полнозубая улыбка. Он работал без передышки, как заведенный.

Наклоняясь, я хватал у него на лету с поднятых вил все новые и новые навильники соломы, уносил их в глубь чердака, клал один на другой и притаптывал. Казалось бы, чего проще! Хватай побольше и бросай подальше! Но не прошло и полчаса, как я устал. Золотистые ароматные охапки соломы превратились в колючих ежей, которые безжалостно вонзались своими колючками в мое лицо и руки. Пыль забивалась в нос, вызывая чих. Малюсенькие колоски липли к потному телу и кусали, как блохи.

А Юозас, весело скаля зубы, понукал:

— Давай, давай, руський!.. Работай!.. Вэйке!..

— От работы кони дохнут, — слабо огрызался я, но продолжал изо всех сил принимать у него навильники и бросать их подальше. Навильники становились все тяжелее. Юозаса же не брала никакая усталость. Ловко орудуя вилами, он успевал еще и балагурить, выкидывать шутки и распевать частушки, от которых все вокруг покатывались со смеху.

Весь день над усадьбой Каваляускасов висела пелена пыли, сквозь которую тускло светило солнце. К вечеру хозяйских хлеб был обмолочен, зерно ссыпано в амбар и двор почищен. Закончив работу, артельщики один за другим потянулись к колодцу, находившемуся посреди двора. Заскрипел журавель — длинная жердь с грузилом на конце. Загремела железная цепь, опуская вниз деревянную бадью. Холодная вода оживила уставших работников: все с удовольствием умывались. Зрея каждому подносила холстяное полотенце. Потом Йонас пригласил всех в дом, где уже ждали гостей столы, заваленные всевозможной едой, заставленные бутылями и кувшинами с домашним пивом. Накрытые столы тянулись длинной вереницей от прихожей до самой дальней комнаты. На каждом из них царил продуманный порядок: по краям на больших фарфоровых тарелках наставлен свиной холодец с застывшим, как серебро, салом; вперемешку с ними поблескивали растопившимся жиром тушеные и жареные гуси, обложенные печеными яблоками, а посредине на квадратных противнях румянился кугель — литовское национальное блюдо, приготовленное из тертого картофеля. Кугель дышал жаром и издавал вкусный запах. Филе, желе, солонина, пирожки разных начинок, сырнички с гвоздикой, лепешки с корицей, посыпанные толченым имбирем, — всего было навалом!

И среди этой изумительной снеди с царственно-надменным видом возвышались на столах пузатые бутыли с самогоном. По углам стояли бочки с пивом и квасом, пенясь и шипя от свежего хмеля.

Так же, как и закуска на столах, в определенном, строго продуманном порядке усаживались гости. Те, кто побогаче, проходили в светлую, переднюю горницу, а бедняки устраивались в прихожей, у порожка. Иной норовил сесть поближе к богатым. Поэтому хозяева с ног сбились, пока всех усадили и угомонили.

Брат хозяйки Юозас Абрамовичус, с которым я работал, сел за почетный стол и рядом посадил меня. За этим столом собрались в основном молодежь из зажиточных крестьян. Взрослые парни, как на подбор: здоровые, веселые, с зычными голосами. Среди них была единственная молодая женщина, необыкновенно красивая, я ее впервые увидел. Она не работала на молотьбе, но вела себя здесь, как хозяйка, озаряя всех очаровательными улыбками и дорогими украшениями. «Кто же она такая? Откуда?» — терялся я в догадках, не спуская с нее глаз. Называли ее все панялей Стефой.

К нашей молодежной компании присоединился и сам хозяин Йонас Каваляускас. Началось грандиозное пиршество. К моему великому удивлению, оно проходило совершенно не так, как в России. Помнится, еще до войны, когда в нашем доме устраивалось гулянье, то мой папа как хозяин наливал рюмки всем гостям, сидящим за столом: мужчинам — «по беленькой», а женщинам — «по красненькой». Затем они все вставали, произносили тост и, чокаясь, все разом пили, после чего громко крякали и закусывали. Правда, женщины создавали только видимость, что пьют, а на самом деле пригубляли или пили маленькими глоточками, страшно морщась при этом и картинно махая руками, потом скорее закусывали шоколадными конфетами.

А здесь? Встал только один человек — старейшина застолья. Им был мой хозяин Йонас. Он обхватил широкими ладонями пузатую бутыль с самогоном, преподнес ее ко рту, вытащил зубами тряпичную пробку из горлышка, которое при этом издало звук, как елочная хлопушка, и из него потянулся вонючий дымок. После этого хозяин налил стопку только себе и залпом выпил ее, пожелав здоровья лишь одному человеку — сидевшему от него слева, и ему же налил стопку и передал бутыль. Пока Йонас закусывал, сосед точно так же встал из-за стола, налил стопку своему соседу слева и, пожелав ему здоровья, передал бутыль, а свою стопку выпил до дна. Третий гость повторил то же самое точь-в-точь.

Так зеленый змий пошел гулять по кругу от одного к другому, слева направо, как ходит часовая стрелка. Чем дальше он продвигался, тем сильнее веселился, развязывая язык даже у самых молчаливых парней. Дошла очередь до паняли Стефы — и она выпила до донышка под одобрительные возгласы молодежи. Дошла очередь до Юозаса — он тоже осушил свою стопку и налил мне — своему соседу слева. Но ведь я никогда в жизни не пил спиртных напитков. Правда, до войны у меня имелась специальная рюмочка «Ванька-встанька», предназначенная для моих дней рождения и разных торжественных случаев. Эта рюмка называлась так потому, что ее, как не опрокидывай, она все равно вставала в вертикальное положение. Причина заключалась в массивном стеклянном дне, которое по весу перетягивало легкую верхнюю часть.

Отец с серьезным видом наливал мне, как и всем женщинам, из отдельной бутылки «красное вино», а на самом деле газированную водичку, называемую морсом. Но я делал вид, что пью настоящее вино: так же, как взрослые, морщился и занюхивал черным хлебом, чем вызывал за столом общий смех.

В моего «Ваньку-встаньку» вмещалось несколько наперстков газированной воды, а сейчас передо мной стояла граненая стопка самогонного спирта, крепкого и горящего на огне, как керосин. Наверное, и вкус его керосиновый — такой же противный. Недаром же взрослые, когда пьют, жмурятся и морщатся от отвращения. И зачем только они пьют? «Нет, я не стану глотать эту гадость», — решил я и отодвинул от себя стопку своему соседу слева.

Раздались возгласы протеста. Литовцы наперебой стали разъяснять мне, что у них не положено «ломать» урожайный стол: все, кто садится за него, должны выпить свою порцию и налить другому, не задерживаясь. Таков литовский обычай. Кто не умеет пить, тот садится не здесь, а у порога, вместе с бобылями и женщинами.

Аргументы веские. Причем они были высказаны мне, как равному. И все за столом смотрели на меня, как на равного. Одобряюще кивали мне головами, показывая на наполненную стопку.

И тут мое маленькое глупое сердце вдруг раскукарекалось: «Ударить лицом в грязь перед литовцами? Да никогда! Не имею права!.. Только чур! При выпивке буду соблюдать не литовские, а русские обычаи…»

Рассудив так скорее не умом, а сердцем, я смело беру в правую руку граненую стопку и обвожу глазами урожайный стол: соленые огурчики! — поморщился; жареный гусь! — поморщился; кугель с румяной корочкой! — тоже не подойдет — и, наконец, нахожу то, что мне нужно, — обыкновенный черный ситный хлеб, нарезанный ломтями; он сиротливо лежал в глубокой вазе, заставленный различными закусками. Я выбрал самый большой ломоть, смачно понюхал его, крякнул, хакнул и, горделиво запрокинув голову, залпом осушил всю стопку. Раздался гром одобрительных аплодисментов и чей-то изумленный возглас. Очевидно, все-таки никто не ожидал, что русский батрачонок выпьет до дна.

Не успел я сунуть нос в ситный хлеб, как зеленый змий, словно огнем, опалил мое нутро. Перехватил дыхание. Судорогой передернул все мое тело. Я закашлялся: «Какая гадость!.. Какая дрянь!.. Ну и пакость же!.. Хуже керосина!..»

А все вокруг хохотали.

С большим усилием я подавил в себе отвратительные конвульсии, выпрямился, обхватил руками тяжелую бутыль, приподнял и, как положено по-литовскому обычаю, налил полную до краев стопку для своего соседа слева, не расплеснув при этом ни одной капельки.

— Браво, руський!.. Браво! — зычно кричали парни за нашим и соседскими столиками.

Громче стало ударяться о стол донышко выпитой рюмки. Звенели тарелки, стучали ножи, вилки, чавкали рты. Гости пили и наедались. Йонас веселил их рассказами про меня: про то, как я пас овец на озимых хлебах, не отличив поля от луга, как по этой же причине потравил овощи на огороде, о том, как гонял галопом лошадей перед полевыми работами и вообще делал всегда не то и не так, как надо было. Для большего эффекта он везде, где только можно, привирал и преувеличивал, артистически разводя руками и подавая все курьезные случаи, происходившие со мной, в такой смешной манере, что за столом ни на минуту не прекращался смех, который уже начал раздражать меня. «Что они надо мной смеются?» — зрело возмущение в моей захмелевшей голове. И вдруг в своем лице я почувствовал оскорбление всех русских. Меня тут же охватило желание встать грудью на защиту своей нации, захотелось крикнуть Йонасу и всем, кто здесь сидел: «Замолчите, вы!.. Русские все равно победят!..» Я даже, кажется, кричал что-то в этом роде, но таким заплетающимся языком, что никто не понял.

Между тем, зеленый змий пошел уже по второму кругу. Паняля Стефа и вторую стопку выпила до дна. Раскраснелась. Очередь опять дошла до меня. Все застолье скрестило на мне взгляды. Переполненный желанием доказать, что русские не слабаки, а также понимая, что от литовского обычая никуда не уйдешь — обычай есть обычай! — я совсем расхрабрился и опрокинул в себя вторую стопку самогонки, вызывая вокруг бурную овацию. Вторая стопка пошла вроде несколько легче, чем первая, но для всех было удивительно, что ребенок пьет наравне со взрослыми.

Застольем овладел дух соревнования. Пузатая бутыль ускорила свое движение по кругу, мелькая то в одних, то в других руках. Если кто-нибудь начинал артачиться, то показывали на меня, как на образец, и говорили укоризненно: «Смотри, вон русский батрачонок как пьет, а ты?..» Это возымело действие: непьющий начинал пить.

Распечатана уже вторая бутыль. Вместе с нею ходили по кругу кувшины с пенистым пивом. Литовцы на некоторое время забыли про меня, увлеченные своими разговорами и спорами. Забыли и про свой обычай. Перед каждым из них появилась стопка.

У меня кружилась голова. Тошнило. От одного запаха самогонки все мои внутренности выворачивались наизнанку. Собрав в комочек всю свою волю, подавив в себе тошнотворное чувство, я схватил подставленную мне кружку с пивом, сунулся в нее и начал пить. Из меня полезло все назад. Я поставил кружку. На меня снова обратили внимание. Кто-то наполнил самогоном стопку и подставил мне: пей!.. С соседнего столика тоже кричали: «Пей!..» Паняля Стефа подбадривала меня кивком и улыбкой, ее красивые голубые глаза с большими черными ресницами тоже как бы говорили мне: «пей!».

И я, зажмурившись, выпил, как пьют отраву или горькое лекарство. Выпил третью стопку! Литовцы галдели. Такого диковинного ребенка они сроду не видели. Мама в это время находилась на кухне и не знала, что спаивают ее сына.

Оказывается, несмотря на перенесенные страдания и голодовки, у меня был довольно крепкий организм. Я не утратил способности управлять своими движениями. Мозг работал совершенно отчетливо. Его пронизывала единственная мысль: не посрамить себя перед литовцами.

Неожиданно я запел частушку, которую слышал сегодня от Юозаса, но не знал ее содержания:

Частушка оказалась не совсем приличной, и паняля Стефа, услышав ее, презрительно поморщилась:

— Испорченный мальчик, — сказала она и черными ресницами, словно лезвием бритвы, провела черту по моему пылающему лицу.

«Ах, эта частушка вам не по вкусу?! Ну, тогда спою нашу, советскую песню!»

Я встал из-за стола, покачнулся, точно на волнах, набрал в легкие побольше воздуха и, немного откинувшись назад, запел:

И удивительное дело: несмотря на то, что слов этой песни никто не понимал, она произвела на всех отрезвляющее действие. Смех сразу прекратился. Воцарилась тишина. Все лица повернулись ко мне и сделались серьезными. Неуклюже выпирал и горбился кадык у Юозаса, словно от моей песни в его горле застряла баранья кость. Словно она озарила его ярким светом, и он, защищаясь от него, прикрыл рукой красные веки. Удивленно и настороженно расширила глаза паняля Стефа и что-то шепнула насчет меня своему соседу.

А у меня в груди бушевала радостная буря. Путая куплеты, я пел:

Все смотрели на меня и внимательно слушали. Но мне казалось, что смотрят они вовсе не на меня, а на мою великую милую Родину и слушают не мой, а ее священный голос, призывающий всех честных литовцев дать отпор душителям пламенных идей, «насильникам, грабителям, мучителям людей». Моя песня производила на застолье разное впечатление. Одни смотрели и слушали меня со злобой, очевидно, потому, что ненавидели Советскую Россию, где каждый человек чувствует себя хозяином и где дети бедных родителей не батрачат на кулаков, как здесь, а учатся в школе. Другие смотрели с завистью, потому что моя Родина огромная и борется не за «царство тьмы», а за свет и мир. Ну, а третьи смотрели со страхом, потому что «фашистская сила темная» уже отступает на всех фронтах под ударами Красной Армии.

Меня прямо-таки распирало от счастья и гордости «за землю нашу милую, за наш Союз большой». Голос мой звенел. Я пел с большим воодушевлением. Казалось, что даже сами стены дома Каваляускасов разверзлись и песня о священной войне вырвалась на улицу, где, подхваченная порывами ветра, понеслась, широко растекаясь по литовской земле. Я преобразился и чувствовал себя не тринадцатилетним мальчиком, а маленьким богатырем, потому что был неотъемлемой частицей богатырской страны, вставшей на смертный бой с проклятою ордой.

Но, очевидно, моя песня не всем понравилась. Поэтому случилась беда. Когда я начал петь «Гнилой фашистской нечисти загоним пулю в лоб», меня, словно нарочно, кто-то толкнул. Я потерял равновесие, хотел сесть, но в это время, наверное, кто-то пошутил — убрал подо мною стул. Неловко взмахнув руками, я полетел на пол. Чьи-то постолы меня-тут же загнали под стол, где я оказался, как зверек в темной клетке, окруженной со всех сторон решетками ног. Я попытался вылезти в том месте, где стоял мой стул, но меня кто-то пнул ногой, и я отлетел в другую сторону, и там меня тоже пнули. Я схватился рукой за ушибленную голову и почувствовал на ладони липкую массу. «Неужели кровь? — удивился я и подумал: — Наверное, из носа, он у меня с детства слабый — чуть заденешь и бежит кровь… А кто же меня ударил? Кто убрал стул? Неужели Юозас?.. Он же мой друг…»

Когда я понял, что эта «шутка» Юозаса, мне стало очень горько, и я заплакал, нет, не от боли, а от обиды: «Друг называется… вместе работали…»

Тихонько всхлипывая, я полез искать выход из-под стола, но меня везде пинали и не давали вылезти. Ах, так! Значит, все вы сговорились и нарочно загнали меня сюда, чтобы я больше не пел советскую песню, призывающую на смертный бой с фашистами! Ну, так знайте, я все равно буду петь!

Всхлипывая и размазывая по лицу слезы и кровь, я запел:

Застолье весело смеялось. А подстолье пело, рыдая. Хмель улетучивался из моей головы. Сознание работало четко и ясно. На всю жизнь и во всех подробностях запомнился мне этот драматический эпизод. В груди вскипал, как волна, протест против взрослых жестоких людей, которые специально загнали меня под стол, чтобы устроить «темную». Я попытался с наскоку прорваться сквозь частокол ног, но встретил такой град ударов, от которых несколько минут не мог продышаться. Постолы, чуни, деревянные башмаки, яловые сапоги и всех больнее тонкие каблучки паняли Стефы вонзались в мое тело, катая его под столом, как круглую деревяшку. Я корчился от боли и все-таки назло им продолжал петь песню о священной войне, которой научил меня дядя Коля. От этого, казалось, притуплялась боль и детские силенки во сто крат увеличивались. Конечно, не совсем стройной получалась мелодия. Отдельные слоги и целые слова проглатывались вместе со слезами. Ударения и паузы распределялись в зависимости от пинков, наносимых мне, от их силы. Например, большой пинок в живот — большая пауза и прекращалось дыхание на несколько секунд, небольшой — маленькая пауза с сильными выдохами ударений: «Гни-лой!.. фа-шистской… нечисти!.. загоним!.. пулю в лоб!..» Я пел с таким остервенением, как будто защищал под столом свою Родину и готов был теперь умереть за нее, но не сдаваться.

Мой плач услышали халупники и прочая голь, сидевшие у порога. Они заступились за меня. С улицы прибежала мама. Она бросилась ко мне на выручку. Растолкала «звериную клетку» и вызволила меня оттуда, всего перемазанного кровяной сукровицей и грязью. Потащила меня на улицу, к колодцу. Умыла студеной водой и повела спать. Поскольку жилое помещение дома Каваляускасов было занято пирующими гостями, она втолкнула меня в школу, находившуюся в другой половине дома, где недавно лежал раненый партизан дядя Коля. Мама закрыла меня здесь на ключ, чтобы ко мне никто не ворвался из пьяных и чтобы я не смог отсюда выйти и искать приключений на свою голову.

Уже после войны, когда я впервые увидел картину выдающегося русского живописца прошлого века Ивана Николаевича Крамского «Неизвестная», то поразился ее потрясающим сходством с учительницей Стефой. Такие же большие глаза, припушенные длинными ресницами. Гордая осанка. Чуть подрумяненные нежные щеки и пухлые пунцовые губы изящного очертания. Она носила даже такую шляпку, какая изображена на картине знаменитого художника, — со страусовым пером.

Стефа Габриолайтите происходила из родовитой и довольно богатой литовской семьи. Родилась в местечке Битенай. Там жил ее отец.

Я долго не мог забыть острые каблучки этой учительницы, но в мою обязанность входило каждый день производить уборку в школе, где она учила грамоте литовских детей. В холодные осенние и зимние дни, перед началом уроков, я растапливал голландскую печь, не жалея дров, чтобы паняле учительнице и ученикам было тепло. Влажной тряпкой протирал парты, подметал пол в классе. А после окончания уборки садился за учительский стол и мысленно переносился в довоенную русскую школу, вспоминал Пелагею Никитичну и тот день, когда меня принимали в пионеры. Потом мои мысли снова возвращались к паняле учительнице. Она всегда держала себя так, будто меня не существовало на свете. Ее взгляд никогда не останавливался на мне, и никогда она не заговаривала со мной, отчего я мучительно страдал. Мне казалось, что все на свете учительницы должны быть похожими на Пелагею Никитичну — добрыми и любить детей, независимо от того, литовские они или русские, богатые или бедные.

У паняли учительницы было несколько кавалеров. Всех их я ненавидел, как, впрочем, и они меня, и, конечно, не без основания: я не кланялся при встрече ни одному из них и держался перед ними вроде как бы с высокомерным презрением. Особенно мне не нравился ее кавалер Рудельп, кажется, венгр по национальности. Он работал бухгалтером в имении Гильвичай, примыкавшем к усадьбе Каваляускасов. Отвратительная личность! Чистенький, выхоленный, с маленькими, точно приклеенными, черными усиками на худощавом белом лице. Носил он черную шляпу формы котелка пушкинских времен. На груди белоснежной накрахмаленной сорочки сидела пестрая бабочка вместо галстука. В его руках, как у жонглера, всегда вертелась изящная трость.

Он вел себя довольно бесцеремонно: заявлялся в дом Каваляускасов, как в свою собственную квартиру, и оставался здесь обычно на ночь, запершись с панялей учительницей в ее маленькой отдельной комнатушке, отгороженной тонкой перегородкой от кухни. Там они всю ночь шептались, а наутро, чуть свет, Рудельп уходил, а паняля учительница, как ни в чем не бывало, наводила свой туалет, красила ресницы, брови, завтракала, подрумянивала губы и, красивая, недоступная, шла к своим ученикам в школу, которая находилась тут же, дверь в дверь, — лишь маленький коридорчик разделял две половины большого дома.

Я любил в приоткрытую дверь подсматривать, как паняля учительница ведет урок: прохаживается между партами и что-то рассказывает своим ученикам или сидит за столом и читает книгу, а ученики, навострив уши, ловят каждое ее слово.

Здесь все, как в русской школе: успевающие и неуспевающие ученики, смирные и баловни-неслухи, подсказки и переглядки, возня за партами и перестрелка бумажными шариками за спиной учительницы.

Я завидовал этим детям. Мне тоже хотелось учиться, сесть за парту и вернуть тем самым свое детство. Но это было невозможно: мое детство осталось в Дятькове, а здесь я просто батрачонок и должен работать на своего хозяина, чтобы не умереть с голоду.

В литовской школе были такие же переменки, как в русской, во время которых школьники с шумом и гамом высыпали во двор. Живыми цветами порхали девочки с разноцветными бантиками в пышных волосах. На мальчиках чистенькие домотканые костюмчики, на ногах — легкие красивые постолы… А у меня на ногах — тяжелые деревянные колодки, одетые на босую ногу. На плечах — грязная батрацкая роба. В таком одеянии мне было стыдно показываться перед литовскими сверстниками, и я обычно смотрел на них издалека, например, из сарая, где складывал дрова.

Мне нравились литовские ребята, их незамысловатые игры, заражавшие азартом. В такие минуты, если хозяина не было поблизости, я бросал работу и мысленно принимал участие в играх: чехарде, «куча-мала» и других. У одного мальчишки был коронный номер — стоять на голове, опираясь на руки. Несмотря на то, что ноги его болтались в разные стороны, удерживая равновесие, эта стойка вызывала неподдельный восторг всех ребят. Многие пробовали подражать ему, но у них ничего не получалось.

И так на каждой переменке.

У меня эти простенькие акробатические номера литовских учеников вызывали нестерпимый зуд. Мне хотелось выбежать из сарая и показать им настоящий класс, но всякий раз стеснение своим положением батрачонка, своей рабочей одеждой удерживало меня от этого шага. Мне оставалось только досадовать, глядя на мальчика, делавшего стойку на голове. «Ну, разве так стоят? — мысленно укорял я его, выходя из себя. — Ноги-то у тебя рогаткой. У нас в Дятькове на такое кривляние никто бы даже не обратил внимание, а здесь все визжат от восторга…»

И все-таки однажды не вытерпел, вышел из своего укрытия и вразвалку, по-дятьковски, подошел к литовским школьникам. Они с любопытством расступились передо мной. Неожиданно я наклонился лицом к земле, и не успел никто опомниться, как я, выбросив вперед руки, опрокинулся и встал на голову, вытянув ноги ровно в струнку, и даже деревянные башмаки поправил, соединил вместе. Раздался хор восторженных восклицаний. Потом наступила мертвая тишина, когда я гибким движением тела оторвал от земли голову и на руках пошел вокруг журавлиного колодца. Обошел колодец и все так же, на руках, направился к сараю, где складывал дрова. Я скорее чувствовал, чем видел, как ребята пожирали меня глазами. Очевидно, такого зрелища они еще никогда не видели.

Наконец, в сарае встал на ноги и, не оборачиваясь на ошарашенных мальчишек, принялся за прерванную работу. Все мое существо торжествовало: «Видели, как у нас умеют!.. Не то, что вы…»

После этого случая я стал кумиром у литовских ребят. Когда я появлялся во дворе, прекращались игры, все смотрели на меня, как на чудо, с почтением и интересом. Глаза просили, чуть не молили, чтобы я снова походил на руках или выкинул еще какое-нибудь коленце. Иногда я удовлетворял их желания, но чаще проходил мимо с чувством собственного достоинства, стараясь не думать о своих деревенских чобанцах, и всем своим видом показывал, что не одежда красит человека. Нарядить красиво и куклу можно, но она никогда не будет ходить на руках, делать мостик и кувыркаться через голову колесом, как умел делать я.

Удивлять литовскую детвору мне приходилось еще не раз. Как-то, убирая в школе, я увидел на классной доске неумело нарисованную мелом не то лошадь, не то собаку. Стер тряпкой эту мазню и тут же нарисовал профиль лошадиной головы с гривой, вздувшимися ноздрями и треугольным глазом, потом несколькими штрихами прочертил грудь, волнообразную линию спины и живота — получилось туловище. К туловищу пририсовал передние ноги, выброшенные вперед в размашистом броске, потом задние ноги и длинный хвост, развевающийся на ветру. Получилась во всю доску скачущая лошадь. Я отошел от нее на несколько шагов и полюбовался. Недурно! Но чего-то не хватает. Ага, вот чего — всадника с саблей! Нарисовал и всадника. А в знак того, что это был красный всадник, нарисовал на нем буденовку со звездой.

Перед началом уроков дежурный по настоянию всего класса не стер с доски этот рисунок, чтобы показать его паняле учительнице. Все, конечно, уже догадывались, чья это работа.

Я не знаю, как отнеслась учительница к красному кавалеристу, но после уроков она впервые удостоила меня внимательным взглядом. Но этот взгляд не выражал ничего хорошего. Он был холодным и злым.

Мама и в эти дни регулярно встречалась в условленном месте с партизанами, выполняла какие-то задания, о которых она мне ничего не говорила. Но об одном задании я все-таки узнал и даже принял участие в его выполнении, хотя и не осознанно.

Как-то связной спросил у нее:

— Вы были в Гильвичай, Прасковья Ивановна, в гостях у вашей богатой землячки, графини Ольги? Помните, она вас приглашала?..

— Нет еще.

— Постарайтесь в пятницу побывать у нее.

— А почему в пятницу? Не лучше ли в воскресенье — выходной день? — спросила мама.

Связной усмехнулся:

— Разве вы не догадываетесь, почему?

— Нет.

— А вспомните, какое это будет число?

— Кажется, 7 ноября…

— Вот именно — 7 ноября! Праздник Великого Октября! Возможно, его будут тайно отмечать в русской колонии, в связи с чем вам легко будет узнать настроение колонистов и определить, кто чем дышит. Вам нужно создать там антифашистскую группу.

Мама согласилась: и действительно, для выполнения этой задачи пятница является самым подходящим днем.

Пришла пятница. Скрепя сердце, хозяева все-таки отпустили нас во второй половине дня в гости к барыне Ольге, от которой экономически были зависимы: ведь это у нее они арендовали молотилку для обмолота зерна нового урожая.

Старой графини не оказалось дома, и нас встретили русские колонисты. Это были в большинстве своем жены воинов Красной Армии, скрывающиеся от немцев. Они жили в больших деревянных бараках по несколько человек в каждой комнате. И почти в каждой комнате мы были желанными гостями, нас угощали чаем, русскими пирогами и невесть откуда взявшимися сладостями. Здесь везде слышалась родная русская речь и раздавались русские песни, правда, не совсем современные: «Ухарь купец», «Стенька Разин», «Бежал бродяга с Сахалина», «Вечерний звон» и другие. Раньше мне не доводилось их слышать. А из советских пели одну «Катюшу», и то очень осторожно и не так громко.

— Так у вас что, праздник сегодня? — спросила мама одну из женщин.

— Да, именины у подружки, — ответила та.

— А в соседней комнате тоже именины?

— Тоже, — улыбнулась колонистка, поняв, что мама догадывается, по какому случаю они сегодня гуляют, и откровенно призналась: — Сегодня у всех русских людей именины.

— Конечно, если они действительно русские и не боятся, что на них могут донести.

— Мы, как видите, не боимся, среди нас, Прасковья Ивановна, нет шпионов. Все проверенные.

— Но ведь по соседству с вами полицейский участок.

— А, — махнула рукой наша новая знакомая, — это пешки! Они на службе у графини. А наша графиня разрешила нам праздновать все русские праздники, в том числе и «именины».

— Тогда я рада за вас, — сказала мама.

Они еще о чем-то беседовали, а меня, единственного представителя мужского пола, окружили другие женщины и, отобрав у мамы, повели из комнаты в комнату как живое развлечение, везде угощали сладостями, показывали русские книжки с картинками.

В этот день в поместье Гильвичай была создана подпольная антифашистская группа.

Однажды к Каваляускасам приехал брат пани Зоси, Юозас Абрамовичус, и попросил «одолжить» меня на один денек: что-то ему нужно было помочь сделать. Хозяева согласились. Юозас жил километрах в пяти от нас. Он недавно женился, недавно построился, поэтому не успел еще обзавестись большим хозяйством и батраками.

Я же не мог простить ему жестокого предательства на празднике урожая, когда он напоил меня и загнал под стол, где, как и другие, пинал ногами. Поэтому всю дорогу не разговаривал с ним. Молчал. И он чувствовал свою вину.

Дом молодоженов состоял всего из одной комнаты, небольшой кухоньки и голых стен из свежевыструганных бревен. Зато в нем имелась вещица, которой Юозас очень дорожил и гордился ею, как великой драгоценностью. Вещицей этой была старая маленькая скрипка, доставшаяся ему по наследству от отца. Он вытащил ее из сундука, любовно погладил корпус, подставил к подбородку, взял в правую руку смычок и, улыбнувшись мне, заиграл русскую популярную песенку про капитана, которую пели до войны в Дятькове почти все мальчишки:

Я даже взвизгнул от удовольствия, когда услышал мелодию этой песенки. Все обиды сразу же забылись, я тоже улыбнулся и непроизвольно стал подпевать ему и возбужденно дирижировать руками, а носками деревянных ботинок колотил по полу, отбивая такты. Юозас играл и от души смеялся, глядя, как я движениями и мимикой изображал отважного капитана, который объездил много стран, раз пятнадцать тонул, погибал среди акул и, наконец, влюбился, как простой мальчуган. Звуки скрипки зажигали каждую клеточку моего организма; и каждая клеточка, казалось, становилась музыкальной и пела. С раннего детства я любил музыку и знал много советских песен, так как до войны у нас был патефон, мама хорошо играла на гитаре. А я немного умел играть на балалайке, о чем случайно и проговорился Юозасу.

— Ты умеешь играть на балалайке?! — удивился он. — На русской трехструнке? Правда?.. А ну, идем!..

И он забыл, что «одолжил» меня у Каваляускасов для работы: схватил за руку, потащил во двор, где мы сели в легкий возок и поехали. Остановились возле старой крестьянской избы, стоящей в глубине роскошного сада, точно в золотом каньоне. Плодовые деревья раздвинули свою янтарную крону и образовали крытый от глаз уголок, наполненный до краев сладким ароматом яблок, желтым солнечным светом и тишиной. Это была усадьба Минкуса Прануса.

Привязав к столбу лошадь и задав ей сено, Юозас по дорожке, усеянной желтыми листьями, повел меня в дом. Зашли без стука. В переднем углу за широким столом сидели человек пять пожилых крестьян и с увлечением играли в карты. Они даже не обратили на нас внимания. Хозяин Минкус Пранус не принимал участия в игре. Он сидел в сторонке и растирал табак на подоконнике, время от времени поглядывая на играющих, подбрасывая им шутки-прибаутки. К нему подошел Юозас и поздоровался.

— А, и Владукас пожаловал сегодня к нам в гости! — произнес хозяин. — Просим, просим…

От добродушной улыбки пшеничные усы его посветлели и вокруг глаз собралось множество мелких морщинок.

— Где твоя балалайка? — спросил у него Юозас.

— Зачем она тебе? Ты же не умеешь на ней играть.

— Он умеет, — кивнул Юозас на меня.

— Владукас? — не поверил Пранус, и его усы вытянулись концами вниз. — Не может быть, чтобы такой маленький мальчик мог играть на балалайке. Это правда, Владукас, что умеешь?

Я скромно пожал плечами.

— Так, немного…

— Ну, неси балалайку, посмотрим, — перебил Юозас.

Пранус посеменил в другую комнату, вынес оттуда старенькую балалайку с запыленным грифом и торжественно вручил мне:

— На, попробуй!.. Эту штуку я привез из России еще во время первой германской войны, — сказал он.

Я неуверенно взял балалайку, тронул струны — расстроены. Стал тихонько подкручивать одну, другую… Наконец, все три струны настроены. Я с размаху ударил по ним всеми четырьмя пальцами и лихо запел:

За столом резко оборвался шум, прекратилась карточная игра. Все повернулись ко мне лицом. Такой игры и таких песен, видно, они никогда не слышали. А я, поняв, что получается неплохо, воодушевленный, забренчал еще сильнее:

Оказывается, ничего в жизни не забывается. Даже эти далекие частушки раскрылись в детской хрупкой памяти, как в книге. Их пели парни в Дятьковской лесной республике, осажденной со всех сторон гитлеровцами. Теперь эти парни гонят немцев на Запад, бросают в них гранаты, косят из автоматов, давят танками и рубят саблями. Пусть же хоть балалайка расскажет о моем страстном желании участвовать в великой битве с немецкими захватчиками! Дай жару, Владукас!

Слаженно звенели струны. Хрустальным дискантом вторил им детский голосок, заполняя задорными звуками дом. Я с удовольствием прислушиваюсь к своему голосу, слежу за выражением лиц литовских крестьян и продолжаю сыпать частушки одну за другой:

Литовцы, не знавшие русского языка, не понимали смысла этих куплетов, но отдельные слова, такие как «Гитлер», «фашисты», «партизаны», сам задор мальчика и его выражение лица, безусловно, заставляли их думать, что русский батрачонок поет советские песни, за которые немцы расстреливают и вешают. Поэтому они вели себя так, словно слушали Марсельезу или Интернационал. А что если придется отвечать за этот концерт? Но я видел, что им нравится моя игра. Нравилась она и русоволосой девочке, выглядывавшей из дальней комнаты. Я знал ее — это внучка Минкуса Прануса. Она ходит в школу к Каваляускасам. У нее были длинные русые косы и миловидное полное личико с голубыми, как цветы незабудки, глазами. Я давно уже приметил ее среди других учеников. Так вот, оказывается, где она живет!

Девочка внимательно слушала меня. Я улыбнулся ей, и она покраснела, смутилась, но с места не тронулась, не убежала в комнату. Я сыграл «Страдание», «Русскую», «Цыганочку» и несколько вальсов — на этом мой репертуар закончился, больше я ничего не умел. Однако и этого было достаточно, чтобы покорить своих слушателей. Они восхищенно цокали языками, крутили головами и, когда я закончил играть, обступили меня и стали горячо обсуждать мою игру. Многих слов я еще не понимал, но общий смысл их беседы мне был совершенно ясен: литовцы неплохого мнения о моей Родине, где детей учат и петь, и играть, и на руках ходить…

Минкус Пранус хлопнул сухими ладонями, призывая всех к тишине.

— Владукас, — сказал он, обращаясь ко мне после того, как шум стих. — Как видишь, твои песни и игра на балалайке нам понравились. Ты можешь теперь приходить к нам каждое воскресенье. Согласен?

Я печально покачал головой:

— Не могу.

— Почему?

— Хозяин не отпустит.

— Как же не отпустит. Ведь это будет выходной день.

— Он и в выходные дни заставляет нас работать.

Минкус Пранус недовольно дернул усами и выругался:

— Шимц вяльню! (Сто чертей!). Вы слышали, пановья, что сказал русский мальчик? Йонас Каваляускас заставляет своих батраков работать и по воскресеньям. Он нарушает наши обычаи. Батраки должны один день в неделю отдыхать. Так ли я говорю, пановья?

— Так, так! — загудели возмущенные голоса. — Истинно так. Каваляускасы заделались бессовестными пауками, если они не дают батракам выходных дней…

Юозас, свояк Йонаса Каваляускаса, чувствовал себя неловко, слыша эти реплики, будто его самого корили крестьяне. Он пообещал поговорить со свояком и сестрой. И сдержал свое обещание. После этого разговора Каваляускасы объявили воскресенье выходным днем для своих батраков, в который нам разрешалось отдыхать и заниматься своими делами.

Кто бы мог подумать, что наше положение улучшилось благодаря моей игре на балалайке!

На следующей неделе после окончания уроков в школе, когда я доставал воду из колодца, чтобы напоить хозяйских лошадей, ко мне подошла внучка Минкуса Прануса и, как заученный урок, одним духом выпалила:

— Владукас, мой дедушка приглашает вас в это воскресенье к нам в гости, поиграть на балалайке. Он просил также узнать: придете вы или нет?

— Приду! — не задумываясь, ответил я и от радости чуть было не уронил ведро в колодец.

Девочка ласково сверкнула голубыми глазами, озорно тряхнула косичками и убежала.

Последние дни недели тянулись долго. Я просто дождаться не мог воскресенья. В субботу, как обычно, — баня. А на следующий день я встал рано утром и стал собираться в гости к Пранусам: вместо деревянных колодок натянул на ноги немецкие буцы — подарок дятьковских партизан, начистил их до блеска сапожной ваксой, надел белую праздничную рубашку — подарок хозяев. Мама подрезала мне волосы, чтобы не торчали космами, а пани Зося, расщедрившись, сунула мне в карман несколько немецких пфеннигов:

— Пригодятся, — добродушно улыбнулась она. — У Пранусов играют в карты на деньги…

Нарядившись этаким франтом, я вышел во двор и оглянулся: в окно за мной с интересом наблюдали мама и хозяева. Среди них показалось и лицо паняли учительницы. Она смотрела на меня надменным, насмешливым взглядом. Мне вдруг захотелось посмешить их. Я приостановился и, поправляя на ходу воображаемый галстук-бабочку, в точности изобразил ухажера учительницы, пижона Рудельпа. А, в довершение сходства поднял с земли прутик и стал жонглировать им, как Рудельп своей изящной тросточкой, выпячивая вперед «накрахмаленную» грудь. Поломавшись еще немного и сдув со старого в заплатах пиджака мнимую пылинку, не оглядываясь, помахивая прутиком, я важной рудельповской походкой зашагал к Минкусу Пранусу.

К сожалению, я не слышал смеха в доме Каваляускаса, не видел лютого взгляда учительницы, до глубины души оскорбленной за своего любовника, и не знал, конечно, что с этой минуты сделался ее смертельным врагом.

У Прануса меня встретили приветливо, как старого знакомого. Усадили на видное место, хозяин вручил мне балалайку, и я заиграл. Когда же пришли еще несколько соседских крестьян и все уселись играть в карты, я тоже изъявил желание сразиться с ними. Они сказали, что играют на деньги. Я кивнул и показал им свои пфенниги, которые дала мне пани Зося. Мне тут же освободили место за столом. Но, оказывается, в карты я невезучий: быстро проиграл все пфенниги и заскучал. Вдруг слышу, что кто-то тихонько зовет меня: «Владукас». Обернулся — внучка Минкуса Прануса. Застенчиво улыбаясь, она попросила:

— Научи меня играть на балалайке.

— Пожалуйста! — обрадовался я и вылез из-за стола.

Мы ушли в другую комнату и там познакомились. Девочку-толстушку звали Стася Минкуте. Она поставила рядом два стула и пригласила меня сесть на один из них. Я сел и, зажав между ног балалайку, деловито спросил:

— Ну с чего начнем?

— С самого простого, — сказала Стася, пододвигая стул и садясь напротив меня.

— Самая простая — «Русская барыня». Она играется вот так. Левой рукой зажимаем вверху две струны, а правой — бьем по всем трем струнам два раза. Отпускаем пальцы. Снова бьем два раза. Затем зажимаем струны немного ниже. Вот так. И опять два удара… И заканчиваем вот на этом белом пятнышке, зажимая только одну струну. Поняла? Ну, смотри, еще раз…

Я повторил упражнение. Девочка смотрела внимательно, но когда она сама попробовала сыграть, обхватив тоненькими сахарными пальчиками гриф, и ударила по струнам, то звука не получилось.

— Посильней прижимай струны! — строго поучал я.

Ее пальчики еще больше побелели от напряжения, но звука опять нет.

— Да не прикасайся же ты к медной пластинке… Расставляй пошире пальцы… Еще шире!.. Да не так, а вот так!..

Я взял нежные тонкие Стасины пальчики и осторожно раздвинул их на грифе. После этого струны дали звук. Девочка от удовольствия засияла. Но мелодия «барыни» еще не получалась. Пришлось несколько раз переставлять на грифе ее пальцы, пока она медленно научилась играть «Русскую барыню».

— Молодец! — похвалил я ее. — Быстро схватила.

Однако после этой похвалы струны в ее руках побренчали еще немного, выводя убогую мелодию, и опять замолчали.

— Сглазил! — в сердцах произнес я. — У меня, наверное, дурной глаз.

— Нет, нет, — живо возразила Стася, — я просто устала.

Виновато улыбнувшись, она отставила в сторону балалайку и посмотрела на кончики пальцев левой руки: они были нарезаны струнами.

— Больно? — с участием спросил я.

— Да, — созналась девочка и, вытянув губки, подула на свои пальчики. — Очень даже больно.

— Ничего, это только поначалу. Потом пройдет.

— А у вас разве не болят пальцы?

— Нет, конечно. Привыкли потому что.

— Интересно, а кто вас научил играть на балалайке?

— Ребята.

— А ребят кто учил?

— Не знаю. Наверное, другие ребята.

— Значит, вы жили в городе?

— Да, в городе… А как это ты узнала?

Стася лукаво улыбнулась:

— Очень просто, — объяснила она. — Если бы вы жили на хуторе, как мы, то ребята не смогли бы научить вас играть на балалайке, потому что хутора стоят далеко друг от друга и дети встречаются только в школе, а в школах не учат играть на балалайке.

Я рассмеялся:

— Это у вас так, а у нас в России деревенские ребята встречаются не только в школе, но и дома, потому что живут не на хуторе, а в деревне, рядом друг с другом, в одном колхозе то есть.

— В колхозе? Это ужасно! Паняля учительница рассказывала, что в колхозах все общее: и папы, и мамы. Все спят в одном доме и едят из одного котла…

— Ерунда. Ничего не знает ваша паняля учительница о нашей России. Это у вас в Гильвичай работники живут в общем бараке, как скот, а в наших колхозах каждая семья имеет свой дом, а дети — своих родителей. Только дома там не разбросаны, точно норы сурков в поле, а стоят на одной улице, как в городе.

Девочка подумала немного и покачала головой:

— Так не должно быть.

— Почему не должно? — возмутился я. — Моя тетя жила в колхозе, и я каждый год приезжал к ней на летние каникулы. И между прочим, на балалайке меня научили играть не городские, а деревенские ребята. А ты говоришь, что не может быть! Значит, по-твоему, я вру? Да?

— Нет, нет! — затрясла русыми косами Стася. — Вы не поняли меня. Я хотела сказать, что очень неудобно жить всем на одной улице. Ведь тогда у одних земля будет рядом с домом, а у других — за несколько верст. Верно? Поэтому я так и сказала, что это неудобно и не должно так быть. Не обижаетесь на меня, Владукас.

Я рассмеялся:

— Вот чудак-человек! Как ты не поймешь? У нас не папы и мамы, а земля общая. А раз общая, то зачем ее делить: это твоя, это моя?, И реки у нас общие: каждый может летом купаться. И леса общие: каждый может собирать грибы, ягоды, искать ежиков. Не так, как у вас. Все очень удобно. Теперь поняла?

Стася неуверенно кивнула головой, хотя на самом деле ничего не поняла. Да и как она могла понять советские порядки, если и отец, и дед, и все ее родственники прожили всю жизнь в буржуазной Литве, где в течение веков люди делились на богатых и бедных, на панов и батраков. Только перед самой войной Литва вступила в Советский Союз, но ненадолго: во многих районах республики крестьяне так и не узнали, что такое колхозы или имели о них самое превратное представление.

— И рисовать вас научили деревенские ребята? — спросила Стася, помолчав немного.

— Нет, рисовать я научился сам, в школе.

— А у нас в школе и рисовать не учат, — вздохнула девочка и неожиданно спросила меня: — Владукас, а вы хотите учиться в нашей школе?

Это был для меня больной вопрос.

— Еще как хочу, — признался я. — Но что толку? Паняля учительница все равно меня не примет.

— Почему? — удивилась Стася.

— А кто ее знает. Наверное, боится, что я дурно повлияю на вас. Она так и сказала моей маме, что я испорченный ребенок, что, смотря на меня, все ученики стали ходить на головах и рисовать звезды в тетрадях.

— Неправда, мы рисуем коней, а не звезды.

— А паняля учительница сказала, что звезды. И вообще давай прекратим этот разговор. Ведь все равно бесполезно.

— Нет, не бесполезно! — решительно заявила Стася, сдвинув к переносице шелковистые бровки, и повторила: — Не бесполезно! Мы всем классом будем просить панялю учительницу, чтобы она приняла вас в школу.

— Как хотите, — безнадежно махнул я рукой, не веря, что из этой затеи что-нибудь получится. Меня, может, еще и хозяин не отпустит в школу. Он не такой дурак, чтобы лишиться лишних рабочих рук. И паняля учительница не будет учить меня бесплатно. А платить нам нечем. Мы батрачим у Каваляускасов не за деньги, а за харч и одежду.

Со Стасей мы в этот день расстались друзьями.

«Человек неученый, что топор неточеный: можно и таким дерево срубить, да трудов много». Это любимое изречение моих родителей я запомнил на всю жизнь. Может быть, от него и начиналась моя тяга к школе. До войны я хорошо учился: на моей парте всегда был красный флажок — знак того, что за ней сидит отличник. Такой обычай завела Пелагея Никитична. Война прервала мою учебу, но не погасила стремления учиться. Я мечтал, что, как только окончится война, снова сяду за первую парту и завоюю красный флажок. В оккупированном Дятькове, где смерть каждый день ходила за нами по пятам, я примирился с тем, что временно не учусь в школе, но здесь, в Литве, когда я каждый день видел, как учатся мои сверстники, мне трудно было смириться с этим. Какая-то обида разрывала мое сердце. Я готов был по ночам работать на своего хозяина, лишь бы отпустил меня в школу.

Я никогда не говорил о своем желании учиться маме, но она сама уже обо всем догадывалась. Однажды вечером, когда все легли спать, она присела ко мне на постель и шершавой ладонью погладила мою голову, нежно потрепала за вихры и сказала:

— Потерпи, сынуля. Война должна скоро кончиться, мы вернемся на родину, и ты снова пойдешь в школу…

Голос у нее сорвался, и я почувствовал, что она плачет. Чтобы убедиться в этом, я протянул руку и пощупал ее щеки: на них были слезы.

— Ну, вот еще! — нарочито рассердился я. — Разревелась. Ты думаешь, если меня здесь не принимают в школу, то я буду топором неточеным? Ни за что! Когда кончится война, я пойду сразу в пятый класс и догоню всех…

Прищуриваюсь, чтобы рассмотреть в темноте мамино лицо. Темнота прошептала мне ласковым маминым голосом:

— Спи, мой сынуля, спи!

Нежное прикосновение родной руки и этот голос убаюкали меня, и я погрузился в глубокий сон.

Шяуляйская каторжная тюрьма походила на средневековый замок. Такая же неприступная и зловещая. Охваченная кольцом крепостной стены, сложенной из серого дикого камня и надстроенной в позднейшие времена красным кирпичом. Стена настолько высокая, что самого здания тюрьмы с улицы не видно. С улицы ни один глаз не мог узреть, что творилось внутри этого древнего каземата: сколько там замуровано человеческих жизней, похоронено надежд и перенесено страданий. Дурная же слава о нем черными слухами ползла из дома в дом, бросая обывателей в дрожь своей таинственной жутью. Рассказывали, например, что по ночам из тюремных камер доносятся какие-то странные звуки, похожие на звериный вой. Протяжные и острые, как отточенный нож, они прокалывали ночную мглу и глухо замирали, придавленные тяжелым камнем.

Кто там жутко воет? Люди? Или, может быть, уже не люди?

Крепостные стены молчали об этом.

Тайны Шяуляйской каторжной тюрьмы хранило ее кладбище, расположенное за городом на заброшенном глухом пустыре. Оно было без крестов и памятников, как скотская бойня. Сюда каждую ночь закрытые машины, называемые «черными воронами», привозили партии заключенных, убитых и искалеченных; их сталкивали в ямы и наспех прикрывали землей. Людская молва утверждала, что и земля в том месте шевелится и дышит, как живая человеческая грудь, а если приложиться ухом, то можно услышать и стон заживо погребенных в ней узников.

Входом в тюрьму были массивные железные ворота с маленьким квадратным окошком и дверьми. Рядом стояла будка охранников, окрашенная белыми и черными косыми полосами. Сюда каждый день впускали заключенных по одному и целыми партиями, но на свободу отсюда не выходили.

Передо мной и мамой двери Шяуляйской каторжной тюрьмы раскрылись в тот же день, когда полицейские привезли нас в Шяуляй. Во внутреннем дворе находился корпус гестапо. Здесь полицейские сдали, а гестаповцы приняли нас по акту, как материальную ценность. Потом произвели обыск: у мамы отобрали иголку, а меня заставили снять ремень, и мне пришлось подвязать свои штаны веревочкой. Однако сало и хлеб, которые сунула нам при расставании Зося, разрешили взять с собой.

После окончания этой процедуры нас вывели во двор тюрьмы.

До самой последней минуты я не знал, что мне предстоит здесь расстаться с мамой. Вдруг ее повели в одну сторону, меня — в другую. Раздался мамин крик:

— Сын мой?!. Куда вы его уводите?

Я оглянулся: два дюжих охранника крепко держали за руки мою маму, не пуская ко мне. Она отчаянно вырывалась, запрокидывала голову, ее волосы растрепались, лицо выражало гамму чувств: испуг, страдание и беспомощность.

Такой она мне запомнилась.

— Идем, идем, мальчик! — строго прикрикнул на меня конвоир и, не давая мне опомниться, схватил за плечо и повел. — Идем, тебе говорят!..

Я вынужден был подчиниться. А в мою спину, словно каленая стрела, вонзился крик матери. Из решетчатых окон тюрьмы выглядывали бледные лица арестантов. Конвоиры пустили в ход отборный мат и кулаки. Не прошло и минуты, как двор опустел. Меня увели в мужское отделение тюрьмы, маму — в женское. Оба здания стояли перпендикулярно друг к другу в виде буквы «Г». Оба кирпичные, трехэтажные. Снаружи и внутри окованы железом.

Узкая каменная лестница привела нас на третий этаж. Здесь конвоир передал меня дежурному надзирателю со связкой ключей на поясе. Тот повел по длинному темному коридору, по обе стороны которого следовали, одна за другой железные двери камер, с отверстиями размером в человеческий глаз.

У самой дальней камеры надзиратель остановился, посмотрел в круглое отверстие, потом прикрыл его щитком, выбрал из связки нужный ключ, открыл камеру и впустил туда меня. Дверь за мной захлопнулась.

Мне стало жутко. Я оказался среди заключенных, которые похожи были на призраков. Невероятно худые, истощенные: кожа да кости. Они смотрели на меня не зрачками человеческих глаз, а большими черными впадинами, как сама смерть. Уставились острыми скулами. Угрюмые.

Призраков здесь было очень много: они сидели и лежали на нарах, вплотную придвинутых друг к другу, выглядывали из-под нар, висели на высоких подоконниках, как обезьяны, уцепившись за железные решетки. Особенно меня поразил один старик, Дошедший до крайнего истощения и настолько иссохший, что производил впечатление живого скелета. Черные губы втянуты в беззубый рот. Длинный крючковатый нос загнулся чуть ли не к самому подбородку. На лысой голове пробивалась какая-то зеленая растительность с землистым оттенком, очевидно, плесень. Все лицо в рыжей щетине и было сморщено и сплюснуто с боков, как картонка. На нем живыми были только глаза, пронзительно острые и блестящие. Они по-дикому уставились на меня и горели зловещими огоньками. Старик стоял всего в нескольких шагах от меня и производил какие-то манипуляции: заискивающе кивал мне головой, что-то беззвучно шамкал, идиотски подмигивал и показывал неразгибающимися крючками пальцев то на меня, то на свой рот, в котором я разглядел два желтых зуба, торчащих в разные стороны, как клинья. Я никак не мог понять, что хочет от меня этот старик, о чем просит. Старался не смотреть на него, так как его пантомима производила более страшное впечатление, чем вид живого скелета.

Ко мне подошел высокий заключенный с широкими угловатыми плечами и сказал на чистом русском языке:

— Не бойся нас, мальчик… А этот старый доходяга, — кивнул он на старика, — выманивает у тебя сало, что ты принес с собой… Смотри у меня! — погрозил ему пальцем, после чего старик жалко съежился и полез под нары, как побитый пес, на которого прикрикнул хозяин.

Теперь я только заметил, что держу в руках кусок сала. Оно виднелось из прорванной бумаги, в которую было завернуто.

Широкоплечий арестант, между тем, присел передо мной на корточки и окончательно успокоил меня:

— Мы в окно видели, сынок, как тебя разлучали с мамой. Ничего, переживем. Я тоже русский и в обиду тебя здесь не дам. Не горюй! Ты ведь самый маленький у нас, да и во всей тюрьме, наверное. А маленьких разве обижают? Никто пальцем не тронет. Будь спокоен! Ну, а сальцо твое давай-ка сюда: мы его припрячем… на самом видном месте.

С этими словами он взял у меня сверток, в котором лежало сало, поднялся и шагнул к двери, налево от которой стояла вонючая параша, а направо — вешалка для одежды. Над вешалкой — деревянные полки в несколько рядов, разделенные перегородками на отдельные ячейки, наподобие ниш. В одну из ниш высокий арестант, назвавшийся дядей Мишей, и положил мое сало, после чего, насупив брови, громко сказал:

— Все видели?.. Это сало мальчика. Если кто посмеет позариться на него — голову откручу. К вешалке ночью не подходить. Поняли?

И он снова приблизился ко мне, весело улыбнулся. Снова присел передо мной на корточки, потом поднял меня на вытянутых руках и посадил на свое плечо, как это делал мой папа. Повернув ко мне заросшее лицо, он вдруг спросил:

— За что же вас с мамой заключили в тюрьму? Бандиты вы, что ли?

Я отрицательно мотнул головой.

— Может быть, украли что-нибудь?

Я опять мотнул:

— Нет.

— Ну, а тогда за что?

— За партизан.

Дядя Миша быстро снял меня с плеча и повернул к себе лицом.

— За партизан? — переспросил он, вскинув удивленно брови, посмотрел на меня.

— Да, дяденька.

— Вот как! Значит, ты не уголовный, а политический заключенный? Мда… Таких маленьких политзаключенных, наверное, никогда не видела эта тюрьма. Только вот тебе мой совет: никогда не называй партизан партизанами. Не положено у нас. Зови их паразитами. Поэтому, если кто спросит тебя, за что ты сидишь, отвечай: «За паразитов!» Так их все тюремное начальство величает. Иначе можешь неприятности нажить. Понял?

— Понял, — кивнул я и снова вспомнил папку, который тоже любил вставлять в разговор это словечко: «понял?», «понимаешь?».

— Ну, раз понял, то давай теперь укладываться спать, а то как бы надзиратель нас не застукал. Поверка уже прошла. Завтра поговорим, — сказал дядя Миша и постлал на пол возле параши какой-то тюфяк: — Пока здесь переспишь, а потом видно будет… Спокойной ночи.

И он затерялся среди копошившихся привидений.

Я лег на тюфяк, закутавшись в свое зимнее пальто. Под голову положить было нечего, и я загнул край тюфяка вдвое — получилась подушка.

Через густую решетку тюремного окна в камеру уже просачивались серые сумерки наступающей ночи. Большие и лохматые, они, словно тени мертвецов, ползли по стенам, свисали с потолка, заполняли углы. В камере стояла духота и нестерпимая вонь. Железные нары с лежащими на них заключенными были тесно сдвинуты, протянувшись вдоль стен в два ряда. Между рядами — узенький проход к параше. Возле параши — мое ложе. Здесь страшно пахнет вонючкой, но зато хорошо видна вешалка с деревянными ячейками. Из нее торчит белый клочок бумаги, похожий в темноте на собачью мордочку. Там мое сало. С тревожным ужасом смотрю туда и представляю, как к нему вот-вот начнут подкрадываться голодные арестанты, протягивать костлявые руки и щипать каждый по одному разу. Я напрягаю зрение, чтобы получше разглядеть скелет с зеленым черепом. «Старик!» — узнал я и закричал, но почему-то голоса своего не услышал. Я хотел вскочить и бежать прочь от этого страшного видения, но не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Я спал.

Рано утром, когда еще многие спали, в коридоре тюрьмы раздались гулкие шаги. Звякнули ключи. В камеру вошел надзиратель.

— Где тут вчерашний новенький?.. Выходи! — рявкнул он.

Живые скелеты повскакивали с нар. Продрал глаза и я и в первую очередь взглянул в деревянную нишу, где лежало мое сало: оно было на месте, из ячейки торчал все тот же клочок белой бумаги. Я обрадовался: «Вот здорово! Цело!» А через мою голову шла перебранка заключенных с надзирателем, сыпались тревожно-удивленные вопросы, реплики и дерзкие окрики:

— Чего приперся в такую рань?

— Молчать! Не твое дело… Где вчерашний маленький арестант?

— Зачем он тебе?

— Молчать!.. Не ваше собачье дело…

— Как же не наше? А завтрак на него брать?

— Завтрака не брать! Он больше сюда не вернется.

— Братцы, неужели и его?..

— На расстрел?

— Да.

— Не может быть… Вначале допросить должны.

— Тогда, наверное, его на допрос вызывают?

— А почему завтрак не велят брать?..

— Значит, на расстрел… Сволочи! Без завтрака хотят укокошить. Несчастный пацан. Придется будить его…

— Тс-с… Он не должен об этом знать…

Ничего не понимая, что здесь происходит, я быстро вскочил на ноги и, еще раз протерев кулаком заспанные глаза, увидел перед собой дядю Мишу.

— Прощай, сынок. Тебя уводят от нас, — сказал он. — Мы даже не узнали, как тебя зовут.

— По-русски — Вова, а по-литовски — Владукас, — ответил я, и надзиратель тут же увел меня. Дядя Миша едва успел сунуть мне под мышку мое сало. Оказывается, ничего страшного пока не произошло. Меня повели не расстреливать, как предположили заключенные, а просто переводили в другую камеру, которая находилась этажом ниже и называлась «камерой малолетних преступников». Она тоже выходила окнами в тюремный двор, но, надо сказать, произвела на меня благоприятное впечатление. Здесь не было такой тесноты, как наверху, и никаких признаков голодного истощения, наоборот, сияли молодые цветущие лица, в основном литовцев, которые, как видно, и питались получше, и преступления их были менее тяжелыми, с точки зрения немцев: то были уголовники. Они беззаботно дурачились. Каждый из них выглядел намного старше меня, но это не мешало им обращаться со мной, как с равным.

— Вот и еще одного новенького привели! — радостно воскликнул кто-то, едва только я переступил порог камеры. — Привет, пацан!.. Где будешь спать: возле параши или у окна?

Я вспомнил смертоносный запах, который чуть было не задушил меня сегодняшней ночью, и уверенно ответил:

— У окна.

— Ха-ха-ха!.. Гы-гы!.. — загалдели молодые преступники. — Этот тоже любит вентиляцию!.. Но видишь ли, пацан, — толково объяснил мне один из них, — возле окна все хотят спать, а там освободились всего лишь одни нары. Вас же теперь трое новеньких. Ничего не поделаешь, придется тащить жребий, кому какие достанутся.

Они затеяли со мной жестокую шутку, которую такому доверчивому простофиле, каким был я, никогда бы не разгадать, и лег бы на меня тогда позор на всю жизнь, о котором я и заикнуться не смог бы, а не только вспоминать. Но, к моему великому счастью, эта шутка у них не удалась.

Она начиналась со жребия, процедура которого происходила следующим образом. Один из арестантов, самый толстый, засучив рукава рубашки, соединил голые локти и выставил их вперед в перпендикулярном положении. Между локтями на расстоянии двух-трех сантиметров одна от другой вставлялись спички головками внутрь, одна из них была обгоревшая. Кто вытащит обгоревшую спичку, тот и будет спать у окна. Демонстрировали эту процедуру жребия вначале закоренелые урки под видом новичков. Им завязывали глаза и подводили к толстяку, совали носом в его мясистые локти, зажавшие спички. Они языком и губами искали там счастливую спичку, облизывая грязное тело.

Наконец доходила очередь до действительного новичка. Ему тоже завязывали глаза черной повязкой и за руки вели к толстяку. Толстяк же в это время вскакивал на табуретку, сбрасывал с себя штаны и, наклонившись, поворачивался голым задом к новичку, шедшему к нему с завязанными глазами. Одураченный таким образом новичок вытягивал губы, точно для поцелуя, и искал ими счастливую спичку не в том месте, где надо было, конечно, под общий хохот всей камеры.

Такую шутку хотели разыграть молодые урки и со мной.

Завязали мне глаза, а я тут же подумал: «Пока буду с завязанными глазами искать спичку, они сожрут мое сало. Ну и черт с ними! Подавитесь вы им! — и все же не вытерпел, сказал:

— Я все вижу и знаю, как вы меня надуваете.

Меня сразу же остановили и проверили повязку: затянули ее еще плотнее.

— Все равно вижу! — не унимался я. — Если бы знал, что вы со мной так поступите, то лучше бы отдал свое сало дяде Мише из верхней камеры.

— А ты откуда знаешь русского паразита дядю Мишу, пацан? — услышал я удивленный голое.

— Как откуда? Меня же к вам перевели из той камеры…

— Из камеры, где сидят паразиты?

— Да.

— А сам ты за что посажен?

— За паразитов.

Не успел я проговорить это магическое слово, как черная повязка моментально слетела с моих глаз. Ее сорвал высокий бледнолицый заключенный, вероятно, староста, так как ему все подчинялись.

— Постойте, братва! — воскликнул он. — Тут надо разобраться. С паразитами шутки плохи.

После темной повязки я не сразу обрел зрение, но когда обрел его, то увидел фантастическую картину, от которой широко раскрыл не только глаза, но и рот. Задом ко мне, на табуретке, как живописная скульптура на постаменте, наклонившись, стоял толстяк со спущенными штанами и с диким любопытством смотрел на меня из-за плеча. А вокруг этого необыкновенного «произведения искусства» застыли зрители в разнообразных позах и с разными выражениями на лицах: с немым восторгом, веселым удивлением, любопытством и прочее. С минуту длилась эта немая сцена. Потом бледнолицый нашелся. Как опытный экскурсовод, он сделал грациозный жест в сторону бесштанного толстяка и начал объяснять:

— Перед нами, господа, подлинное произведение великого скульптора итальянского Возрождения Микеля Анджело — статуя Моисея. Прошу обратить внимание на ее редкостную пластичность и величественность самого образа. Эта статуя была установлена над гробницей римского папы Юлия Второго…

Оцепенение сразу спало. Раздался громогласный смех. Толстяк спрыгнул с табуретки и смущенно натянул штаны.

Злая шутка не удалась.

Подождав, когда смех уляжется, бледнолицый обратился ко мне:

— Так что же ты сразу не сказал, что переведен к нам из камеры политзаключенных?! Идем, я тебе покажу твои нары. Спать будешь вот здесь, рядом со мной. Устраивает?

— Еще бы! Ведь это возле самого окна!.. А как же жребий? — со сдержанной радостью спросил я.

— Пустяки, — ответил бледнолицый. — Ты у нас идешь вне жребия, как почетный урка. Так и передай своим паразитам. Обязательно передай, а то они нас почему-то недолюбливают.

— А как передать-то?

— Обыкновенно. В стенку простукать умеешь?

— Нет.

— Жаль. Ну, тогда во время прогулки на словах скажешь. Нас с паразитами в одни часы выпускают.

Стоит ли говорить, как приятно мне было слышать эти слова! С каким удовольствием я смотрел на происходившую с молодыми урками метаморфозу! Оказывается, слово «паразит» в Шяуляйской каторжной тюрьме означало совершенно не то, что написано во всех толковых словарях. Здесь оно заключало в себе какой-то грозный, волшебный смысл и звучало вполне эстетично и гордо, как, например, слово «герой». Молодые урки, которые только что бесцеремонно потешались надо мной, вдруг сразу присмирели, когда узнали, что дело имеют с «паразитом», хотя и таким маленьким, что можно прибить его одним щелчком. Они окружили меня безмерным вниманием и заботой. «Паразиты» были авторитетом для всей тюрьмы, с ними вынуждены были считаться даже самые закоренелые уголовники.

Меня охватила гордость от сознания, что я тоже принадлежу к этой привилегированной касте.

Уголовники оспаривали между собой право, кому первому быть моим другом и советником, оказывали мне разные услуги: в порыве грубоватой нежности стряхивали с моей постели несуществующие соринки, наперебой учили заправлять и закидывать наверх нары, которые представляли собой тюремную кровать с железной сеткой. Но в отличие от обычной кровати, у нар была всего одна ножка. У изголовья, где должна лежать подушка, они крепились к стене на шарнирах, поэтому им здесь ножки не нужны. Единственная ножка находилась в ногах. Нары только на время сна ставились на пол, а днем закидывались на стену вместе с постелью, и тогда в камере становилось совершенно свободно. А чтобы матрацы не сползали вниз, их привязывали к сетке.

…В коридоре раздавался звонок — сигнал к утренней уборке. Моментально вся камера пришла в движение. За несколько минут постели были застланы, и нары одна за другой взлетали на стены. На цементном полу остались стоять только стол с длинными лавками, единственная табуретка и параша. Вскоре в камеру вошел надзиратель. Он кивком головы подал знак, по которому арестанты выстроились один за другим, двое из них встали у параши. Надзиратель снова подал головой знак, и эти двое понесли зловонную парашу к выходу. За ними двинулись все, в том числе и я, самый маленький, и место мое было в самом конце. Повернули налево, где в глубине коридора, метрах в двадцати от камеры, находился туалет, там заключенные в таком же порядке, один за другим, споласкивались холодной водой и сразу же возвращались назад, в камеру, только теперь пустая параша двигалась не впереди колонны, а позади. Придя в камеру, все тут же построились на поверку, растянувшись в одну шеренгу вдоль стены. В дверях открылся волчок, заглянул чей-то глаз, потом звякнули ключи, и в камеру вошли два надзирателя: один из них сдавал дежурство, другой — принимал. Они придирчиво осмотрели решетки на окнах, стены, нары, заглянули под стол.

Бледнолицый заключенный, который верховодил в камере, оказывается, был официальным старостой. Он стоял возле дверей, возглавляя шеренгу, и, когда вошли надзиратели, громким голосом доложил им, сколько арестантов присутствует в камере, что все они здоровы и что за прошедшую ночь никаких происшествий не было, кроме одного: рано утром к ним в камеру привели русского мальчика. После этого он скомандовал:

— Смирно! Слева по одному — рассчитайся!

И, резко повернув голову влево, крикнул в ухо своему соседу:

— Первый!

— Второй! — отозвался тот и тоже повернул голову влево.

«Третий», «Четвертый», «Пятый»… — пересчитывались заключенные.

— Семнадцатый! — отозвался последним я.

После поверки — завтрак, а точнее — водопой. Снова открылась окованная железом дверь, и на пороге появилась огромная бочка, похожая на парашу. В нее была налита коричневая жидкость, называемая чаем. Тюремный раздатчик черпал ее пол-литровой кружкой и выливал в медную миску, подставляемую по очереди каждым заключенным, точь-в-точь, как в концлагере, из которого я бежал. К чаю выдавалась «пипка» сахару — так называлась емкость величиной с наперсток. Вот и весь завтрак. С него, естественно, не зажиреешь. Однако и голода здесь не чувствовалось. Кроме того, я заметил, что многие арестанты свои «пипки» сахара великодушно отдавали другим сразу же, как только получали их. «Странно, — подумал я, — неужели они настолько сыты, что даже от сладкого отказываются?» Но потом решил, что делается это, по-видимому, с разумной целью. Ведь одна «пипка» почти ничего не значит. Какой из нее толк? Высыплешь в пол-литра теплой воды — ни сладко, ни горько. А вот если чередоваться: сегодня один возьмет пять-шесть порций сахару, а завтра другой, то получится неплохо. Хоть раз в неделю напьешься настоящего сладкого чаю! Это в сто раз лучше, чем каждый день получать мизерную «пипку», которой даже язык не подсластишь.

Я сразу же стал сторонником разумного чередования, поэтому, получив свою порцию сахара, громко выкрикнул:

— А кто хочет мою пипку?!

Вначале никто не понял моего восклицания, и оно как бы повисло в воздухе. Правда, несколько человек обернулись ко мне, молча вскинув брови: что, мол, за шуточки?

Краснея от смущения, я протянул им свою маленькую «пипку», высыпанную на маленькую ладошку и, переводя откровенный взгляд с одного на другого, от всей щедрой детской души предлагал:

— Ну, кому надо?.. Кто хочет мой сахар?

Молчание нарушил коренастый урка с толстенной мордой, который недавно изображал статую Моисея.

— Гы-гы!.. — расплылся он в глуповато-добродушной улыбке. — Ты что, кирюха, не уважаешь сладкое?.. Гы-гы!..

Я еще больше покраснел, но, стараясь не уронить чести «паразита» и держаться молодцом, отважно ответил:

— Выдумал тоже! Кто же не уважает сладкое? Еще как уважаю!

— Тогда зачем ты отдаешь нам свой сахар?

— Ну, как зачем? Другие отдают — я тоже…

Грянул дружный хохот.

— Так другие же проиграли его в карты!.. А ты?..

— Проиграли?

— Ну, да…

Теперь настала моя очередь удивляться, и я захохотал вместе со всеми.

После «завтрака» — утренняя прогулка, то есть хождение по камере один за другим. Староста и толстомордый первыми поднялись из-за стола и, заложив руки за спину, зашагали по кругу. Староста — высокий, стройный, белолицый, с мешками под глазами, интеллигентный на вид. На нем добротное демисезонное пальто темно-синего цвета, свисавшее ниже колен, как шинель. Борты его расстегнуты и при ходьбе разлетаются в разные стороны, словно крылья хищной птицы. А его напарник — низенький, коренастый, похожий на косолапого медведя, посаженного в тесную для него клетку. Они яркие противоположности.

К ним стали пристраиваться остальные арестанты, становясь в затылок друг другу и приноравливая свой шаг к впереди идущему. Таким образом получилась живая движущая цепь. Она замкнулась в кольцо и закружилась по камере. Я был в ней самым маленьким звеном.

Несколько минут колесо вертелось в зловещем, тяжелом молчании, отбивая на цементном полу ритмичные шаги. Потом все вдруг заговорили, повеселели, начали перебрасываться шутками, приправленными солеными словечками. Передо мной как бы раскручивалась кинематографическая лента с изображением преступного мира, который с каждым новым кругом все больше открывался мне. Из разговора и реплик я вскоре узнал, кого как зовут, кто за что посажен и какой привилегией пользуется среди заключенных. Бледнолицего старосту звали Навицкас. Он сидел по одному делу с толстяком за изнасилование какой-то важной дамы. Никогда бы в жизни не подумал, что староста был способен на такое преступление. У него благородное, умное лицо, голубые глаза, культурные манеры, как у аристократа. При галстучке. Да и по годам он уже не молоденький: наверное, за тридцать перевалило. На голове залысина. Как по возрасту, так и по своему внешнему виду ему совершенно не пристало быть в одной компании с малолетними преступниками. И вот тебе на!..

Но каково же было мое удивление, когда я увидел, как этот «благородный аристократ» со светлыми голубыми глазами и дряблыми мешками под ними вдруг по-разбойничьи свистнул и коршуном заскочил на спину впереди идущего парня, который, нисколько не возмутившись, безропотно понес его по кругу. Поджав ноги, Навицкас крепко ухватился за свою жертву. Глаза его дико и весело сверкали. Длинные, тонкие пальцы, точно когти, впились в чужое тело. А болтавшиеся внизу фалды синего пальто довершали его сходство с хищной птицей. То же самое он вскоре проделал и с другим заключенным, который оказался настолько хрупким и тщедушным, что не выдержал грузного веса и плюхнулся на пол, за что получил в награду от Навицкаса здоровый пинок под зад. Внешний вид старосты никак не гармонировал с его поведением и дурными шутками.

Не гармонировал с ним и его толстомордый друг, которого звали Вилисом. Этот не блистал умом, к неприличным выходкам его принуждал староста. Внешне он выглядел как настоящий бандит. Грубая сила — единственное его преимущество перед другими заключенными, однако он, как и все безвольные силачи-добряки, не умел пользоваться этим преимуществом, предоставляя это Навицкасу.

К этим двум друзьям, державшим в повиновении всю камеру, примыкала еще одна непростая личность по имени Костас. Маленький, худенький, чрезвычайно деловой литовчик, возраст которого просто невозможно определить: то ли он на самом деле уже в годах, то ли старался держать себя старше своих лет. Я никогда не видел его ни смеющимся, ни улыбающимся. Выражение лица всегда серьезное, брови нахмурены. Костас пользовался покровительством у старосты, благодаря тому, что часто получал с воли передачки с продуктами, которыми делился с ним и с Вилисом. В результате у них образовалась тройственная коммуна, хозяйственной частью которой заведовал Костас, а идейным руководителем ее был Навицкас. Костас попал в тюрьму за какие-то махинации при строительстве собственного дома в Шяуляе.

Остальные преступники не представляли для меня ярких личностей. Большинство из них посажено за мелкое воровство или хулиганство, не поощряемое нацистскими властями.

Вот шагает впереди меня, переваливаясь с боку на бок, как утка, деревенский крепыш лет восемнадцати в стеганой шерстяной куртке, подпоясанной веревочкой. Он пышет здоровьем, весельем и неуемной энергией. Даже сзади видны его пухлые красные щеки, что называется кровь с молоком. А повернется — сверкают смеющиеся, с лукавинкой, серые глаза. Он попал в тюрьму, можно сказать, по дурости. Поспорил с друзьями на бутылку водки, что снимет на ходу колесо с любой телеги, и — подумать только! — умудрился снять колесо с подводы, на которой ехал пьяный полицейский, за что получил год тюремного заключения.

А вот еще один заключенный, тоже литовец. У него узкий лоб, острый недоразвитый нос, легкомысленно приподнятый кверху, и маленькие круглые глазки, шныряющие по сторонам, как мыши. Он шагает, высоко задирая длинные сухие ноги, словно перепрыгивая через лужи. Сутулый, неловкий, грязный, обросший. Маленькая головка втянута в узкие плечи почти до самых ушей. По истлевшей вонючей одежде его ползают белые вши. Но он тоже, как и все, не унывает: что-то бормочет про себя, чему-то своему улыбается, смешно морща круглый нос, похожий на морковку. Сразу видно, что это сумасшедший. Однако тайная немецкая полиция заподозрила в нем идейного противника и за какую-то болтовню арестовала.

Был в этой арестантской компании и один не то украинец, не то цыган, худой и черный. На нем в тон угольно-черная, залоснившаяся рабочая спецовка-комбинезон. Его посадили в тюрьму за то, что похож на еврея.

И, наконец, еще одна незаметная, но довольно примечательная личность — Борис. Я и он были единственными русскими в камере. Ему лет двадцать. Блондин. Глаза голубые и глубокие, как омуты в дятьковском озере, и под одним из них — огромный синяк. Литовского языка он не знает, поэтому ни с кем не разговаривает. Со мной тоже. Только насвистывает разнообразные русские мелодии.

Вот в основном и все тюремные типы, с которыми мне удалось познакомиться во время утренней прогулки.

Наступило время обеда. Едва только в коридоре послышался перезвон ключей, как все начали хватать со стола медные миски и бросались к дверям, выстраиваясь в очередь.

Открылась дверь, и на пороге снова появилась бочка на колесах, наполненная теперь уже не чаем, а какой-то пахучей и прозрачной на вид баландой. Пол-литровым черпаком ее разливали по мискам, и тут же происходила раздача хлеба, нарезанного пайками по двести граммов каждая. Баланда была настолько жидкая, что я, получив свою порцию, без труда разглядел дно миски со всеми царапинами, рельефными бугорками и впадинами. Однако мне попались и две небольшие картофелинки. Я выловил их и хотел было отправить в рот, как вдруг услышал резкий, предостерегающий окрик старосты Навицкаса:

— Постой, пацан, не ешь!

Я недоуменно посмотрел на него. Рука с поднесенной ко рту ложкой неподвижно застыла в воздухе. «В чем дело?»

— У тебя же картошка! — сказал староста уже более спокойным голосом и кивнул на мою ложку.

— Да. Ну и что?

— А то, что выкладывай ее на стол.

— Зачем?

— На тапочки.

— На какие тапочки?

— На обыкновенные, что надевают на ноги.

Я понятия не имел, что значит «выкладывать картошку на тапочки», но, стараясь восстановить справедливость, на всякий случай предупредил всех, что это моя собственная картошка, она найдена в моей тарелке и я ее еще никому не проиграл в карты, как некоторые проигрывают свои «пипки сахара».

За столом смеялись.

— Ну, что же, была твоя, теперь станет общая, — усмехнулся Навицкас и, когда смех улегся, объяснил мне, что картошка в их камере является не продуктом питания, а дефицитным материалом, из которого изготовляется клей, а клей идет на производство домашних тапочек, которые через надзирателей продаются на воле или обмениваются на табак или хлеб.

— А поскольку ты не куришь, то будешь получать дополнительную пайку хлеба, — заключил он и показал мне пару новеньких тапочек, уже изготовленных для обмена. Я никогда не видел ничего подобного. Тапочки выглядели сказочно красивыми. Украшены яркими узорами. Лучше фабричных! И самое удивительное то, что они изготовлены не из какого-нибудь дорогого материала, а из различного арестантского тряпья. Например, верх тапочек из тюремного суконного одеяла. Теперь я понял, почему все одеяла в камере малолетних преступников были короткими и узкими, как в детском садике. Их рвали на тапочки. Той же участи подвергались матрацы и нательное белье арестантов, из которого выходили неплохие стельки и подкладка. Тюремное начальство тщетно боролось с этой варварской порчей казенного имущества: конкретных виновников не находилось; и надзиратели продолжали тайно сбывать на волю дешевые арестантские изделия, не оставаясь, конечно, и сами внакладе.

После обеда я более внимательно присмотрелся к молчаливому Борису и убедился, что он как раз и есть самый лучший специалист по производству домашних тапочек. Руки его постоянно находились в движении: что-то кроили, резали, зашивали, колупали. Надо видеть, с какой проворной легкостью они выкраивали заготовки, разрисовывали их замысловатыми узорами, сшивали, прикладывали подошву из старой обуви, а то и просто из бумаги, обернутой тряпкой! Картошкой приклеивались белые стельки и… тапочки готовы! Чудеса — и только! Настоящий чудодей-фокусник этот Борис! Моя мама могла бы позавидовать его портняжному искусству.

Весь остаток дня я любовался Борисом и почти ничего не узнал о нем. Он настолько замкнулся в свою работу, что, казалось, не замечал меня и не слышал моих вопросов. И у кого бы я ни спросил, никто не знал, за что он сидит. Сказал только, что его часто вызывают на допрос, оттуда приводят избитым, измученным, с синяками. После этого Борис несколько дней отлеживается, тапочки не делает, не выходит на прогулки, не свистит и ни с кем не разговаривает. Потом оживает, принимается за дело и опять начинает насвистывать русские мелодии. Кажется, что и свист его и увлеченная работа нужны ему для того, чтобы легче было думать о чем-то большом и для него очень важном. О чем же? И откуда он такой взялся? Как бы хотелось знать! Но Борис молчал и не отвечал ни на какие вопросы.

Под вечер нас вывели на прогулку во двор. Под наблюдением надзирателя мы шагали друг за другом по замкнутому кругу, как в камере. Выходить из круга не разрешалось. Рядом высокая крепостная стена. Возле нее канализационный колодец, закрытый толстой железной решеткой. «Если бы не эта решетка, — думал я, — прыгнул бы в этот колодец и вылез бы где-нибудь в городе на волю. Вот здорово было бы!»

Но — увы! Через стену тоже не перелезть. Она высокая. На ней сторожевые вышки. На вышках маячат охранники в железных касках. Они зорко наблюдают за прогулками заключенных. Чуть что — могут выстрелить. «Ну и пусть стреляют! А мне надоело ходить…» — какой-то винтик вдруг соскочил с шарниров в моей легкомысленной голове. Я вышел из круга и, не дав никому опомниться, взметнул вверх руки, чуть изогнулся назад и… гоп! Встал на руки. Постоял немного и пошел на руках рядом с движущейся цепочкой заключенных. Никто не выстрелил в меня, никто не остановил. Так я сделал целый круг и, когда снова встал на ноги, то увидел, что взоры всех заключенных, гулявших во дворе, устремлены на меня. Услышал восторженные возгласы в свой адрес. Наблюдавший за нами надзиратель ухмылялся. На крепостной стене неподвижно застыл охранник, не спуская глаз с нашего пятачка.

Шагах в пятидесяти от нас прогуливалась еще одна партия заключенных, раза в два побольше нашей.

— Привет, малыш! Ты — русский? — донесся оттуда чей-то голос. Я взглянул: ряд лиц белой шпалерой повернулись в мою сторону. Добрые улыбки. Щетинистые подбородки. Глаза блестят. Я догадался, что это и есть те самые русские политзаключенные, которых боялся Навицкас, но они были не из той камеры, где я провел первую ночь, да и дяди Миши среди них не было. Значит, в тюрьме не одна камера русских. Словно родным ветерком повеяло на меня, и я радостно отозвался им:

— Из Брянских лесов я, дяденьки!

В ответ прошелестел смех:

— А мы и так догадались. По походочке видно, что из наших лесов, — выкрикнул бородатый политзаключенный. — Мы тоже тут все лесные. А как живешь, сынок? Не обижают уголовники?

— Не… Не обижают, — ответил я, вспомнив наказ Навицкаса. — Хорошо живу.

— Молодец! Не падай духом!.. А если что…

Бородатый не договорил фразу: его ударил надзиратель, после чего там произошла потасовка, и политзаключенных увели. Кто-то из них еще помахал мне рукой и исчез под тюремными сводами.

После этого случая мой авторитет в камере еще больше возрос.

После, прогулки — скудный ужин, затем — вечерняя поверка и спать. Я, как и все, сбросил на пол свои нары, залез на них и укрылся коротким одеяльцем, поджав к подбородку колени, но уснуть не мог. Сон бежал от меня. В голове роем кружились десятки вопросов, на которые я не мог найти ответов. Не выдержав, вытянул шею к своему соседу по нарам, черному украинцу. Убедившись, что тот тоже не спит, шепотом спросил его:

— А почему наш староста боится политзаключенных, не знаешь?

Из-под одеяла усмешливо заискрились цыганские глаза:

— А ты спроси у него самого об этом.

— Боязно.

— Вот и мне боязно… И всем боязно.

— Значит, никто не знает?

— Догадываются.

— О чем?

— Да говорят, что у него брат в партизанском отряде.

— Неужели? Брат в партизанском отряде, а он — уголовник?!

— Да, хлопчик, бывает и так. Но только он не уголовник, а обыкновенный дезертир.

— А я слышал, что он с Вилисом совершил преступление.

— Правильно, за это они и сидят. Но они это сделали нарочно.

— Да ты что, смеешься? Какой дурак захочет нарочно садиться в тюрьму?

— Нет, не смеюсь, хлопчик. В наше время дурак, действительно, не захочет сам себя посадить в тюрьму, он просто не додумается до этого, а умники — догадались, что сейчас лучше отсидеться в тюрьме, чем быть мобилизованными немцами на Восточный фронт, откуда те драпают. Думаешь, в нашей камере сидят настоящие уголовники? Ошибаешься, хлопчик, здесь сидят почти одни дезертиры. Они боятся как немцев, так и партизан. Особенно партизан, которые умеют постоять за себя и своих товарищей даже здесь, в тюрьме. Соображаешь?

Я кивнул, осененный необычным открытием.

— Ну, раз соображаешь, то давай теперь спать, а то староста услышит, что мы здесь шепчемся, и вставит нам с тобой фитиль за такие разговорчики…

Я хотел что-то еще спросить, но не стал: на сегодня достаточно и этого. Заснуть все-таки долго не мог. Это была моя вторая ночь, проведенная в Шяуляйской каторжной тюрьме.

Меня считали самым маленьким узником гестапо в Шяуляйской каторжной тюрьме. Но это было не совсем так. После меня в камеру посадили еще одного мальчика — еврея, который был если не меньше меня, то, по крайней мере, моим ровесником. Звали его Мотя. Всех евреев города Шяуляя гитлеровские оккупанты согнали в гетто и постепенно уничтожали. Мотиных отца, мать и близких родственников уже умертвили, а ему каким-то чудом удалось спастись, но не на радость себе: так жить — лучше умереть. Над ним все издевались, даже уголовники относились к нему совершенно иначе, чем к обыкновенным детям: пинали его по всякому поводу, заставляли вне очереди дежурить по камере, отбирали у него пайки хлеба и «пипки» сахара. Жаловаться он не смел, да и некому — все к нему относились враждебно, как к какому-то гадкому существу. Не признавали его за человека. Жил и питался Мотя хуже некуда, спал под нарами сумасшедшего, возле параши: постель ему не разрешалось осквернять. Никто не хотел жалеть это маленькое существо, и ни у кого оно не вызывало жалости, а многие просто старались не замечать его.

Мотя же, в свою очередь, обладал удивительной способность — никому не попадаться на глаза. Это был очень худенький, почти прозрачный мальчуган с копной черных, курчавых волос и с жаркими, дикими, как у зверька, глазами. Он несколько дней внимательно следил за мной, а потом, улучив момент, завел меня в свой угол возле параши и сказал, что хочет научить меня мудрой мудрости.

— Чему, чему? — переспросил я, готовый прыснуть от смеха.

— Тсс-с! — предостерегающе зашипел Мотя, приложив грязный замусоленный палец к своим губам. — Не надо так громко. Нас могут услышать…

Голос его упал до таинственного шепота, словно и на самом деле мне доверялся величайший секрет. В выражении лица — само откровение. А глаза большие-большие, как у дикобраза. Они смотрели прямо на меня с такой доверчивой честностью, что я просто не мог не проникнуться вниманием к этому несчастному мальчику и не заинтересоваться его «мудрой мудростью».

— Ну, что за мудрость такая? Выкладывай! — перешел я тоже на шепот. Мотя робко посмотрел на меня и, оглянувшись по сторонам, сказал:

— Моя мудрость в том, как можно спастись от немецких газокамер, пыток и смерти…

— Это ты брось, — не поверил я. — Такой мудрости не существует.

— А вот существует. Сам испытал… Тебя еще не вызывали на допрос?

— Нет.

— Значит, скоро вызовут. А там обязательно какую-нибудь пытку устроят. Думаешь, вынесешь? Ни за что не вынесешь, если не будешь знать этой мудрости.

— Да иди ты… — хотел было отмахнуться от него. Но Мотя, удержав меня за рукав, укоризненно покачал головой:

— Взрослые не могут вынести. А ты?

— А я постараюсь.

— Молчать будешь?

— Да.

— Немцы не любят молчаливых. Все равно заставят заговорить. Поднесут горящую спичку к твоему подбородку — сразу откроешь рот.

— А тебе подносили?

— Конечно!

— И что же ты делал?

— Визжал, как поросенок.

— Ну и я буду визжать.

— Тоже неправильно, — мотнул головой Мотя. — Поросячий визг и крик только раздражает немцев. Они звереют и еще больше начинают издеваться. А если увидят у тебя кровь, то и совсем ярятся.

— Так что же я должен делать, по-твоему? Может быть, притвориться мертвым?

— Нет, и это не поможет. Немцев не проведешь. Попробовал я однажды притвориться; они надавили пальцами на мои зрачки, и я чуть без глаз не остался. Несколько дней свету белого не видел.

— Вот гады! Никак не спасешься?

— Нет, можно спастись. Я тебе все, все расскажу, но только ты, пожалуйста, никому не говори о том, что я сейчас попрошу у тебя. Ладно?

— Ладно, — пообещал я, все больше удивляясь.

Пугливо озираясь, Мотя заговорил еще тише:

— Ты видел, как у меня слюньки потекли, когда мы заговорили о поросеночке? Мне так сильно захотелось попробовать поросячьего сальца-мальца, что даже голова закружилась. Я не помню, какое оно на вкус. Но знаю, что очень-очень вкусное. Пожалуйста, дай мне хоть малюсенький кусочек сальца, чтобы только на языке подержать. А за это бери мои пипки сахара, когда захочешь. А?..

Мне стало жаль Мотю.

— Зачем мне твои пипки сахара? — сказал я с показной грубоватостью. — Я и так дам. Правда, у меня его уже немного осталось, но забирай все…

Я полез в подкладку пальто, где были спрятаны остатки сала, но Мотя быстро остановил меня.

— Ой, ой! — испуганно пискнул он. — Только не сейчас, не на виду у всех. Могут заметить. Подумают, что я цыганю, и поколотят. Ты как-нибудь незаметно передай.

Я передал незаметно. Мотя быстро схватил сверточек с салом и сунул его за пазуху. Когда убедился, что никто не увидел, вишневые глаза у него засияли радостью:

— Ночью поем, когда все спать будут… И тебе оставлю. А теперь слушай.

Он еще раз оглянулся по сторонам и в порыве откровенной благодарности горячо зашептал:

— Знаешь, меня специально посадили в эту камеру, чтобы я вас предавал. Но я не предатель, не предатель. Я ничего не скажу о тебе, пусть хоть убивают.

Я насторожился, но, сделав безразличный вид, пожал плечами:

— А что обо мне говорить? Я ничего плохого не сделал…

— Тише! — прошептал Мотя. — Может, и не сделал. Но меня заставляют подружиться с тобой и выведать все. А я не предатель.

— Да кто же тебя заставляет?

— Немцы. Кто же еще?.. Ну, те, которые допрашивают и пытают. Палачи в общем.

— А-а-а!.. Так это они тебе посоветовали научить меня мудрой мудрости?

— Нет, нет! Я сам.

— Ну так валяй — говори.

Наконец, шмыгая носом, Мотя начал.

— Запомни, — сказал он, — немцы считают всех людей других национальностей своими рабами. Поэтому, когда они тебя допрашивают, смотри им прямо в глаза не мигая, как это делают собаки, и показывай, что дрожишь от страха, что ты их раб. Понял?

— Не совсем. А если они бьют тебя рукояткой нагана по голове или, как ты говоришь, подносят горящие спички к твоему подбородку — что тогда?

— Тогда тоже не следует ставить из себя героя: это оскорбляет их. По их понятиям, героями могут быть только немцы. А ты и я всего-навсего рабы, мы должны падать перед своими хозяевами на колени, целовать сапоги, которыми нас бьют, и просить: «Пан, пан, родненький, прости меня, если я в чем виноват, пожалей меня бедного, а я все сделаю, что ты прикажешь, всю жизнь буду служить тебе верой и правдой и целовать твои сапоги…»

Мотя настолько искусно изобразил холуенка, что я покраснел от стыда за него. Мне было неудобно смотреть, как он в порыве откровенности обнажал передо мной свою больную душу, выворачивая ее наизнанку. Каким же надо быть ничтожеством, чтобы вот так пресмыкаться перед немцами! Признаться, в этот момент Мотя стал гадок и мне.

— Ладно, хватит! — остановил я его, скрывая брезгливое смущение. — Твоя мудрая мудрость не подходит мне.

Я отошел от него.

А уже на следующий день во время утренней поверки сменный надзиратель назвал мою фамилию:

— Кто здесь Котиков?

— Я!

— Собирайся, пойдешь со мной.

Этого вызова я уже ждал, готовился к нему, поэтому не удивился. Молча надел пальто и попрощался с камерой, как это делали другие.

— На допрос вызывают… Держись! И помни, что я тебе говорил, — тихо напутствовал меня Мотя, незаметно подвернувшись мне под руку.

Надзиратель вывел меня из камеры, и мы спустились с ним по каменной лестнице вниз, пересекли тюремный двор и вошли в корпус гестапо, в одну из его комнат, где не было никакой мебели, кроме тумбового стола, на котором лежал большой кожаный портфель с блестящими застежками. По комнате прохаживался, заложив руки за спину, какой-то мрачный господин в черном гражданском пальто и шляпе. В углу стоял другой мужчина — бледнолицый, невысокого роста, худощавый. На нем был слегка помятый, но приличный костюм и галстук. Оба они повернули головы в нашу сторону, когда мы вошли. Надзиратель поставил меня рядом с бледнолицым мужчиной и, не проронив ни слова, вышел. А мрачный господин, очевидно, гестаповец, достал из верхнего ящика стола какие-то спаренные металлические кольца, похожие на браслеты, подошел к нам.

— Руки! — приказал он строгим ледяным голосом, от которого у меня побежали холодные мурашки по телу.

Я не понял, что от меня хотят, но сделал так же, как и мой напарник, — вытянул вперед обе руки, как в далеком довоенном детстве перед мамой, когда хотел убедить ее, что руки у меня чистые. Не успел я опомниться, как один «браслет» уже сидел на запястье моей правой руки, а второй — оказался на левой руке дяденьки, который стоял рядом со мной. Створки их, туго щелкнув, закрылись на замок. Вот так «браслетики»! Они спарили меня с незнакомым дяденькой, как сиамских близнецов, которые теперь не смогут ступить друг без друга и шагу. На двоих одни наручники, и тут только я понял, что мой прилично одетый напарник — тоже арестант и, судя по внешнему виду, наверное, политический. Мы взглядами поприветствовали друг друга и стали ожидать, что будет дальше.

— Опустите руки! Чего держите? — прикрикнул на нас гестаповец. Мы опустили. Он оглядел нас с ног до головы и сказал, показывая на наручники:

— Эти штучки я не должен у вас видеть. Прикройте их рукавами… Вот так. Сейчас вам предстоит небольшая прогулочка по городу: выйдите из ворот тюрьмы и повернете направо. Я буду вас сопровождать и давать указания, но чтобы ни один из вас не оглядывался на меня. Когда нужно будет, сам подойду. Идти нормальным шагом, как на прогулке, — не торопиться и не останавливаться. Дорогой не разговаривать. Ну, ясно?.. А теперь выходите!..

Мрачный господин взял со стола портфель с блестящими застежками, и мы втроем вышли из корпуса. Двери тюрьмы для нас были открыты. Согласно наставлению, от тюремных ворот мы повернули направо и, не оглядываясь, зашагали по тротуару, смешавшись с прохожими. Куда идем? Зачем? Неизвестно. Если на допрос, то почему пешком, а не на «черном во́роне», как все? И, подумать только, политические заключенные свободно идут по самой многолюдной улице Шяуляя, и никто из пешеходов не подозревает об этом! Эх, видели бы это партизаны! Могли бы освободить нас. В душе моей шевельнулась слабая надежда: «А может, еще и произойдет такое чудо?»

Но такого чуда не произошло и не могло произойти. У гестаповцев все было пунктуально продумано, в том числе и эта «прогулка». Перед тем, как привести на допрос, они специально решили дать нам почувствовать, как прекрасна свобода и жизнь. И действительно, на какой-то миг я проникся этим сладким до головокружения чувством. Ведь солнышка здесь — сколько угодно. Свежего весеннего воздуха — дыши до отвала! Маленькие пташки купаются в нем, как пескари в дятьковском озере, кувыркаются и сверкают крыльями. Чирикают. Какие они милые, несмышленые и счастливые! Какие счастливые и беззаботные по сравнению с нами эти мирные шяуляйцы, что движутся мимо нас! У них нет на руках железных «браслетов» и в их спину не вонзаются глаза гестаповца. Они идут, куда хотят. Как бы хотелось затеряться среди них и вот так идти, идти, не оглядываясь, далеко-далеко, до самой красной Москвы!..

Меня охватили сладкие грезы, и я на некоторое время забылся, как вдруг сзади, будто из другого, нереального мира раздались шаги и строгий голос:

— Сверните в правую сторону и шагайте быстрее…

И сразу потускнело солнце. Присмирели птички. Повеяло снова холодом тюрьмы. А счастливые прохожие совершенно не обращали на нас внимания. Железные наручники, прикрытые рукавами, не бросались им в глаза. Как будто прогуливаются по городу отец с сыном, дружески взявшись за руки. За нами, как тень, неотступно следовал гестаповец. С портфелем в руке, словно служащий. Еще раза три он нагонял нас и тихой скороговоркой подсказывал дорогу, куда свернуть и какой стороны придерживаться.

Так мы подошли к двухэтажному каменному зданию, у входа в которое неподвижной мумией застыл часовой. Взглянув на пропуск, предъявленный гестаповцем, он всех троих пропустил в здание. Мы поднялись на несколько ступенек вверх и очутились в полутемном вестибюле. Здесь наручники с нас сняли, развели в разные стороны, и я навсегда расстался со своим напарником.

Комната, куда меня завели, имела кубическую форму. Единственное небольшое окошко выходило во двор. На стенах — фашистская свастика. В левом переднем углу на высокой подставке стояла автоматическая винтовка, а рядом с ней валялись вразброс какие-то железные предметы, предназначенные, как видно, для пыток. Возле окна, за большим столом, сидел жандарм с отрешенным скучным лицом. На носу у него блестели очки в золотой оправе. На столе перед ним стояла пишущая машинка, рядом лежала стопка чистой бумаги, а под столом — большая мусорница.

Еще один жандарм в голубой форме, с прической «под Гитлера», расхаживал по комнате. Когда я вошел, он быстро повернулся ко мне. Сопровождавший меня немец крикнул ему: «Хайль Гитлер!» — и удалился, прикрыв за собой дверь. Я остался с жандармами. Тот, что с прической «под Гитлера», на косой пробор, подошел ко мне. Улыбнулся.

— Так это ты и есть Владукас? — спросил он на русском языке, поднимая указательным пальцем мой подбородок. Я вспомнил Мотю: «проверяет на вес, выдержит ли огненную пытку».

— Да, пан, — выдавил я из себя и хотел тоже улыбнуться, но не смог.

— А ты знаешь, Владукас, что у тебя сегодня день рождения? — спросил жандарм, разглядывая меня.

— Нет, не знаю, — ответил я, глядя на него снизу вверх.

— Ну, вот! Ты не знаешь, а мы знаем: сегодня 14 апреля — твой день рождения. Поздравляю! Сколько тебе исполнилось?

— Тринадцать лет, — соврал я, хорошо помня, что один год мама «убавила» мне еще в Дятькове, чтобы спасти от угона в Германию на каторжные работы.

— Тринадцать? — притворно удивился жандарм. — Это, значит, чертова дюжина — несчастное число. Надо же такому случиться! Но не следует, Владукас, особенно доверять суевериям: сегодня счастье в твоих руках. Если ты мне сейчас честно во всем признаешься, то «чертова дюжина» станет для тебя самым счастливым в жизни числом: ты снова возвратишься работать к своему хозяину. А если не признаешься, — улыбка сползла с его лица, — то пеняй на себя: «чертова дюжина», действительно, окажется несчастным числом, и день твоего рождения может стать днем твоей смерти. Да, Владукас, иначе нельзя. Выбирай сам: или-или…

У меня екнуло сердце.

— В чем я должен признаться, пан? — слезным голосом спросил я, всем своим видом изображая испуг и удивление.

— Как? Ты не знаешь, в чем признаться? А за что тебя посадили в тюрьму, знаешь?

— Да, пан, знаю.

— За что?

— За паразитов.

— А кто же тебе сказал, что ты посажен за паразитов?

— Дяденька полицейский.

— Какой?

— Тот, что арестовал меня и маму.

— А мама что тебе сказала, когда вас арестовали? Учти, она уже во всем нам призналась. Я хочу только проверить, насколько ты честный мальчик. Рассказывай, как вы познакомились с паразитами, какие их задания выполняли и как ты таскал для них продукты у своего хозяина. Как только я увижу, что твои показания совпадают с мамиными, то сразу же отпущу. Можете отправляться со своей мамой на все четыре стороны. Ведь на свободе лучше, чем в тюрьме. Не правда ли? Ну, рассказывай, Владукас, я слушаю…

Словно холодными клещами сжали мое сердце эти слова, и оно больно-больно заныло. «Мама призналась?! Неужели?.. Неужели ее пытали так сильно, что она вынуждена была признаться и даже неправду говорить? Ведь я никогда не таскал у хозяина продукты для партизан…» Мысли в голове путались.

— Ну, ну, смелее! — подбодрил меня жандармский следователь. — Не знаешь, с чего начать? Я тебе помогу. Начни с того, когда и как вы впервые встретились с паразитами. Помнишь?

Я продолжал молчать, широко тараща глаза. Мое горе было так велико, что я не только говорить, но и плакать не мог. «Мама призналась… Мама призналась… Зачем она призналась?..» — стучали молотки в моей голове, загоняя взбудораженные мысли в ловко расставленную ловушку. И вдруг, как вспышка молнии, мой воспаленный мозг озарил материнский наказ: «Слушай меня внимательно, сын… Нас, очевидно, только подозревают. Но даже в случае предательства мы должны держать язык за зубами…» Нет, нет, мама не должна признаться. Хотя бы ради спасения меня. Ведь за время войны она уже много раз рисковала своей жизнью, чтобы я остался жив. Не могла она и здесь спасовать. Не такая моя мама. Наверное, немцы нарочно обманывают, чтобы я развязал язык. Придумали, что я таскал продукты для партизан… Не выйдет! Я тоже ни в чем не признаюсь…

Теперь, когда мои мысли вышли из ловушки, у меня на глазах появились натуральные слезы, которые горячими ручейками потекли по щекам. Мне предстояло самое тяжелое испытание в моей коротенькой жизни. Оттого, как я сейчас поведу себя, будет зависеть не только наша с мамой жизнь, но и жизнь Кужелисов, Волковасов и других литовских антифашистов, которые протянули нам руку помощи после побега из концлагеря. Я понял также, что играть в молчанку с гестаповцами дальше нельзя. Надо что-то говорить, в чем-то убеждать их. Только не молчать. И я залепетал, уливаясь слезами:

— Пан, дяденька… Зачем же вы на меня напраслину возводите? Я никаких паразитов не знаю, сроду их не видел и не слышал. И, боже меня упаси, чтобы я когда-нибудь таскал продукты у своего хозяина. Вот те крест!.. — Я взмахнул перед собой тонкой, как ивовая плеть, рукой и тремя пальцами, сложенными щепотью, ударил себя в лоб, живот и плечи: перекрестился.

Тот, у кого прическа «под Гитлера», недоверчиво покосился на меня и пробормотал:

— А мама твоя сказала, что ты таскал для паразитов продукты…

— Как же она могла так говорить, если это неправда? — пуще прежнего захныкал я.

— Ну, ладно, успокойся, мальчик. Ты просто забыл. Это со многими случается. Но у нас есть чудесное лекарство, которое восстанавливает память. Сию минутку.

С этими словами гестаповец взял из-под стола табуретку и поставил ее посредине комнаты. Потом в левом переднем углу, где стоял автомат, взял какой-то предмет со свинцовым шариком на конце и подошел ко мне. Я с ужасом взглянул на это орудие пытки, действие которого должен буду сейчас испытывать на себе, и затрясся от страха, овладевшего мною.

— Нет, нет, не надо, дяденька… Я боюсь! — закричал я и попятился назад, пока не уперся в стенку.

В руках у палача была обыкновенная резиновая дубинка толщиною примерно с ножку стула и такой же длины. Начиненная свинцом, она почти не сгибалась. Ею вполне можно перешибить лошадиный хребет, а человека — убить с одного удара.

Мой палач спокойно рассуждал, надвигаясь на меня:

— Ничего, ничего, проглотишь несколько пилюль в честь своего дня рождения и вспомнишь даже то, как мать тебя рожала. Язык, как видно, у тебя уже развязался. Теперь надо прояснить память. Ну, поднимай-ка на голову пальтишко и ложись голым животиком вот сюда, на этот табурет… Не понял? Сейчас покажу…

Он, словно клещами, ухватил меня сзади за шею, подвел таким образом к табуретке, наклонил, и через несколько секунд я уже лежал на ней животом, как пришпиленная букашка в гербарии: голова, руки и ноги свисали вниз, и на голову закинуто пальто, собранное гармошкой.

— Вот так! — удовлетворенно сказал мой мучитель. — Положение отличное! Теперь будем вводить пилюли. Лежи и не двигайся, а как только вспомнишь своих паразитов — говори скорее, чтобы я лишнего не переборщил. Ну, начали!..

Первый же удар резиновой дубинки был настолько ощутительным, что мне показалось — он разрубил мое тело вдоль на две половинки, которые начали вдруг расползаться в разные стороны. Неподвижными оставались только мозги, которые, действительно, прояснились. Перед моим внутренним взором, как в калейдоскопе, промелькнули лица партизан и остановился четкий кадр с раненым дядей Колей, когда он лежал в пустой школе и тихонько напевал «Священную войну». Я даже отчетливо вспомнил слова этой песни.

Фашисты, представленные лежащими в крепко сколоченных гробах, казалось, принесли облегчение моему страданию. Мозги острым гвоздем уколола мысль: «Выдержать!.. Во что бы то ни стало выдержать!»

Второй удар резиновой дубинки оказался еще более мучительным. Он вначале соединил две половинки моего разрубленного тела, передернул их конвульсиями, потом снова отбросил в разные стороны. Все равно выдержу! «За свет и мир боремся, они — за царство тьмы…» — мысленно повторял я «Священную войну» речитативом.

А третий удар произвел чудо: обе половинки моего тела снова соединились, и на них появились глаза. Да, да, глаза. Никто сейчас, конечно, не поверит мне, что сзади, чуть ниже поясницы от сильной боли у меня появились глаза, которыми я прекрасно видел все, что творится позади. Не верите, конечно, но я точно знаю, что они у меня, появились. Ведь говорят же, что от страха человеческое сердце может уйти в пятки. Так почему же от того же страха и боли у человека не могут переместиться глаза на заднее место, где они нужнее, чем спереди? Я совершенно четко увидел возбужденную физиономию палача с косым пробором на голове и куцую резиновую дубинку в его руке, которая с размеренной на секунды методичностью то поднималась, то опускалась. Вот она снова взлетела вверх, немного задержалась там и уже падает вниз. Падает стремительно, как меч, рассекая воздух, но для меня каждая доля секунды ее движения растягивается в томительные минуты, приближавшие невыносимую боль. Я сжимаюсь в комочек, перестаю дышать и… жду. Ах, как невыносимо это ожидание! Как страшно! Не сам удар, а именно это зримое ожидание его, когда «задние глаза» видят каждый миллиметр приближения к моему телу орудия пытки. Кажется, больше уже невозможно выдержать, я готов закричать, но только раскрываю рот — мощный удар рубит мой крик, убивая его наповал. Голова бьется о ножку табуретки: «Выдержать!» И тут же из каких-то глубин детской души снова поднимается и тоненьким голоском звучит волшебная песня о священной войне. Она как бы противоядие против «пилюль» палача.

Удар следовал за ударом. Прозревшее детское тело накалялось, горело, напрягалось, обмякало, дергалось, корчилось, сжималось и вытягивалось. И вот снова я жду очередного удара. До миллиметра определяю высоту, на которой зависает ужасная дубинка. До миллиметра рассчитываю ее движение вниз. Наконец, не выдерживаю томительного ожидания очередного удара: когда дубинка не долетела до меня каких-нибудь несколько сантиметров, я скатился на пол и в яростном отчаянии пнул табуретку ногами так, что она кубарем отлетела к стене. Дубинка рассекла пустой воздух. И в тот же миг у меня внутри что-то надломилось — я закричал:

— Мамочка, спаси-и-и!..

Раздирающий детский крик заполнил комнату пыток и вырвался через коридор на улицу.

— Мамочка, спаси! — кричал я, захлебываясь слезами. — Милая, дорогая мамочка, возьми меня отсюда!.. Мне больно, мне очень больно… Мамочка!..

Это был крик ребенка, который еще верил во всемогущество своей мамы и звал ее на помощь. Звал защитить себя от взрослых двуногих зверей: «Пожалуйста, заступись за меня, возьми к себе. Я хочу быть всегда с тобой».

Так кричала моя детская беспомощная, беззащитная душа, не вынесшая издевательства.

Мотя оказался прав: мой крик еще больше разъярил палачей. Распахнулись двери, и в пыточную ворвался немец в черной униформе. Это был эсэсовец. Не сказав ни слова, он быстрыми шагами подошел ко мне, схватил рукой за ворот, приподнял, а другой рукой стукнул кулаком в глаз. Я брякнулся на больную спину, перевернулся на живот и в это время ощутил еще один удар, нанесенный кованым каблуком сапога в левый бок. У меня перехватило дыхание, и мой крик захлебнулся. Я корчился на полу в мучительных судорогах. Не давая мне очухаться, эсэсовец снова схватил меня за шиворот, приподнял, но бить больше не стал — бросил на пол. Но когда я пришел в себя и сам кое-как приподнялся с пола, он размахнулся и наотмашь ударил меня кулаком по носу. О, это был спасительный удар! Ведь мой нос чуть заденешь — течет кровь. А тут такой мощный ударище! Кровь хлынула из моего носам фонтаном, заливая всю одежду и пол. Просто лилась, как из водопровода. Мотя говорил, что гитлеровцы пьянеют, когда увидят человеческую кровь, и становятся еще более свирепыми, но оказалось наоборот: моя кровь подействовала на палачей отрезвляюще. Они с раздраженным смущением смотрели, как она льется, и не могли понять, откуда у такого маленького существа столько крови. Пытались остановить ее, заставляли меня запрокидывать голову. Но кровь и в таком положении лилась. Подавали мне листы белой бумаги, что лежали на столе возле пишущей машинки, чтобы я вытер ими нос. Однако все было напрасно. Окровавленные листы один за другим наполняли мусорницу, стоявшую под столом, а кровь продолжала хлестать из моего носа.

Эсэсовец ушел, так и не дождавшись, когда прекратится кровотечение. А я чувствовал, как вместе с кровью убывают мои силы, и радовался этому: пусть убывают, лишь бы не били больше. А когда течет кровь из носа, вовсе не больно. Только слегка кружится голова и нападает какая-то сонливость. Страшно, когда пытают.

Наконец кровотечение прекратилось. Я еще стоял на ногах. Изо рта у меня не исходило ни единого звука. Казалось, в моем организме не осталось больше ни капли крови и силы, чтобы кричать и плакать.

Палач с гитлеровской прической спросил у меня:

— Ну, как ты себя чувствуешь, мальчик?

Со страху я хотел сказать, что чувствую себя хорошо, спасибо, пан, но не мог выдавить из себя ни единого звука, как будто из моего горла вырвали голосовые связки.

«Неужели стал немым?» — испугался я.

— Ты опять замолчал, скверный мальчишка! — закричал на меня гестаповец. — Ну, скажи хотя бы, как тебя зовут?

— В…фо… — пытался произнести я свое имя, но язык не повиновался мне, и изо рта вместе с нечленораздельными звуками выползали кровавые пузыри. Стены качались передо мной.

— И фамилию свою не можешь назвать?

— Пф…у… — пропыхтел я и заплакал от жалости к самому себе и горького сознания, что я остался немым, наверное, на всю жизнь.

На лице гестаповца появилось выражение озабоченности. Он шагнул к графину, стоявшему на тумбочке в одном из углов, налил из него полстакана воды и поднес мне:

— Пей!

Я сделал несколько глотков, и со мной произошло чудо: у меня снова появился голос! Я четко произнес:

— Меня зовут Вова Котиков.

— Ха! — весело заржали гестаповцы. — А мы и забыли, что пилюли надо запивать водой…

Тут они заговорили между собой по-литовски, очевидно, не зная, что я понимаю литовский язык и могу на нем разговаривать:

— Мы зря его так отделали, — услышал я. — Он сейчас может упасть в обморок. Придется отложить допрос.

— Да, конечно, — односложно ответил безмолвный очкарик, сидевший за пишущей машинкой.

— Ну, как, Владукас, — снова обратился ко мне по-русски белокурый гестаповец. — Восстановилась твоя память? Или нет? Тогда придется всыпать тебе еще несколько пилюль. Правда, они очень горькие, но ничего, с водичкой пройдут. Ну как, вспомнил паразитов?

Из моих глаз брызнули остатки последних слез:

— Никаких паразитов я не знаю, дяденька. Отпустите меня… Я хочу к маме…

И вдруг на меня напала икота:

— От…ик!…пустите меня…ик!.. к маме, дяденька. Ик!..

— Тук-тук-тук! — затрещала на столе пишущая машинка. Это очкарик печатал протокол моего допроса. Следователь устало вытирал вспотевший лоб с прилипшей косой прядью волос.

— Хватит, — наконец махнул он рукой. — На сегодня хватит! Возвращайся в тюрьму. Может, там ты еще одумаешься и вспомнишь про паразитов. А не одумаешься — канителиться с тобой не будем. Заруби себе это на своем паршивом носу!..

Меня вывели из здания литовского гестапо и посадили в закрытую машину, называемую «черным вороном».

Как только приехали в тюрьму, надзиратель отвел меня на третий этаж, в тюремную больницу. Там врач обследовал мои побои, пощупал распухшую селезенку, смазал какой-то мазью синяк под глазом и, не сказав ни слова, отправил в камеру.

Запомнилась такая деталь. Выходя из больницы, я увидел тюремного священника, про которого ходили слухи, что он добрый и помогает заключенным, например, разъезжает по хуторам и собирает для них продукты. Поэтому, благодаря ему, в дни религиозных праздников или в воскресные дни арестантам выдавали иногда добавочные пайки хлеба и кормили настоящим мясным бульоном. Это был высокий мужчина в черной мантии, ниспадающей до самых пят; на ней блестел золотой крест. Он шел по коридору величественной походкой, слегка помахивая широкими рукавами. Когда я с надзирателем проходил мимо, он замедлил шаг и внимательно посмотрел на меня. Потом сложил ладони и перекрестился двумя пальцами, как крестятся католики.

Наконец я оказался в своей камере. Мои собратья по заключению не узнали меня. Одежда свисала на мне рваными, кровяными лохмотьями. Под глазом здоровенный синяк. Распухший нос. Как это ни удивительно, у арестантов проснулась человеческая жалость ко мне. Они накормили меня одновременно и завтраком, и обедом, который я ел стоя: сесть не мог — больно. Кто-то поделился со мной своей «передачкой», полученной с воли, а Мотя незаметно подсунул мне обещанную пипку сахара, шепнув, что у него еще осталось сальцо-мальцо.

После того, как я сытно поел, началось всеобщее обследование моих «боевых» ран. Но, очевидно, я представлял жалкое зрелище. Вся спина была покрыта пухлыми кровоподтеками, а левый бок, где находится селезенка, приобрел фиолетовый цвет и затвердел, как чугун.

Товарищи по камере уважительно рассматривали меня, щурились и качали головами. Со всех сторон сыпались советы, как лечить побои. Оказывается, универсальным средством лечения была собственная моча.

И никто из них не поинтересовался самой процедурой допроса: за что били и о чем расспрашивали. Очевидно, они догадывались, что я выдержал, ни в чем не признался. Это было главное.

Так отмечен был мой четырнадцатый день рождения.

Мама хорошо помнила все мои дни рождения, которые регулярно отмечала. Их было не так уж много — всего тринадцать, и каждый из них оставил особую биографическую веху в ее собственной жизни. Она работала техническим секретарем Починковского райкома партии Смоленской области, когда я родился. Отец мой был тогда комсомольским активистом. Он назвал меня Вовой в память о погибшем в день моего рождения поэте Владимире Маяковском, стихи которого любил.

Я научился ходить как раз в первую годовщину своего рождения и при довольно смешных обстоятельствах: увидел на улице красного петуха и потопал за ним. Радость моих родителей была так велика, что они напоили того петуха вином. Петух закукарекал несусветную чушь, повалился на землю ногами кверху и проспал в таком положении целые сутки.

С 1931-го по 1934-й мама работала в областной конторе Смоленского госбанка. За это время они с папой справили мне три дня рождения. Каждый раз дарили подарки: заводную машинку, деревянную лошадь на колесиках, большого плюшевого медведя, а в придачу — обязательно шоколадки и конфеты.

С 1934-го по 1936 год мама работала табельщицей Смоленского строительного комбината Белорусского военного округа и отметила мне еще два дня рождения, которые уже и я хорошо помню. В один из них мне подарили детское стреляющее ружье с набором деревянных «матрешек» и красивую пилотку «испанку» с шелковой кисточкой впереди. Нахлобучив на голову «испанку», я бегал по комнатам, кричал «ура» и расстреливал из своего ружья не только пузатых «матрешек», но и перебил немало посуды в доме, за что мама меня отругала и в наказание поставила в угол.

В 1936 году моего отца, вступившего к этому времени в партию, перевели на новую работу — в город Дятьково Орловской области, где назначили директором пригородного совхоза. Переехали туда и мы с мамой. В этом году в день рождения мне подарили лыжи, на которых я пытался кататься летом… по грязи.

В 1937 году отца выбрали председателем Совета депутатов трудящихся города Дятькова, и тогда наша семья переехала в центр города на Базарную улицу. В октябре 1939 года мама вступила в партию.

Мои дни рождения всегда отмечались торжественно как большой семейный праздник.

Перед самой войной, когда меня приняли в пионеры, папа подарил мне огромный альбом с фотографиями детей Смоленского Дома пионеров, на красочной коленкоровой обложке которого было написано: «Счастливое детство сталинской эпохи».

Семейную традицию — празднично отмечать мои дни рождения — мама поддерживала и во время войны, когда отец ушел на фронт и мы остались с ней одни. Так, 14 апреля 1942 года, когда в Дятькове была партизанская власть, она накормила меня настоящим хлебом, который выменяла в деревне на «шмутки», а 14 апреля 1943 года, когда в Дятькове была немецкая власть и кругом царил страшный голод, она испекла в честь моего дня рождения большой «тошнотик» из картофельных очисток, который в то время был деликатесом…

А чем же мама порадует меня 14 апреля 1944 года, в Шяуляйской каторжной тюрьме? Оказывается, накануне этого дня мама выпросилась в тюремную кухню чистить картошку и заработала за свой труд бутерброд с маслом, который старательно завернула в листок бумаги и попросила надзирательницу передать в мужское отделение сыну, как традиционный подарок в день его рождения. Надзирательница согласилась, но вскоре принесла бутерброд обратно и, немного смутившись, сказала, что надзиратель мужского отделения не принял у нее эту передачу. Мама почувствовала беду. «Что с моим мальчиком? Почему не разрешают передачу? Жив ли он?» — лезли в ее голову неотвязные мысли, и она весь день не могла найти себе покоя.

Маме казалось, что сквозь толстые тюремные стены она слышит мучительные стоны своего сына и зов о помощи.

— Где мой сын? — застучала она кулаками о железные двери камеры. — Покажите мне его. Почему вы не хотите показать мне сына?..

Наконец двери открылись, в камеру вошла надзирательница.

— Выходи! — строго приказала она.

— Куда?

— На свидание к сыну.

У мамы отлегло от сердца, и она торопливо вышла из камеры. Ее повели через тюремный двор в корпус-гестапо, посадили на машину и увезли на допрос. Допрашивали ее в той же комнате, где и меня. Тот же белокурый гестаповец с подчеркнутой вежливостью усадил на табуретку, которая еще не просохла от моей крови, и заботливо поинтересовался ее здоровьем, тюремными условиями жизни, спросил, сытно ли кормят и нет ли у нее каких-либо личных просьб к нему, как будто и на самом деле собирался оказать ей помощь.

— Спасибо, пан, — ответила мама, — на условия не жалуюсь, кормят тоже хорошо, баландой… Вот только за сына беспокоюсь, как он там, мой бедный мальчик…

— О, сын ваш умница, мадам Котикова! — воскликнул палач. — Он во всем сознался. А вас мы вызвали только за тем, чтобы подтвердить его показания и уточнить некоторые детали вашей связи с русскими партизанами.

Из маминых глаз брызнули слезы:

— С какими партизанами? Что вы, пан?.. Не мог мой сын наговорить на себя того, чего не было. Он честный и справедливый мальчик.

— Возможно, возможно… Именно поэтому он и сознался. И, пожалуйста, успокойтесь. Зачем же сразу — слезы. Давайте вначале поговорим по душам. Скажите, мадам Котикова, вы или ваш муж когда-нибудь били своего сына?

— Моего Вову? Ну, что вы, пан! За что же мы его будем бить? Как можно?..

— И никогда ни за что не наказывали его? Скажем, за какую-нибудь провинность или непозволительную шалость?

— Нет, почему же? Провинится — наказывали.

— Каким же образом?

— Да по-разному бывало… Например, ставили в угол.

— А чтобы розгами или ремнем по мягкому месту?

— Нет, пан. Такого не бывало. Но почему вы об этом спрашиваете? Что с моим сыном? Где он? — мама схватилась за сердце, осененная страшной догадкой.

— Да ничего особенного с ним не произошло. Успокойтесь. Может быть, водички выпьете? Просто ваш сын, хотя и умница, но совершенно не выносит розг, или, как русские говорят, «березовой каши». Кроме того, у него слишком слабый нос. Чуть заденешь — кровь. Вы знали об этом, мадам Котикова?

На этот вопрос мама не в состоянии была ответить: ее душили слезы. Теперь у нее не было никакого сомнения в том, что сына вызывали на допрос и избили до крови, а может быть, и до смерти. Иначе, откуда гестаповцы знают, что у него слабый нос? Чувство безысходного горя до мучительной боли стеснило материнское сердце. С мамой началась истерика.

На лице гестаповца нервно передернулась щека:

— Да перестаньте же вы!.. Жив ваш сын. Но если и вы будете упрямиться, то я не ручаюсь за его жизнь. — И вдруг самообладание покинуло его: — Да в конце концов, сколько можно канителиться с вами? — закричал он, сжимая кулаки. — Отвечайте: были у вас партизаны? Ну-с?..

В притихшей пыточной раздавался только сиплый, приглушенно старческий всхлип, никак не похожий на человеческую речь.

И снова — крик:

— Прекратите этот концерт! Отвечайте: были у вас партизаны? Отвечайте, черт побери, или я вас отправлю сейчас к праотцам!..

Мама отрицательно качала головой, а сама думала: «Значит, они ничего не знают, раз так буйствуют. Мой мальчик выдержал. Но жив ли он?..» Постепенно она стала приходить в себя и наконец вошла в роль: начала требовать очной ставки с сыном и со всеми, кто якобы так бессовестно оклеветал ее и сына, обвинив в связях с партизанами. Требование звучало настолько искренне, что невозможно было усомниться в невиновности этой женщины. Задавая провокационные вопросы, следователь пытался запутать ее, но получал одинаково точные и четкие ответы, разоблачающие все его подвохи. Угрозы тоже ни к чему не привели. Мама проявила удивительное, самообладание и выдержку. Кроме того, в ее внешнем облике и самом характере было столько благородства, что пробуждалась человечность даже у палачей. За время допроса они не посмели ни разу ударить ее. Допрос ничего не дал. Маму вывели из здания гестапо, посадили в «черный ворон». Она знала, что в этой машине заключенных обычно увозят на расстрел, и тут ее нервы не выдержали. «Это конец!» — подумала она, и перед ее глазами встала картина тюремного кладбища, этой страшной человеческой бойни, где узников Шяуляйской каторжной тюрьмы убивали, как скот, и хоронили без крестов и могил, а иногда заживо закапывали в землю. Мама начала громко кричать, биться головой о борта машины, стучать кулаком по кабине.

— Отдайте мне сына! — уже не просила, а требовала она. — Живого или мертвого отдайте сына!.. Не мучьте его, если он живой… Стреляйте нас вместе… Слышите, изверги?.. Вме-сте!.. Зачем вы разлучаете мертвых? Я хочу рядом с сыном лежать в земле…

«Черный ворон» мчался на всей скорости, подпрыгивая на неровностях дороги, встряхивая обезумевшую от горя седую женщину-мать и швыряя ее от борта к борту, как большую тряпичную куклу. Вой мотора заглушал ее стенания.

…Машина остановилась. В герметически закрытом черном кузове открылась дверь:

— Выходи!

Мама, лежавшая пластом на грязных досках, обессиленная и несчастная, подняла голову, посмотрела невидящими от слез глазами в просвет двери: там на фоне знакомых тюремных ворот стоял часовой. «Значит, все-таки не на кладбище!»

Чувство интуиции подсказывало матери, что со мной что-то случилось. Женщины по камере сочувствовали маме и вместе с ней стучали в двери, звали надзирательниц, требовали разрешить свидание матери с сыном, если он, конечно, жив. Надзирательницы — эти каменные истуканы, привыкшие к жестокости, все-таки были женщинами и матерями, поэтому некоторые из них сочувствовали маме; появляясь в камере, отводили от нее глаза, просили и приказывали успокоиться.

Весть о русской матери, требующей свидания с сыном, по каким-то каналам передавалось из камеры в камеру и вскоре разнеслась по всему женскому отделению тюрьмы. Возмущение арестанток росло. Они подняли такой вой, что их услышали и в мужском отделении. И вот уже вся тюрьма взбудоражилась, всполошив охрану. Из решетчатых переплетов окон полетели скандированные хором слова:

— Сви-да-ние рус-ским!.. Свида-ние рус-ским!.. Разрешите сви-дание рус-ским!.. Матери и сы-ну!..

Надзиратели растерянно забегали по коридорам. В открытые «глазки» камер и двери посыпались угрозы и окрики. Но ничего не помогало. Забило тревогу тюремное начальство. Могло ли оно на свой страх и риск разрешить это свидание. Вмешался тюремный католический поп, которого я видел при выходе из больницы. Он предложил разрешить русской политической арестантке посмотреть на своего сына через замочную скважину в двери, которая разделяла мужское и женское отделение. Начальство на свой страх и риск согласилось.

Меня стали готовить к свиданию с мамой. Это было не так легко: нужно было как-то скрыть от ее взора синяки на моей физиономии и одежду, свисавшую окровавленными лохмотьями.

— А ну, братва! — провозгласил староста Навицкас. — Кто какие шмутки пожертвует пацану? Не пойдет же он таким на свидание с матерью…

Многие живо откликнулись на этот зов. Один из арестантов подарил мне насовсем со своего плеча рыжий пиджак, другой — добротные, в синюю полоску, брюки из прочного английского бостона, выигранные у кого-то в карты, третий — совсем еще новенькую кепку с большим козырьком. Облачился я во всю эту одежду и стал неузнаваемым.

Косая сажень в плечах. У литовцев мода — подкладывать ватные подплечики. Это выглядит внушительно и красиво, не то, что мое пальто, которое совершенно не имело плеч. Разве мама теперь узнает меня в таком чудесном пиджаке?! Правда, он немного великоват, но ведь рукава можно и подогнуть. Брюки тоже можно подвернуть или лучше подтянуть повыше к груди. Вот так! А большим козырьком кепки прикроется синяк под глазом. Вот так!..

Снарядив меня на свидание с мамой, вся камера потешалась над моим живописным видом. Наконец я был готов, умыт, одет и прихорошен.

Надзиратель вывел меня в коридор и дал мне небольшой инструктаж. Я должен стать напротив замочной скважины шагах в десяти, повернувшись к маме правым профилем так, чтобы она не заметила моего синяка под левым глазом. Разговаривать с мамой запрещалось. Просто она должна была убедиться через замочную скважину, что я жив-здоров, и все. Я пообещал надзирателю выполнить эти указания, но сильно волновался, когда шел на свидание. Стал, как и приказано было, шагах в десяти от двери, повернувшись к ней правым боком. И вдруг почувствовал, что в замочную скважину смотрит на меня мама. Смотрит и не узнает своего сына. Я собрал в кулачок всю свою силу воли, чтобы не крикнуть ей: «Мамочка, это же я, твой Вовка!» Мне хотелось броситься, сломя голову к дверям, открыть их и обнять за шею свою маму, как в далеком-далеком детстве. Но я не сделал ни того, ни другого, помня строгий приказ надзирателя. Воля моя была крепко зажата в кулачке, и я стоял, боясь шелохнуться, чтобы не разжался кулачок. Потом до меня донеслись тихие, глухие всхлипы. Я понял: это плакала за дверями моя мама, рассматривая меня в замочную скважину. Почему она плачет? То ли от радости, что я жив, или, может быть, она увидела синяк на моем лице и распухший нос? Ах, мама, ну зря ты плачешь. Я не выдерживаю твоих слез. Предательские слезинки, помимо воли, сами собой выкатились из моих глаз, побежали горячими струйками по щекам и капельки посыпались с подбородка на рыжую курточку. Кулачок мой разжался:

— Мамочка, не плачь!.. Я жив и здоров!.. — закричал я вдруг как шальной и, забывшись, повернулся к замочной скважине всей своей разукрашенной физиономией. Свидание тут же было прекращено. Меня увели в камеру.

А на следующий день я заболел. У меня поднялась температура. Утром староста разрешил не поднимать мои нары, и я лежал на них животом вниз, не выходя на прогулку. На спину лечь было невозможно — она вся воспалилась. Ныла отбитая селезенка. Вечером ко мне подполз Мотя и, глядя на меня своими большими печальными глазами, сочувственно спросил:

— Больно?

Вместо ответа я сказал:

— Знаешь, Мотя, я сочинил стихотворение! Сам про себя. Хочешь, прочитаю?

— Хочу.

— Ну, слушай тогда…

Я приподнялся на локтях и с выражением прочитал:

— Ну, как? Хорошо? — спросил я, закончив чтение.

— Хорошо, — задумчиво ответил Мотя и вздохнул: — Так хорошо, что даже плакать хочется… И он действительно заплакал.

На следующий день его не стало. Бедного Мотю вывели из тюрьмы, посадили в «черный ворон» вместе с очередной партией смертников и отвезли на тюремное кладбище. Не спасла его от смерти мудрая мудрость. Жаль Мотю.

Мое свидание с мамой через замочную скважину наделало немало шуму среди гестаповцев. Кто-то из начальства получил за это нагоняй. Надзиратель, который выводил меня на свидание, был уволен с работы и послан на Восточный фронт. Вместо него появился другой — маленький, дохленький, со жмурящимися красными глазками, пораженными трахомой. Он ходил по коридору с опущенной вниз головой, прикладывая к глазам платочек, смоченный лекарством. Казалось бы, смотрел себе под ноги, но все вокруг видел и замечал. Его почему-то побаивались заключенные. Звали его Гапутес.

Так вот этот трахоматозный надзиратель с первого же дня стал оказывать мне всяческие поблажки, как отец родной: в свое дежурство выпускал в коридор, угощал меня бутербродами. Мы подружились. Мое положение в тюрьме улучшилось по сравнению с другими заключенными. Когда он выводил меня в коридор, я разводил для него лекарства в большой коричневой кружке и вместе с ним сопровождал заключенных в туалет и из туалета. У моего покровителя был свой столик в конце того коридора, где находилась дверь, отделяющая мужское отделение от женского, и где меня видела мама через замочную скважину. Как-то однажды я случайно взглянул в эту скважину и вздрогнул от неожиданности: мне показалось, что за дверью кто-то стоит, притаившись, и внимательно наблюдает за мной в щелочку.

Подозрительным становился и надзиратель. Он зачем-то изменил маршрут вывода в туалет заключенных русских, стал выводить их не в ближний, левый блок, а в дальний, правый, где находилась дверь, отделяющая мужское отделение тюрьмы от женского. Нередко оставлял меня одного с ними, когда они шли по коридору. Я совсем близко видел их стриженые головы, заросшие щетиной лица, приветливые родные улыбки. Слышал их доброжелательные реплики, бросаемые на ходу в мой адрес:

— Здравствуй, малыш!.. Как живешь?

— Ничего живу, бутерброды жую, другим бы дал да самому не хватает!

— Ха-ха!.. Говорят, ты доброго дядюшку нашел, малыш?

— Ага!..

— Смотри, не обмишурься.

— В ком?

— Да в дядюшке своем…

«Это вроде бы предупреждение», — подумал я. И снова у меня закралось подозрение против моего покровителя. Не шпик ли он?

— Ну, ну, разговорчики! — строго прикрикнул трахоматозный надзиратель, сопровождавший заключенных. — Живее проходите!..

Возвращаясь из туалета, колонна русских заключенных обычно сильно растягивалась. Когда передние вместе с надзирателями уже заворачивали за угол в центральный блок, задние еще только выходили из туалета. В это время с задними можно свободно переброситься несколькими фразами, не рискуя быть услышанным надзирателем. Так, однажды один заключенный, очевидно, специально отстал от колонны, чтобы поговорить со мной. Я взглянул на него и чуть было не вскрикнул от изумления и радости, которые сменились тут же испугом. Это был партизан дядя Коля, которого мы скрывали в школе у Каваляускасов. Это ему я помогал делать перевязки, и это он научил меня песне о священной войне. Мне хотелось броситься к нему, но меня вовремя остановил его холодный, как бы недоумевающий взгляд.

— Спокойно, малыш! — тихо предупредил он и нагнулся, чтобы поправить на ноге обмотки, воскликнув громко: — Ах, черт, размотались!..

И опять тихо:

— Не забывай, стены здесь имеют уши, а двери — глаза, особенно те, что ведут в женское отделение, к твоей маме. Поговорим в следующий раз…

Не оборачиваясь ко мне, он выпрямился и ускорил шаги, чтобы догнать колонну.

Я оглянулся: как будто никто не наблюдает за мной. Надзиратель был в центральном блоке. А замочная скважина?! У меня сердце заколотилось при мысли, что в замочную скважину мог кто-то увидеть, как я чуть было с радостным воплем не бросился к дяде Коле. Подавив волнение, охватившее меня, я старался не думать об этом и к моменту возвращения надзирателя чувствовал себя уже как ни в чем не бывало, по крайней мере, внешне.

С тех пор я каждый раз, как только предоставлялась возможность, сопровождал русских политзаключенных в туалет и из туалета, с нетерпением ожидая подходящего случая поговорить с дядей Колей. Но дядя Коля почему-то не торопился с обещанным разговором. Он ходил теперь то в середине колонны, то впереди, рядом с надзирателем, перебрасываясь с ним отдельными фразами. Последними же оказывались все время разные заключенные. Они словно нарочно отставали, чтобы спросить меня о каком-нибудь пустяке. Я испытывал при этом противоречивые чувства: желание поговорить с русским родным человеком и страх перед замочной скважиной, из которой, казалось, постоянно наблюдал чей-то внимательный глаз. А заключенные, как будто специально, заговаривали со мной как раз напротив этой дырочки и болтали о разных пустяках.

Но однажды я стоял спиной к двери за столиком надзирателя и разводил лекарства, готовил примочки для его глаз. Мимо проходили заключенные из русской камеры. Вдруг один из них приостановился позади меня и тихо проговорил над моим ухом:

— Слушай меня внимательно, малыш. Нашего партизанского отряда больше не существует. Он попал в засаду. Предал нас Екубауцкас, запомни эту фамилию, если будешь жив. А на вас с мамой донесла учительница той школы, где я лежал. Но сама она ничего не знает: ей, наверное, проговорились о нас ваши бывшие хозяева. Так что держитесь на допросах: ничего не видели, ничего не слышали. Понял?.. Да вот еще!.. Благодаря твоей маме мы вышли на связь с партизанским отрядом «Кестусис», но… — он не договорил.

И громко:

— Значит, хорошо живешь, бутерброды жуешь и чаи гоняешь! Рад за тебя, малыш… Приходи в гости к нам. Пока! — дядя Коля махнул мне рукой и удалился. Навстречу ему двигался надзиратель. Я продолжал помешивать маленькой ложечкой лекарство в кружке. Надзиратель подошел к столу и пощупал, теплая ли вода. Вода ему понравилась, и он окунул в нее свой носовой платок, немного отжал его и приложил к покрасневшим векам. Только после этого он пошел закрывать камеру русских в центральном блоке.

Я продолжал стоять спиной к замочной скважине и чувствовал: чей-то зловещий глаз, словно буравом, сверлит мой затылок. Но я был спокоен: этот «глаз» ни одного слова не мог расслышать из того, что на ухо сказал мне дядя Коля.

Виноват был во всем воробей. Маленький, глупый, с серыми перышками. Он, как видно, по своей глупости залетел во двор мрачной тюрьмы и сел на решетку окна нашей камеры. Посидел чуть, почистил желтоватым клювом коричневую грудку, повертел тупоносой головкой туда-сюда, заглянул черной бусинкой глаза в камеру: «чик-чирик!..» Вспорхнул — и поминай, как звали!

Молодые урки, затаив дыхание, замерли на месте, наблюдая за этим воробьем. А когда он улетел, Все с воем разочарования бросились к окну. Просили, умоляли вернуться воробья назад, зазывали его на птичий и куриный лад, но его и след простыл. Не помогли тут и очаровательный соловьиный свист Бориса, и неприкосновенный запас вареной картошки, предназначенный для тапочек, который Навицкас щедро вывалил на каменный подоконник. Воробей улетел.

Вот он и заварил кашу. Его появление на решетчатом переплете окна занесло к нам страшную тюремную болезнь, которая называется «тоской по воле». Вначале, казалось бы, ничего особенного не произошло: ну, прилетел и улетел, черт с ним! Да не тут-то было: не выходил ни у кого из головы этот неожиданный пришелец с воли. Своим «чик-чирик» он словно бросил в мрачную темницу озорные слова: «Эй, вы, доходяги! Посмотрите сюда! На улице весна, солнышко, прекрасная погода… А вы сидите здесь и дохнете от скуки. Жаль мне вас, но что поделаешь? Прощайте!»

И забередили эти птичьи слова наши души думами о свободе, о вольной жизни, о домашнем очаге. Не находя себе места, мы бродили по камере как неприкаянные, вспоминали воробья и костили его всяческими словами: «Распроклятый воробей, растравил сердце… Чтоб ты подавился червяком!..»

Эта странная «болезнь» мучила и по ночам: заставляла ворочаться с боку на бок, стонать и шептать во сне имена любимых девушек, оставленных на воле, дразнила радужными сновидениями. Чтобы забыться и хотя бы немного заглушить в себе тоску по воле, мои товарищи по камере вспомнили о самодельных картах. Они на несколько недель вперед проигрывали пипки сахара, пайки хлеба и полностью завтраки, обеды и ужины, обрекая себя таким образом на голод. Спускали с себя одежду — и тоже проигрывали. А когда уже нечего было проигрывать, то ложились на кровать, накрывались казенным одеялом с головой, поджимали к подбородку коленки и впадали в продолжительную неподвижную спячку. Спали круглыми сутками, не поднимая нар, не выходя в туалет и на прогулку. Они числились «больными». Во время поверок староста так и докладывал о них сменным надзирателям. Надзиратели прекрасно понимали, какого рода «недуг» охватил камеру, но относились к этому равнодушно, как к вполне естественному явлению. Только теперь почаще заглядывали в волчок и, если замечали картежную игру, заходили в камеру и отбирали колоду. Но в тот же день из тонких обувных стелек делались новые карты, и игра продолжалась.

Очевидно, с тоски по воле заключенные увлеклись в это время и татуировкой. Делалось это следующим образом. Отрезали кусок резины от обуви и жгли его над медной чашкой, чтобы закоптить ее. Копоть осторожно счищалась ножичком, разводилась в воде. Получалась черная «тушь». Она предназначалась для накола на теле всевозможных узоров, рисунков, любимых имен и крылатых выражений из уголовной жизни.

Между прочим, рисунки делал я.

Так, помощник старосты Вилис пожелал изобразить на свой груди Смерть. Я нарисовал ему череп и две скрещивающиеся кости. Эта татуировка была наколота во всю его грудь. Вилис очень гордился ею, выставляя напоказ во время прогулок, хотя эта устрашающая Смерть никак не подходила к его широкой добродушной физиономии.

Нельзя сказать, чтобы тюремное начальство не боролось против весенней тюремной «болезни». Напротив, оно пыталось укротить ее молитвами, для чего каждую субботу надзиратели выводили нас на молебны в тюремную церковь, которая находилась на третьем этаже, рядом с кабинетом врача. Я не замечал, чтобы в нашей камере были религиозные, однако все охотно соглашались посетить церковь и тем самым хоть немного развеять тоску. Хорошо запомнилась мне одна такая суббота. Церковь была переполнена заключенными, которые стояли тесными группами под надзором своего «прижуретого» — так на литовский манер называли надсмотрщика. Даже у входа толпились люди — не пройти, не протиснуться.

Началась служба. На алтарь взошел пастор в золотой ризе. Он набожно сложил ладони у подбородка и, закатив вверх глаза, густым голосом запел. Ему отозвался хор певчих из надзирателей. Все, как по команде, стали опускаться на колени и тоже складывать ладони, точно собирались аплодировать… И вдруг в молитвенной тишине раздались одинокие аплодисменты. Все повернули головы и увидели, что это захлопал наш Борис. Не верящий ни в русского, ни в католического бога и не обученный молиться, он это сделал потехи ради, чтобы развеять скуку. В церкви произошло замешательство. Надзиратели, стоящие на коленях, зловеще воззрились на Бориса. Пастор тоже посмотрел на него неодобрительно. Но Борису все равно было скучно. Он завздыхал, заморгал, засморкал носом, и, наконец, возвел очи к потолку в знак смирения. Однако вскоре ему надоело стоять на коленях, и он сел на пол, скрестив по-турецки ноги. На него снова стали озираться. Надзиратели строили ему страшные гримасы. Но Борис не обращал на них внимания: ему хотелось подурачиться. Арестанты хихикали, и это его забавляло.

В этот день молебен закончился раньше обычного. А назавтра Бориса не стало. За минутную шалость он поплатился жизнью.

Заболел весенней «болезнью» и наш «политический» сумасшедший. Он по ночам стал дико выть. Как только не успокаивали его, что только не предпринимали арестанты, чтобы прекратить этот вой — ничего не помогало. Едва только наша камера погружалась в сон, из ночного мрака, со стороны параши, свистящей фистулой вырывался вначале стон, переходящий постепенно в тонкий, протяжный, волчий вой. Проснувшиеся урки осыпали придурка отборным ругательством, бросали в него что попадало под руки — бесполезно. Ни уговоры, ни угрозы, ни физическое наказание не действовали на него. Вой, все больше усиливаясь, разносился по всей тюрьме. На меня он тоже производил жуткое впечатление. Я прятал голову под подушку и поверх закрывался одеялом, но дикие звуки проникали и туда, наводняя мое воображение кошмарами, после которых я долго не мог прийти в себя, а днем забирался на подоконник и сидел там неподвижно часами, ухватившись за решетку, до рези в глазах смотрел на кусочек голубого неба и тосковал по-своему, по-детски. В моем воображении проходили пестрой, живой вереницей дорогие моему сердцу образы и картины. Вспоминалось Дятьково, довоенные годы, бабушка и те немногочисленные весны, когда беспечным счастливым пацаном я бегал по лужам, рассыпая каскады солнечных брызг. Как это было далеко! Мог ли подумать я тогда, что свою четырнадцатую весну буду встречать в каторжной тюрьме, в неволе. Всего около трех месяцев просидел здесь, а кажется, целую вечность. Мне хотелось хоть на несколько минут оказаться там, за воротами тюрьмы, и вдохнуть в себя драгоценный эликсир, который называется волей. Хотелось хоть немножко погулять по весенней улочке просто так, куда глаза глядят. Какое же это великое счастье чувствовать себя свободным! И сколько горечи и тоски в слове «неволя»! Только теперь, сидя за решеткой, я по-настоящему прочувствовал глубокий смысл этих слов. Да, эта странная болезнь, которая называется тоской по воле, коснулась и меня, но переносил я ее по-своему, по-детски, и «лечился» от нее тоже по-своему. Сидел ли я на подоконнике или где-нибудь в укромном уголке, прогуливался ли по камере или лежал на нарах с открытыми глазами, — я всегда выдумывал про себя всякие чудеса. Представлял, например, как в голубом солнечном небе вдруг появляется краснозвездный самолет. Он налетает на тюрьму и бомбит ее. Я вылезаю из развалин и оказываюсь на свободе вместе с мамой. Часто грезился мне и папка, который во главе красноармейцев врывается в тюрьму и всех освобождает, в том числе и меня. Я полностью отдавался этим светлым грезам, уносившим меня в страну чудес…

Но вот гремят ключи в дверях, и в камеру входит надзиратель, не тот, который с трахомными глазами, — другой.

— Слезай с окна! — грозно кричит он.

Этот голос возвращает меня в мрачную действительность. Грезы обрываются. Я прыгаю с подоконника и снова вижу себя в тюрьме. Виновато опускаю голову перед надзирателем. А в груди моей больно ноет сердце и хочется плакать, как ребенку, у которого бессердечные взрослые разбили красивую игрушку.

…В русских камерах тоже затосковали. Оттуда часто доносились печальные песни, которые до слез растравляли мою душу. Особенно такая:

…И виноват был, конечно, во всем воробей, тот самый, который залетел однажды в тюремный двор, сел на решетку окна и, сунув свой любопытный нос в нашу камеру, чирикнул: «Эй вы, урки! Смотрите, пришла весна!.. А вы здесь дохнете от скуки. Жаль мне вас, но что поделаешь? Прощайте!..»

И улетел.

Красная Армия наступала. Мощными ударами она громила гитлеровских оккупантов, гнала вон из Белоруссии и все ближе подходила к границам Прибалтики, которая являлась теперь почти единственной базой продовольственного снабжения армий вермахта. Поэтому гитлеровское командование прилагало все усилия к тому, чтобы удержать этот край. Оно сосредоточило здесь крупные силы: группу армий «Север» в составе 47 дивизий и одной бригады.

Оборонительный рубеж вражеских войск на подступах к Прибалтике проходил по линии Нарва — Псков — Идрица — Полоцк — Остров — Витебск. Он назывался северной частью знаменитого «Восточного вала». К западу от этой укрепленной полосы, на глубине около ста метров, создан был ряд тыловых и промежуточных рубежей обороны, в том числе и в районе Шяуляя. Гитлеровская пропаганда, захлебываясь, уверяла своих подданных, что Гитлер не пустит русских через «Восточный вал» и остановит у Немана. Германия останется в безопасности! Однако это были тщетные и несостоятельные надежды. Германия проигрывала войну. 10 июня 1944 года, когда Советская Армия уже вплотную приблизилась к границам Литвы, первый генеральный советник по внутренним делам генерал Кубилюнас, подстрекаемый генеральным комиссаром Литвы фон Рентельном, опубликовал новое распоряжение о призыве на военную службу. Смертная казнь грозила всем, кто попытается уклониться. Но литовскую молодежь теперь нельзя было заманить в немецкую продырявленную сеть никакими калачами и угрозами. Она не слушалась приказов Рентельна и Кубилюнаса даже под страхом смерти. Литовские парни скрывались, где только могли. Опять стала переполняться ими Шяуляйская тюрьма, переживавшая в эти дни свирепый фашистский террор. Каждый день сюда приводили сотни заключенных и отсюда сотнями увозили на расстрел в болота Радвилишского и Тируляйского торфяников. Некоторых не довозили до болот и устраивали бойню по пути следования.

В то же время на строительных оборонительных сооружениях в Восточной Пруссии не хватало рабочих рук. Не хватало их и в самой Литве, на тех предприятиях, что работали на гитлеровскую армию. Первым забил тревогу торфяной завод в поселке Бачунай, расположенный в нескольких километрах юго-восточнее Шяуляя, на берегу озера Рекивос. Начальник Бачунайского участка торфяника Сирутавичус остроумно выразил сожаление:

— Этим болотам, — сказал он, — нужны сейчас не мертвые, а живые заключенные.

Наконец палачи образумились. Они решили экстренно пополнить рабочую силу торфяных предприятий за счет заключенных Шяуляйской каторжной тюрьмы и с этой целью произвести в ней генеральную инспекторскую проверку.

Весть о том, что Шяуляйскую каторжную тюрьму должно навестить высокое начальство, моментально разнеслась среди заключенных. Всполошилась, забегала тюремная администрация. Временно прекратились массовые расстрелы. Впервые за несколько месяцев заключенных сводили в баню, в которой, однако, не было ни мыла, ни горячей воды, поэтому мы только размазывали на своих телах грязь. Затем их начали стричь, выводя партиями по нескольку человек в коридор, где производилась эта процедура. При стрижке на головах арестантов обнаружились пятна черно-зеленой плесени, которую мы, слюнявя, стирали и соскребали пальцами.

Наводился порядок и в камерах. Мылись полы, менялись постельные принадлежности, тоже первый раз за несколько месяцев.

Когда же нагрянуло «высокое начальство», вся тюрьма притаилась и замерла в ожидании чего-то неизвестного. В камере староста Навицкас заранее выстроил нас в одну шеренгу, как на поверку. И вот послышались в коридоре тяжелые шаги. Громкий разговор. Звякнула связка ключей. Открылась дверь, и в камеру быстро вошел непомерно толстый человек в сопровождении свиты «прижуретых» и администраторов. Даже не вошел, а как будто вкатился колобком. В руках у него черная блестящая трость с серебряным набалдашником, которая, как молния, мелькала в воздухе. Лицо квадратное, с отвислыми щеками, как у бульдога. Глаза злые, прикрытые небольшими полями черного котелка. А живот-то какой! Такого огромного пуза я сроду не видел. Настоящая свиная туша, завернутая в дорогую материю! Костюм с иголочки. Рубашка ослепительной белизны с бабочкой-галстуком у массивного подбородка. Это был знаменитый Ганс Гевеке — областной фашистский комиссар.

Староста Навицкас, вытянувшись по стойке «смирно», доложил ему о количестве арестантов в камере и их отличном здоровье. Комиссар внимательно выслушал его, потом ловким движением руки вскинул трость и концом ее ткнул в грудь Навицкаса:

— За что сидишь? — басом рявкнул он.

Староста, и без того бледный, побелел как полотно и сконфуженно ответил:

— За любовь, господин начальник…

— За какую еще любовь?

— За преступную, господин начальник… Мы одну девочку «полюбили» вдвоем с другом.

Толстяк побагровел от негодования. Но он негодовал не на тяжесть преступления, а на то, что за такие «пустяки» литовская полиция сажает людей в тюрьму. Это ведь форменное безобразие! В Восточной Пруссии и на торфоразработках не хватает рабочих рук, а здесь такие бугаи зря жрут казенный хлеб за то, что кого-то «полюбили»… Какая ерунда!..

— А ты за что сидишь? — ткнул он набалдашником следующего. Это был сумасшедший. Он пугливо втянул голову в узкие плечи и произнес что-то невразумительное.

— Отвечай яснее, хориная морда! За что посажен?

— Господин начальник, — подал голос Навицкас, — извините, но он у нас вроде бы не в своем уме. Вшей жрет… А сидит по политическому делу.

Толстяк гадливо фыркнул:

— Черт знает что!

И зашагал дальше, еще более разъяренный.

— Ну, а ты за что попал сюда? — черная трость уперлась в плечо украинца.

— За то, что похож на еврея, господин начальник. Но я не еврей…

Гевеке не дослушал:

— О, будь вы все прокляты! — загремел он. — Подумать только, во что превратили тюрьму!

И — к следующему:

— Говори, ты за что посажен?

— За колесо от старой телеги, господин начальник! — четко доложила краснощекая деревенская физиономия, что называется, кровь с молоком.

— Это как понимать? — запыхтел фашистский комиссар.

— Да я подумал, что телега ничья и снял с нее колесо для своей брички, а мне приписывают теперь бандитизм…

— Идиоты!

— Так точно, господин начальник!

Разъяренно махая тростью, Ганс Гевеке пробежал весь ряд и вдруг, как вкопанный, остановился против меня. Глаза его полезли на лоб, котелок — на затылок.

— А это еще что такое? — загрохотал он. — Почему дети у вас сидят?

Конец черной трости вначале устремился на меня, но, едва коснувшись моей груди, взлетел вверх, описал в воздухе молниеносную дугу и ткнулся в живот одного из администраторов:

— Вас спрашиваю: почему?

Администратор, вытянувшись в струнку, оробевшим голосом доложил:

— Господин начальник, этот мальчик обвиняется в самом тяжелом преступлении против Германии и фюрера. Он был связан с партизанами…

Толстый инспектор чуть не задохнулся от бешенства:

— Вы что? Тоже идиот? — громовым голосом закричал он, подпрыгивая и вертясь волчком. — По-вашему, солдаты фюрера воюют с детьми?.. Безобразие!.. Форменное безобразие!..

И обратился ко мне:

— За что сидишь?

— За паразитов, — пугливо пропищал я.

Несколько секунд толстяк молча вращал большими зрачками, словно шарами, осматривая меня с ног до головы. Тяжело пыхтел, дергая плечами. Потом круто повернулся и, как колобок, покатился к выходу, и уже из коридора доносились его громогласные выкрики и брань:

— Черт знает, что такое!.. Идиоты!.. Тюрьму превратили в сумасшедший дом и детский сад… Форменное безобразие!..

Казалось, что по каменному коридору катится пустая параша — гремит, дребезжит, подпрыгивает, оглушая гулкие тюремные своды.

Когда дверь закрылась за областным комиссаром, в нашей камере еще некоторое время стояла гробовая тишина, строй не шевельнулся, потом вдруг все разом взорвались от смеха.

А на следующий день, 1 июня 1944 года, когда до освобождения Шяуляя Советской Армией оставалось меньше двух месяцев, произошло событие, которое по тем временам считалось чудом: многим заключенным Шяуляйской каторжной тюрьмы, в том числе и нам с мамой, была объявлена «амнистия». По личному распоряжению областного фашистского комиссара Ганса Гевеке нас выпускали «на свободу». Но это была горькая свобода. По существу, мы оставались заключенными, но теперь уже не тюремного, а лагерного режима. Нас переводили из тюрьмы в трудовой концентрационный лагерь, расположенный в пригороде Рекива среди непроходимых болот. Это была знаменитая Рекивская торфяная каторга — «гиблое место», как ее называли. Оно находилось примерно километрах в десяти от Шяуляя.

Мы попали на Бачунайский участок торфяника, где управляющим был Сирутавичус, высокий здоровенный литовец, тот самый, который в ответ на расстрелы в его болотах мрачно пошутил, что ему нужны сейчас не мертвые, а живые заключенные. Он жил возле лагеря в большом доме, выкрашенном в синюю краску. Лагерь, в который мы попали, с двух сторон огибала узкоколейная железная дорога, а с третьей — озеро, на берегу которого торцом к воде стояли шесть бараков. Нас с мамой поселили в барак № 5, где к нашей великой радости мы встретились со многими дятьковцами, в том числе с Таракановыми и Слесаревыми, которых по состоянию здоровья не угнали в Германию, а оставили в Литве, на тяжелых каторжных работах Бачунайского торфяного завода.

6 июня 1944 года мне и маме выдали справки за №№ 832 и 833 — эти номера мы должны были нашить на свою одежду. В справках говорится, что нам официально гарантируется жизнь только до 31 июля — почти на два месяца. На них стоит штамп, на котором по-немецки написано: «Общество по обеспечению энергией Восточного края. Рекивские предприятия».

Начальником-комиссаром Восточного края, или иначе Остланда, был известный ставленник Гитлера — Лозе. Он жил в Риге.

Эти документы у меня сохранились до сих пор. Они свидетельствуют о том, что на рекивских каторжных работах по приказанию комиссара Остланда Лозе, наряду со взрослыми, трудились не разгибая спины и такие малолетние подростки, как я. Трудились за одну гарантию «свободной» жизни до 31 июля. А что с нами произошло в этот «гарантийный срок» — это уже другая история, о которой расскажу в следующей главе.

Как уже упоминалось, Бачунайский концлагерь, куда нас с мамой заключили после «освобождения» из каторжной тюрьмы, находился среди болот, на берегу большущего озера. Только в ясные дни была видна дымчатая кромка зубчатого леса на противоположном берегу. Говорили, что площадь этого озера более тысячи гектаров, а наибольшая глубина — около пяти метров. Но концлагерные мальчишки почему-то считали его мелким. На том участке, где нам дозволялось купаться в жаркие дни, вода была по колено и дно твердое и гладкое, как отполированный камень.

Как и все немецкие концентрационные лагеря, наш тоже был обнесен колючей проволокой, и над ним в четырех местах возвышались сторожевые будки, но в них уже никого не было. Летом 1944 года гитлеровцы сняли внешнюю охрану с этого концлагеря, вероятно, потому, что отсюда все равно невозможно бежать. Кругом болота. На дорогах немецкие части и патрули. От них нигде не укроешься, не спасешься, тем более в чужой стороне. Поэтому из Бачунайского концлагеря никто не бежал, хотя жизнь здесь была невыносимой — настоящая торфяная каторга.

С раннего утра до позднего вечера заключенные, в основном женщины и дети, из Брянской, Орловский и Смоленской областей трудились до изнеможения на торфяных полях. Стоя в карьерах по колено в воде, мы специальными лопатками с загнутыми углами резали черную липкую массу, формовали из нее кирпичи, ставили на сушку, а когда торф высыхал, складывали его штабелями, потом грузили в маленькие вагончики и по узкоколейной железной дороге отправляли на большие станции для вывоза в Германию.

Кормили рабочих плохо: в день на одного человека выдавали полфунта черного, как торф, хлеба, смешанного с картофелем и опилками; утром поили цикорием, заваренным без молока и сахара, или суррогатом какао, на воде с сахарином; в полдень — похлебка из вонючей рыбы, но чаще пустоварка со свекольными или капустными листьями и нечищеным картофелем; в шесть вечера давался ужин — горькая маисовая каша. Почти все продукты питания доставлялись из подсобного хозяйства торфяника, которое находилось через дорогу от концлагеря.

Опять у меня появилась заветная мечта — наесться досыта настоящего ржаного хлеба. Утром я не мог дождаться своего жалкого хлебного пайка, а вечером раньше ложился спать, чтобы не думать о еде. Однако заснуть в Бачунайском концлагере было не так-то просто. Сон здесь был тоже мучением. Деревянные двухэтажные нары, сколоченные из неструганных, рассохшихся досок, чуть ли не вплотную стояли друг к другу и кишели клопами. На них спали одиночки и семейные. Чтобы спастись от клопов, мы на ночь залезали в плотные мешки, но клопы проникали и туда. Охваченные отчаянием, некоторые женщины среди ночи выбегали на улицу и пытались заснуть на свежем воздухе. Но не тут-то было: полчища комаров жалили тело, как осы.

Мы, мальчишки, от комаров и клопов спасались на чердаке барака, закутываясь в тряпье.

Несмотря на тяжелые условия, жизнь в лагере, однако, протекала весело. Каждый знал, что приближается фронт, и ждал освобождения. Это поднимало настроение. По вечерам после тяжелой работы молодежь устраивала даже танцы на территории лагеря. Играли на гребенках и пели сатирические частушки о немцах, о своей горемычной судьбе. Иногда на мотив старых песен сочиняли новые. Так появились куплеты «Заботы Гитлера»:

Много было остроумных фольклорных куплетов на этот мотив — всего, конечно, не вспомнишь, но некоторые из них еще придется привести по ходу рассказа.

Над Бачунайскими торфяниками все чаще стали появляться советские самолеты, но ни одна бомба не упала на нас. Очевидно, наши летчики знали, что здесь живут и работают заключенные концлагерей. Бомбардировкам подвергался в основном город Шяуляй. Концлагерные ребятишки любили наблюдать эти налеты, которые часто совершались среди бела дня. Они залезали на крышу какого-нибудь барака, рассаживались там цепочкой, словно воробьи на заборе, и радостно кричали:

— Ура!.. Наши бомбят!..

Раньше бы их скосила оттуда автоматная очередь, но теперь полицейские делали вид, что не слышат этих криков: они тоже понимали, что дни немецкой оккупации сочтены, поэтому не зверствовали, как раньше, старались войти в доверие к заключенным, перекраситься.

Шяуляй находился километрах в десяти от лагеря, и краснозвездные самолеты, летающие над ним, хорошо были видны с крыши пятого барака, в котором жили мы с мамой. Образуя в небе гигантский круг, накрененный к земле, они поочередно пикировали с высоты вниз, поливая город пулеметным огнем и бомбами. После нескольких таких заходов самолеты исчезали, оставив внизу море бушующего огня и черного дыма. Кто-то очень точно и верно подсказывал им цель. «Неужели Кужелисы? — думал я. — Да живы ли они? Не попали ли они, как и мы с мамой, в руки гестаповцев?.. Или под бомбежку?..»

Эти вопросы неотступно мучили меня, когда я сидел на крыше пятого барака и наблюдал, как наши самолеты бомбят Шяуляй. Мне страстно хотелось побывать там, узнать о судьбе советских партизан и о том, скоро ли придут красные и освободят нас.

Оказывается, мама тоже хотела в Шяуляй. Но как туда пройти? На каждой дороге стоят патрули и проверяют документы.

Меня осенила идея:

— А что если пойти в нашу лечебницу и сказать, что у меня заболели глаза от сахарина. У многих пацанов от него глаза болят. Может быть, мне дадут направление в шяуляйскую больницу? — предложил я.

— Может быть, — согласилась мама, — там сейчас русские врачи…

И мы решили попробовать.

Лагерный медицинский пункт находился в том же здании, где жил начальник Бачунайского участка торфяника. Его обслуживал некий фельдшер Рябов. Мы пришли к нему вместе с мамой. Я пожаловался на глаза, что у меня за последнее время сильно ухудшилось зрение. Фельдшер поверил. Но как ни высоко ценил свои врачебные способности, он не решился от плохого зрения выписать мне капли, которыми лечил лошадей, и, после долгих наших просьб, наконец согласился направить меня в поликлинику по глазным болезням в город Шяуляй. На клочке тетрадочного листа написал справку, на которой не было ни штампа, ни печати, стояла только его подпись и дата: 4 июля 1944 года. Тем не менее это был важный документ, позволявший мне отлучиться из Бачунайского концлагеря в Шяуляй для лечения глаз, и я вскоре отправился туда после долгих маминых напутствий.

Навстречу мне, в сторону Радвилишкис, двигались немецкие войска, проезжали широкобокие грузовики, наполненные фрицами, но я старался не обращать на них внимания, смело шагал вперед, делал вид, что я местный житель и мне нечего бояться. Несколько раз меня останавливал военный патруль, но, бессмысленно повертев в руках мою справку, пропускал. Таким образом до Шяуляя я добрался благополучно. Город встретил меня необычной тишиной, пустынными улицами с разрушенными от бомбежек домами, свежими воронками и дымящимися руинами. Кое-где мелькали тревожные лица погорельцев-литовцев.

Подходя к центру города, я неожиданно увидел большую толпу народа. Она медленно двигалась по направлению к высокому красному костелу с разрушенным куполом, в который, очевидно, попала бомба. Я пошел за этой толпой.

— Что здесь происходит? — спросил я у белобрысого пацана примерно моего возраста, оказавшегося чуть впереди меня.

— Попа хоронят, — ответил он и обернулся. Наши взгляды встретились, и я, к великому своему изумлению, в стриженой белокурой головке узнал дятьковскую девочку Тасю Серебренникову, с которой до войны учился в одной школе, в одном классе и даже сидел с ней за одной партой. Меня вместе с ней принимали в пионеры. Во время оккупации я избегал встреч с Тасей. Ходили слухи, что ее отец, известный в Дятькове фотограф, стал предателем. Будто бы он со старых пленок отпечатал для немцев фотографии дятьковских коммунистов и партизан, семьи которых потом арестовывали и расстреливали. Но, когда я увидел ее в похоронной процессии, вдалеке от родины, меня охватило волнение:

— Таська! — воскликнул я. — Привет!

— Вова?! — удивленно отозвалась она. — Ты живой?

— Как видишь!

— А говорили, что тебя с мамой расстреляли за побег из концлагеря.

— Тише ты… Давай отойдем в сторонку.

Тася понимающе кивнула. Мы вышли из толпы и направились в маленький сквер, находившийся рядом с костелом.

— А может, пойдем к нам, — предложила Тася. — Мы тут недалеко живем, в отдельной комнате. С мамой.

— А папа где твой?

— Папа умер, — вздохнула она. — От тифа. Я тоже переболела им, видишь, нет волос.

Я уставился на ее голову: когда-то на ней вились кольцами золотистые кудри, а сейчас торчал смешной рыжеватый ежик.

— Из-за этого вас, наверное, и в Германию не угнали?

— Да, из-за этого, — просто ответила Тася, но, увидев, с каким сожалением я рассматриваю ее подстриженные волосы, смущенно добавила, покраснев: — Они же ведь вырастут…

— Ну, да, вырастут, — подтвердил я и тоже смутился, потом сказал: — Нет, сегодня я к вам не пойду. Как-нибудь в другой раз… Погуляем здесь, если ты не против.

Тася согласилась.

Нам почему-то не хотелось расспрашивать друг друга о наших мытарствах и вообще говорить о войне. Держась на дистанции, мы шли медленным шагом и вспоминали третий класс, учительницу Пелагею Никитичну.

Жестокая война прервала наше детство, но память нетленным сохранила тот маленький его кусочек, который достался нам.

— Тася, а ты дружишь с какими-нибудь мальчиком? — неожиданно спросил я.

— Нет, — ответила она. — А ты дружишь с девочкой?

— Тоже нет.

Так незаметно мы пришли в сквер. Остановились у фонтана, облицованного черным гранитом. Где-то далеко грохотала канонада, напоминая о войне.

— Давай посидим!

— Давай.

— А кто тебе сказал, что меня с мамой расстреляли? — спросил я, усаживаясь на широкую скамейку с выгнутой фигурной спинкой.

— Бабушка Артамонова, — ответила Тася и тоже присела рядом.

От этих слов меня подбросило:

— Бабушка Артамонова? — не поверил своим ушам. — Евдокия Семеновна?

— Да, она… Что с тобой?

— А разве ее не угнали в Германию?

— Нет, конечно. Она же старая.

— Но ведь у нее был уже желтый номер.

— Ну и что же? У многих были такие номера. Перед отправкой в Германию нас еще раз отсортировали.

— А ты случайно не знаешь, где она сейчас?

— Знаю, она живет недалеко от нас.

— Вот здорово! Пойдем — покажи.

— Зачем? — удивилась Тася.

— Как зачем? Повидаться надо. Хочу воскреснуть перед ней из мертвых, как Иисус Христос.

Тася печально покачала головой:

— По-моему, лучше тебе не воскресать. Ведь она работает прислугой у начальника нашего лагеря. Знаешь его? Зверь-человек.

Я вспомнил немецкого офицера с двойным подбородком, в замшевых перчатках, с плеткой в руках и в галифе, похожем на крылья летучей мыши, — и по моей спине пробежали холодные мурашки. Попасться ему на глаза — значит погубить и себя, и маму. Но не пойти к бабушке Артамоновой я тоже не мог. Она нужна мне была вовсе не для того, чтобы «воскреснуть перед ней из мертвых, как Иисус Христос». Когда мы с мамой бежали из газокамеры, то захватили с собой не все свои вещи, а только те, которые попали под руку, остальные — оставили бабушке Артамоновой. В том числе остался у нее мой заветный школьный портфель, за подкладкой которого я запрятал пионерский галстук, о чем не знала даже мама. Наши узлы, заброшенные «эсэсовцем» на чердак бани, кто-то потом привез к Каваляускасам и передал нам, а мой портфельчик так и пропал. Теперь появилась надежда, что он уцелел у бабушки Артамоновой. Но эту тайну я не хотел открывать Тасе.

— Вот что, — после некоторого раздумья сказал я ей, — ты все-таки покажи мне, где живет бабушка Артамонова. А чтобы мне не попасться на глаза начальнику лагеря, зайди вначале ты и узнай, дома ли хозяин. Можешь это сделать?

Тася пожала плечами:

— Могу, конечно. Но не понимаю, зачем тебе это надо.

— Потом поймешь. Пойдем!

Мы одновременно соскочили со скамейки и направились к бабушке Артамоновой. Вскоре подошли к высокому каменному дому с мезонином, огороженному крашеным штакетником.

— Вот здесь она живет, — Тася показала пальчиком: — А вот и она сама!

Действительно, на открытой веранде стояла Евдокия Семеновна и усердно чистила щеткой хромовые сапоги. Меня охватило волнение.

— Ну, ладно, — сказал я Серебренниковой, — иди домой. Я один к ней подойду.

— А если хозяин выйдет? — испугалась девочка.

— Пусть выходит, — махнул я рукой. — Я притворюсь нищим. До свидания, Тася. Встретимся в другой раз…

И мы расстались. От переполнявшего меня волнения я даже забыл спросить, где она живет и как найти ее в обещанный «другой день».

Подавив страх, я уверенно, как к себе домой, открыл калитку и вошел в палисадник. Зашагал по узенькой дорожке. Услышав шаги, бабушка Артамонова подняла голову и посмотрела на меня. С минуту стояла неподвижно, изумленно щуря подслеповатые глаза, потом слабо вскрикнула и выронила их рук хромовый сапог, который чистила.

— Свят, свят! — перекрестилась старушка. — Вылитый Вовочка. Али мне блазнит?..

— Не блазнит, бабушка, — засмеялся я, — Это Вовочка и есть. Видишь, с ногами и руками, и котелок на плечах! — изогнувшись кренделем, я хлопнул себя ладонью по вихрастой макушке.

— Сгинь, сгинь, нечистая сила! — снова закрестилась она, выпучив на меня глаза. — Сгинь, тебе говорят!..

— Да, это же я, Вовка! Чего испугалась? Неужели я такой страшный?

— А неш не страшный, — начала приходить в себя Евдокия Семеновна. — Поди с того света вышел?

— Не был я еще на том свете.

— Как не был? Тебя же немцы расстреляли за побег из лагеря…

— Кто тебе сказал? Брехня все это! Да сама подумай, если бы меня расстреляли, то как бы я пришел? Значит, меня вовсе и не расстреливали, раз стою перед тобой живой…

— И мама твоя живая? — робко спросила Евдокия Семеновна, все еще не веря своим глазам и ушам.

— И мама живая.

— Ах, батюшки-матушки, и мама живая?! — вдруг радостно всплеснула руками Артамонова, освобождаясь от суеверного страха. — Это ж надо! А мой хозяин сказал, что вас расстреляли… Ну, проходи, проходи, Вовочка. Рассказывай, куда вы подевались. Где мама?..

— Погоди, а откуда он узнал, что нас расстреляли?

— Да как же ему не знать, Вовочка! Ведь он начальник того лагеря, где мы сидели. Ты его должен знать: солидный такой. Ну, помнишь, как в лагере продавали мальчиков какой-то барыне и мы тебя нарядили девочкой? А Ваня Слесарев — безногий — посоветовал тебе притвориться, что ты маешься зубками. Помнишь?

— Помню, бабуля.

— А того офицера, который сказал тебе «шлехт девочка», тоже помнишь?

— Конечно, помню.

— Так вот, это и есть мой хозяин. Он взял меня к себе в прислуги. Я ему готовлю обеды, мою и чищу его одежду, прибираю в квартире. Когда вы сбежали, он всех, кто ехал в машине, опрашивал: где еще двое русских? — мы ответили ему: не знаем, наверное, в газокамере остались. Тогда-то я и приглянулась ему, как одинокая старушка, и он взял меня в прислуги. Спустя некоторое время я, как бы невзначай, спросила у него, нашел ли он тех двух русских, что сбежали из газокамеры? «А их, — говорит, — незачем искать, они расстреляны охранниками за попытку к бегству». На другой день я пошла в церковь и поставила две свечи — за тебя и твою маму. В родительский день помянула вас и помолилась за упокой ваших душ. Все, как положено. А тут на тебе — вы живы! Теперь надыть молиться за здравие… — И опять радость засветилась в ее глазах.

Но мне было не по себе: я с опаской поглядывал на дверь, ведущую с веранды в квартиру, наконец не выдержал и спросил бабушку:

— А хозяин твой дома?

— Нема, — успокоила меня Артамонова. — Не бойся. Он пообедал и теперь до вечера не придет.

— А если ему вдруг вздумается пораньше вернуться?

— Не должен бы…

— Ну, раз сомневаешься, то я исчезаю. У меня нет никакого желания встречаться с ним.

— Подожди, я хоть накормлю тебя, — засуетилась Артамонова.

— Нет, нет, бабушка. Как-нибудь в другой раз, — остановил я ее и, немного помявшись, спросил: — Бабушка, а цел ли мой школьный портфельчик, что я оставил в машине в белом мешке.

— Цел, цел, Вовочка! — с готовностью отозвалась Евдокия Семеновна. — И вещички все ваши я сохранила. Сейчас отдам.

— Нет, вещички не надо. Куда мне с ними таскаться? А вот портфельчик я бы взял. Мне он очень, очень нужен…

Она ушла и вскоре вернулась с моим портфелем. С обшарпанным, коричневым портфелем, у которого, однако, еще крепко держались железные уголки. Я радостно схватил его и прижал к груди, как самое близкое, родное существо, с которым я не виделся, казалось, целую вечность. От этого старенького портфеля повеяло на меня Дятьковом, моим счастливым детством, о котором не переставал грезить и мечтать весь этот трудный год, проведенный на чужбине. Трясущимися от волнения пальцами я открыл разболтавшийся замок, заглянул внутрь — ура! — все мои вещи и школьные принадлежности лежали в том порядке, в каком я разложил их год тому назад в Дятькове: альбом с фотографиями, блокноты, тетрадь со стихами, книга «Таинственный остров», полевой компас — подарок дяди Феди и пенал с карандашами и ручками!.. Я осторожно прощупал коленкоровую подкладку, — и счастью моему не было границ: на своем месте был и красный пионерский галстук!

— До свидания, бабушка! — крикнул я и побежал через палисадник к выходу, застегивая портфель.

— Постой, куда же ты? — всплеснула руками Евдокия Семеновна. — Не успел опнуться и убегаешь. Я и разглядеть-то тебя как следует не успела, и расспросить. Побудь еще немного…

— Не могу! Лучше в другой раз, бабушка!

— Ах, ты господи!.. Ну, приходи в другой раз. Утречком. Маме-то привет передавай… Ах, ты господи!.. Подожди, я тебе хоть какой-нибудь гостинчик дам…

Бабушка Артамонова хотела было вернуться в дом за гостинчиком, но, видя, что я ждать ее не буду, суетливо начала шарить руками в складках своей широченной юбки, извлекла узелок носового платочка, развязала его, взяла оттуда несколько немецких монет и протянула их мне:

— На хоть мелочишко, — сказала она. — Купишь себе чего-нибудь…

Я уже был за оградой палисадника. Пришлось вернуться. Потом снова побежал. Евдокия Семеновна проводила меня долгим взглядом, пока я не скрылся за поворотом улицы.

Однако мои приключения на сегодняшний день не кончились. Проходя мимо сквера, где мы сидели с Тасей Серебренниковой, я увидел газетный киоск, к которому один за другим подходили военные и гражданские люди, покупали свежие газеты и молча отходили, разворачивая и просматривая их на ходу. Толкаемый любопытством, я тоже подошел к киоску. На витрине его лежали газеты и красочные журналы на немецком, литовском и русском языках. Мое внимание привлек журнал «Крокодил» с карикатурой на Сталина. «Прочитать бы, что они там брешут про нашего вождя», подумал я и вспомнил про бабушкины монеты, вытащил одну из них из кармана и протянул продавцу:

— Дайте, пожалуйста, мне русский «Крокодил».

Продавец отсчитала сдачи и подала мне вместе с журналом. Но едва только я хотел отойти от газетного киоска, как на мое плечо вдруг опустилась чья-то тяжелая ладонь. Я поднял голову и похолодел от ужаса: на меня в упор смотрел гитлеровский офицер в голубой высокой фуражке с белой кокардой.

— Здравствуй, мальчик! — на чистом русском языке произнес он и, взглянув на мой портфель, мягко спросил: — Ты кто такой?

От его спокойного и почти ласкового голоса кровь молоточками застучала в моих висках. «Теперь он обязательно посмотрит, что в портфеле, — мелькнула мысль. — Надо что-то придумать». Я был весь в черных лапах страха, но старался не подавать вида и не выдавать своего волнения.

— Здравствуйте, пан! — как можно вежливее ответил я и даже улыбнулся ему. — Я работаю на Рекивских торфяных заводах. И мама моя там работает.

— А здесь ты что делаешь?

— Хочу поступить в школу.

— В какую школу?

— Не знаю, пан. В какую примут. Я до войны окончил три класса. Знаю русский и литовский языки, умею читать, рисовать и играть на балалайке. Пойду в любую школу, лишь бы приняли.

— Вот как. И портфель приготовил для школы?

— Да, пан. Там у меня школьные принадлежности и альбом с фотографиями.

— Фотографиями? А что за фотографии?

— Да всякие, семейные — с меня и моих родителей.

— Интересно. Ты можешь их мне показать?

— Конечно, пан. Для того я их и принес, чтобы смотреть.

— Ну, тогда идем, присядем где-нибудь. Может быть, в летний садик? — он показал кивком головы на сквер, где мы сидели с Тасей Серебренниковой. Я пожал плечами:

— Как хотите, пан.

— А ты не боишься меня?

— Нет.

— Молодец. Ну, тогда идем.

Мы пришли в летний сад и сели на ту лавочку, где я только что сидел с Тасей.

— Тебе нравится «Крокодил»? — спросил офицер и протянул руку, чтобы взять у меня журнал.

— Ага. Люблю картинки смотреть…

В моей голове путались мысли. Я не мог ясно оценить обстановку, но предчувствие подсказывало, что сейчас произойдет нечто ужасное, от которого не открутишься. За садовыми деревьями виднелись низина и кусты. «Может быть, дать деру туда? — подумал я. — Там, наверное, речка протекает. Побегу по ней, и никакая собака не найдет…»

Но тут же какой-то внутренний голос возразил: «Собака не найдет, а пуля догонит. Как только побегу, немец вытащит пистолет и пристрелит меня. Что ему составляет? Нет, нет, лучше уж никуда не бежать. Будь что будет! Двум смертям не бывать, а одной не миновать!»

Между тем, гитлеровец повертел в руках «Крокодил», полистал его с серьезным видом, потом спокойно сказал:

— Ну что ж, показывай свои фотографии.

Словно бросаясь головой в пропасть, я решительно щелкнул замком, раскрыл портфель и, как будто меня кто-то толкнул под руку, неожиданно вывалил на лавку все его содержимое, кроме галстука, оставшегося за подкладкой. Чего здесь только не было! Замызганные ученические тетради, альбом для рисования, компас, рогатка из красной ольхи, перочинный ножичек с расколотым черенком, книга Жюль Верна «Таинственный остров» и еще какие-то мальчишечьи безделушки. Брякнулся на скамейку и деревянный пенал с переводной картинкой на выдвижной лакированной крышке. Со скамейки он слетел на землю и раскрылся, выбросив на дорожку огрызки разноцветных карандашей, голубенькую ручку с пером и резинку-стирашку.

Я торопливо бросился собирать разбросанные вещи и складывать их на место: задвинул пенал и положил его обратно в портфель, туда же засунул раскрывшиеся тетрадки, книгу и все остальные безделушки. Альбом для рисования подал офицеру, не спускавшему с меня и содержимого моего портфеля внимательных глаз. Он раскрыл альбом — там действительно были семейные фотографии.

— Это мой дедушка… А это бабушка, — с увлечением начал объяснять я, тыча черным от торфяной грязи пальцем в глянцевый квадратик фотографии.

— Ну, а где сейчас твой дедушка? — спросил гитлеровец.

— Нет его, бык заколол, — невозмутимо ответил я, что было и на самом деле.

— Это как же так заколол? — недоверчиво закачал головой немец.

— Обыкновенно. Бешеный, говорят, был тот бык.

— А бабушка твоя где?

— Грозой убило, — соврал я, тяжело вздохнув.

— А папа?

— Помер… еще до войны, — тоже соврал.

— Ну, а сестры, братья, дядя есть у тебя?

— Нет никого, — врал я напропалую, мотая головой.

— Значит, ты сирота?

— Нет, мама у меня работает на Рекивских торфяных заводах.

— Ах, да! Мама у тебя еще есть…

Посмотрев альбом с фотографиями и подробно расспросив о моих родителях и всех предках, офицер вдруг предложил мне поступить в немецкую военную школу, где на меня наденут такую же красивую форму, как у него, будут отлично кормить и жить я буду в чистом помещении, а не в клопином бараке, как сейчас.

— Согласен? — спросил он, внимательно глядя на меня.

— Еще бы! Конечно, согласен! — ответил я с дрожью в голосе, которая чем была вызвана, он, вероятно, не понял: страхом или радостным волнением, но решил, что волнением, так как я тут же подтвердил свое желание восклицанием: — Вот было бы здорово! Примите меня в вашу школу, пан!

— Ну, и отлично. Тогда идем со мной, мальчик. Я отведу тебя в эту школу.

— Прямо сейчас?

— Конечно.

— А как же мама?

— Что мама? — насторожился фашист.

— Мне надо предупредить маму, а то она потеряет меня и будет волноваться. Она у меня такая… И еще… — тут я замялся.

— Ну, что еще? — пронзительно взглянул на меня гитлеровский офицер, точно почуяв детскую хитрость.

— …Еще, еще у меня есть друзья, пан. Они тоже хотели бы поступить в военную школу… Можно и им?..

У гитлеровца просияли глаза:

— Конечно, можно! — воскликнул он и, немного поразмыслив, сказал: — Тогда вот что: иди сейчас к своей маме и вербуй как можно больше ребят в нашу школу. Постой, а как тебя зовут?

— Вова.

— А фамилия?

— Сидоров! — выпалил я, не задумываясь.

— Ну, так вот, Вова Сидоров, приходи завтра со своими друзьями в этот летний садик к четырем часам. Я здесь буду вас ждать.

— Хорошо, пан! — сказал я, изображая радостную физиономию и, словно сгорая от нетерпения скорее поступить в немецкую военную школу, торопливо засунул в портфель возвращенный мне альбом с фотографиями и спросил: — Можно идти?

— Иди. Только не забудь: завтра к четырем часам на этом месте. Не пойдут твои друзья — приходи один.

— Придем все! Ждите! — ликуя, крикнул я и побежал, свернул в ближайший переулок, потом в другой, пересек какую-то улицу и вскоре оказался на окраине города, где начинался пригород Рекива. Далее дорога шла на торфяные предприятия.

Напряжение спало с меня, и я рассмеялся счастливым смехом: «Ну, и дурак же этот фриц! — мысленно торжествовал я. — Поверил! Так я и пришел к тебе завтра — жди Вову Сидорова и его друзей! Нужна нам ваша фрицевская школа, как собаке пятая нога. Наши бьют вас в хвост и в гриву — вот вы и вербуете в свою армию кого попало. Не выйдет! …Э, да я же забыл сделать самое главное, за чем пришел в Шяуляй! — вдруг хлопнул я себя ладонью по лбу и остановился. Из-за этого проклятого фрица я забыл зайти к своим литовским друзьям Кужелисам. Что же мне мама скажет?! Надо немедленно возвращаться назад…»

И я возвратился.

Я шел на конспиративную явочную квартиру антифашистского комитета, который назывался «Штабом четырех А», — улица Жемои, № 6. Увидев знакомый дом, оглянулся: не следит ли кто-нибудь за мною? Сзади шла какая-то женщина, и я прошел мимо дома Кужелиса, внимательно вглядываясь в его окна: в них не видно было никаких признаков жизни. И весь дом казался заброшенным, безмолвным, словно в нем все обитатели вымерли. На самом деле, живы ли они?

Я повернулся и повторил свою прогулку, потом еще раз и еще, пока окончательно не убедился, что за мной никто не следит. Открыл знакомую калитку и быстро проскочил в нее. Забежал в открытые сенцы, заглянул в закуток: козы Зюли там не было. Меня охватила тревога: где же коза? Что с ней могло случиться? Может быть, немцы ее пристрелили, когда Анеля Бенедиктовна ходила с ней в разведку? Может, и хозяев нет в живых?.. Едва только подумал об этом, как открылась дверь и послышался голос самой Анели Бенедиктовны:

— Кто здесь шаборшит в сенцах? — проворчала она, но, увидев мою улыбающуюся физиономию, слабо ойкнула, засуетилась, выбежала на улицу, огляделась вокруг, вернулась, прикрыла за собой двери и только после этого заговорила:

— Владукас!.. Мальчик мой! Ты ли это?.. Ну, проходи, проходи в комнату.

Я вошел и никого больше не увидел.

— А где дедушка и тетя Казя? — спросил я.

— Потом про дедушку и тетю Казю, — ответила Анеля Бенедиктовна. — Они живы и здоровы. Рассказывай, откуда ты появился. Где мама?.. А я пока буду готовить на стол. Садись и рассказывай.

И она, как бывало раньше, занялась кухней, а я повел свой печальный рассказ о всех пережитых страданиях и приключениях, которые произошли со мной и мамой за последние три с половиной месяца. Как и в первый день нашей встречи, слушая меня, Анеля Бенедиктовна качала головой и краешком цветастого фартука вытирала на морщинистых щеках слезы.

— Бедный мальчик, бедный мальчик!.. — приговаривала она, вздыхая. — Чего ты только не натерпелся… И все такой же веселенький.

Я рассказал ей и про приключения сегодняшнего дня, чем заставил ее немало поволноваться и посмеяться над тем, как ловко я провел немецкого офицера, вербовавшего меня. Не умолчал и про пионерский галстук. Раскрыв портфель, вытащил его из-под подкладки. Накинул его на шею.

— Ну, как? — спросил Анелю Бенедиктовну, выпячивая грудь.

Старушка бросилась закрывать двери на крючок.

— Спрячь, спрячь его скорее! — замахала она руками. — Упаси бог, если его увидит кто, — обоих нас повесят на этом галстуке. Спрячь его.

Я аккуратно сложил треугольный лоскутик ярко-красного кумача до размера ладони и засунул на прежнее место, за прорванную подкладку школьного портфельчика, Анеля Бенедиктовна тут же зашила дырку, строго-настрого наказав мне не вытаскивать его оттуда.

После обеда мы посмотрели альбом с фотографиями, и я снова спросил про дедушку и тетю Казю.

— Они скрываются в деревне, — ответила Анеля Бенедиктовна и, помолчав немного, добавила, — нас кто-то предал. В городе арестовывали всех по малейшему подозрению. Когда и вас с мамой арестовали, мы подумали, что ты не выдержишь пыток и укажешь наш адрес. Поэтому решили заблаговременно уйти в деревню. А я, как видишь, на твое счастье, приехала проверить квартиру. Но теперь нам всем можно возвращаться домой.

— А коза Зюля где?

— Тоже в деревне, кормит нас молочком.

— А про русских партизан вы ничего не слышали? Жив ли кто-нибудь из них?

— Не знаю, Владукас. После того, как вас арестовали, мы потеряли с ними связь.

— А я видел в тюрьме дядю Колю Власова, того самого раненого летчика, который лежал в школе у моего хозяина.

— Что ты говоришь?! — удивленно воскликнула Анеля, расширив глаза. — Неужели?!

Я рассказал ей, как это произошло. Внимательно выслушав меня, она несколько минут сидела задумавшись, не проронив ни слова.

— Неужели Екубауцкас предатель? — наконец тихо произнесла она, погруженная в свои мысли. — А мы ведь считали, что русских партизан выследил Пятрас Расткаускас…

— А кто такой Пятрас Расткаускас? — спросил я. — Мне что-то знакома эта фамилия.

— Да не мог ты его знать, Владукас, — возразила Анеля Бенедиктовна. — Это тайный агент немецкого гестапо из Подубисской полиции.

— Нет, кажется, знаю, — настаиваю я. — Постойте, постойте, а по званию он случайно не «шуцман»?

— Да, он старший вахмистр. Откуда тебе известно? — удивилась старушка.

— Ну, так я и знал! Слово «шуцман» в переводе на немецкий язык означает «старший вахмистр», а в переводе на литовский — «человек-дерьмо», поэтому я и запомнил его! Это он арестовал нас с мамой, а меня чуть не пристрелил в амбаре. У нас сохранилась опись наших вещей, сделанная при аресте, которую подписали моя мама, хозяин Каваляускас Йонас и этот «шуцман» Подубисского полицейского пункта Пятрас Расткаускас…

Опять задумалась Анеля Бенедиктовна.

— Это очень важные сведения, Владукас, — сказала она после некоторого молчания. — Тут есть какая-то связь между Екубауцкасом, Расткаускасом и другом учительницы Рудельпом. И связь между арестом партизан и вашим. Разобраться нужно. А пока давай укладываться спать. Уже поздно. Я постелю тебе в комнате Кази. Завтра в первой половине дня ты должен появиться в лагере. Здесь оставаться тебе опасно.

И она ушла стелить постель.

Спал я эту ночь крепко и сладко, как давно уже не приходилось. Кровососущие насекомые не потревожили моего сна. А утром встал, умылся, еще раз наелся до отвала и, попрощавшись с доброй Анелей Бенедиктовной, отправился в свой лагерь, на Бачунайский торфяной завод. Через плечо я нес небольшой мешочек с продуктами, который направила мне бабушка Анеля, а в руках — заветный портфельчик.

Обратный путь в лагерь меня не пугал. Дорога на Торфяную каторгу всегда всем открыта: милости просим! Поэтому стоит ли опасаться патрулей?! Кроме того, у меня имелись две справки: одна свидетельствовала о том, что я работаю на торфяных предприятиях, а другая — направление в Шяуляйскую поликлинику по глазным болезням.

Утро выдалось ясное, безоблачное. Под высоким голубым сводом неба летали ранние птицы. По низинам пригорода Зокняй белыми волнами клубился туман. Возвышенные места и одиноко стоящие кое-где деревья выступали из него круглыми зелеными островками, а вдали, сквозь золотистый предрассветный полумрак, на сияющем фоне зари, мягкими контурами вырисовывались торфяные поля.

Пылающий зарею восток с каждым мгновением становился все ярче, и вдруг целый сноп золотых лучей брызнул и побежал по мокрой, росистой траве, озаряя красивые, точно игрушечные, домики с верандами, балконами и мезонинами старого литовского пригорода. Мои босые ноги погружались по щиколотку в прохладную дорожную пыль, лежавшую мягким, плотным слоем.

Как всегда, оставаясь наедине с самим собой, я любил мечтать. Вначале представил себе, как сегодня в четыре часа в летнем садике у костела меня будет ждать фашистский офицер и не дождется. Вот взбесится, когда узнает, что провел его за нос!.. А что если он начнет искать меня?.. Ну, и пусть попробует: Сидоровых на Рекивских предприятиях, наверное, вообще нет, а Вов — полно, как клопов!.. Пусть попробует найти!..

Мои мысли прервал паровозный гудок, и я понял, что уже дошел до того места, где шоссе Шяуляй — Рекиве пересекает одноколейная железная дорога, и моя фантазия разыгралась в другом направлении. Я представил себе, что только что подложил мину под рельсу. Что сейчас будет! Раздастся сильный взрыв, и длинный эшелон переломится пополам. Вагоны, груженные немецкими солдатами и боеприпасами, поднимутся на языках пламени в воздух, потом медленно будут падать вниз, разваливаясь на куски. Вслед за взрывом завоет сирена. На шоссе появятся немецкие мотоциклисты. Надо бежать…

Детское воображение настолько ярко и живо нарисовало эту картину, что я и на самом деле ускорил шаги, словно уходил от преследования, и совершенно не заметил, как откуда-то вывернулся патрульный полицейский и схватил меня за ворот рубахи:

— Стой! Ты куда это несешься?.. От кого удираешь? — прогудел он по-литовски над самым моим ухом.

Я оторопел:

— Ни от кого не удираю, дяденька.

И превратился снова в робкого, забитого холуенка, каким меня сделала война.

— Как это не удираешь? — продолжал допытывать меня полицейский.

— Я просто тороплюсь, дяденька.

— Куда торопишься?

— В лагерь.

— В лагерь? А что тебе там надо? Там ведь русские.

— Я тоже русский, дяденька.

— Врешь! Какой же ты русский?

— А кто же я по-вашему?

— Жиденок — вот кто! По разговору видно. Настоящий жиденок!.. И бежишь ты из Шяуляйской каторжной тюрьмы. Меня не проведешь…

Судьба сыграла со мной злую шутку. Меня подвело русское произношение, когда я говорил по-литовски. Я опять попал в переплет. Буквально несколько дней назад немцы расстреляли большую группу заключенных Шяуляйской каторжной тюрьмы и объявили их бежавшими из-под ареста, и теперь на всех дорогах полицейские ловили случайных прохожих и под видом бежавших заключенных отправляли в Восточную Пруссию на тяжелые оборонительные работы. Этой участи теперь подвергался и я.

— Да русский же я, дяденька, русский… В бараках у озера живу. А мама моя на Бачунайском торфяном заводе работает. Справку могу показать.

— А ну, покажи, что за справка?

— Как же я покажу, если вы меня держите?

— А тебя надо крепко держать, паршивый лягушонок, — окрысился полицейский, но все-таки отпустил ворот. Я достал из кармана штанов сложенный вчетверо листок и подал ему. Полицейский развернул его, прочитал и сказал удивленно:

— Если ты эвакуированный русский, как написано в этой справке, то откуда знаешь литовский язык?

— Научился потому что, дяденька. Батрачил у одного литовского помещика и научился. Сейчас как раз иду от него. Вот и гостинец несу маме, — кивнул на висевшую через плечо сумку с продуктами.

— А в портфеле что?

— Школьные принадлежности. Я поступаю учиться в немецкую военную школу, что находится в Шяуляе возле костела. Знаете ее? Вот и документ имею. — Я вытащил из другого кармана свое удостоверение личности на немецком языке — «Аусвайс» — с красной печатью областного фашистского комиссара, которое и мне, и маме выдали при выходе из тюрьмы. (Этот фашистский паспорт хранится у меня до сих пор.)

Полицейский повертел его в руках и ничего не понял, но красная фашистская печать с изображением орла со свастикой в когтях произвела на него впечатление: он сделался вдруг вежливым, вернул мне тот и другой документы.

— Откуда мне знать, что ты русский. Ведь на лбу у тебя не написано… Ты хотя бы слово сказал по-русски.

— Пожалуйста, сколько угодно, дяденька! Могу даже русскую песенку спеть. Желаете?

— Валяй! — мотнул головой белорукавник, поправляя на плече винтовку, а я на мотив «Гоп со смыком» запел:

На лице полицая появилась блаженная улыбка, он сказал:

— Правда, я не понимаю слов, но теперь для меня вполне ясно, что ты русский. Можешь идти.

Однако, когда я отошел от него уже на порядочное расстояние, ему вдруг показалось, что русскую песенку может выучить любой, и он решил еще раз проверить:

— Мальчик! — окликнул он меня.

Я обернулся:

— Что, дяденька?

— Скажи еще что-нибудь по-русски.

Я понял, что он ничего не понимает, и в моей душе звякнула какая-то веселая озорная струнка, знакомая мне из довоенного детства. Мне захотелось поиздеваться над полицейским и отомстить ему за то, что он прервал мою красивую мечту.

— Гад ты, ползучий! — крикнул я ему во весь дух. — Чтоб тебе провалиться в болоте!.. Все равно скоро придут наши и рассчитаются с тобой, паскуда ты пузатая…

Я что-то еще ему кричал, а полицейский в ответ удовлетворенно кивал мне головой: да, мол, правильно, — это настоящая русская речь. Теперь я окончательно убедился, что ты русский мальчик.

Мы дружески помахали друг другу рукой и расстались. Поправив на плече винтовку, он зашагал своей дорогой, я — своей.

Наконец показались торфяные разработки Бачунайского предприятия. По всему полю, как муравьи, копошились люди, добывая торфяную массу под палящими лучами солнца: они поднимали ее из глубин болота и складывали на полотно элеватора. Так весь день в поте лица. Особенно трудно приходилось тем женщинам, которые стояли в холодной жиже в низу черного карьера. Издали видны были только их белые и цветастые косынки, которыми они прикрывали головы от солнца. На ступеньку выше, но тоже в грязи, и еще выше, до самого верха карьера, где начинается твердый грунт, — на каждом уступе, как на лестнице, расставлены работницы. Словно засосанные трясиной, не разгибая спины, с утра до вечера они лопатами бросали на транспортер холодную черную массу, которая бесконечной лентой вылезала из болотных недр наверх и попадала под пресс. Из-под пресса с грохотом вылетали рыжеватые кирпичи и поступали на другой транспортер, уходящий на торфяное поле, где их складывали пирамидами для просушки. Эта механическая торфодобывающая машина всегда напоминала мне чудовище из какой-то страшной сказки, которую я слышал до войны от своей бабушки: впереди — прожорливая голова, она гигантским черным языком подхватывает болотное месиво и отправляет к себе в разинутую пасть. А сзади у этого чудовища — рыжий хвост, которым оно разбрасывает по полю свои опорожнения. «А что, если в твою глотку сунуть какой-нибудь камень?.. Или лучше вот эту железку… Может, подавишься?..» — подумал я и подобрал на дороге железяку, похожую на сплющенную трость. Свернул к элеваторной установке. Посмотрел, как работает пресс. Прошелся вдоль ползущего транспортера. Постоял на кромке пустого карьера. И снова, как ни в чем не бывало, пошел вдоль транспортера, размахивая тростью, которая все больше стала напоминать мне саблю, ту, которую до войны я видел у дяди Феди. Представив себя на коне, я удачно сбил ею несколько болотных растений. К женщинам, работающим в карьерах, приходили часто из лагеря их маленькие дети, поэтому и я не вызывал ни у кого подозрений. «А интересно, подавится чудовище этой железкой или нет?» — подзуживал меня какой-то бесенок, и в конце концов я не выдержал искушения: когда подвернулся удобный момент, сунул свою «саблю» в торфяную массу по ходу движения ленточного транспортера в пресс. «Теперь надо тикать отсюда!» — мелькнула трусливая мысль, но война меня уже научила не поддаваться инстинкту. Я продолжал идти медленным шагом, как ни в чем не бывало. «Подавится… Не подавится… Подавится… Не подавится…», — играл со мной в гадалки бесенок, и вдруг сзади раздался оглушительный треск. Подавился! Мою «саблю» затянуло в ножи пресса, заело между контрножами, и элеватор остановился, выйдя из строя на долгие часы. В это время я был уже далеко. Оглянувшись назад, увидел, как из карьера выходили женщины, и на элеваторе поднялась суматоха, сбегались люди. Сердце мое радостно колотилось: сегодня Гитлер недосчитается нескольких вагонов топлива! Хоть бы он околел от холода…

Взбодренный этим происшествием, я снова вышел на дорогу и, чеканя по пыли голыми пятками, запел песню, которую знал еще с детства:

А вот и озеро Рекивос! Словно громадное зеркало, оно отражало черные бараки концлагеря с колючей проволокой и сине-голубое небо с мирно плывущими облаками.

Возле чахлого кустика я сбросил с плеч свою нетяжелую ношу, быстро снял рубашку, штаны и, измерив взглядом голубизну озера, осторожно влез в воду, где отражалась колючая проволока, и вдруг, забыв все на свете, с размаху шлепнулся о сверкающее «зеркало», разбивая его вдребезги. Холодная вода наполнила тело блаженством. Громко отфыркиваясь, я поплыл звонкими саженками к «сине-голубому небу». Прозрачная вода кипела вокруг моего загоревшего тела и поднималась алмазными фонтанчиками ослепительных брызг. По лицу скользили солнечные зайчики. Я счастливо улыбался плывущим впереди облакам…

А вечером, когда все возвратились с работы, я встретился с мамой, отдал ей гостинец бабушки Кужелис и рассказал о своем путешествии в Шяуляй.

— Горе ты мое луковое!.. Всегда с тобой что-нибудь да приключится, — ласково сказала мне мама, когда я закончил рассказ. На тревожном лице ее блестели слезы. Как всегда, она достала из кармана носовой платочек и вытерла их.

Близился час освобождения Литвы.

В северо-западном направлении, на Паневежис и Шяуляй, двигались войска 1-го Прибалтийского фронта: 6-я, 43-я и 39-я гвардейские армии. Подавляя на своем пути сопротивление оккупантов, они заняли сильно укрепленный пункт Дрисвяты, а 10 июля — важный магистральный узел Утену, перерезав таким образом магистраль Даугавпилс — Вильнюс. Это, в свою очередь, обеспечило наступление войскам 3-го Белорусского фронта и дало им возможность 13 июля освободить столицу Литвы — Вильнюс. Красная Армия вступила на литовскую землю. Долгожданный час нашего освобождения пробил!

Разгорелись крупные сражения, которые вошли в историю Великой Отечественной войны под названием «Шяуляйская наступательная операция». Они длились полтора месяца — со второй половины июля и почти весь август. В ходе их 22 июля были освобождены Купишкис и Паневежис. А вечером 27 июля 3-й гвардейский механизированный корпус вместе с 51-й армией после ожесточенных боев вошли в Шяуляй. В ту ночь Москва салютовала в честь этой победы 24 орудийными залпами.

Отличившейся в боях 7-й Краснознаменной механизированной бригаде 3-го Сталинградского механизированного корпуса было присвоено звание Шяуляйской.

Но с освобождением Шяуляя наступательная операция не закончилась. Захватив этот город, Советская Армия вышла к подступам Восточной Пруссии и Рижского побережья, перерезав основные сухопутные коммуникации группы армий «Север», действующей в Прибалтике. Поэтому фашисты неоднократно пытались контратаковать, стремясь занять город обратно. В результате бои за Шяуляй продолжались почти весь август.

Бачунайские каторжные торфяники, где находился наш концлагерь, неожиданно попали в прифронтовую полосу. Однако приказа об эвакуации заключенные не получили. Их по-прежнему гоняли на работу. Мы же, ребятишки, прятались на чердаке пятого барака, где было наше постоянное сборище. Но однажды к нам залез незнакомый полицейский, каждого внимательно прощупал глазами и остановился на мне:

— Ты Вова Сидоров? — спросил он, тыча в меня указательным пальцем.

Я обомлел: так я назвался только фашистскому офицеру, который вербовал меня в военную школу. Видимо, он выследил меня при помощи какого-то полицейского. Что делать?

— Нет, я не Вова Сидоров — я Владукас Котиков. Если не верите, то можете спросить у ребят. Могу и «Аусвайс» показать, — ответил я, сдерживая паническую дрожь.

Полицейский улыбнулся:

— Вот ты-то мне и нужен! А ну, слезай с чердака!.. А вы, — обратился он к остальным ребятам, — чтобы завтра же явились на работу…

Я слез с чердака, считая себя обреченным. Полицейский отвел меня в сторону и, кивнув мне головой, сказал:

— Привет от Кужелисов!

Я не верил своим ушам: привет от них мне мог передать только друг.

— Значит, вы не полицейский? — спросил я.

— Значит, нет, — ответил он. — Павилас Стасевич просил разыскать тебя или твою маму — женщину с синими веснушками — и передать, чтобы вы немедленно покинули лагерь и бежали в лесные болота. Немцы собираются расстрелять всех заключенных вашего лагеря, а трупы сжечь, чтобы не осталось никаких следов. Передай это всем, кому можно. Понял? А теперь прощай. Мне нельзя здесь долго задерживаться…

И он ушел, оставив меня одного в смятении и страхе.

А вечером, когда мама пришла с работы, я передал ей этот разговор с незнакомым «полицейским». Его слова вскоре подтвердились: к лагерю подвозились какие-то бочки. Появилась немецкая охрана, заменив литовскую полицию. Расставлялись пулеметы на каждой тропинке, ведущей в лес. В лагере росло беспокойство. Теперь уже многие знали, что нас не будут эвакуировать — расстреляют в торфяных карьерах, а трупы обольют керосином и сожгут. Мы оказались в смертельной западне. Географическое положение лагеря было таково, что немцы даже предположить не смогли, что кто-то может сбежать из него: кругом вода и непроходимые болота, а дорогой все простреливались.

Однако в июльскую тревожную ночь, когда над Шяуляем полыхало красное зарево пожаров и доносились оттуда взрывы и раскаты артиллерии, от которых вздрагивало, как в судорогах, торфяное болото, Бачунайский концлагерь опустел. Все его обитатели неслышно, как тени, прошли сквозь колючую проволоку и разбежались нехожеными тропинками по болотам, где каждая кочка и каждый кустик служил для них пристанищем. Удивительно, но ни одного выстрела не последовало по уходящим. Кто-то очень искусно организовал массовый побег заключенных из Бачунайского концлагеря. В свои четырнадцать лет я, казалось, был всеведущ, от меня трудно было что-то скрыть, но даже я не подозревал, что готовился такой побег. Не знаю, какую роль в нем сыграла моя мама, — она мне ничего не сказала.

Мы поодиночке и группами растворились в болотистых лесных зарослях. Попробуй разыщи теперь нас! Правда, если бы немцы немного подождали, то мы сами бы выползли из болот, как тараканы, гонимые голодом, сыростью и комарами. Но ждать ни дня, ни минуты не давала им стремительно наступавшая Красная Армия. Как видно, просчитались гитлеровцы с Бачунайским концлагерем: не успели никого ни расстрелять, ни угнать, ни утопить в болоте. Самим бы унести ноги!

Наша группа беглецов состояла из четырех семей, всего десять человек: я с мамой, тетя Зина Кругликова с дочерью, семья Слесаревых и сестры Таракановы. Выйдя из лагеря, мы перешли на другую сторону шоссе Шяуляй — Радвилишкис и, строго придерживаясь его, чтобы не заблудиться и не завязнуть в трясине, стали пробираться по направлению к Радвилишкис. Шли в глубоком молчании — только вода чавкала и хлюпала под ногами. Время от времени кто-нибудь оглядывался и подавал руку отстающему. Я держался за руку мамы. Шли в темноте, не разбирая дороги, иногда проваливаясь по колено в болотные ямы.

Неожиданно вышли на старое заброшенное кладбище. Выглянула из-за туч луна, и я увидел могилы с крестами и тяжелыми надгробными плитами, на которых стояли разные занятные фигурки ангелов, покойников и каких-то чудищ. Плиты лежали неровно, придавленные временем в землю одним краем больше, другим меньше. Поэтому издали они напоминали пиратские челны с болотными духами, будто плывшими по морским волнам в штормовую погоду.

Среди этой «веселой» компании мы и расположились. Кладбище находилось на пригорке, поэтому здесь было и суше, и гораздо удобнее, чем на болотных кочках.

Ночь стояла хмурая, душная. По небу ползли красноватые от пожаров тучи. Они роняли капли дождя, предвещая грозу. Наша одежда не могла защитить нас от дождя, и мы к утру промокли до нитки.

Утром мы вышли на болотистую низину к одинокому домику, похожему на кладбищенскую сторожку. Из его трубы курился дымок. Подошли поближе. Домик оказался жалкой лачугой. Крыша, покрытая ветхой, расползавшейся драницей, поросла зеленым мхом и прогнулась посредине, как седло. Возле окна росла рябина. Не было никакого сомнения в том, что здесь живет бедный литовский крестьянин-отшельник.

— Эй, вы! — раздался вдруг сзади нас чей-то громкий сердитый голос. — Что вы тут делаете?

Мы оглянулись. Перед нами, словно привидение из-под земли, вырос высокий светло-русый парень, в белых льняных подштанниках и такой же рубахе навыпуск. Он внимательно оглядывал нас.

— Постойте минутку, я сейчас открою, — уже миролюбиво сказал незнакомец, подошел к дому, дернул-за какую-то веревочку, укрытую от посторонних глаз, поднялась внутренняя щеколда, и дверь распахнулась: — Входите!

Женщины заколебались, испуганные странным видом этой лачуги и ее хозяина.

— Входите, входите! — подбодрил их парень. — Чего мокнуть под дождем? Я ведь давно уже вас заметил и догадался, кто вы такие. Не бойтесь, сюда немцы почти не заглядывают, и мы живем здесь с женой, как у Христа за пазухой. Проходите — просохнете и погреетесь немного…

Мы не заставили себя долго ждать. Один за другим вошли в темные сени, затем, повернув направо, попали в убогое жилище с низким черным потолком и земляным полом. Обстановки здесь не было никакой, если не считать самого необходимого домашнего имущества: стола, сколоченного из трех досок, длинной лавки, придвинутой к стене, нескольких самодельных табуреток и деревянной кровати, на которой навалено разноцветное тряпье. У передней стены печка с широкой плитой и лежанкой. В ней жарко горел сухой торф.

Нас встретила молодая хозяйка — маленькая; тоже блондинка, как хозяин. Она была беременная. Возле ее ног ползал карапуз. Мы познакомились. Звали хозяйку Праня Эйдентене, а ее мужа — Йонас Эйдентас. Это были бедные литовские крестьяне, загнанные нуждой и войной в этот забытый богом и людьми край, на крошечный клочок земли, отвоеванный у болота. Хозяин был настолько беден, что без всякого стеснения ходил в одном нижнем белье. Единственный костюм он берег для экстренных случаев, когда дела вынуждали его идти в деревню Лингаляй, где жил староста. Он не имел лошади, зато содержал корову, с которой должен был поставлять немцам не менее 30 килограммов масла или 400 литров молока. Кроме того, с каждого гектара неудобной земли он обязан был сдавать по пятнадцать килограммов свинины и весь урожай зерновых, оставляя небольшую норму на семена и пропитание семьи. А с каждой курицы-несушки Эйдентасы сдавали немцам не менее 50 яиц. Вот и не хватало Йонасу средств, чтобы купить себе рабочие штаны. Однако у него нашлось чем накормить и напоить уставших и измученных беглецов. Детям Праня налила по стакану молока и поровну разломила лепешку. Мы обогрелись и просушили одежду. Дальше оставаться здесь было опасно: недалеко проходила шоссейная дорога Шяуляй — Радвилишкис, по которой грохотали немецкие танки и машины. Каждую минуту одна из них могла случайно свернуть к одинокому домику на болоте. А может быть, в лагере уже начались поиски нас, тогда каждую такую лачугу проверят.

Мы собрались уходить, но хозяин лесного домика неожиданно задержал нас.

— Погодите, — сказал он, — вы все равно попадете к немцам, куда бы ни пошли, или увязнете в болотах. Я вас спрячу в одном местечке, если хотите…

К усадьбе Эйдентасов вплотную подступали заросли густого кустарника и березовая роща, где одно дерево подпирало другое. В этой дикой чащобе находилась замаскированная землянка, служившая Эйдентасам тайником и бомбоубежищем во время налетов авиации на проходящее рядом магистральное шоссе. Йонас отвел нас туда, и с этого дня мы стали жить там, ожидая прихода Красной Армии. Хозяева навещали нас и всякий раз приносили что-нибудь поесть. Мы понимали, что делятся с нами последним, и пробовали отказываться — они обижались. Кроме того, лето было в самом разгаре, и лес давал нам грибы и ягоды.

Помню тот особенно тревожный день, когда неожиданно все вокруг стихло: и птицы, и гул приближающегося боя. Воцарилась жуткая тишина. Потом вдруг послышался какой-то необычной силы глухой звук, потрясший воздух и землю. Это было не грохотом артиллерийской канонады, который мы за время войны научились хорошо различать и даже точно определять, на каком расстоянии от нас падают снаряды. Не было это и гудением далеких бомбардировщиков. Подземный гул словно шел из глубины болотных недр. Казалось, что там бурлила огромная вулканическая масса, которая вот-вот со страшной силой вырвется наружу и затопит весь мир огненной лавой.

В землянку прибежал Йонас и взволнованно сообщил:

— На шоссе — русские танки!

— Не может быть! — обрадовались мы, еще не веря в такое счастье, хотя ждали теперь его каждый час, каждую минуту — днем и ночью.

— А откуда ты узнал, что они русские? — спросил рассудительный дядя Ваня, поправляя на топчане свою деревянную ногу. — Красные звезды видел на них?

— Нет, звезд не видел, — покачал головой Йонас.

— Ну, тогда почему ты заключил, что они русские? А может, немецкие?

— Нет, только не немецкие. Немецкие танки двигались бы из Восточной Пруссии в сторону Шяуляя, а эти, наоборот, движутся из Шяуляя в сторону Радвилишкис, то есть в Восточную Пруссию.

— Но может быть, это отступающие немецкие части?

— Нет, это не немецкие танки, — твердил свое Йонас. — Вид у них не такой.

— Ну, вид еще ничего не значит, — сказал дядя Ваня. — Надо бы проверить: наши они или немецкие. Кто пойдет в разведку?

— Я, — отозвалась тетя Зина Кругликова.

— Тебе нельзя.

— Почему?

— Вдруг что случится — дочь сиротой оставишь. Пойдет самая трусливая из наших женщин — моя жена. Ну, как, Евдокия, пойдешь? — обратился он к своей супруге полушутя, полусерьезно.

— Пойду! — ответила она с такой смелой решительностью, что все рассмеялись.

Так от нашей компании была послана в разведку Евдокия.

Но едва только Евдокия Слесарева вылезла из своего укрытия, как перед ней появился солдат невысокого роста с автоматом в руках, в серой шинели и с красной, рубиновой звездочкой на пилотке.

— Стой! — крикнул он по-русски.

Евдокия со страху как пуля шмыгнула назад в кусты и притаилась там. Солдат видит, что от него прячется женщина, миролюбиво заговорил с ней:

— Ну, чего испужалась? Выходи!.. Мы же русские!..

Не дышит Евдокия. Не верит. Притаилась в густых зарослях кустарника и ни в какую не хочет оттуда вылезать. Потом все-таки осторожно раздвинула ветки и поглядела на солдата. Увидев на нем черные погоны, обомлела от страха. «Предатель-власовец обрядился в русскую шинель! И даже звездочку на себя нацепил, паразит!» — подумала она. Инстинкт ей подсказал, что «ряженого врага» нужно как-нибудь отвести от убежища, где скрывались ее муж, дочь и товарищи по несчастью, но она не могла сделать и шагу, не рискуя обнаружить себя. Между тем, солдат продолжал уговаривать:

— Да выходи же ты!.. Ну, посуди сама, если бы я был немец, то давно бы из этого автомата пристрелил тебя, как курицу… Красный я! Или ты боишься красных?..

Ветки шевельнулись.

— Какой же ты красный, — подала голос Евдокия, — если у тебя на плечах черные погоны?

Солдат рассмеялся:

— Вот дура баба! В Советских Вооруженных Силах погоны введены с шестого января прошлого года. Ясно тебе?

— Откуда мне знать, — огрызнулась из кустов Евдокия.

— Так ты разуй глаза! Немца от русского не можешь отличить?

— А ты не больно-то ори на меня! — повысила голос Евдокия, но все еще не решалась выйти из своего укрытия. — Власовцы тоже русские, а хуже немцев…

Вскоре их мирные переговоры стали переходить в перебранку, которую мы с дядей Ваней дословно слышали, притаившись невдалеке, за кустами. Наконец дядя Ваня не выдержал: припадая на деревянную култышку, он, как лесной медведь, вылез из чащобы. В это время к месту перебранки подошли и другие красноармейцы. Послышались веселые возгласы и смех, такие родные, такие простодушные, что сразу стало ясно: это наши! Свои! Русские! Женщины тут же выскочили из своего тайного бомбоубежища. Вылетели пулей Нелька, Нинка — мои сверстницы, и я. Как черепаха, выползла из чащобы и Евдокия Слесарева. Сколько тут было ликующей радости, крепких объятий, жарких поцелуев, счастливых слез! Описать невозможно. Я с разбегу бросился на шею к первому же красноармейцу, как к родному отцу, прижался своим лицом к его колючей щеке. Тетя Зина Кругликова целовала какого-то солдата, приговаривая: «Родненькие вы наши!.. Освободители!.. Пришли наконец!..» Счастливые слезы лились из глаз моей мамы, росинками капали с подбородка на землю. Она не вытирала их, впервые в жизни забыв про свой носовой платочек, с которым никогда не разлучалась. Грузная Евдокия Слесарева повисла на шее маленького солдата с черными погонами, с которым только что бранилась. Она тоже сквозь слезы причитала: «Родненький мой… А я-то думала… Гы-ыы!..» Один дядя Ваня, всегда спокойный и уравновешенный, и на этот раз не изменил себе. Опершись на деревянную ногу, он, как ни в чем не бывало, свертывал цигарку из солдатского табачка, которым его угостили. Однако и у него от волнения дрожали пальцы. Я носился среди военных как метеор, знакомясь со всеми.

В березовой роще, рядом с усадьбой Эйдентасов, расположилась целая войсковая часть. Дымили полевые кухни. Натягивались палатки. Разводились костры. Березняк наполнился родными русскими голосами. Словно в развороченном муравейнике, все двигались, суетились, хлопотали. И всюду я старался сунуть свой нос. Везде меня радушно встречали, кормили до отвала, преподносили разные подарки из трофейного имущества. Среди подаренных мне вещей оказались, например, новенькие ботинки на высоких каблуках, которые не поймешь, женские они или мужские; немецкий кинжал с широким лезвием, губная гармошка, солдатский котелок, складные ложка с вилкой, полевой бинокль с треснутым стеклом и другие драгоценные для меня вещи. Военный повар, с которым у меня завязалась особая дружба, подарил мне пробитую пулей солдатскую пилотку с красной, рубиновой звездочкой. За это я помогал ему чистить картошку, приносил воду и хворост для растопки походной полевой кухни. Никогда я не ходил таким сытым и довольным, как теперь. Никогда так весело не проводил время. Небывалое счастье обрушилось на меня.

Мелкие трофейные подарки складывал в свой заветный школьный портфель, из которого в первый же день освобождения вытащил пионерский галстук и повязал его на шею. Дядя Ваня, тетя Зина, тетя Лиза, Нелька и Нина — все удивились красному галстуку. Откуда он взялся у меня? Никто не верил, что я привез его из Дятькова и все годы фашистской оккупации хранил за подкладкой старого школьного портфеля. Даже мама, считавшая меня довольно легкомысленным ребенком, сомнительно покачала головой, потом нежно улыбнулась мне и заплакала:

— Боже мой! — сказала она. — А если бы его немцы нашли?.. Ведь твой портфельчик где только не бывал…

— Где ты взял красный галстук? — спрашивали меня бойцы, удивляясь.

— Из России привез! Он и в концлагере со мной побывал, и в газокамере… А когда я сидел в Шяуляйской каторжной тюрьме, то он целых полгода хранился за подкладкой в моем школьном портфеле…

— Постой, пацан, а за что ты сидел в Шяуляйской каторжной тюрьме?

— За связь с партизанами.

— И живой остался?

— Как видите.

— Кто же тебя освободил из тюрьмы?

— Немцы. Только они не освободили, а перевели в Бачунайский концлагерь, на каторжные торфяные работы, с гарантией жизни до 31 июля. Мы оттуда сбежали…

Бойцы все теснее обступали меня, заинтересованные моей столь необычной биографией, засыпали вопросами, и разговор постепенно переходил в печальный рассказ о том, как я, моя мама и другие русские беженцы жили при немцах. О том, как гитлеровцы при отступлении сожгли нашу родину, а всех жителей согнали на станцию и повезли в закрытых вагонах на германскую каторгу. О том, как я уже трижды бежал из концлагеря и был батраком у литовского крестьянина Каваляускаса Йонаса…

До этого места рассказа бойцы слушали молча, сурово нахмурив брови и подавляя вздохи. Некоторые тихонько скручивали цигарки, стараясь, однако, не пропустить ни единого слова. Тишина вокруг стояла такая, что слышно было, как потрескивает костер и шелестят листья на верхушках берез.

Когда же я начал рассказывать о своей батрацкой жизни у Каваляускасов, наступило оживление. А история о том, как я разогнал хозяйских овец и порвал портрет Гитлера в школе, вызвала такой бурный смех, что вся лесная полянка грохотала.

Потом снова воцарилась тишина: я рассказывал о жизни литовских школьников, о Стасе Минкуте, батрачке Онуте, о русских партизанах и о раненом летчике Николае Власове, наконец, поведал им о паняле учительнице, о том, как она ни за что ни про что залепила мне пощечину, а затем донесла на нас с мамой в полицию…

В этом месте рассказа один боец не выдержал, выкрикнул:

— Вот гадина!.. Товарищ лейтенант, разрешите мне с мальчонком съездить в это имение и расстрелять предательницу.

Перетянутый блестящими желтыми ремнями, стройный высокий офицер с двумя звездочками на погонах, чем-то очень похожий на командира русского партизанского отряда, спросил у меня:

— Где она живет?

— В деревне Битенай, в тридцати километрах от Шяуляя.

— На карте можешь показать?

— Не знаю.

— Ну, тогда давай поищем вместе…

Лейтенант раскрыл планшет с целлулоидовой перегородкой, вытащил оттуда карту и подозвал меня к себе.

— Смотри, вот здесь Шяуляй, — показал он мизинцем. — А вот здесь возле озера Рекивос ваш концлагерь. Южнее — кладбище и наша стоянка, левее — Куртувенский район… Ищи, где деревня Битенай!..

Карта была испещрена красными и синими карандашными пометками, протерта на сгибах от частого употребления, прожжена искрами костров и пеплом окурков, но такая понятная, что я без труда нашел на ней то место, где живет мой бывший хозяин Каваляускас, и деревню Битенай.

— Вот здесь! — ткнул я указательным пальцем в карту.

Лейтенант посмотрел на мой палец и покачал головой:

— Э, дорогой мой, — сказал он, — сюда пока нельзя. Там еще немцы.

— Жаль! — с досады хлопнул ладонью по коленке солдат, просивший расстрелять предательницу-учительницу. — Очень жаль! …А то бы мы ее, стерву… Ну, ничего, от народного возмездия она все равно не уйдет. Освободим эту территорию и найдем ее, если не мы, то другие. Да ты и сам сможешь с ней расправиться. Стрелять умеешь?

— Смотря из чего, — ответил я.

— Ну, не из рогатки же, конечно, — из винтовки.

— Нет, из винтовки не могу. А из пистолета ТТ умею. И бросать гранаты умею.

— Кто же тебя научил стрелять из пистолета и бросать гранаты?

— Партизан дядя Коля.

— Это тот, с которым в тюрьме была очная ставка?

— Да.

— Ну раз такое дело, достану тебе пистолет ТТ, — подмигнул мне солдат, покосившись на лейтенанта.

— Правда? — не поверил я.

— Правда.

— Насовсем?

— Конечно… пока война идет.

— Вот здорово! — не в силах был я сдержать своего восторга, но тут командир с двумя звездочками на погонах строго пригрозил солдату:

— Только посмей!.. С оружием не шутят. Это тебе не игрушка…

С этого момента у меня пропало всякое уважение к сероглазому лейтенанту и я решил, что он нисколько не похож на командира русского партизанского отряда. Тот считал меня настоящим разведчиком и мог поручить опасное задание, а этот — пистолет боится дать. Знал бы он, что у нас в Дятькове такие пацаны, как я, уже подрывали немецкие машины и эшелоны с боеприпасами: Да и я уже мог воевать, если бы не паняля учительница, предавшая нас. Но пистолет мне нужен был не для того, чтоб застрелить ее. Правда, она принесла мне и маме немало страданий. Несмотря на это, мне совершенно не хотелось ей мстить, я давно уже простил ее, и меня удивляло, что взрослые загораются таким негодованием, когда я рассказываю им о ее предательстве. Почему их так потрясает моя жизнь в оккупации? Ведь мы все так жили.

О своем несчастье я как-то уже не думал. Все страшное и тяжелое осталось позади. Мы с мамой живы. Чего еще нужно?!

А пистолет мне был необходим для того, чтобы стрелять в фашистов, о чем я уже давно мечтал.

— Мальчик, твоя родина разрушена гитлеровцами. Дома сожжены, люди живут в землянках. Есть нечего… Зачем тебе туда возвращаться? Поезжай лучше к нам, в Армению, у нас живут хорошо. Я тебе дам адресок моих родителей и напишу им письмо. Они тебя как дорогого сына встретят, — предложил мне однажды один солдат.

— Почему в Армению? Почему не в Грузию? — возразил ему другой, услышав этот разговор. — У нас в Грузии живут не хуже, чем в Армении. Винограду много, яблок много… Поезжай лучше в Грузию, мальчик. Море близко, купаться будешь…

— И у нас купаться есть где, — не дал ему договорить армянин. — Не слушай его — поезжай в Армению…

Они заспорили.

Подошел третий солдат с лычкой на погонах. Дружески хлопнул меня по плечу и сказал:

— Поезжай-ка ты лучше в нашу матушку-Сибирь на пельмени. Правда, там нет ни моря, ни винограда. Но зато сибирские пельмени во́ какие вкусные! — он сладко цокнул языком и показал мне большой палец.

В спор вмешался лейтенант:

— Да что вы к пацану пристали? — сказал он. — Поезжай туда, поезжай сюда… Зачем ему менять свою родину на пельмени и виноград с морем. Один великий писатель сказал, что даже «дым отечества нам сладок и приятен». Правильно, пионер?

— Правильно, — угрюмо мотнул я головой, все еще сердясь на него из-за пистолета, и так же угрюмо добавил: — Только и на родину мне сейчас возвращаться рано.

— Почему? — удивился лейтенант.

Мне почему-то не хотелось говорить ему о моей заветной мечте: разыскать на фронте своего отца, если только он жив, и с ним вместе вернуться в наше Дятьково.

— Так почему же рано ехать на родину? — повторил вопрос лейтенант.

Я подтянул штаны и, оглянувшись на бойцов, ответил словами популярной солдатской песни, которую уже не раз слышал:

— Потому что, потому что… «дорога к ней ведет через войну!»

Бойцы рассмеялись, и вдруг кто-то из них вздохнул и тихо начал:

Несколько голосов подхватили:

Все было, как в песне. Прифронтовой лес. С берез неслышно падали невесомые листочки, прихваченные холодными августовскими утренниками. Они легкими цветастыми бабочками кружились над головами бойцов и покорно ложились на стылую землю к их утомленным ногам, протопавшим пол-России. И так же, как в песне, где-то жалобно вздыхала гармошка, вторя мелодии, и далеко-далеко по лесу разносилось эхо. Душевно и самозабвенно пели солдаты, вперив задумчивый взгляд в потухший костер. Некоторые, растянувшись на траве, лежали навзничь, смотрели в глубокое небо. Другие, прикорнув под кроной белоствольной березы, сворачивали самокрутки или чистили оружие, чинили обмундирование или просто так сидели, навалившись спиной на ствол дерева, а в мыслях у всех, как видно, было одно: воспоминание о родине, тернистая дорога к которой пролегла через многолетнюю войну, через многие страны и логово фашизма. И еще казалось, что в эту счастливую минуту передышки между боями им действительно светила радость прошлых лет, счастье прежних, довоенных встреч. Возможно, для некоторых из них это будет последнее воспоминание о светлой жизни. Через несколько дней, а может, и через несколько часов — снова бой. Бой за все, чем жили вчера и что ждет их завтра…

А в это время в другой березовой роще по дороге Шяуляй — Радвилишкис, на седьмом километре от города и в трех километрах от нашего концлагеря, в деревне Прочунай, Чрезвычайная Государственная Комиссия по расследованию гитлеровских злодеяний вскрыла несколько могил жертв, расстрелянных гитлеровцами в последние дни оккупации. В восьми ямах были найдены 732 трупа со связанными руками и пробитыми черепами. В последней яме отдельно лежали мужчины и женщины. Женщины завалены камнями.

Они были расстреляны 23 июля 1944 года, перед самым освобождением Шяуляя Красной Армией. В их одежде были найдены квитанции тюремной администрации на принятые вещи. Такие квитанции имели и мы с мамой. Они свидетельствовали о том, что расстрелянные являлись заключенными Шяуляйской каторжной тюрьмы. При раскопке безвестных могил присутствовал гвардии лейтенант Алексей Плющев, мой отец, принимавший участие в освобождении этой местности. Врач-обследователь медицинской службы Е. Ермолович показал ему акты судебно-медицинской экспертизы, которой подвергнут был каждый труп, и объяснил:

— Жировая клетчатка отсутствует. Это означает, что заключенного замучили длительным голоданием. Во рту — земля: значит, его бросили в могилу живым, чтобы не тратить патроны. Исключительная жестокость, патологическая жестокость! — сказал врач и, помолчав немного, добавил: — Они заставляли обреченных на смерть людей подойти к яме, сложить на груди руки, нагнуть голову — и стреляли их в упор в затылок. Женщинам приказывали ложиться на землю лицом вниз и убивали их прикладами…

Разыскивая повсюду свою семью, пропавшую без вести, мой отец держал в руках уже не один такой документ, свидетельствующий о беспримерных в истории преступлениях немецко-фашистских захватчиков, и участвовал в раскрытии многих злодеяний.

При освобождении Шяуляя он первым делом посетил концентрационные лагеря и побывал в каторжной тюрьме, где долго ходил из камеры в камеру, читая надписи на стенах, дверях и нарах, сделанные заключенными накануне смерти. Многие были на русском языке:

Эти надписи были сделаны резиновой сажей на стене, у изголовья нар.

В камере малолетних преступников тоже были русские надписи, и одна из них — на подоконнике, нацарапанная каким-то острым предметом на торце красного кирпича. Почерк — явно детский. Лейтенант с трудом разобрал:

Эта надпись взволновала моего отца. Он разыскал бывших тюремных администраторов, не сбежавших с немцами, и навел справку о заключенных камеры малолетних преступников.

— Их расстреляли в болотах на Рекивских торфяниках, — сказали ему.

Отец оказался в составе Чрезвычайной Государственной Комиссии по расследованию гитлеровских злодеяний, которая на седьмом километре от Шяуляя по дороге в Радвилишкис, у деревни Прочунай и в трех километрах от нашего концлагеря вскрыла восемь безвестных могил, в которых покоились 732 трупа, в одежде которых были найдены квитанции администрации Шяуляйской каторжной тюрьмы. Мой отец просмотрел все фамилии на этих квитанциях. Среди них: Стасис Римкявичус, братья Стяпонас, Игнас Гайлюнасов, Миколас Калинаускас, Йонас Воробьевас и другие, которые сидели вместе со мной в одной камере. Но Вовы Котикова и его мамы обнаружить на удалось. «Может быть, они расстреляны в другом месте? — подумал он. — Но где и как их найти? На Рекивских болотах много безвестных могил».

Не знал папка, что был у самой цели своих поисков, что именно здесь должны были расстрелять его сына и жену, именно здесь, в этих восьми ямах, должны лежать не 732, а 734 трупа, и тогда бы он нашел в нашей истлевшей одежде «квитанцию на принятые вещи», в которой говорится:

Таким образом, по этому документу секрет настоящей моей фамилии был бы раскрыт. Но этого не случилось. Среди трупов заключенных Шяуляйской каторжной тюрьмы моего и маминого не оказалось. Какой бог спас нас от неминуемой смерти, не знаю.

Мой отец долго еще будет искать автора детской надписи на торце красного кирпича в камере малолетних преступников Шяуляйской каторжной тюрьмы. А я вот уже пятьдесят лет храню «квитанцию на принятые вещи» как свидетельство собственной смерти, которой не суждено было свершиться по каким-то случайным обстоятельствам. А может, бог услышал мою молитву, написанную на торце красного кирпича.

Утром 10 августа 1944 года я проснулся от грохота пушек, доносившегося со стороны Радвилишкис — важного стратегического пункта и железнодорожного узла. Быстро оделся и побежал в березовую рощу, где стояла воинская часть, но, увы! — там уже никого не было. Ни одной живой души! Лишь примятая трава да седая зола потухших костров свидетельствовала о том, что здесь недавно находились люди. Повсюду валялись пустые консервные банки. С досады пнул одну из них ногой и на душе почувствовал такую же пустоту и тоску. Осиротела роща. Осиротел и я, лишившись своих друзей, к которым за несколько дней привязался, как к родным. Они ночью снялись с места.

Как неприкаянный, бродил я по лесу и горевал. Вдруг слышу — где-то фыркают лошади и раздаются человеческие голоса. Обрадовался и пошел в ту сторону. Увидел на полянке двух человек: один в гражданской одежде, по обличию литовец, а другой — в военной, с погонами артиллериста. Они о чем-то спорили. Возле них стояли подводы, груженные боеприпасами: из-под зеленых веток блестела полированная сталь тупоносых снарядов. Артиллерист доказывал литовцу, что этот обоз с боеприпасами должен быть доставлен на фронт, на передовую линию второй батареи противотанкового полка, где артиллеристы уже несколько часов с упорством отражают ожесточенные атаки немцев, испытывая крайнюю нужду в снарядах. Крестьянин в чесучовой разлетайке наотрез отказывался сопровождать обоз, заявляя, что он все равно сбежит, если его добром не отпустят.

— Я не хочу погибать из-за ваших снарядов, — канючил он. — Мне пожить еще хочется.

— А мне не хочется? — закричал на него артиллерист. — Или ты думаешь, что твоя жизнь дороже моей и всех тех, кто воюет за твое освобождение? Попробуй уйди!

— И уйду!

— Попробуй, попробуй — пристрелю, как дезертира.

— Права такого не имеешь.

— Имею!

— Не имеешь. Красная Армия не расстреливает.

— Прикрываешься Красной Армией? А что ты сделал для нее?.. Что, я спрашиваю?

— Подводу дал, снаряды погрузил, а везти их в Радвилишкис не хочу. Там — немцы.

— Да не в Радвилишкис, а ближе…

— Все равно — там немцы. Слышь, их самолеты летают?.. Не хочу взлетать на воздух вместе с твоими снарядами. Не хочу, чтобы мои кишки висели на дереве, как елочные игрушки…

— Вот заладил: не хочу, не хочу… Поедешь, как миленький. А ну, садись на первую подводу! Приказываю!.. Попробуешь сбежать, то церемониться с тобой не буду…

— Сказал, не сяду, — и не сяду. А будешь угрожать, пожалуюсь вашему начальству. Это что же получается: немцы нам все угрожали, и вы — тоже?.. Отпусти лучше подобру-поздорову.

— Трус! Чтоб тебя… — разразился артиллерист, хватаясь за кобуру пистолета.

Дело принимало серьезный оборот, и крестьянин со страха попятился к кустам, за которыми стоял я и с любопытством смотрел, как разыгрывалась эта сцена.

— Только посмей, только посмей! — бормотал литовец.

— И посмею! — наступал на него солдат с решительным хладнокровием.

— Я… я буду жаловаться…

— Ха! Кому? На этом свете тебя уже никто не услышит, а на том — пожалуйста, отбивай челобитную хоть самому дьяволу, — не страшно. Сибиряки — народ не пужливый…

Мое любопытство моментально улетучилось.

— Дядя Павел! — закричал я и выскочил из-за кустов. — Ты же меня убьешь!..

Мы были хорошо знакомые Это он агитировал меня ехать на жительство в Сибирь: «Там делают пельмени — во́ какие вкусные!»…

Дядя Павел остолбенел, увидев меня, выросшего словно из-под земли.

— Пионер? — удивленно проговорил он, и глаза его заблестели радостью. — Вот кстати, сынок. Ты должен меня понять. Боеприпасы на второй батарее уже на исходе, начальник артснабжения убит, и меня командировали в тыл за снарядами. Мне удалось раздобыть семь подвод, загрузили их. В деревне Лингаляй я завербовал подводчиков, но они дорогой разбежались… Остался вот один, и тот отказывается. Дезертир несчастный!.. Помоги, сынок, отвезти на фронт боеприпасы. Лошадьми умеешь управлять?

— Конечно! — возликовал я, не ожидая, что мне привалит такое счастье.

Солдат совсем было оттаял, но вдруг брови его снова сдвинулись у переносицы:

— А мама не заругает? — озабоченно спросил он. — Надо бы ее предупредить. И вообще, это ведь опасная прогулка…

— Да не заругает, дядя Павел, — поспешил я заверить его. — И предупредить ее невозможно — она ушла в Шяуляй.

— А сам-то ты не боишься ехать?

— Нет.

— Э! — махнул рукой артиллерист. — Семь бед — один ответ! Молодец, пионер! Раз такое дело, залезай быстрее вон на ту подводу, заднюю, и поехали… А ты, — обратился он к крестьянину, — катись отсюда, пока цел. Дезертир несчастный!

Литовец ядовито ухмыльнулся, хотел что-то сказать, но не сказал, а только издал какой-то неопределенный звук, махнул рукой и сел на подводу, находившуюся в середине обоза.

Подвода, на которую я сел, была замыкающей. К передней направился дядя Павел. Пять остальных подвод, груженных артиллерийскими снарядами, остались без подводчиков.

— По коням! — зычным голосом скомандовал солдат-сибиряк, точно он повел в атаку эскадрон или даже целый кавалерийский полк. Лошади, очевидно, приученные к такой команде, задвигались, зафыркали. И сразу вся лесная поляна огласилась скрипом колес, треском ломающихся веток и криками дяди Павла: «Но!.. Поехали!.. Трогай, милые!..»

Я тоже покрепче натянул вожжи и, подражая ведущему подводчику, звонким голосом загикал, засвистел:

— Но!.. Трогай, милые!.. И вы, остальные там, — гей!..

Раздвинувшиеся ветки больно хлестнули меня по лицу, но я не обращал на это внимания, счастливый и обрадованный тем, что мне до самого фронта придется самостоятельно управлять подводой с важным грузом. Никакого страха у меня не было, очевидно, потому, что не понимал, какая дорога нам предстоит. Лошадь мне попала на редкость понятливая и послушная, гнедой масти, похожая на Беркаса, коня моего бывшего хозяина Йонаса Каваляускаса. Поэтому я тоже назвал ее Беркасом.

— Но, Беркас!.. Пошевеливайся!..

Обоз выехал на широкую лесную дорогу и, растянувшись цепочкой, направился в трудный и опасный путь. Кони шли мерным шагом, не отставая друг от друга, соблюдая одинаковую дистанцию. Как видно, они привыкли к таким рейсам. Я чувствовал себя на верху блаженства, и от избытка радостных чувств мне захотелось чуть-чуть пофантазировать.

Я представил, что везу обоз с боеприпасами на ту позицию, где воюет мой отец. Он израсходовал в ожесточенном бою с врагами последние снаряды, ему больше нечем стрелять, но он не сдается и готов идти в рукопашную схватку с противником, чтобы не отдать врагу Шяуляй. И вдруг в этот критический момент я привожу ему обоз с боеприпасами! Вот было бы здорово!

Не знал я тогда, что и эта моя необузданная фантазия была близка к действительности. Мой отец и на самом деле дрался за Шяуляй, причем тоже в районе станции Радвилишкис, где его часть заняла прочную оборону, когда гитлеровцы перешли в большое контрнаступление с целью захвата Шяуляя. Ничего этого я тогда, разумеется, не знал.

Фантазия о встрече с отцом настолько увлекла меня, что я не заметил, как над нашим обозом нависла черная смерть с фашистскими крестами на крыльях. Оглашая лес злобным, пронзительным гулом, она неожиданно свалилась на нас с неба, как коршун. Темные, едва заметные капли отделились от ее воющего тела.

— Сворачивайте в сторону! — крикнул дядя Павел и едва успел повернуть лошадь на обочину дороги, как раздался оглушительный взрыв. Подпрыгнула вверх земля вместе с деревьями, вывороченными из нее, точно помидорная рассада. Дико заржали кони и рванулись из постромков, готовые бежать, но тяжелый груз не пускал их, телеги цеплялись осями одна за другую. Меня, как пушинку, сдуло воздушной волной с последней подводы и отбросило в сторону, под большую березу.

Завершив налет, немецкий стервятник свечой взмыл вверх. Лес, казавшийся до сих пор пустынным и безлюдным, внезапно ожил. Из-за каждого неприметного кустика, дерева, холмика, ложбинки — ударили пушки, полетели в небо трассирующие пули, напоминая косой огненный дождь. Вокруг уходящего немецкого самолета вспыхивали и лопались белые дымки снарядов, будто раскрывались купола парашютов. Самолет вдруг сбавил скорость, на секунду застыл в неподвижности, точно раздумывая, что делать дальше, и камнем полетел вниз, потянув за собой шлейф черного дыма. Стрельба прекратилась. В лесу снова воцарилась тишина.

— Вы живы? — послышался с передней подводы знакомый голос.

— Ага! Жив! — отозвался я, поднимаясь и стряхивая с себя землю.

— А лошади?

— Кажется, тоже живы…

— А где литовец?

Я поглядел на среднюю подводу — литовца там не оказалось.

— Сбежал-таки, трус несчастный! — выругался дядя Павел и скомандовал: — По коням!

И он вывел свою подводу на дорогу.

Лошади еще вздрагивали от возбуждения, но, приученные к дисциплине, одна за другой подчинились команде. Забравшись на свою подводу, я посмотрел на березу, куда меня отбросило воздушной волной: она в нескольких местах была расщеплена осколками бомбы, и из свежих ран по распоротой коре, как белая кровь, сочился сок. Береза плакала.

Проехали еще несколько рощ и полян. Приближался фронт. Уже я увидел огненный смерч, пронесшийся над вражескими позициями. Он сжигал на своем пути все живое.

— Это наша «катюша» балуется! — обернувшись, крикнул мне дядя Павел и хохотнул: — Вышла погулять «на высокий, на берег крутой». Ох, и тошно сейчас немцам!.. Жарятся, как в аду!.. А послушай-ка, какой у нее приятный голос, сынок!

Я прислушался. Действительно, гвардейские реактивные минометы грохотали как-то по-особенному: задорно и порывисто.

— Ну, как?

— Во! Мировецкий голос! — отозвался я и показал дяде Павлу большой палец. Глядя на его широкую спину, я хотел еще что-то сказать, но не успел: в это время над нашим обозом совсем низко, на бреющем полете, стремительно пролетел крестокрылый немецкий истребитель, огласив лесные окрестности оглушительным воем и треском пулеметной очереди. Он появился и исчез так внезапно, что даже лошади не успели испугаться. Только дорога, по которой двигался наш обоз, запузырилась от пуль буравчиками пыли.

Я взглянул на переднюю подводу и широкой спины там не увидел.

— Дядя Павел?! — скорее удивленно, чем испуганно позвал я, но ответа не услышал.

— Дядя Па-ве-ел!..

На мой зов опять никто не откликнулся.

— Дя-день-ка-а Па-ве-ел!..

Нет ответа.

Передняя лошадь прошла еще немного и остановилась. За ней остановились и все остальные, понуро опустив головы. Животные словно чувствовали беду, случившуюся с хозяином.

Я соскочил со своей подводы и побежал к дяде Павлу. Ноги мои подкашивались. Подбежав, увидел под телегой лужу крови и дядю Павла, лежавшего на снарядах с закрытыми глазами. Растерялся. Стою истуканом, не в силах еще понять всего, что случилось. Гляжу на дядю Павла и не знаю, живой он или мертвый.

И вдруг слышу его слабый голос:

— …За этим лесочком — дорога направо… Поверни туда и езжай, пока тебя не остановит патруль… Запомни: вторая батарея, Ермолюку… Довези, сынок…

Я, наконец, очнулся:

— Обязательно довезу, дядя Павел!.. А вы лежите, лежите… Я вас перевяжу сейчас…

Засуетился, хотел перевязать его, но не знал как, не знал чем, и раны его не видел — он лежал весь в крови, вздрагивал и морщился.

Слезы ручьем полились из моих глаз от жалости к нему и сознания собственной беспомощности.

— Потерпите еще немного… Я сейчас, сейчас, — лепетал я, стараясь ему чем-то помочь, но у меня ничего не выходило, руки от волнения тряслись и делали не то, что нужно.

Последним усилием воли умирающий открыл глаза, улыбнулся мне и на одном дыхании произнес:

— Не старайся, сынок… Бесполезно… Запомни: вторая батарея, Ермолюку… Довези…

Пересохшим ртом он глотнул в себя воздух. Этот глоток оказался последним. Судорога перекосила его лицо, мышцы внезапно обмякли, и жизнь оборвалась.

— Дяденька Па-а-авел! — закричал я.

«Дя-я-яа… Па-а-аве-ел!» — отозвалось лесное эхо, и мне стало жутко. Слезы на моих щеках моментально высохли. Я удивился: почему вокруг такая тишина?.. И это эхо? Ведь только что из-за леса била зенитная артиллерия и грохотали «катюши». Теперь там все стихло. Очевидно, на фронте наступила передышка, какая бывает перед новым большим боем. Небывалая тишина и лесное эхо отвлекли мои мысли от происшедшей на моих глазах трагедии и заставили действовать.

Подражая дяде Павлу, я крикнул зычным голосом:

— По коням!

Умные военные лошади сразу же подчинились команде. Вначале первая пошла. За ней — остальные. Последняя, моя, почему-то начала отставать. Я подбежал к ней и увидел, что она хромает на правую переднюю ногу.

— Миленький Беркас, что с тобой? — как к родному человеку, обратился я к своей лошадке и, присмотревшись, заметил, что копыто ее передней правой ноги раздроблено не то осколком, не то крупнокалиберной пулей, пущенной из немецкого самолета. — О, бедненький! Ты ранен?.. Что же делать? Ну уж как-нибудь потерпи, дорогой, милый… Потерпи!.. Немного осталось… Подтянись, пожалуйста!..

И умная лошадь, как человек, кивнула мне головой: ладно, мол, потерплю и подтянусь. Она поняла меня и… ускорила шаги, продолжая хромать. И все лошади вдруг закивали мне головами: ладно, мол, не отчаивайся, пионер, мы довезем на фронт боеприпасы. Лишь бы еще проклятый самолет не налетел…

— Довезем! — решительно воспрянул я духом и побежал к передней подводе, где на залитых кровью снарядах лежал, покачиваясь, мертвый дядя Павел.

— Но!.. Поехали!.. Трогай, милые!.. Гей, гей!..

Ни страха, ни колебаний никаких я уже теперь не испытывал. Во мне прочно, как гвоздь, сидело одно непреодолимое желание, одно стремление — во что бы то ни стало довезти боеприпасы до фронта и доставить их на вторую батарею Ермолюку.

Я благополучно миновал последний лесочек и, как напутствовал перед смертью дядя Павел, свернул направо, где вскоре был встречен дозорным передовой линии фронта. А затем последовали события, которые навсегда запечатлелись в моей памяти со всеми подробностями. Мертвого дядю Павла унесли куда-то санитары, а меня все поздравляли, обнимали, и не успел я опомниться, как очутился в расположении второй батареи, у лейтенанта Ермолюка. И здесь я оказался в центре внимания всех бойцов. Завидев меня, они высовывались из окопов и кричали:

— Ребята, смотрите: наш пионер!.. Боеприпасы нам привез!.. Привет, земляк!..

— Привет!

— А где твой красный галстук?

Я понуро отводил взгляд в сторону:

— На бинт пришлось израсходовать… Нас дорогой обстреляли немецкие мессершмитты. Дядю Павла ранили. Я перевязал его, но он… умер.

Больше вопросов мне не задавали.

Передовой линией фронта оказалось обыкновенное широкое поле, возвышенное по краям в виде гигантского котлована. На одной стороне его окопались немцы, на другой — наши. В бинокль они свободно могли разглядывать друг друга. Даже невооруженный глаз различал отдельные крошечные фигуры фашистов по ту сторону перерытого и взбурованного снарядами котлована. Однако никто ни в кого не стрелял. И я не почувствовал здесь ни малейшей опасности: как будто оловянные солдатики расставлены для игры в войну, но сама «игра» почему-то еще не началась и не известно, когда начнется. Дзот, куда меня привели, находился на пригорке и совершенно на открытом месте. Это было небольшое квадратное углубление в земле с бруствером, замаскированном свежими березовыми ветками, из которых выглядывали темные стволы противотанковых пулеметов.

В дзоте находился Ермолюк.

— Вот, товарищ лейтенант, привел вам нашего героя, — обратился к нему боец, сопровождавший меня.

— Вижу, — улыбнулся лейтенант и тут же, обращаясь ко мне, строго предупредил: — Не высовывайся! Это тебе не игра в красные и белые. Здесь фашистские снайперы могут быстро башку снести… И задерживаться тебе здесь нельзя. С минуты на минуту может разгореться бой. Спасибо, что выручил нас, а то нам уже нечем было стрелять, хоть в рукопашную иди… Да вот еще: за твою помощь наша часть решила преподнести тебе подарок…

— Наган?! — радостно воскликнул я.

В дзоте раздался дружный хохот. Ермолюк, ухмыляясь, покачал отрицательно головой:

— Нет, получше нагана.

Получше нагана я подарка не представлял, и вдруг он говорит:

— Мы решили подарить тебе лошадь, ту, что ранена в переднее копыто. Ты ее подлечишь немного и можешь ехать на ней с мамой на свою родину. Там она пригодится вам.

— Правда?! — обрадовался я больше, чем нагану. — Вы хотите подарить мне Беркаса?

— Какого Беркаса? — не понял Ермолюк.

— Ну, да ту самую лошадь, на которой я приехал. Это очень умная лошадка…

Лейтенант пожал плечами:

— Не знаю, почему ты кобылу Беркасом прозвал, но я рад, что она тебе понравилась. Желаю, чтобы этот Беркас благополучно доставил вас с мамой в Россию. А теперь тебе пора уходить: дальше здесь оставаться опасно, немец вот-вот пойдет в контрнаступление. Иванов, проводи парня! — обратился он к солдату, прислонившемуся к брустверу. — И лошадь ему отдай…

— Товарищ лейтенант, — вдруг высказал сомнение пожилой солдат с седыми прокуренными усами, — а не отберут у мальчонка эту лошадь?

— Кто отберет? — пожал плечами Ермолюк.

— Пусть попробуют только, — угрожающе пропищал я и сурово насупил брови.

Лейтенант засмеялся:

— Вот именно: пусть попробуют! Наш пионер не из тех, у кого можно что-нибудь отобрать.

— Но дело в том, товарищ лейтенант, — не унимался седоусый солдат, — что на территории освобожденной Литвы, как известно, восстанавливаются Советы, и они вправе поинтересоваться, где мальчик взял военную лошадь. Кто поверит, что ее подарила ему Красная Армия?.. Еще подумают, что украл. Да и зачем, скажут, пацану лошадь?..

— Правильно, и могут отобрать. Одни неприятности с нею будут, — поддержал еще один боец.

У меня упало сердце.

Очевидно, мое выражение лица было таким укоряющим, что всем стало не по себе. В дзоте воцарилось неловкое молчание.

— Да, действительно, нехорошо получается, — вздохнул кто-то. — Раз пообещали парню — надо отдать.

— А знаете что! — вдруг предложил солдат, который первый завел этот разговор. — Напишите мальцу справку-расписку, что дана ему лошадь для использования в работе за то-то и то-то. И все подпишемся!

— Совершенно верно! — одобрил лейтенант. — Так и сделаем.

Я засиял от счастья.

Ермолюк раскрыл планшет, вытащил из него записную книжку и на чистом листе бумаги поперек линеек простым карандашом написал: «Справка»…

В этом время вдруг раздалась команда:

— …К бою приготовиться!

И сразу фронт ожил. Застучали пулеметы. Забухали пушки.

— Я же говорил, что надо поторопиться! — с досадой произнес Ермолюк и скомандовал: — Вторая батарея, к бою приготовиться!.. Иванов, немедленно отведи мальчика за линию огня… вместе с его лошадью… Постой немного, допишу…

И он дописал в своей записной книжке:

От сотрясения несколько комочков земли упало на лист бумаги, и Ермолюк не стал дальше писать, успел поставить на справке только число и подпись: «гв. лейт. Г. Ермолюк. 10 августа 1944 года». (Этот документ хранится у меня до сих пор.)

Лейтенант вырвал это лист из записной книжки и подал мне со словами:

— На, в случае чего, покажешь. Прощай, браток!..

И мы расстались.

Вскоре я оказался в безопасном месте, на дороге, которая вела на Бачунайские торфяники. Боец Иванов попрощался со мной и поспешил в дзот. Я остался один на один со своим умным Беркасом. От избытка счастья у меня бушевало все внутри. Подумать только, у меня появилась собственная лошадь! Живая, а не игрушечная на колесиках, как в детстве! Ее кормить и поить надо. Вот мама удивится, когда увидит меня с ней! А что скажут Йонас Эйдентас и его милая жена Праня Эйдентене, когда узнают, что их маленькому квартиранту советские бойцы подарили лошадь, о которой эти бедные литовские крестьяне не могли и мечтать?..

Беркас со смиренной покорностью позволил на себя взобраться, и я поехал домой.

День уже клонился к вечеру. За опушкой леса садилось солнце, поджигая верхушки деревьев и края лиловой тучки, неподвижно висевшей над горизонтом. По земле стлались красноватые тени, словно облитые кровью. Они все больше удлинялись. Где-то в кустах свистела зарянка. Жара спала. Нарождались нежные сумерки. С торфяников донесся душистый запах болотных цветов и ягод-дурниц. А позади все еще грохотал бой.

Я вернулся домой до наступления темноты, когда все были в сборе. Лошадь, названная мною Беркасом, произвела настоящую сенсацию. Хозяева и квартиранты любовались ею, как картинкой, гладили, хлопали, восхищенно разводили руками, а меня буквально замучили расспросами, заставляли по нескольку раз пересказывать одно и то же: про фронт, про лейтенанта Ермолюка и его бойцов, про артиллериста дядю Павла, убитого при налете на обоз вражеской авиации. Справка на лошадь, подписанная гвардии лейтенантом Г. Ермолюком, ходила по рукам. Дядя Ваня, тетя Зина, тетя Евдокия, Нелька и Нинка — все ее читали и удивленно крутили головами, завидуя мне и восхищаясь. Даже Йонас Эйдентас подержал ее в руках, хотя по-русски не только читать, но и говорить не мог.

— Молодец, Владукас! — похвалил он меня, возвращая справку.

А у меня теперь появилась большая забота — ухаживать за Беркасом, ответственность за его жизнь. Такого приятного чувства я еще никогда не испытывал. Я кормил своего коня лучшими травами, поил ключевой водой, ежедневно его мыл и чистил, в день по нескольку раз проверял, как заживает раненое копытце. И он тоже вскоре привязался ко мне, как маленький: ходил за мной без поводка. Любил есть у меня траву с ладони.

Шли дни. Я не замечал, как они проходили, проводя все время с Беркасом, чуть ли не спал вместе с ним. Копыто его почти зажило.

С мамой стал видеться редко. Она устроилась на работу — вначале на уборку общежития Шяуляйского аэродрома, где разместилась летная часть, которой командовал сын Сталина. Потом ее оставили там при кухне. А через неделю вызвали в хозчасть и предложили быть у летчиков поваром. Мама дала согласие.

— В таком случае, завтра же перебирайтесь с сыном на аэродром, — сказал ей начальник хозчасти. — Мы уже подобрали для вас квартиру.

Это известие не обрадовало меня. Я боялся, что на военном аэродроме мне не разрешат держать Беркаса. Поэтому я сказал маме:

— Сколько можно скитаться, мама? Поедем лучше в нашу Россию на своей лошади.

И стал уговаривать ее отказаться от работы на аэродроме.

Следующая ночь была неспокойной. Летали немецкие самолеты и где-то в стороне Шяуляя сбрасывали свой смертоносный груз. Бомбежка была такая сильная, что в домике Эйдентасов звенели стекла. Небо освещали ракеты и огненный дождь трассирующих снарядов. Всю ночь гремела канонада артиллерийской стрельбы.

А наутро мама пошла на работу и вместо аэродрома увидела поле, сплошь покрытое воронками от бомб, точно шахматная доска. Оказывается, прошедшей ночью немецкие самолеты разбомбили аэродром, и советская авиачасть вынуждена была срочно перебазироваться в другое место. Мама не встретила здесь уже ни одной живой души и вернулась к Эйдентасам. Мой Беркас был спасен. Теперь ничего не оставалось делать, как возвращаться на родину. Скитание по чужим углам всем уже порядочно надоело.

Йонас Эйдентас был избран председателем Совета деревни Лингаляй. Как лицо, представлявшее теперь власть вместо бывшего немецкого старосты, он достал для нас на каждую семью по пуду муки и немного сала на дорогу. Нам были выданы пропуска, удостоверявшие наши личности. На пропусках стояли круглые печати Шяуляйского горисполкома. (Эти документы сохранились у меня до сих пор.)

Мы запрягли Беркаса в какую-то широкую телегу, погрузили на нее наше барахлишко и отправились в Россию.

Возвращалось на родину нас три семьи: мы с мамой, Слесаревы и Кругликовы. К нам присоединился еще какой-то больной военнопленный из Орла, как он себя называл.

По пыльной осенней дороге, проутюженной гусеницами танков, медленно двигалась огромная подвода, заваленная мешками и узлами, на которых восседали восемь человек: трое женщин, двое мужчин и трое нас, ребятишек, — как кочующий цыганский табор! Кучером был одноногий дядя Ваня, уверявший нас, что знает дорогу в Россию, как свои пять пальцев. Так мы проехали километров десять через какой-то лес, и только начали спускаться с пригорочка — нас окликнул военный патруль, неведомо откуда взявшийся: кто такие? Куда едете?.. Проверил документы. Военнопленный был задержан, а остальным разрешили продолжать путь. Таким образом, нас осталось семеро.

По дороге без конца двигались машины с орудиями, танки, проходили колонны солдат, и нам часто приходилось сворачивать на обочину.

— Куда едете, земляки? — спросили нас однажды военные, сидевшие в открытом кузове широкобокого грузовика.

— В Россию, на Брянщину, — ответил дядя Ваня.

Военные рассмеялись:

— Пока вы доедете, и война закончится. Ведь до зимы вам ни за что не добраться, а зимой где лошадь кормить станете?.. И детишек заморозите…

— А что же делать?

— Железной дорогой надо ехать — вот что!

— Да кто же нас посадит на поезд в такое время?.. Да и платить нам нечем за проезд по железной дороге.

Грузовик остановился. Военные о чем-то посовещались, и один из них, как видно, старший, предложил:

— Если хотите, перебирайтесь к нам в машину. Мы довезем вас до ближайшей станции и поможем сесть в поезд.

— А лошадь как?

— Лошадь оставьте здесь. Зачем она вам?.. Хотя бы вон тому крестьянину, — военный кивком головы указал на литовца, пахавшего землю на понурой лошаденке, и добавил: — Он всю жизнь благодарить вас будет за такой подарок.

Все согласились с этим предложением — все, кроме меня. Я ни за что не хотел расставаться с четвероногим другом, к которому привязался всей своей детской душой. Со слезами на глазах я уговаривал взрослых не садиться в машину, а ехать, как ехали. Мама уговаривала меня оставить лошадь и сесть в машину, в кузов которой уже были заброшены наши узлы и котомки. Военные торопили. Разыгралась драматическая сцена, которая не известно, чем бы могла кончиться, если бы военные не стали действовать по-военному. Они подозвали литовского крестьянина, пахавшего землю, и приказали ему забрать себе подводу. Тут я понял, что от судьбы не уйдешь, и, скрепя сердце, согласился отдать лошадь. Сам проводил ее за придорожную канаву, и там, чтобы не видели взрослые, обхватил милого Беркаса за широкую бархатистую шею и поцеловал в морду.

И умный Беркас, казалось, понимал меня. Печально понурил голову.

Меня еле оторвали от лошади и чуть ли не на руках отнесли к машине и посадили в кузов. Машина затарахтела, и мы поехали.

На ближайшей железнодорожной станции Радвилишкис нам не удалось сесть на поезд при всем старании военных. Мы пересели на другую машину, которая привезла нас на соседнюю станцию Шедува, расположенную километрах в двадцати от Радвилишкис. Здесь нам кое-как удалось попасть в товарный вагон, в котором возвращалась домой после гастролей в воинских частях группа московских артистов. Поезд опять привез нас в Радвилишкис и оттуда по другой ветке железной дороги покатил на юго-восток, в сторону Вильнюса.

Теперь, когда жизнь была на колесах, которые катили на родину, хотелось скорее попасть туда, в родную сторонушку. Но дорога, как назло, шла какими-то длинными, кружными путями — через Восточную Пруссию, Польшу и Белоруссию. Так, уже доехав до Вильнюса, поезд, вместо того чтобы двигаться дальше на восток через Минск, Оршу, Смоленск, почему-то повернул на юго-запад, в Польшу, оттуда в Белоруссию, где тоже началось кружение. Из Полоцка нужно было ехать на Витебск и далее на Смоленск, а мы поехали к Невелю, входившему в Псковскую область, оттуда — опять на юг, к Витебску.

На одной из станций артисты сошли с поезда, решив добираться до Москвы на машинах, и в наш вагон набилось столько беженцев, что стало душно и тесно, как в то время, когда нас увозили на германскую каторгу. Женщины, дети, старики задыхались от спертого воздуха, вытягивали головы к открытым настежь дверям, свешивали наружу руки и ноги. Млели, разинув рты.

Я не выдержал и сбежал из вагона на открытую платформу, загруженную разбитой военной техникой, которую везли ремонтировать на тыловые заводы. Здесь же, на расковерканном железе, приходилось и спать. А уже наступили осенние студеные ночи, железо было холодным. Я замерзал, но в душный вагон, где ехала мама, возвращаться не хотел.

Днем на больших остановках бегал в ближайшие дома просить милостыню. Мне подавали кто что мог: корочку хлеба, половник горячих щей, вареную картофелину, а одна сердобольная старушка насыпала в мою кепку со сломанным козырьком несколько горстей ржи нового урожая. И мы с мамой таким образом поддерживали свое дорожное существование.

Подъезжая к Смоленску, еще издали увидели знакомый собор, возвышавшийся на пустынной горе. Радостно и жутко смотреть. На станции наш паровоз отцепили, предупредив всех, что до вечера никуда не поедем. Мама вышла из душного вагона, и мы с ней направились в город, где до войны жили наши родственники. А вдруг кого-нибудь встретим! Но города не было. Вместо него простирались груды развороченных камней, кирпичной крошки и изуродованные до неузнаваемости скелеты зданий, обугленные огнем и припудренные сверху пеплом и сажей. Обрывки трамвайных рельсов перевивались, точно жилы, вытянутые из некогда красивого белокаменного города-богатыря. Среди этого первозданного хаоса, дымящихся руин, как пещерные существа, копошились люди. Где они живут? Ведь нет ни одного дома. Правда, кое-где уцелела старинная крепостная стена, задержавшая уже многих иноземных захватчиков, лезших на нашу Родину. Чудом уцелел и Смоленский собор, служивший нам ориентиром, иначе бы мы с мамой заблудились на этом кладбище камней. Кое-где сохранились подвальные этажи домов, на стенах которых черной дегтярной краской намалевано огромное слово: «Бомбоубежище».

С большим трудом мы разыскали контуры Большой Советской улицы, взбегавшей когда-то с веселым перезвоном трамваев до Днепра, к знаменитым Смоленским часам. Нашли на ней и то место, где жили до войны наши родственники: моя бабушка, тетя Женя и тетя Ася. Но — увы! На этом месте зияла глубокая яма, из которой торчали остатки железной детской кроватки, переплетенные с покореженной арматурой.

Мимо проходила женщина. Мама спросила у нее, не знает ли она что-нибудь о судьбе тех, кто жил на этом месте. Живы ли они?

— Вряд ли, — печальным голосом ответила женщина. — Тех, кто уцелел от бомбежек, немцы уничтожили. Еще в начале войны, 21 октября, они расстреляли в районе улицы Большой Советской пять тысяч мирных жителей…

Мы походили еще немного среди развалин города и вернулись на станцию, вечером поехали дальше — в город Дятьково, еще не зная, что он тоже превращен в «зону пустыни».

Наступила последняя ночь нашего скитания. Закутавшись в свое старенькое, видавшее виды пальто, я лежал на лафете разбитой пушки, прислушиваясь к монотонному перестуку колес поезда, мчавшегося на всех парах на мою родину. Было холодно, и я никак не мог уснуть. В голову лезли всякие мысли, фантастические и реальные, а в душу закрадывалось какое-то жуткое и в то же время приятное чувство. Приятно было сознавать, что мы с мамой после стольких испытаний скоро снова вернемся в родное Дятьково, где нет и никогда не будет больше ни одного немца, приятно было оттого, что мы остались живыми после такого ада, что побеждают все-таки наши, красные… Но в то же время пугала мысль о будущем: что нас ожидает? Кто нас там обогреет и накормит? Встретим ли мы своих родственников или хотя бы знакомых? Увижу ли я когда-нибудь своего отца?.. И жив ли он?..

Все эти вопросы обуревали меня днем и ночью.

Открытая платформа, на которой я ехал в неведомое завтра, стремительно неслась в ночную тьму. Над ней свистел пронизывающий осенний ветер, сбрасывая на меня со ствола разбитой пушки холодные дождевые капли. А я, маленький скиталец, свернувшись калачиком, неподвижно лежал на ледяном лафете пушки и дрожал от холода. Сложив ладони яичком, открытым ртом дул в них, стараясь обогреть себя собственным дыханием. Но это мало помогало. Дыхание холодной ночи было сильнее. Оно проникало во все прорехи и дыры моей старенькой одежды, заставляя лязгать зубами. Я окоченел. Когда же стало совсем невмоготу, вскочил на ноги, энергично взмахнул длинными рукавами старомодного пальто и крикнул громко в ночную темень:

— Огонь по фашистским мерзавцам!.. Ура-а!.. Красная Армия наступает!..

И вдруг во все детское горло запел «Вставай, страна огромная…», ожесточенно размахивая рукавами, громко топая буцами по стальному лафету, отважно подставляя лоб встречному ветру. А свирепый ветер затыкал мне рот, глушил слова мужественной песни, относил их прочь, разбрасывая по полям и лесам, вместе с клочьями паровозного дыма. Поезд мчался по освобожденной земле, стучал колесами на стыках рельс. В его составе катилась открытая платформа с разбитой военной техникой. На этой платформе ехал я, воображая себя капитаном на мостике большого корабля, и пел:

Эта песня согрела меня. Я последний раз стряхнул с себя холодные мурашки и, потуже запахнув полы своего старенького пальто, снова свернулся клубочком, как маленький бездомный пес. Стук колес убаюкал меня. Пробормотав еще раз «Огонь по фашистским мерзавцам!.. Пли!..» — я уснул неспокойным, но сладким сном. Снилось мне родное Дятьково, довоенное детство.

А когда начало светать, на платформу, на которой я спал, залезли двое военных, сопровождавших разбитую технику.

— Что это за мальчуган заснул на пушке? — сквозь сон услышал я голос одного из них.

Второй ответил:

— Да здесь, в соседнем вагоне, беженцы едут с германской каторги, наверное, ихний.

— Пожалуй, — согласился первый и добавил сочувственно: — Поди, замерз, бедняжка. Разбудить, что ли?

— Не надо, — возразил второй. — Пусть спит. Сладок сон после неволи. А замерзнет — сам проснется.

— Ладно, пусть спит… Смотри-ка, смотри, браток, да ведь пацан-то седой!..

— Правда, что ль?.. И, правда, седой! Вот так штука. Да, брат, от хорошей жизни не поседеешь. Как видно, хлебнул горюшка у немцев. Эх, война, война, будь она трижды проклята!..

Военный вздохнул. Некоторое время длилось молчание. А я сквозь сон подумал: «Неужели у меня, как и у мамы, вся башка поседела? Отчего бы это? Говорят, что седеют те люди, которые побывали на том свете. Выходит, я там тоже побывал…»

Прерванный разговор военных снова возобновился.

— Давай закурим, браток, — предложил один из них.

— Спасибо… Поди, скоро уже Орел? — сказал второй.

— Скоро.

— Тоже, небось, разрушен?

— Знамо дело.

«Значит, скоро Орел! — обрадовался я, не открывая глаз. — А за Орлом — Брянск. А там уже и наше Дятьково…. Хорошо. Надо еще раз заснуть, чтобы проснуться сразу в Дятькове».

Вскоре двое покинули платформу. Сон уже не шел ко мне, хотя я продолжал лежать на лафете с закрытыми глазами, похожий на живой снаряд, который вот-вот должен вылететь из длинного стального жерла покалеченной пушки в большой неспокойный мир. И никому не известно, в каком направлении полетит этот снаряд, где упадет, какую поразит цель. А может, он окажется холостым. Кто знает.

Занималось дивное утро. Земля, освеженная ночным дождем, причесанная ветрами родины, медленно просыпалась, наслаждаясь негой. Приподняв багровые веки, она весело улыбалась голубоватому небу. На ее челе золотисто-кровавая крона. Над кроной поднялся, как раскаленная сковорода, красный диск солнца. Он, словно наперегонки, покатился вслед за поездом, мелькая сквозь ветви брянского леса. На зеленых лужайках и комьях черной земли, взбурованной снарядами, сверкали на солнце, как звезды в ясную ночь, крупные капли чистой, прозрачной росы.

Мы подъезжали к центру бывшей партизанской республики — городу Дятьково. Я увидел трубу хрустального завода. Из нее курился дымок. Мой город, как сказочная птица феникс, возрождался из пепла.

Скитания наши закончились, но жизнь продолжалась, и по этой жизни кровавой нитью тянулся неизгладимый след войны.

Я, как и обещал маме, пошел учиться сразу в пятый класс, пропустив четвертый, так как был уже переростком и стеснялся сидеть с малышами за одной партой. Учился хорошо. Моим любимыми предметами стали русский язык и литература. На уроках я познакомился со стихами Константина Симонова. Особенно мне нравилось его стихотворение про седого мальчишку, в котором есть такие строки:

Мне казалось, что Симонов написал эти стихи обо мне.

Весной 1975 года, как раз накануне 30-летия Победы над фашистской Германией, я приехал в Москву по командировке Курганского пединститута, где в то время работал. И вдруг что-то екнуло в моем сознании, зазвенела в душе какая-то шальная струна Памяти, и я, отложив в сторону сразу все свои служебные, «весьма срочные и неотложные дела», сел вечером на калининградский поезд, а утром уже шагал по улицам прибалтийского города, раскинувшегося среди озер и болот в центре Северной Литвы, в междуречье Вянта и Муша. Я приехал в Шяуляй, откуда начиналась моя литовская одиссея военного детства. Со мной был фотоаппарат и документы, свидетельствующие о моем пребывании во время Великой Отечественной войны в здешних концлагерях и каторжной тюрьме. Почему я их захватил с собой в Москву, сам не знаю.

Итак, тридцать с лишним лет спустя я приехал в город своего кошмарного детства. Сколько тревожных и радостных волнений, сколько позабытых воспоминаний и чувств вызвал он во мне!

Теплое весеннее утро. Ласковое, лазурное небо. На розовато-алом горизонте ослепительно ярко светит апрельское солнце, устилая бетонную дорогу золотистыми лучами. Я шагаю по центральной улице и удивляюсь светлым корпусам современных зданий, пестрым цветникам, широким площадям, ярким автобусам, вышедшим с первым рейсом. Я не узнал старого Шяуляя!

Навстречу идут пешеходы. По-весеннему жизнерадостные, в основном молодежь. Приветливо улыбаются. И никто из них не догадывается, что я их редкий гость из далекого прошлого. Никто из них не подозревает, что моя память хранит одну из военных тайн истории этого, почти незнакомого сейчас для меня, города и что он близок мне, как родина, как собственная судьба. Здесь под косою Смерти топало мое маленькое военное детство.

Пешеходная дорожка из серых бетонных плит привела меня на тихую безлюдную улочку Жемои. Булыжная мостовая. Маленькие, красивые, точно игрушечные домики с двухскатными крышами, похожие на скворечники… Память моя раскручивалась с необычной быстротой. Из глубин ее поднимались живые картины далекого прошлого. И наконец я узнал близкий моему сердцу Шяуляй! Как только я узнал его, мир передо мной раскололся надвое, и сам я словно раздвоился: один я в прошлом, Владукас, другой — в настоящем, Владимир Алексеевич, а между этими двумя половинками тридцатилетней пропастью пролегла дорожка из серых бетонных плит.

Бешено стучит в груди сердце. Вихрем кружатся в голове сумбурные мысли. Ведь сейчас должна произойти встреча с людьми, которые давно похоронили меня. Я лечу как на крыльях, не чувствуя под собой земли. Ищу глазами знакомый мне дом с маленьким палисадником, где тридцать лет тому назад я нашел приют и спасение. Меня охватило настолько сильное волнение, что на какой-то миг стерлись грани времени и я весь ушел в прошлое. Тридцатилетняя пропасть исчезла. Я будто наяву ощущаю себя тринадцатилетним бездомным оборвышем в смешном пальто, перешитом из маминой юбки, и в немецких буцах — подарок дятьковских партизан. Я не похож на ребенка в современном понятии. Словно старичок-карлик, сгорбившись, бреду по улице Жемои, ищу своих ребят, растерявшихся после побега из Шяуляйского концлагеря. Пугливо и жалко заглядываю в лица прохожим, прошу «христа ради», протягиваю худую ручонку. Целый день брожу по закоулкам чужого города и не знаю, в какую сторону податься, чтобы «переползти фронт» и разыскать своего отца. Город большой, незнакомый, жители его не понимают по-русски, и я не понимаю их языка, поэтому приходится притворяться глухим и немым, чтобы не выдать себя…

Но так было тридцать лет назад. А сейчас мне уже сорок четыре года, и я иду по старому адресу, сохранившемуся у меня с военных лет, искать своих литовских друзей.

Мне хорошо знаком этот адрес: улица Жемои, дом № 6 — бывшая конспиративная квартира шяуляйского подполья, ее хозяева — Кужелис Павилас Стасевич, его жена Анеля Бенедиктовна и их дочь Казимера. Живы ли они? Цел ли их милый домик, когда-то приютивший меня? Что я им скажу, если они живы? Ведь они знали меня как Котикова Владукаса, а у меня сейчас совсем другая фамилия. Поверят ли они, что под фамилией «Котиковы» мы с мамой скрывались во время войны от гестапо? Это была одна из наших тайн, которую мы крепко хранили даже от них, своих друзей. Раскрытие ее означало бы для нас смерть.

Еле сдерживая волнение, я шагаю по четной стороне улицы Жемои и отсчитываю молниеносно убывающие номера домов: 12… 10… 8…? Что я вижу? После «восьмого» дома идет сразу «четвертый». А где же «шестой», как раз тот, который мне нужен? Может быть, от волнения я просчитался? Возвращаюсь назад и снова отсчитываю: 12, 10, 8… 4. Да, все правильно: за «восьмым» следует «четвертый», а «шестого» нет. Нет его и на нечетной стороне улицы. Куда же он подевался? Ведь был же когда-то дом № 6!

Недоумевая, я подошел к молодой женщине, копавшейся в соседнем огороде, и спросил у нее, не знает ли она, где дом № 6 на улице Жемои. Женщина с удивлением посмотрела на меня и на чистом русском языке объяснила, что такого дома здесь вообще не существует, но, по рассказам ее родителей, этот дом якобы сожгли немцы еще во время войны. Кужелисов она не знает и никогда о них не слышала.

У меня сжалось сердце: вот, оказывается, как появилась брешь в четкой нумерации домов на улице Жемои! Вот почему я ничего не знаю о Кужелисах с тех пор, как нас освободили! Их дом сожгли немцы. Возможно, они пострадали из-за нас или таких, как мы, русских беженцев. А может быть, накануне освобождения немцы разоблачили-таки подпольную антифашистскую организацию, членами которой являлись Кужелисы. «Так или иначе, их искать бесполезно, — решил я. — Если дом, в котором они жили, сожгли, то их самих, наверное, расстреляли».

Чтобы не тратить зря времени, я сразу же пошел по второму адресу, записанному мною в детстве на клочке старого бланка: «Улица Номеров, дом № 5, Волковас Вацлав, Шауль». Кто такой Волковас Вацлав я уже забыл: время унесло из памяти человека, который жил под этой фамилией. Он мог быть и врагом, и другом. Возможно, это надзиратель Шяуляйской каторжной тюрьмы, которому гестапо поручило наблюдать за мной. Он представлялся мне «добрым дядюшкой», и я, помню, знал его домашний адрес, так как я встречал его в Шяуляе, и он водил меня к себе домой, чтобы накормить и расспросить, где и как я живу. Так вот, возможно, это адрес надзирателя. Но может быть, это вовсе не его адрес, а портного, который переодевшись в фашистскую форму, смело пошел на риск, чтобы спасти меня и мою маму от германской каторги. Этот человек, наоборот, был связан с подпольной организацией Шяуляя. Чей же это адрес? Во всяком случае надо проявить осторожность, чтобы не попасть впросак.

Без особого труда я нашел дом № 5 по улице Номеров (ныне Басановича, 39). Оказывается, никакой Волковас Вацлав здесь не проживает и тоже никто из соседей не слышал такой фамилии. Я огорченно вздохнул: этого надо было ожидать — все-таки прошло тридцать лет! За это время сменилось целое человеческое поколение. Как видно, поздно я начал разыскивать его! Давно надо было бы бросить все свои срочные и неотложные дела и приехать в Шяуляй. Теперь я горько сожалел об этом.

Небольшую надежду заронил в меня один пожилой литовец-старожил, с которым я разговаривал. Он сказал, что во время войны в доме № 5 по улице Номеров действительно на верхнем этаже жил тюремный надзиратель, а на нижнем — портной, фамилии которых он сейчас не помнит, но сегодня же к вечеру постарается навести справки. Нумерация домов и название этой улицы со времен войны поменялись, поэтому трудновато будет искать, но он постарается. Старожил-литовец окончательно сбил меня с толку. Выходит, в одном и том же доме жили подпольщики и агент гестапо! Невероятно! Бред какой-то! И я, отчаявшись, махнул на все рукой и пошел разыскивать последний адрес, на который, собственно говоря, у меня было мало надежды: улица Мельникайте, дом № 163.

Этот адрес мне дала мама, но кто по нему живет — я так ничего и не понял у нее, а может, забыл. Получалось, как в сказке: ищи того, сам не зная кого. И все-таки, поскольку до отхода поезда в Москву было еще далеко, я решил сходить по этому адресу.

Шагаю по улице Мельникайте, названной так уже после войны в честь литовской партизанки. До чего же длинная: через весь город протянулась! Вот уже началась окраина города, а номера домов все еще не возросли до той цифры, которая мне нужна. Наконец, на доме № 159 улица оборвалась, пересекаемая шоссейной дорогой. Я перехожу на другую сторону шоссейки. Увы! Здесь начинается другая улица. «Значит, мама мне подсунула неправильный адрес», — с горечью подумал я.

Было досадно, что совершил такой длинный путь напрасно.

Мрачные мысли забродили в моей голове. Я уже раскаивался в своем поступке, злился на самого себя за то, что неосторожно задел струну памяти, и она зазвенела. Злился на всех прохожих, которых я останавливал и дотошно расспрашивал, куда пропал дом № 163 по улице Мельникайте. Они смотрели на меня, как на ненормального, пожимали плечами и быстро удалялись. Мне же не хотелось просто так покидать место, с которым связаны были последние мои надежды. Я продолжал останавливать всех. Один молодой человек, шедший с девушкой, лукаво улыбнулся мне и сказал:

— Я знаю дом, который вы ищете. Вон на той поляночке между двумя тополями! — махнул он рукой.

Ну, думаю, нашелся хоть один знающий человек. Я пошел по указанному направлению. И что же? На зеленой поляночке, между двумя тополями, стоит красивенький особнячок, на углу которого прибита табличка с надписью: «улица М. Мельникайте, 163». Оказывается, четыре дома этой длинной улицы, по какой-то причуде, стоят не поперек шоссейной дороги, а вдоль ее. Глазам своим не верю. И тут же, нисколько не раздумывая, открываю низенькую калитку в палисадник и быстрыми шагами иду по узенькой кирпичной дорожке. На меня затявкала какая-то маленькая собачка, но я на нее даже не обратил внимания.

Вход в дом здесь, как и у всех литовских особнячков, находился со двора. Поэтому мне пришлось обогнуть его. Окна были занавешены белыми шторами. «Наверное, хозяева еще спят?» — подумал я, но и это не остановило меня. Я постучал в дверь. Собачка еще несколько раз тявкнула и скрылась в своей конуре. Отдернулась занавеска у ближнего окна. Показалось чье-то круглое лицо. Потом открылась дверь, и передо мной предстал невысокий, средних лет мужчина, в одних брюках, с полотенцем в руках. Как видно, он только что встал с постели и умывался.

— Здесь живут Кужелисы? — спросил я у него первое, что мне пришло в голову.

На его лице появилось выражение крайнего удивления:

— Нет, здесь живут не Кужелисы, — с трудом подбирая русские слова, произнес он. — Здесь живут Янулисы.

— Жаль, — мрачно проговорил я. — Очень жаль…

И, не зная, что дальше сказать, вдруг почувствовал отрезвляющее неудобство перед этим человеком, вздохнул и скромно извинился перед ним за причиненное беспокойство. Уже повернулся, чтобы уйти, как вдруг слышу:

— Постойте! Возможно, вам нужна моя жена? Ее девичья фамилия была Кужелис.

— Что вы говорите?! А как ее отца зовут? Не Павилас?

— Павилас, — ничего не понимая, ответил хозяин.

— Значит, ваша жена — Казимера Павловна?

— Нет, моя жена — Стася Павловна, а Казимера Павловна — это ее родная сестра, — вежливо объяснил он, и широкое лицо его расплылось в доброй улыбке.

— Родная сестра?! — воскликнул я, не помня себя от радости. — А вы не знаете случайно, кто-нибудь из них жил во время войны по улице Жемои, дом № 6?

— Да, там жила сестра моей жены Казимера Павловна со своим отцом и мамой.

— Неужели?! Как вы меня обрадовали! Значит, мне вас и надо! Я приехал к вам…

Ни о чем еще не догадываясь, растерянный Янулис пригласил меня в дом. Сконфуженно извинился за свой вид.

— Стаси сейчас дома нет, — сказал он, — но вы подождите, она скоро должна прийти…

Он быстро оделся, и мы познакомились. Удивительно, что его тоже зовут Стасис, как жену. Я вкратце рассказал ему, откуда я и зачем приехал. Оказалось, что из рассказов Кужелисов он прекрасно знал историю моей жизни в оккупированной Литве. В их семье передавали, как удивительную легенду, про злоключения русского мальчика Котикова Владукаса в годы войны.

Стасис Станиславович, поняв наконец, какой гость к ним пожаловал, разволновался не меньше меня, засуетился, тут же стал накрывать на стол, а чтобы я не заскучал, подал мне семейный альбом, в котором я сразу же нашел фотографии моих литовских друзей, какими они были в те далекие годы: Павиласа Стасевича, Анели Бенедиктовны и их дочери Кази.

— Старички уже умерли, — объяснил Стасис. — Павилас иногда вспоминал вас, говорил: «Где-то сейчас наш Владукас»? Он не верил, что мог погибнуть такой шустрый мальчик, вышедший живым из самого ада войны…

— А Казимера Павловна жива? — спросил я.

— Конечно, жива, — ответил Стасис. — Можете записать ее адрес: город Рига, улица Даугавпилс, дом № 3/5, Балцере Казимера Павловна. Она теперь — Балцере.

Вскоре пришла и Стася Павловна — невысокого роста полная женщина, тоже с широким добрым лицом. «Как они похожи друг на друга! — удивился я. — И внешность и имена одинаковые…».

Мне было оказано такое внимание, словно я попал в гости не к незнакомым людям, которых вижу первый раз в жизни, а к самым близким дорогим родственникам, которых давно не видел, и они так соскучились обо мне, что не знали теперь, куда посадить, чем накормить.

Как тридцать лет назад, я опять уплетал за обе щеки вкусные литовские блюда: кугель, тушеного гуся и прочее.

Стасис Станиславович Янулис согласился стать моим гидом в путешествии по следам моего военного детства. В первую очередь мы отправились с ним на то место, где когда-то стоял Шяуляйский концлагерь, из которого я совершил свой первый побег. Это недалеко от железнодорожного вокзала по улице Чарно, где возвышается круглая водопроводная башня, сложенная из красного кирпича. Теперь здесь все застроено, и в современных очертаниях я с трудом отыскал следы 1943 года. Навсегда стерлась с лица земли страшная буква «Г», похожая на виселицу, в виде которой располагались концлагеря. Там, где находился воображаемый «столб виселицы» — лагеря военнопленных, в настоящее время протянулся прямой ряд красивых домиков, построенных в типично литовском стиле: с верандами, лоджиями и островерхими крышами. А там, где находилась «перекладина виселицы» — наш концлагерь, пролегла широкая дорога в завтрашний Шяуляй: новая стройка. И, очевидно, только такой человек, как я, с больным, раненым войной воображением, мог представить в этом живописном месте колючую проволоку в два ряда и сторожевые вышки, на которых неподвижно застыли фашистские охранники в железных касках и с автоматами на груди.

— Владукас, — прервал мои раздумья Стасис, — расскажи, а как тебе удалось второй раз сбежать из этого концлагеря? Наши старики почему-то никогда не говорили об этом.

Я рассказал ему, как было дело.

— Интересно, а кто же такой был этот таинственный незнакомец в фашистской форме, так ловко организовавший вам с мамой побег из «газокамеры»? — спросил Стасис, внимательно выслушав мой рассказ.

— Не знаю, — ответил я. — Когда-то мы записывали его фамилию и даже адрес, но теперь все забыто, потеряно. Помнится только, что это был портной.

Глаза моего гида загорелись задорными огоньками:

— Профессиональных портных не так уж много было в старом Шяуляе. Может быть, поищем? А?.. — предложил он.

— Поищем, — согласился я. — У меня даже есть ниточка от какого-то запутанного клубка. Попробуем размотать его.

И я рассказал Стасису об адресах, записанных мною в детстве на клочке старого бланка. Один из них довольно загадочный: «улица Номеров, дом № 5, Волковас Вацлав, Шауль». По этому адресу, как мне уже удалось узнать, во время войны жили и тюремный надзиратель — агент гестапо, который, вероятно, сбежал с немцами, и некий портной — антифашист. Кто из них был Волковасом Вацлавом, не известно.

— Но мне обещали навести справки, — сказал я Стасису, — идемте туда.

Мы пришли на улицу Номеров. К нашей большой радости, сосед-старожил сдержал слово: он разыскал портного, жившего во время войны в доме № 5. И сам вызвался провести нас к нему: на улицу Валянчаус, дом № 31, квартира 5. И вот по узкой темной лестнице мы втроем поднимаемся на второй этаж. Стучимся. За дверью никаких признаков жизни. Стучим сильнее. Снова ни звука. Стучим, как следует — голос за дверью: «Кто там?» Разумеется, на литовском языке, которого я теперь уже не понимал. Мои гиды сбивчиво и, очевидно, сумбурно объясняют что-то. Но голос за дверью их не понимает, просит зайти завтра, так как сейчас, говорит, уже ночь на дворе. Действительно, ночь! А мы и не заметили. Тогда подал я голос, на русском языке спросил, не знают ли они Каваляускасов? Как только произнесена была эта фамилия, дверь мигом открылась, и в четырехугольном просвете появились два человека. И что вы думаете? — я сразу же узнал их обоих! Узнал через тридцать с лишним лет! Передо мной появились та самая женщина, которая после нашего побега из газокамеры увела нас из Шяуляя в поместье Гильвичай к крестьянину Каваляускасу Йонасу, и тот таинственный «незнакомец», который, переодевшись в форму немецкого офицера-эсэсовца, смело пошел на большой риск, чтобы спасти меня и маму от германской каторги, — организовал нам побег из санпропускника перед самой отправкой в Германию! Да, это несомненно они. У него то же малоподвижное белое лицо, только слегка располневшее. Тот же, казалось бы, безразличный, но проницательный взгляд. И тот же интеллигентный вид: белая накрахмаленная сорочка и галстук.

Они, конечно, не узнали меня, но каким-то шестым чувством интуиции определили, что перед ними именно я, Владукас, которого они считали пропавшим без вести. Женщина вдруг радостно воскликнула мое имя, и мы непроизвольно обнялись. А что было потом — не поддается описанию. Мы проговорили всю ночь и не заметили, как она прошла. Я встретил здесь такое же гостеприимство, как и у Янулисов. За большим портняжьим столом пили доброе вино, закусывали и вспоминали военную старину. Передо мной сидел старый коммунист Вацлав Константинович Волковас и рассказывал, как трудно было им работать после разгрома Шяуляйского подполья антифашистской организации, которую возглавлял так называемый «Штаб четырех А». Во время повальных репрессий он, Вацлав, спасся только благодаря тому, что в его доме, на верхнем этаже, жил тюремный надзиратель Баранауцкас, являвшийся тайным агентом гестапо.

В ходе беседы Волковас сообщил мне приятную весть: мои бывшие хозяева Каваляускасы живы и проживают все там же — в деревне Гильвичай. Я загорелся страстным желанием повидать их. Мне надо было у них многое выяснить. Например, кто из местных жителей предал русский партизанский отряд, с которым мы держали связь и выполняли его задания? Кто выдал немцам нас с мамой? Жива ли паняля учительница, в школе которой я разорвал портрет Гитлера?.. И многие, многие другие вопросы теснились с моей голове, вороша зарубцевавшуюся память. Как бы хотелось увидеться с бывшей пастушкой Онутой Мецкуте, с Минкусом Пранусом и его внучкой Стасей, которую я учил играть на балалайке, с Чаплынскими, которые каждую субботу приглашали нас в свою баньку. Хотелось бы также узнать судьбу помещика Гирдвайниса и русской белой эмигрантки графини Ольги, которая до революции жила в Дятькове. А где сейчас их управляющий Рудельп, который ухаживал за панялей учительницей?.. Сердце горело узнать обо всем. Ехать! Немедленно ехать в Гильвичай! — заторопился я.

Утром, не отдохнув, я поехал в Гильвичай. Меня согласились сопровождать и быть моими переводчиками Стасис и сын Вацлава Волковаса — тоже Вацлав, 1942 года рождения, красивый высокий парень, по профессии часовой мастер, прекрасно разбирающийся также в литературе и искусстве.

Мы пришли на автовокзал, построенный в роскошном современном стиле — из легкого железобетона. Сели в мягкий многоместный автобус и поехали маршрутом, по которому я когда-то брел пешком, еле волоча ноги от усталости. Теперь же я смотрел через ветровое стекло и не узнавал старой литовской деревни. Вместо хуторков, разбросанных по долинам и взгорьям, протянулись широкие колхозные улицы с красивыми белыми домами, сложенными из силикатного кирпича, с клумбами и магазинами. Там, где тридцать лет назад проходила проселочная колея, пролегла асфальтированная дорога. Кругом обширные тучные поля, кругом народ, улыбки и смех. Нет, и здесь я не находил следов своего горемычного детства.

Но меня охватило трепетное волнение, когда вдруг на опушке соснового леса показались знакомые очертания одинокого домика с колодезным журавлем во дворе. Смотри-ка, живой! Этот старый, худой журавлик, точно выживший из ума старик, так же, как и тридцать лет назад, гордо уставился в синее небо, приветливо кивая каждому, кто хотел утолить жажду. Совершенно не верилось, что вот сейчас, через несколько минут, я снова услышу его скрипучий голос и встречусь со своими бывшими хозяевами.

Хотя я шел медленно, но задыхался от сильного клокотания в груди, словно только что вышел не из автобуса, а пробежал все тридцать километров для того, чтобы вспомнить какой-то страшный «сон», который снился мне в далеком детстве. Поэтому мое сознание не совсем четко теперь воспринимало действительность.

Так мы все трое появились во дворе, который предстал передо мной точь-в-точь таким, каким запечатлела его моя детская память тридцать лет назад. Посреди двора, около колодца с журавлем, тот же ледниковый валун, отполированный временем, как зеркало. Те же надворные постройки, стоящие кольцом, как древнее городище. Та же школа под черепичной крышей… Зеленая лужайка, куры, собачья будка, слюнявый теленок, привязанный на солнцепеке за кол, вбитый в землю. Все, как было раньше! Даже тропинки проложены на прежнем месте. Время ничего не унесло отсюда, и социальные перевороты, происходившие по всей Литве, казалось, не захватили этот уютный уголок старой жизни. Как всегда в это время, справлялись по хозяйству мой бывший «пан» Йонас и «пани» Зося. Йонас загонял собаку в будку, которая залаяла при виде чужих. А Зося стояла возле дровяника, где только что месила в ведре вареную картошку для свиней. Она с удивлением разглядывала незнакомых людей.

Ой, как изменился мой бывший хозяин! Солидный животик появился — признак крестьянского благополучия и достатка. Но выражение лица осталось прежним. А Зося — все такая же худенькая, с осиной талией, только лицо ее покрылось таким множеством морщин, что походило на смятый пергамент, и сильно потемнело от солнца и горячего пота. Неумолимое время наложило на них свой отпечаток.

Каваляускасы, конечно, не узнали меня. Когда я назвался Владукасом и что-то пытался объяснить им, то Йонас бросил на меня колкий подозрительный взгляд и не только не подал руки, а, покраснев, как помидор, схватил топор и отчаянно начал вбивать посредине двора кол, не известно зачем. Нанеся последний, самый сильный удар, он вдруг опустил топор и решительно заявил:

— Ты не Владукас!.. Владукас хорошо говорил по-литовски, а ты не можешь. Да и не похож на него… Я тебя не знаю. Кто ты?

И пошел на меня с топором. Глаза, как в былые дни, когда он рассердится, вылезли из орбит. У меня мурашки забегали по спине. Ну, думаю, сейчас прикончит топором.

В то же время мои переводчики усердно старались уладить недоразумение. Наконец у меня возникла идея, подсказанная, очевидно, интуицией, не раз выручавшей меня в самые критические минуты жизни. «От судьбы не убежишь», — решил я и, закрыв крышкой объектив фотоаппарата, подошел к большому ледниковому валуну, что лежал возле колодца, спокойно уселся на него и запел любимую песенку Зоси:

Да, я, действительно, по-литовски говорить разучился. За тридцать лет этот язык совершенно выветрился из моей головы, кроме ругательств и некоторых песенок, и то, очевидно, потому, что я их когда-то записал в своем блокноте. А эту песенку Зося часто напевала в долгие зимние вечера, сидя за прялкой. Слова ее означают примерно следующее: «Крутись, крутись, веретено. Скажи, девушка: любишь ли ты меня?»

Услышав свою любимую песенку, Зося грустно улыбнулась мне, на глазах появились слезы. Она подошла ко мне и тихо, ласково воскликнула:

— Владукас!

Она узнала меня.

Узнал меня и Йонас, но ему, очевидно, было неловко за проявленное недоверие ко мне, и он отошел от нас к рыжему телку, гулявшему по зеленой лужайке.

Вскоре все уладилось. Нас пригласили в дом, где, как по щучьему велению, вдруг появились на столе неизменные литовские угощения. Я отметил про себя: мои бывшие хозяева всегда отличались хлебосольством, особенно Зося.

За столом завязался оживленный разговор. Я узнал, что после войны Йонас вступил в колхоз «Родная земля», первый председатель которого Турскис Павеке погиб от бандитской пули. Рядом с усадьбой Каваляускасов стоит памятник ему, высеченный из дикого камня. Йонас работал заместителем этого председателя. В 1961 году колхоз «Родная земля» преобразовался в совхоз «Гильвичай», а Йонас ушел на пенсию. Сейчас ему 65 лет. Вот и все, что я смог узнать о нем. За недостатком времени, за незнанием литовского языка, что лишало меня непосредственного общения с Каваляускасами, я узнал гораздо меньше, чем предполагал и хотел.

Предателей партизанского отряда, в том числе и того, кто выдал немцам нас с мамой, Каваляускасы не знают. Знают только, что помещики Гирдвайнисы, в поместье которых находился полицейский участок, сбежали за границу. Старики-соседи Минкус Пранус, братья Вайнорюсы и Чаплынские давно умерли. Внучка Минкуса Прануса Стася Минкутене не известно где.

— А паняля учительница? Она жива? — спросил я, считая, что и о ней, наверное, тоже ничего не известно Каваляускасам. Но неожиданно получаю ответ:

— Жива. Она же была молодая.

— Где же она живет и кем работает, по-прежнему учительницей?..

— Да, учительницей, — ответила Зося, — только преподает она теперь в институте, а живет в Каунасе.

— Вот как! Какой же предмет преподает?

— Кажется, английский язык. Она ведь вышла замуж за переводчика Рудельпа, который еще во время войны ухаживал за ней. Помнишь его, Владукас?

— Помню, помню… Как же?.. Значит, фамилия у нее теперь другая — по мужу?

— Разумеется.

— А какая?

Каваляускасы переглянулись. Очевидно, мой вопрос им показался подозрительным.

— К сожалению, мы не знаем ее теперешней фамилии, — поспешил ответить Йонас, чтобы опередить Зосю.

Я понял, что они не хотят называть ее фамилии, и больше не задавал вопросов о бывшей паняле учительнице. Мои переводчики заговорили с хозяевами на литовском языке, начали знакомиться и рассказывать друг другу о своих делах. А перед моими глазами неотвязно стоял образ учительницы. Значит, до сих пор она ходит по земле безнаказанной. Еще и преподает в институте и, наверное, как и я, — кандидат наук. Кто докажет теперь ее вину? Никто. Тайна ее предательства похоронена навечно с теми, кого она предала. Время для разоблачения упущено. И теперь она сама может наказать любого, кто назовет ее предательницей, и привлечет к ответственности, как клеветника. Чем сейчас докажешь, что именно она ходила в Гильвичай доносить на нас? Поэтому о предателях придется молчать.

Так думал я.

А разговор за столом становился все оживленнее. Стасис, Вацлав и Йонас пропустили уже не одну чарку водки, приглашая каждый раз и меня выпить за нашу встречу. Бутылка шла по кругу по старому литовскому обычаю. Я машинально чокался с ними, выпивал, закусывал, а у самого неотвязная мысль сверлила мозг: «Как найти учительницу и тех, кто выдал гестаповцам партизанский отряд, действовавший в этой местности?» Ведь где-то здесь хранится эта тайна. Не может быть, чтобы Каваляускасы не знали ее. Конечно, знают, но молчат, потому что и сами, наверное, причастны к предательству. Недаром гестапо не тронуло их. Эх, были бы живы Чаплынские! Они-то все знали и выложили бы сейчас мне эту тайну. Но их нет, и тайна ушла в могилу вместе с ними. Пройдет еще немного времени, и ее унесет с собой в могилу последний свидетель — мой бывший хозяин Йонас. И после этого будут жить в людской памяти безымянные герои и безымянные предатели. Что касается предателей, то пусть они остаются без имени и родины, уйдут в забытье истории, проклятые народом. Но как быть с героями? Они не должны быть безымянными. Об этом хорошо сказал Юлиус Фучик в своем знаменитом репортаже «С петлей на шее»:

Хорошо сказал Юлиус Фучик о героях. Но как быть, если эти герои связаны одной веревочкой с предателями? Не раскроешь одних — не узнаешь и о других. Выходит, надо искать и предателей, восстанавливать их имена и проявлять чрезвычайную осторожность в сборе «свидетельств» о тех, кто пал за себя и за вас. Иначе могила навеки похоронит все тайны вместе с героями, у которых так и не будет имени.

Примерно такие мысли теснились в моей голове, не находя выхода.

К сожалению, у меня отсутствовали способности Шерлока Холмса, и я допустил непростительную неосторожность в беседе с Каваляускасами. Правда, вначале я задал вроде бы правильный вопрос: не знают ли они Пятраса Расткаускаса, жившего где-то по соседству с ними.

— Как же, знаем, — ответил Йонас.

— Какова же его судьба?

— Не понимаю.

— Ну, что с ним произошло: расстреляли его или он сбежал с немцами?

— Что вы!.. Что вы, Владукас! — замахал руками мой бывший хозяин. — За что его расстреливать? И никуда он не сбежал. Зачем ему бежать? Он и сейчас живет со мной по соседству, тут недалеко.

— Как? Он жив?

— Да, конечно. Почему бы ему не жить? Он еще не так старый.

— Так это же бывший полицай, гестаповец! — не унимался я.

Йонас оторопел. Улыбка сползла с его лица. Он посмотрел в тарелку и сказал:

— Этого не может быть, Пятрас Расткаускас полицейским никогда не был. Откуда вы взяли?

— Как откуда? Он-то и арестовывал нас по доносу паняли учительницы, и вещи наши описывал… Сейчас покажу вам подлинный документ об этом!..

Вот это и была моя непростительная неосторожность. Немного охмелевший от усталости и выпитого вина, я встал, взял свой дорожный портфель и стал искать в нем папочку с фотографиями и материалами военного времени, которые возил с собой всякий раз, когда ездил в Москву или Дятьково; они мне были нужны для того, чтобы кое-что уточнить, проверить, перепечатать, перевести с литовского на русский язык и, в конце концов, просто так, чтобы с родными или близкими вспомнить прошлое, поискать очевидцев тех событий. Кроме того, во мне всегда во время таких поездок жила тайная мысль: заглянуть на денек-другой в Шяуляй, где эти документы могут пригодиться. И вот, как видите, пригодились! Я демонстративно раскрыл портфель и достал серую папку, перевязанную шнурками, развязал их и быстро нашел, что нужно было. Это широкий лист плотной литовской бумаги с фирменным знаком, сложенный вчетверо. Местами перетершийся на сгибах. Со следами соленых военных слез и ржавчины от скрепки. Я осторожно развернул этот лист и показал Йонасу. Он прочитал: «Список вещей» и удивленно пожал плечами, ничего не понимая. Да, это был документ смертников — список наших вещей, составленный тридцать с лишним лет назад, когда нас арестовали и посадили в Шяуляйскую каторжную тюрьму. Он написан на литовском языке. Почерк — каллиграфически четкий. Но синие чернила уже потускнели от времени и кое-где расплылись от дождей и маминых слез.

«При чем тут Пятрас Расткаускас?» — уловил я немой вопрос во взгляде Йонаса. А вот при чем! Я перевернул перед ним лист на другую сторону. В конце скрупулезно перечисленных личных вещей: рубашек, полотенец, наволочек от подушек, катушек ниток, ложек, вилок и т. п. стоит подпись моей мамы, а немного ниже — приписка:

Внизу под этой припиской стоят собственноручные подписи Каваляускаса Йонаса и Расткаускаса Пятраса со всеми его титулами гестаповца.

Когда все прочитали этот документ, за столом воцарилось гробовая тишина. Зося испуганно моргала глазами. Йонас что-то обдумывал, косясь на мою серую папку. Стасис, сдвинув брови, смотрел на него в упор. Самый молодой из нас, Вацлав, сидел в сторонке и как-то незаметно наблюдал за всеми. А у меня в голове копошились нехорошие мысли: ведь не так давно в Литве закончилась коллективизация. По дорогам нельзя было ходить и ездить, не рискуя быть убитым из кулацкого обреза. На территории Шяуляйского и Пакруойского районов орудовали «лесные братья», в частности националистическая организация «Аудра». Про здешних отчаянных «головорезов-лесников» я был много наслышан: не дай бог попасть к ним в руки. С ними заодно действовали и недобитые бывшие гестаповцы и белоповязочники, временно перекрасившись и выжидая, когда можно будет выступить против Советской власти. «Вот попал, кажется, я в историю! — думал я. — Чего доброго, отберут у меня эту серую папочку с документами и самого прикончат. И никто не узнает, где погиб курганский кандидат исторических наук: ведь я самовольно отлучился, командировка у меня только до Москвы, поэтому будут искать там…»

Не знаю, чем бы кончилось это молчаливое оцепенение, воцарившееся за столом, если бы не Вацлав. Он быстро оценил ситуацию и, чтобы выручить меня из затруднительного положения, сказал:

— По-моему, с выводами торопиться не следует: здесь могут оказаться и однофамильцы или разночтения — не Расткаускас, а Рядзянскас, что по-русски означает Петр Ростовский.

— Да, конечно, — быстро согласился я, пряча серую папку в дорожный портфель. — Это могут быть и однофамильцы, чем черт не шутит!.. Но проверять мне уже некогда, надо возвращаться в Москву, так как срок моей командировки на исходе. Хотелось бы только посмотреть изнутри школу. Как она сейчас выглядит? Наверное, там все изменилось, — любезно обратился я к Каваляускасу.

— Можно, можно!.. Пожалуйста! — заторопился Йонас, обрадовавшись, что разговор перешел на другую тему. — У меня с собой ключи…

Гости дружно поднялись из-за стола и в сопровождении хозяина направились в школу.

С трепетом и волнением вошел я в знакомый с детства класс, где во время войны учились литовские ребятишки. Он показался мне каким-то неуютным, убогим и тесным, хотя все в нем было по-прежнему: голубые окна, черные парты, голландская печь, облицованная кафельными плитами. Вот здесь, в правом углу, возле двери, выходящей к лесу, лежал раненый партизан дядя Коля, за которым я ухаживал. А вот за этой партой сидела девочка с белыми косичками Стася Минкуте, просившая панялю учительницу принять меня в школу. Как жаль, что она навсегда ушла из моей жизни!..

— Неужели здесь все так же учатся? — спросил я, ни к кому не обращаясь.

— Да, но строится уже новая школа, — ответил Йонас.

Я подошел к знакомому простенку между окнами, выходившими в сад, задумчиво остановился и вдруг нарочито громко воскликнул:

— А вот здесь висел портрет Гитлера! Не знаете ли вы, Йонас, что с ним потом было? Куда вы его девали, когда пришла Советская Армия?

Йонас сердито затопал ногами:

— Вот так!.. Вот так!.. Изорвали и растоптали!..

— А вы ничего не заметили в этом портрете, когда снимали его со стены? — остановил я его, сдерживая волнение.

Каваляускасы переглянулись между собой, замялись.

— Вспомните, пожалуйста, — искренне попросил я. — Для меня это очень важно.

Стасис и Вацлав смотрели на нас в недоумении.

— Пожалуйста, — снова попросил я.

Более смелой оказалась Зося.

— Да, заметили, Владукас, — откровенно призналась она и опасливо посмотрела на мужа. — Этот портрет был уже раньше кем-то разорван, а потом склеен…

Йонас опустил голову.

У меня перехватило дыхание:

— И что же вы подумали?

— О, думали многое, но до сих пор не знаем, кто это сделал. Ни паняля учительница, ни ее ученики не могли разорвать «Гитлера» и потом так старательно и умело склеить его из мелких кусочков.

— Так это же сделал я! — непроизвольно вырвался у меня ликующий крик, и я, смеясь, ударил себя кулаком в выпяченную грудь.

Все с удивлением уставились на меня, ожидая интересного рассказа, и я рассказал, как было дело, раскрыл им еще одну тайну тридцатилетней давности. Рассказал им, как сложилась моя судьба после войны, о своих детях Алеше и Наташе, которые сейчас в таком же возрасте, каким был я, когда жил у Каваляускасов, показал им их фотографии.

— Копия Владукас, — заметила Зося, рассматривая фотографию Алеши.

Мы расстались друзьями. Добрая Зося, как бывало и раньше, засуетилась перед дорогой и вскоре сунула в мой портфель бумажный сверток:

— Это для твоих деток гостинец, — сказала она.

Каваляускасы проводили нас до автобуса.

В бумажном свертке оказалась добротная домашняя колбаса и копченое сало, напомнившее мне то, которое я принес когда-то с собой в Шяуляйскую каторжную тюрьму…

Из Гильвичай мы возвратились усталые, покрытые дорожной пылью и перегруженные впечатлениями. Вышли из автобуса и стали совещаться, как распланировать дальнейшее время.

— В первую очередь надо умыться с дороги и отдохнуть, — предложил Стасис. — Поэтому идемте к нам: моя Стася ждет Владукаса.

— А почему не к нам? — возразил Вацлав. — Мой папа тоже ждет Владукаса: им надо о многом еще поговорить.

Пришлось вмешаться мне в эти разногласия:

— Ни то, ни другое, — сказал я. — Вы идите по домам, а я похожу еще по городу, повспоминаю. Ночевать приду к Стасису, как обещал. А завтра опять встретимся у Волковаса.

На том и порешили.

Мне захотелось взглянуть на Шяуляйскую каторжную тюрьму. Хотелось сопоставить свои впечатления детства с тем, что увижу сейчас. Я без особого труда нашел этот неприступный, зловещий замок средневекового типа, охваченный кольцом крепостной стены. Входом в тюрьму были железные ворота с маленьким квадратным оконцем. Они остались такими же, как прежде, только размером, казалось, стали поменьше. Мой усталый, но возбужденный мозг уже трезво не оценивал обстановки. Я подошел к тюрьме и постучал в квадратное окошко, как к себе домой. Оно моментально открылось, и в нем показался черный ус.

— Скажите, пожалуйста, — спросил я как можно вежливее, — к кому мне обратиться с просьбой?

— С какой просьбой? — удивленно шевельнулся ус.

Меня понесло:

— Видите ли, я когда-то сидел в вашей тюрьме, в так называемой камере малолетних преступников. Теперь мне захотелось посмотреть эту камеру. Будьте любезны, впустите меня… Черный ус застыл в неподвижности, словно примерз к окну от моих слов. Охранник наверняка принял меня за сумасшедшего и, чтобы отвязаться, сказал:

— Приходите завтра. Сейчас нет начальства.

И окошко захлопнулось прямо перед моим носом.

Я сокрушенно вздохнул и стал бродить возле тюрьмы, пока не стемнело. За мной, кажется, уже начали наблюдать какие-то люди. Чтобы избежать приключений, связанных с задержкой и выяснением личности, я решил заблаговременно уйти к Янулисам и завтра утром повторить визит в тюрьму. Стасис и Стася поджидали меня. Когда я пришел к ним, они ни о чем не стали расспрашивать меня, накормили и уложили спать на мягкую перину в отдельной комнате.

А утром проснулся бодрым, свежим, обуреваемый энергией для дальнейшего путешествия по следам детства.

Итак, в первую очередь мы со Стасисом решили навестить тюрьму, куда меня вчера не пустили.

Пришли. Постучали в квадратное окошко. Перед нами с подозрительной беспрепятственностью открылась дверь, впустила нас и тут же закрылась за нами. Оказывается, о моем вчерашнем визите было уже известно тюремному начальству, и сегодня оно решило проверить, что ж это за сумасшедший, которому захотелось снова в тюрьму.

Меня попросили предъявить документы. Я показал командировочное удостоверение и паспорт. Не поверили им. Повели на второй этаж служебного отделения к самому начальнику тюрьмы.

В большом кабинете за большим столом сидел грузный человек в полковничьих погонах. Он долго вертел в руках мои документы и наконец спросил:

— У вас командировка в Москву, а почему вы у нас оказались?

— Да вот выкроил свободное время и решил заглянуть на несколько деньков в Шяуляй, чтобы пройти по памятным местам своего детства, прошедшего в этом городе в годы войны.

— Вы ученый?

— Да, кандидат исторических наук.

— И журналист?

— Да, член Союза журналистов СССР.

По лицу полковника проскользнуло недоверие:

— Так что же вам надо в нашей тюрьме?

— Хочу посмотреть камеру малолетних преступников, где я сидел во время немецкой оккупации.

— За что же вас посадили?

— За связь с советскими партизанами. Я был политическим заключенным.

Глаза полковника насмешливо сощурились:

— Интересно, а сколько же вам было лет тогда?

— Четырнадцать, — ответил я, — а по фашистским документам даже тринадцать. Я год скрыл от немцев, чтобы казаться совсем ребенком.

— У вас есть фашистские документы?

— Есть!

— Ну, что, например?

— «Аусвайс».

— И этот документ у вас с собой?

— Да.

— И вы можете показать его?

— Конечно…

Я достал из своего дорожного портфеля серую папку, развязал шнурки, быстро нашел ветхий, пожелтевший от длительного хранения листок, сложенный вдвое, протянул его начальнику тюрьмы. Тот развернул его и прочитал: «Аусвайс». Текст машинописный, на немецком языке.

Далее перечисляются мои особые приметы и стоит дата: 2 июня 1944 года. Внизу неразборчивая подпись областного комиссара города Шяуляя с припиской: «По поручению биржи труда». Посредине машинописного текста стоит красная гестаповская печать с изображением орла, держащего в когтях фашистскую свастику.

— Любопытный документик! — покачал головой начальник Шяуляйской тюрьмы, бросая на меня подозрительный взгляд, — Где вы его нашли?

— Не нашел, а сохранил со времен войны, товарищ полковник, — поправил я.

Начальник тюрьмы снова покачал головой:

— Но это же не ваш документ.

— То есть, как не мой?

— Очень просто: в нем значится Котиков, а вы ведь по паспорту Плющев. Придется вас задержать для выяснения личности. Ничего не поделаешь…

Я стал объяснять, что у меня во время войны была двойная фамилия. Настоящую фамилию приходилось скрывать от немцев.

— Вот, пожалуйста, убедитесь в этом!

Я протянул ему справку на литовском языке, на которой стояла печать Шяуляйской каторжной тюрьмы и написано:

— Удивительно! — воскликнул полковник, возвращая его, потом посмотрел на Стасиса, сидевшего напротив меня, и спросил: — А это кто?

— Мой переводчик, — ответил я.

— Понятно… А вы сможете вспомнить расположение своей камеры, в которой сидели?

— Еще бы! Я вашу тюрьму, как свои пять пальцев знаю! — воскликнул я и руками в воздухе начал показывать: — В тюрьме три этажа. Вот здесь, посредине ее, проходит лестница с серыми каменными ступеньками, коридоры от нее расходятся в виде креста, перпендикулярно друг другу. В каждом коридоре с той и другой стороны по три-четыре камеры. Камера малолетних преступников находилась на втором этаже, крайняя слева. В ней два окна, из них видно крыло женского отделения тюрьмы и парадный вход.

Полковник громко расхохотался, выслушав мои объяснения:

— Э, да вы, наверное, недавно сидели в нашей тюрьме! — шутливо погрозил он мне пальцем.

— Нет, нет, не недавно — тридцать лет назад! — возразил я, принимая его замечание всерьез.

Начальник тюрьмы улыбнулся:

— Ладно, разрешу вам посмотреть тюрьму, только фотоаппарат уберите, фотографировать ничего нельзя.

Я спрятал фотоаппарат в портфель. В сопровождении младшего офицера мы со Стасисом пошли осматривать тюрьму, где я узнал все до мельчайших подробностей как во дворе, куда нас водили на прогулку, так и в самой камере малолетних преступников, где я сидел вместе с уголовниками.

Вскоре мы покинули ее, тепло распрощавшись с тюремной администрацией. Куда же теперь?

— А теперь поедем на торфяники Бачунай, — предложил я Стасису.

На самом деле, как можно приехать в Шяуляй и не заглянуть в этот бывший уголок ада, пытавший нас комарами, непосильной работой и страхом физической расправы! Мы сели в автобус и поехали. До самого озера Рекивос я не узнавал дороги, застроенной новыми многоэтажными домами, магазинами, школами, детскими учреждениями, которых раньше здесь не было. И завода по ремонту автопокрышек не было, и комбината комбикормов, и многих других промышленных предприятий. А вот и озеро! Я узнал его. Оно почти не изменилось: такое же широкое, прозрачное, раскинувшееся во все стороны, насколько хватит глаз. Только в его отражении теперь нет колючей проволоки концлагеря. У самого горизонта между двумя плесами видна кромка прошлогоднего камыша, похожая на шкуру бурого медведя. По озеру сновали спортивные лодки под белыми парусами.

С помощью старожила Барацэвичуса Валянтаса мы разыскали место, где стоял концлагерь. Теперь здесь был пустырь. Кое-где еще выпирали из-под земли прогнившие сваи — остатки фундамента от бывших бараков. Мог ли я предположить, что через тридцать лет увижу такую картину!

После этого мы пошли искать лесную избушку Эйдентасов, затерянную в болотистом березовом перелеске между кладбищем и деревней Лингаляй, где три русские семьи спасались после побега из концлагеря. Я был полностью уверен, что этой избушки теперь нет, хотелось посмотреть только то место, где она стояла. Но каково же было мое удивление, когда за старым кладбищем я увидел знакомую крышу! Я помчался к ней, словно на крыльях, через пересохшее болото напрямик, оставив позади себя и Стасиса, и сопровождавшего нас на велосипеде Барацэвичуса. Какая приятная неожиданность! Старая лачуга сохранилась почти такой же, какой она была во время войны. Даже не постарела нисколько, хотя стареть ей уже некуда — она и во время войны была старая-престарая. Она точно законсервировалась на болотной жиже. Крыша выгнулась посредине, как лошадиное седло. Покосилась дверь. Стойки ее, очевидно, сохранили и крупнокалиберные пули. Под маленьким подслеповатым оконцем разрослась в огромное дерево красная рябина. Удивительно, но в прогнивших бревнах остались действительно следы от крупнокалиберных пуль, которыми часто поливали эту лесную избушку военные самолеты.

Мы зашли вовнутрь — тот же земляной пол и та же бедная обстановка. И еще один сюрприз! Хозяйка, которая нас встретила, оказалась Праней Эйдентене, той самой Праней, которая во время войны укрывала от немцев три русские семьи, в том числе и нас с мамой!

Бедная, бедная Праня, как же так получается, что ты всю жизнь бедная? Неужели такая планида выпала на твою несчастную долю? А какая же ты старая стала и маленькая, точно все эти прошедшие тридцать лет росла не вверх, а вниз под тяжелым бременем нужды и горя!

Праня потеряла дар речи, когда я сказал ей, что я тот самый Владукас, который со своей мамой и еще двумя русскими семьями сбежали из торфяной каторги и скрывались в их тайнике до самого освобождения нас Советской Армией, тот самый седой мальчишка, которому советские бойцы подарили лошадь за то, что он отвез на фронт боеприпасы…

Кстати, где же ее муж Йонас? Праня пожала плечами и не ответила на этот вопрос. Очевидно, она принимала нас за бандитов. С большим трудом удалось разговориться с ней. В скупых словах она поведала о своей судьбе, которая после войны сложилась у нее неудачно. Муж Йонас бросил ее и живет сейчас в Ленинградской области, работает в совхозе «Новая жизнь» Кингисеппского района. Вот тебе и бедняк, ходивший в нижнем белье! А таким бессердечным оказался. Праня вырастила без него троих детей — и всех в этой жалкой лачуге. В настоящее время она работает дояркой в колхозе «Энергия», где председателем Шимкунас Антогас. «Неужели этот колхоз такой бедный, что не может построить ей новую избу?» — с горечью подумал я, и мы со Стасисом решили навестить председателя, чтобы высказать ему свои возмущения, но, к сожалению, его не оказалось в правлении, не оказалось и дома, — как нам сказали, он уехал по делам в районный центр.

Грустные и подавленные, мы покинули Бачунайские торфяники, пребыванием на которых я и завершил свою самовольную отлучку из Москвы. Всего два дня я затратил на нее, а сколько повидал, сколько перечувствовал, словно пролетел сказочной птицей через все тридцать лет своей жизни. Словно преодолел загадку Времени и, как колдун, повернул его вспять, вызвал из небытия свое далекое, опаленное войной детство, ушел в него, а потом снова очутился в современной действительности.

Последние часы перед отъездом в Москву мне захотелось побыть одному, еще раз побродить по Шяуляю, попрощаться с ним, быть может, теперь уж навсегда. Я бесцельно бродил по городу, вспоминая, каким он был раньше. Пересекал булыжные мостовые, сворачивал с одной улицы на другую. Вот знаменитый костел Петра и Павла — памятник архитектуры XVII века. Я вспомнил его в годы войны, когда в него попала бомба и разрушила центральную башню. Уже и новая башня надстроена так давно, что по цвету успела сравняться с первичной кладкой. На ней тот же живописный орнамент, высеченный из красного камня. Мимо этого старого католического храма меня, мальчишку, когда-то водили на допрос в гестапо вместе со взрослым заключенным, с которым я был спарен железными наручниками. Обратно в тюрьму меня, избитого до крови, везли в черной закрытой машине. Дорогой я плакал от обиды и боли и мысленно молил своего отца: «Папка, отомсти!..»

А папка в то время сражался с немецкими оккупантами уже на подступах к Шяуляю, в войсках 1-го Прибалтийского фронта, и не знал, что его сын в числе смертников томился в Шяуляйской каторжной тюрьме. Папка, папка, если бы ты знал, как мне было тяжело тогда! Ведь я был самым маленьким политзаключенным во всей тюрьме…

Возле костела небольшой сквер. Моя память хорошо запечатлела его в детстве, точно зафотографировала на всю жизнь. Вот только кажется, что находился он тогда немного подальше от костела, чем сейчас. Видимо, неумолимое Время, отделяя от нас события, сближает предметы, делает улицы уже, а дома ниже. В остальном здесь ничего не изменилось: та же каменная арка в глубине сквера, тот же фонтан, закованный в черный гранит, и те же голубые скамеечки, расставленные полукругом вокруг фонтана. А вот на этой скамеечке я сидел с Тасей Серебренниковой, а потом с гестаповским офицером, вербовавшим меня в школу контрразведки. Я хотел бежать от него через каменную арку, за которой, мне казалось, протекает река и растут болотные кусты, где можно скрыться. Но как хорошо, что я не побежал! Ведь за аркой никаких кустов не было и нет, и река не протекает. Просто мне показалось так. А что же там сейчас?..

Я, не торопясь, поднялся с лавочки, обошел фонтан, возле которого играли дети, и направился к выходу через каменную арку, от которой потянуло на меня знакомым холодком смерти — я представил себя пацаном, убегающим от гитлеровского офицера, а пуля меня догоняет, и каменная арка таким образом становится Рубиконом моей жизни. «Как хорошо все-таки, что я не побежал тогда!.. — опять подумалось мне. — Ну, где бы я тут спрятался..?»

Вдруг какой-то внутренний толчок заставил меня остановиться и замереть от неожиданности. Едва только я переступил роковую черту и оказался за аркой, передо мной на высоком постаменте предстал монументальный памятник советскому воину. Величественный символ дружбы литовского и русского народов, рожденный в боях на шяуляйской земле! Я смотрел на него, как зачарованный, не отрывая глаз. Чем-то родным и знакомым до боли веяло от этого русского солдата-богатыря в бронзовых сапогах, в бронзовой плащ-палатке, с бронзовым автоматом в руках.

У подножия памятника лежат живые цветы. Их возложили сюда благодарные шяуляйцы. Таких памятников не счесть на нашей и чужой земле, омытой кровью советского воина. Но почему-то именно этот напомнил мне моего отца. Да, да, это ты, папка! Я узнал тебя. Ты прошагал пол-Европы с этим автоматом, очищая города и села от фашистской коричневой чумы, освобождая народы. Ты освободил и меня из неволи, а сам… сам пал смертью героя, не дожив всего двух месяцев до окончания войны. Но моя бабушка, а твоя мать научила меня не верить, что ты погиб. И я не верил и сейчас не верю. Герои не умирают. Пусть ты стоишь передо мной, застывший и немой, изваянный из бронзы. Но ты возвышаешься над этим городом, как живой, шагнувший в Вечность.

Отец! Мой бронзовый отец!.. Папка!.. Прости, что взрослый мужчина плачет перед тобой, не стесняясь своих слез. Плачет твой сын. Я пришел к тебе через годы и расстояния, чтобы сказать, как много значил ты в моей жизни. Я уже стал старше тебя. У меня есть свои дети. Они сейчас в таком возрасте, каким ты видел меня в последний раз. На моих висках седина, а за плечами дорога длиннее, чем перед моими глазами. Шагая по ней, я все чаще стал оглядываться назад, на пройденный путь, который с вершины моих преклонных лет виден как на ладони. Я отчетливо вижу начало пути — коротенькую тропинку, по которой когда-то топало мое детство. Тропинка неожиданно оборвалась глубокой пропастью, перед которой я остался один, едва научившись делать первые шаги в большом незнакомом мире.

— Живи, сын! — сказал ты на прощанье и навсегда ушел из моей жизни.

Буря войны оторвала меня от родимой ветки и, как малый листочек, понесла по кромешным дорогам. Беспомощным, доверчивым ребенком я вынужден был самостоятельно, детскими силенками, карабкаться из мрачных расщелин жизни. Трудно было. Очень трудно, отец. Десятки раз я срывался и падал, разбивал нос. Десятки раз вставал и снова карабкался со слезами обиды и отчаяния на глазах. И всегда мне придавало силу и служило путеводной звездой твое напутствие, наполненное для меня особым смыслом:

— Жить!

Может быть, поэтому я не так остро ощущал безотцовщину, как другие мои сверстники, и всегда чувствовал где-то поблизости тебя, готового в любую минуту помочь мне из своего далекого небытия. И сейчас, погружаясь в мир воспоминаний, я благодарю тебя, отец, за эту святую духовную поддержку.

Однако всякий раз, когда я оглядываюсь и вижу далекую тропинку, на которой оборвалось мое детство, глаза мои застилает кровавый туман. Словно из мрака сновидений, выплывают картины ада: биржа труда, огороженная колючей проволокой, безликие охранники в черных мундирах с изображением белого черепа «смерти» и среди них лицо моей мамы, опухшее от слез. Порой даже не верится, что этот ад был действительностью. А ведь он был. Нас, детей, продавали в рабство. Каждый мальчик восьми-десяти лет стоил несколько пфеннигов, что щепоть соли во время голодовки в Дятькове. Мама спасла меня от каторжных работ, нарядив девочкой. Но не смогла спасти от гестаповца с сапогах с широкими раструбами голенищ. Я хорошо помню эти сапоги. Они безжалостно вонзались в мои бока и катали по земле, как круглую деревяшку. Я воскрешаю в памяти все до мельчайших подробностей этой отвратительной сцены. Я слышу свой беспомощный крик и бравурные звуки оркестра, под которые расстреливали евреев и коммунистов.

О, папка, папка, сколько раз смерть заглядывала в глаза твоему сыну! Прошло более тридцати лет с тех пор, а впечатления от этого ужаса все еще будоражат меня, как будто это происходило совсем недавно: они оставили во мне неизгладимый след, который не увидишь, подняв рубаху, как делал я, чтобы показать рубцы на теле от резиновых дубинок. Этот след — в душе. Он наложил кровавые отпечатки где-то внутри меня. Он рубцами исполосовал мою память, которая вот уже столько лет мучает меня старыми ранами и заставляет по крупицам воспроизводить мое детство, замученное в фашистских застенках и концлагерях. Суровые, мрачные картины прошлого одна за другой проходят перед моим внутренним взором, перед моей памятью, которая раскрывается, как живая книга. Они будто цепкими пальцами сдавливают мое сердце, будя в нем давным-давно пережитые чувства.

Вот и сейчас, когда я смотрю на памятник, отец, из мрака далекого прошлого медленно, как в похоронном строю, выплывают эти видения из пропасти Времени и раздаются их голоса. Жутко мне слышать эти мертвые, призрачные звуки мучеников войны, погибших на моих глазах. Они воскресают всякий раз, когда я оглядываюсь на свое убитое детство. Нет, папка, было убито не только мое детство, было убито и замучено в фашистских концлагерях детство моего поколения ребят, перенесшего Великую войну и немецкую оккупацию и перестрадавшего за несколько поколений. Многие из нас погибли, так и не дождавшись освобождения, которое ты принес на своем штыке. О, отец!.. О, мой бронзовый папка! Я чувствую, что души этих погибших сверстников моих взывают ко мне, живому, чтобы я рассказал грядущему поколению о себе и о них. Они с укором глядят в мою спину и заставляют спешить, пока не кончилась и моя дорога, пока есть еще живые свидетели этого мрачного прошлого целого поколения ребят. Многие из этих свидетелей живут здесь, в Шяуляе. Многие еще не разысканы. Я должен разыскать их и освободить себя от тяжелого груза воспоминаний. Поэтому я отложил на время свою научную работу и взялся за перо литератора. Благослови меня, отец! Я решил рассказать людям о своем детстве, опаленном войной, — в память о безвременно погибших и для тех, кто будет жить после меня, чтобы такое детство никогда и ни у кого не повторилось.

Мы, бывшие маленькие узники фашистских застенков, как и все, любим жизнь. Как и все! И все-таки немного иначе, чем другие. Жизнь для нас — это не только мир без войны. Это мир без угнетения и рабства.

Дорогой читатель! Ты только что перевернул последнюю страницу документально-художественной повести В. А. Плющева «Владукас». Повести нелегкой и драматичной, честной и предельно искренней.

Ее герои — дети войны. Сегодня это убеленные сединой мужчины и женщины, давно ставшие отцами и дедами, матерями и бабушками. Но по их жизни до сих пор тянется черный след минувшей войны, будоражит их память страшными картинами, которые им прошлось увидеть в детстве, мучает недугами, приобретенными недоеданием, нервным истощением и другими «подарками» военной поры. Ведь они, дети войны, тоже были с глазу на глаз, лицо в лицо со смертью — смертью от голода и холода, вынесли непосильный труд и проявили не детскую сознательность. Вот уж действительно, у войны не детское лицо.

Одним из мальчишек того военного поколения является герой повести «Владукас», написанной на автобиографическом материале. Курганские литераторы так характеризуют ее автора: седая шевелюра, массивные очки на круглом лице, коренастый, живой, немного застенчивый. Возраст — за шестьдесят. Кандидат исторических наук. Его в недавнем прошлом знали как старшего преподавателя Курганского пединститута, затем — сельхозинститута, а также как активного журналиста. Его филологические и краеведческие очерки, зарисовки и заметки нередко появляются в областной газете. А книголюбы знают его как обладателя ценнейшей библиотеки.

Но далеко не все знают, какие суровые лишения и страдания выпали в детстве на долю этого человека. Ему исполнилось одиннадцать лет, когда началась Великая Отечественная. Вместе с матерью он оказался на оккупированной фашистами Брянщине, в небольшом городке Дятьково. Впоследствии Дятьковский район стал центром действий брянских партизан, которые в сорок втором году изгнали из района гитлеровских захватчиков и образовали Партизанскую республику. Она героически продержалась более двух месяцев. В эти дни и позже Володя Плющев-Котиков выполнял опаснейшие поручения партизан. Потом враги захватили город, и Володя вместе с матерью под фамилией Котиков скрывался от гестаповцев и полицаев. Вскоре их отправили на каторжные работы в Германию, но они совершили побег из концлагеря. На территории Литвы, оккупированной гитлеровцами, прошли через все круги фашистского ада: гестаповские застенки в Шяуляйской тюрьме, испытали тяготы труда на каторжных торфоразработках.

Вдали от родных мест Володя вместе с матерью участвовал в борьбе русских партизан и литовских подпольщиков против ненавистных захватчиков. Это он, Володя Плющев, тринадцатилетний русский мальчик, обрел тогда новое имя — Владукас. Так по-литовски звучит имя Владимир. Все это время он хранил у себя пионерский галстук, как частицу красного знамени, под которым сражался его отец.

Когда Красная Армия освобождала Литву, Володя принял участие в боевых делах — под разрывами бомб и пулеметным огнем помог привезти нашим бойцам снаряды на передовую.

Удивительная штука — память. Она может сохранить до мельчайших подробностей то, что было и что произошло много-много лет назад. Ее невозможно заменить фантазией. Вымысел, даже талантливый, не сравнится с правдой, с тем, что «выдумала» сама жизнь. Можно представить фашистские застенки, пытки и расстрелы, но нельзя так пережить издевательства гитлеровских палачей, которым они подвергали свои жертвы. Тем и ценна автобиографическая повесть В. А. Плющева. И чем дальше уходит от нас время Великой Отечественной, тем дороже детали и подробности о ней, переданные ее участниками и современниками, что позволяет в наши дни понять те нравственные устои, которые помогли советским людям в самых невероятно трудных условиях выстоять и победить.

Дети войны… Как сложилась их судьба в дальнейшем? У многих — трагично.

Тяжелое военное детство не прошло бесследно и для Владимира Алексеевича Плющева. Он стал инвалидом второй группы. Беспартийный — графа в анкете «Два года находился на оккупированной территория» не позволила ему вступить в партию. По этой же причине он не смог работать в редакции областной партийной газеты, хотя закончил факультет журналистики Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова. По этой же причине не мог поступить в целевую аспирантуру, а защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата исторических наук экстерном, как соискатель. После успешной защиты на протяжении четырех лет не мог найти работу по специальности — пошел сторожем внутриведомственной охраны. Наконец, после многочисленных заявлений в Курганский обком партии и Центральный Комитет КПСС его приняли в пединститут, но опять-таки не по специальности. Он преподавал историю зарубежной литературы XIX, XX веков и новейшего времени.

Одновременно В. А. Плющев активно занимался литературной деятельностью. Его документальные книги «Курганские комиссары», «Гори-гори, моя звезда!» (о нашем земляке-летчике дважды Герое Советского Союза Г. П. Кравченко), изданные в Челябинске и Москве, хорошо известны южноуральцам. Думается, и новая документально-художественная повесть В. А. Плющева «Владукас» — это волнующее повествование о нелегкой судьбе подростка в суровые годы войны — найдет своего благодарного читателя.

Документ хранится в Брянском краеведческом музее.

Анна Митрофановна Мосалева жила на улице Хрустальная, была связной у партизан.

Ныне списки активистов Дятьковской партизанской республики хранятся в Брянском краеведческом музее.

Командиром партизанского отряда был Константин Воробьев — будущий известный советский писатель.