Оригинальный текст взят с сайта https://archive.org/details/ErichKernVerratAnDeutschland.SpioneUndSaboteureGegenDasEigeneVaterland

Вильгельм Канарис

Ганс Хаузаман

Начальник Хаузамана, тогдашний руководитель отдела сбора информации I швейцарской службы разведки и безопасности во Второй мировой войне, майор Макс Вайбель к тому времени покончил с собой из-за банкротства частного банка в Люцерне, председателем правления которого он был. Запланированная им книга так никогда и не вышла. Если он и знал имя главного немецкого предателя, то он забрал его тайну с собой в могилу.

Макс Вайбель

В апреле — мае 1972 года немецкое телевидение пыталось преуменьшить агентурную группу Красной армии «Красную капеллу», превратив ее в «маленькую Красную капеллу». Точно в то же самое время на мировой сцене шло гротескное представление. Леопольд Треппер, он же Лейба Домб, он же Жан Жильбер, «Большой шеф» «Красной капеллы», который сразу после войны был арестован Советами как предатель и до смерти Сталина сидел в печально известной московской тюрьме Лубянка, живет с 1957 на его родине, в Польше. Там бывший советский главный агент некоторое время был председателем еврейского культурного союза в Варшаве. Уже много лет Треппер пытается выехать в Израиль, куда смогли эмигрировать некоторые из его детей. Но коммунистические поляки не выдают разрешение на выезд уже тяжело больному «Большому шефу». Сыновья Треппера Эдуард в Иерусалиме и Мишель Бройде в Копенгагене тщетно устраивали голодовку, чтобы добиться у мирового общественного мнения солидарности с судьбой старого советского шпиона. До сих пор напрасно. В Москве по-прежнему рассматривают «Большого шефа» в качестве потенциальной угрозы безопасности.

В то время как на Востоке еще сегодня очень добросовестно скрывают измену Германии и ее предателей и агентов, в Германии продолжаются попытки преуменьшить гигантскую измену во время второй мировой войны. Не обращая внимания на все эти теперь уже ставшие историческими факты, историк Альфред Шикель писал 9 июля 1971 в «Rheinischer Merkur»: «Однако это [измена] едва ли оказало существенное влияние на войну в целом, и уж тем более на исход войны».

Но на самом деле было как раз наоборот! Ввиду — теперь давно исторически подтвержденной — измены нужно удивляться тому, что немецкому солдату и его руководству удалось все же шесть лет продержаться против могущественного мира, прежде чем они, в конечном счете, потерпели поражение.

Его личный друг и соучастник по заговору Фабиан фон Шлабрендорф открыто признал в первом издании своей книги «Офицеры против Гитлера», вышедшей в Цюрихе в 1946 году:

«Помешать этому успеху Гитлера при любых обстоятельствах и всеми средствами, даже за счет тяжелого поражения Третьего Рейха, было нашим самым срочным заданием».

Фабиан фон Шлабрендорф не был мелочен в выборе средств. В уже процитированном произведении он без угрызений совести сообщает о части его собственной деятельности:

«Я сам незадолго до начала войны поехал в Англию. Там я посетил лорда Ллойда, к которому у меня был доступ благодаря заново созданной нашей группой связи. Я смог сообщить ему, что война уже на пороге и должна начаться нападением на Польшу, какие бы предложения посредничества ни делались. Далее я смог сказать ему, что английские усилия вокруг России провалятся, так как предстоит заключение договора между Гитлером и Сталиным. Гитлер хотел гарантировать свой тыл этим договором.

Лорд Ллойд просил меня позволить ему передать оба эти сообщения лорду Галифаксу, тогдашнему английскому министру иностранных дел. У меня не было возражений. В то же время у меня была дискуссия похожего содержания с Уинстоном Черчиллем. Эта беседа проходила в сельском поместье Черчилля. Когда я начал свои объяснения с фразы: „Я — не нацист, а хороший патриот“, Черчилль улыбнулся на все свое широкое лицо и сказал: „Я тоже“».

Фабиан фон Шлабрендорф

Мировоззренческие противоречия, как и религиозная вражда, разрешались с фанатизмом, который часто переходил границу, очень отчетливо проходящую между государственной изменой и изменой родине. Маргрет Бовери в своем интересном произведении «Предательство в двадцатом веке» старается осветить эту мрачную главу нашего времени в абзаце, который она называет «Измена как ежедневное понятие нашей жизни».

Она пишет:

«Носителем измены раньше был отдельный человек. Сегодня отдельный человек не исключен, но наряду с ним, против него, за ним стоит группа: „пятая колонна“, управляемое по радио сообщество ячеек или подпольная борьба».

Этот анализ проблематичен. Целевая установка враждебного в мировоззренческом отношении убеждения офицера никогда не освобождает его от его военной присяги, до тех пор, пока носитель присяги жив. И уж тем более никакие убеждения не освобождают его от верности присяги, если из-за его действий отечеству наносится вред, а жизни его товарищей оказываются под угрозой. К этому в случае Остера добавляется и то, что в тот временной период, на который приходится его измена, у маленькой группы противников Гитлера и его движения еще не было узнаваемой политической программы, а какого-то мировоззренческого принципа у нее вообще еще не было. Существовало лишь эмоциональное неприятие. Духовная основа, на которой стоял Ганс Остер, в те дни, когда он стал предателем, была очень слабой.

Когда четыре года спустя он был арестован в связи с покушением на Гитлера 20 июля 1944 года, он попытался определить духовную ситуацию этой маленькой клики кадровых офицеров, к которой он принадлежал по своему сословию. В приложении 1 текущего отчета о кружке людей 20 июля, который составил обергруппенфюрер и генерал полиции Эрнст Кальтенбруннер в качестве руководителя полиции безопасности, с датой 25 августа 1944 и номером B.Nr. 57536/44g.Rs. (h), говорится:

Остер заявил тем, кто его допрашивал: «Мы в свое время из больше еще детской страсти к солдатскому духу в монархии стали офицерами. То, что эта форма государственного правления однажды может рухнуть, для нас не было вообразимо. Для нас не существовало политики. Мы носили мундиры короля, и этого нам хватало. Читать в офицерской столовой „Берлинскую ежедневную газету“ или „Франкфуртскую газету“ было предосудительно… Как удар молотом по голове подействовало на нас крушение 1918 года, превращение монархии Вильгельма II в хрупкое партийное государство. При воспитании в армии из 100 000 человек в нас в решающие годы нашего развития воспитали аполитичных солдат и научили повиноваться главе этого государства… Мы все были проникнуты сознанием того, что этот путь был единственно возможным в тогдашней политической ситуации, что только он мог бы привести к цели, это значит, к снова дисциплинированным и хорошим войскам, которые стали основой и предпосылкой для более позднего развития нашего нынешнего Вермахта. У слов „партия“ и „политизирование“ было для нас плохое звучание».

«Возвращение к сильной национальной политике, перевооружение, внедрение всеобщей воинской повинности значили для офицера возвращение к более ранним традициям». В то время как солдат в эпоху системы (т. е. Веймарской республики — прим. перев.) только по долгу службы выполнял свои задачи, он также от всей души приветствовал эти пункты национал-социалистических работ по строительству новой жизни.

В годы после 1933 и еще сегодня, так говорил Остер, в определенных кругах офицерского корпуса царит полное непонимание национал-социализма как охватывающего всю жизнь мировоззрения «Мы не родились в политическом движении, мы — не фанатичные политические борцы за власть какой-то партии в государстве, нас этому не учили. Мы в своей массе не маршировали в ноябре 1923 года к Залу полководцев, но зато мне пришлось воинские части, бригаду Рейхсвера, которые перебежали к Каппу, распустить по приказу моего генерала»

У полковника Ганса Остера уже на основании занимаемой им должности была связь с многочисленными военными атташе аккредитованных в Берлине посольств. И к самым важным заданиям военного атташе в чужой стране относится иметь «зоркие глаза и чуткие уши» к военным учреждениям. Для выполнения своих задач ему требуется много умения, и еще ему должна помогать удача. Так как если усилия по получению информации срываются, его как «persona non grata» высылают из страны.

Полковнику Гейсбертусу Якобусу Сасу, который служил в голландском посольстве в Берлине в должности военного атташе, удача очень помогала. Он сдружился с полковником Гансом Остером так, что тот, наконец, полностью доверял ему. Теперь Сас узнавал от Остера практически все, о чем того информировали как руководителя Отдела Z Абвера. Остер был таким образом самым важным осведомителем голландского военного атташе. Самое таинственное в этой мрачной афере состоит в том, что ни командование Вермахта, ни имперское правительство никогда не узнали об этой гигантской измене.

Остер был казнен в связи с покушением 20 июля 1944 года, но его военная измена родине не стала известна судьям или Гестапо.

Если бы ставший позднее генерал-майором Сас 16 марта 1948 в Гааге перед голландской следственной комиссией под председательством де Бееренбрукса (заседатели Алгерс и Кортхалс) сам не рассказал о своих отношениях с тогдашним полковником Остером и определенно не подтвердил бы измену родине Остера, то, вероятно, и до сегодняшнего дня никто бы не узнал об этом. Итак, если бы голландцы сами не раскрыли аферу Остера, то Германия никогда не узнала бы о том постыдном факте, что кадровый немецкий офицер выдал противнику сроки нападения своей собственной армии.

Гейсбертус (Берт) Якобус Сас

По описанию голландского генерала Саса, тогдашний полковник Остер выдал голландскому военному атташе все данные о запланированных немецких действиях, которые Остер смог узнать. Так как Остер в своих сообщениях Сасу был действительно чересчур рьяным, несколько раз случалось так, что он выдавал даты запланированных действий, которые позже вовсе не происходили на самом деле.

7 ноября 1939 года Остер взволнованно сообщил голландскому военному атташе: «12 ноября начнется наступление. Немедленно езжай в Голландию и предупреди свое правительство!»

Сас, который точно знал о ненависти Остера к национал-социализму и о том, что он безоговорочно мог доверять его предательским указаниям, немедленно передал эти сведения в Гаагу.

Но потом запланированные военные операции не произошли, в первую очередь из-за наступивших плохих погодных условий. Этот факт и естественное презрение солдат к предателям привели к тому, что в особенности главнокомандующий голландских сухопутных войск и военно-морских сил, генерал Рейндерс, не доверял всем сообщениям Остера. Тем более что повторное предупреждение Остера о наступлении 24 ноября тоже не осуществилось. Генерал Рейндерс так резко выражался о немецком предателе, что полковник Сас, глубоко обиженный, направил королеве Вильгельмине заявление, в котором он просил об освобождении его от должности военного атташе в Берлине.

Прежде чем по этому его заявлению было принято решение, генерал Рейндерс 9 февраля 1940 года был снят с его поста, и Сас остался в Берлине. Но новый главнокомандующий голландских вооруженных сил генерал Винкельман был об Остере не лучшего мнения, чем его предшественник. Когда Сас вновь передал сообщения Остера лично генералу, тот высказался о немецком полковнике пренебрежительно: «Я считаю этого информатора, собственно, жалким типом».

Шеф голландской контрразведки вице-адмирал Фюрстнер вообще не верил в правдивость информации Остера. Фюрстнер грубо заявил: «Немецкий офицер генерального штаба не предает родину!»

3 апреля 1940 года, незадолго до 17.00, Остер срочно попросил полковника Саса приехать к нему. Сас мгновенно приехал к Остеру в его берлинскую квартиру. Там Остер сообщил ему, что Вермахт планирует вторжение в Норвегию и Данию. Подготовка проходила под кодовым обозначением «Везерюбунг» («Учения на Везере»). По всем предположениям операция должна была начаться 9 апреля.

Сас, который тут же покинул Остера, не смог связаться со своим послом, и поэтому не смог воспользоваться специальным цифровым кодом, который мог использовать исключительно посол. Поэтому Сас позвонил в Гаагу капитану Крюлу, с которым он договорился о частном коде со сдвигом во времени. Вторжение обозначалось словом «обед», условленное время: нужно было назвать день на один месяц раньше, чем дата вторжения. Сас сказал: «Я скоро приеду в Голландию, и тогда я хотел бы пообедать у тебя. А именно 9 мая».

Тем самым Сас проинформировал Гаагу о том, что 9 апреля была большая опасность возможного вторжения.

Одновременно он предупредил датского военно-морского атташе Кьёльсена и норвежского дипломатического советника Станга. Датский посланник, камергер Херлуф Цале, сразу передал сообщение в Копенгаген, датское правительство тут же, в свою очередь, проинформировало британское правительство. Предоставление солдатам увольнений и отпусков было мгновенно заблокировано, отпускники отозваны, и части срочно приведены в состояние боевой готовности. Немецкие войска вследствие этого потеряли преимущество внезапности как в Норвегии, так и в Дании. Если их операции все же удались, то в Нарвике они были обязаны этим солдатскому счастью, которое позволило немцам высадить свой десант с кораблей раньше англичан, и, в общем, своей смелости, храбрости и самоотверженности.

На несколько недель позже Остер снова проинформировал Саса, что теперь вторжение подготовлено против Голландии. В то время как Сас еще думал над тем, должен ли был он сразу передать это сообщение ввиду недоброжелательного отношения генерала Винкельмана к предателю, голландское министерство иностранных дел передало телеграмму из Гааги. В шифрованной телеграмме говорилось, что Ватикан предупредил голландское правительство о

скором немецком нападении. Остер, кроме того, передал сообщение о предстоящем вторжении Ватикану через своих мюнхенских агентов.

Вечером 9 мая 1940 года Остер и Сас ужинали вместе. Остер сообщил Сасу, что, если до 21.30 приказ не будет отменен, то Голландия тоже будет атакована на западе на следующий день.

Сас был вне себя от волнения. Он после 21.30 проводил полковника Остера к зданию Верховного главнокомандования Вермахта (OKW). Остер велел голландцу ждать на улице в темноте. Он вошел в здание главнокомандования Вермахта. Уже через 29 минут он вернулся в волнении и сообщил Сасу, что нападение не было отменено.

Сас теперь поспешно попрощался, помчался в свое посольство и проинформировал сначала своего бельгийского коллегу. Было уже 22.20, когда он дозвонился, наконец, до военного министерства в Гааге. Флотский лейтенант Пост Эйтвеер был дежурным на телефоне.

«Пост, вы узнали мой голос, не так ли? Это Сас из Берлина. Я могу сказать вам только одно. Завтра утром на рассвете: ушки на макушке. Вы меня поняли? Могли бы вы это еще раз повторить?»

Лейтенант повторил. Только потом Сас повесил трубку. Он точно знал, что немецкие службы прослушивания, конечно, подслушали эту беседу. И он не ошибся.

Около полуночи Сасу позвонил начальник отдела «зарубежной информации» (военная разведка — прим. перев.) в голландском военном министерстве, полковник ван де Пласске: «У меня для вас плохая новость об операции вашей жены. Мне очень жаль! Вы уже проконсультировались также со всеми врачами?»

Полковник Сас, который давно сидел как на иголках, рассвирепел: «Да, и я не понимаю, отчего вы еще беспокоите меня в таких обстоятельствах. Я поговорил со всеми. Операция состоится завтра утром на рассвете». Потом он повесил трубку.

Но голландская армия подняла свои части по тревоге.

* * *

Эти бесспорные факты определенно подтверждаются также главным руководителем американской разведки (OSS, Управление стратегических служб) в Европе Алленом Уэлшем Даллесом в его книге «Germany's Underground» («Подполье в Германии», на немецком языке издана под заголовком «Заговор в Германии»).

Аллен Даллес

Этот видный руководитель американской разведки пишет:

«То, что мне позже смогли рассказать об этих усилиях Гизевиус и Шлабрендорф, было подтверждено мне во всех подробностях полковником Г. Й. Сасом, тогдашним голландским военным атташе в Берлине.

Полковник Сас хорошо знал генерала Остера и полностью доверял ему. Они двое провели 6 ноября вместе, и Остер сообщил Сасу, что вторжение произойдет 12 ноября. Сас поехал в Гаагу, чтобы лично передать это сообщение».

И:

«Также в январе Остер снова предупредил полковника Саса. Сас передал это предупреждение своему правительству. Но тот факт, что предсказанное вторжение в действительности не произошло ни в ноябре, ни в январе, дало повод ослабить воздействие его своевременного предупреждения несколькими месяцами позже».

Далее:

«Остер снова предупредил Саса. Оба часто встречались, что сделать было легче, чем можно было бы предположить. Для таких целей светомаскировка была настоящим благословением, как я сам мог узнать в Швейцарии. Голландский военный атташе посещал генерала Остера в большинстве случаев в темноте в его доме в отдаленном пригороде Берлина. За 10 дней до 9 апреля 1940, даты нападения на Норвегию и Данию, Остер передал Сасу некоторые детали плана вторжения. Полковник Сас рассказывал мне, что он передал это сообщение датскому военно-морскому атташе той же ночью. Но датчане просто не хотели поверить в это. Они все равно мало что или совсем ничего не могли бы сделать, чтобы отразить вторжение. Однако немцы, как рассказал полковник Сас, узнали, что датчан предупредили, и начали тщательное расследование. К счастью, они не напали на след ни Саса, ни Остера. По какойто неизвестной причине подозрение пало на бельгийское посольство».

Наконец:

«Полковник Сас рассказывал мне, что Остер 3 мая сообщил ему, что нападение было назначено на 10 мая.

3 мая Сас получил запрос от своего правительства с просьбой подтвердить предупреждение, которое оно получило от голландских представителей в Ватикане.

В воскресенье перед нападением жена одного немецкого полицейского чиновника позвонила Сасу, чтобы сказать ему, что ее муж намеревается через несколько дней поехать в Голландию. Сас сообщил своему правительству, что, в общем, насколько он смог узнать, нападение назначено на пятницу. Подозрение голландцев было подтверждено, когда стало известно, что те же полицейские чиновники, которые уже сыграли сомнительную роль непосредственно перед вторжением в Польшу, просили о получении въездных виз в Голландию.

В четверг 9 мая, напряженная атмосфера царила в правительственном квартале Берлина. Сас и Остер встретились последний раз в их жизни. Остер еще раз подтвердил, что отдан приказ о наступлении на западе. Они ели вместе.

„Это было как трапеза на похоронах“, говорил позже Сас.

После трапезы Остер отправился в военное министерство на Бендлерштрассе, чтобы увидеть, не изменилось ли что-нибудь. Но ничего нового не поступило.

„Свинья (так Остер обычно именовал своего вождя, Гитлера), поехала на западный фронт“, сказал Остер. „Я надеюсь, что мы увидимся после войны“. Но этому не суждено было случиться. Остера нельзя было остановить в его желании уничтожить Гитлера, рассказывал мне Сас, и он, пожалуй, предвидел, что при этом он погибнет. Как и его шеф Канарис, он был фаталистом, и, тоже как Канарис, был казнен нацистами. Полковник Сас вспоминал, как Остер говорил своей семье: „Дети, дети, какая солнечная юность была у вас. Что вы могли бы еще ожидать от жизни?“

Когда он покинул Остера, Сас отправился предостеречь своего собственного министра и бельгийского военного атташе. К его большому удивлению ему удалось дозвониться до Гааги, и он сообщил закодированную фразу: „Завтра на рассвете, будьте наготове!“»

Наконец, нужно привести еще оценку самого знаменитого биографа немецкого сопротивления, который сам был арестован в связи с покушением 20 июля, Герхарда Риттера. Он в своем произведении «Карл Гёрделер и немецкое сопротивление», пишет в частности:

«Генерал Остер использовал свою старую близкую дружбу с голландским военным атташе полковником Й. Г. Сасом (он знал его уже по своей службе в Мюнстере и встречался с ним почти регулярно в берлинском районе Целендорф), чтобы через него передавать не только общие предупреждения о намерениях нападения Гитлера на Голландию (они и без того стекались туда со всех сторон), а чтобы сообщать ему также точные сроки нападения, а именно с 6 ноября. Таким же путем сообщения о предстоящем вскоре нападении на Скандинавию уже 4 апреля попали в столицы скандинавских стран, и поздним вечером 9 мая Сас смог (в прозрачной маскировке) сообщить по телефону своему правительству, что буря начнется на следующий день на рассвете. Можно предполагать, что также косвенное предупреждение из Рима, которое достигло Гааги в начале мая (но без точного указания даты), исходило, в конце концов, от того же источника (якобы через доктора Йозефа Мюллера), и что Остер также позже был замешан в подобном деле, когда похожий прогноз поступил в Белград (апрель 1941).

Во всех этих случаях речь идет, совершенно ясно, о выдаче военных тайн враждебному государству, совершенной в полном сознании ее формальной противозаконности как измены родине — не просто ради игры военной контрразведки и дезинформации противника, как некоторые хотели бы скрасить эти действия; потому что какую пользу уже могла принести такая игра?»

В другом месте Герхард Риттер от имени сопротивления весьма однозначно дистанцируется от измены родине Остера:

«То, что Остер хотел не навредить, а принести пользу своей Германии, не подлежит обсуждению. Однако, не навредил ли он сознательно немецкому Вермахту, подставив его под значительно больший риск? Разве его следующий долг, долг по отношению к собственным соотечественникам, собственным товарищам, не должен был быть приоритетнее долга перед чужими народами? То, что этот долг нельзя было нарушать, ни при каких обстоятельствах, было в действительности единодушным убеждением большинства участников сопротивления кроме коммунистических групп. Как раз поэтому они никогда также не хотели ничего и слышать о военном саботаже и отдавали все свои силы для успеха Вермахта — хотя они и знали, что каждая победа на полях сражений и в воздухе означала новое укрепление авторитета и власти тирана. Поступок Остера встретил у многих из них, когда они услышали об этом, самое резкое осуждение».

* * *

В какой мере адмирал Вильгельм Канарис, шеф Абвера и непосредственный начальник Остера, заранее знал о выдаче тем военных тайн голландскому полковнику Сасу и одобрял этот поступок, так и не было выяснено позже в ходе судебного расследования против Канариса, так как власти тогда еще ничего не знали об измене Остера.

Также Kарл Хайнц Абсхаген, биограф Канариса, не высказывается об этом однозначно, когда пишет:

«Между тем едва ли кто-то из них мог не заметить, что Канарис враждебно относился к нацистскому режиму. Подчас на совещаниях, да и в частных разговорах, он довольно свободно высказывал свое мнение на этот счет, не стесняясь в выражениях. Большинство также знало о деятельности Остера, которая по законам Третьего рейха подпадала под понятие государственной измены. И тем не менее заговорщики были уверены, что опасаться доносчиков из этого круга сотрудников им нечего, и в своей уверенности они ни разу не обманулись. Значение этого может по праву оценить только тот, кто сам пережил полицейское государство Третьего рейха».

В другом месте K. Х. Абсхаген пытается защитить адмирала Канариса, образ которого в истории шаток, от упреков в измене родине, и пишет:

«Необходимо несколько более подробно рассмотреть указанные здесь случаи вероятных или доказанных предупреждений военных противников, так как они важны для понимания характера и методов Канариса. Во-первых, они подтверждают то, что сам Канарис никогда не принимал личного участия в передаче военных секретов противнику. Если в кругу близких ему сотрудников когда-нибудь говорили о таких возможностях, что-то вроде: „Нужно было бы дать совет другой стороне“, — то он энергично отмахивался со словами: „Это была бы государственная измена“».

Можно заметить, что среди представителей немецкого сопротивления было очень надежное чутье морального различия между изменой родине и государственной изменой. Чутье, которое явно исчезает у тех, кто занимается изучением нашего прошлого.

Как бесстыдно людей из немецкого сопротивления гнали вперед к их гибели с помощью средств психологической войны союзников, использующих мошеннические и лживые сообщения, подтверждает, кстати, с непревзойденным цинизмом Денис Сефтон Делмер в его книге «Немцы и я»:

«Когда я в сентябре 1944 года беседовал с Отто Йоном, единственным оставшимся в живых участником заговора генералов, которому удалось ускользнуть за границу, я узнал от него, что заговорщики действительно слушали наши передачи и понимали их точно в ожидаемом мною смысле. Мне жаль, что генералы лишились жизни на крюках мясника Гитлера. Но я не мог бы утверждать, что я испытывал какие-либо чувства раскаяния из-за того, что я разбудил в них ошибочные надежды. Так как эти мужчины и подобные им были первыми покровителями и сторонниками гитлеровского движения. Они извлекали для себя пользу от его Третьего Рейха. И они поднялись против него только тогда, когда выяснилось, что захватническая война обречена на неудачу».

Так как внутри Абвера, наивысшего военно-разведывательного центра Германии, преобладала ненависть к Гитлеру, измена Ганса Остера в 1940 году также осталась незамеченной. Оба офицера пункта прослушивания в Абвере, Бюркнер и Пикенброк, на основании результатов прослушивания немедленно сообразили, что человеком, который передавал информацию Сасу, мог быть только Остер. Но они молчали.

Даже когда один офицер Отдела III Абвера из уст некоего дипломата в частном обществе услышал намеки, указывавшие на Остера как на человека, который предупредил Саса, это сообщение тоже отправилось в архив. По меньшей мере здесь Канарис принял решение любыми силами прикрыть Остера.

Когда Рейнхард Гейдрих благодаря двум перехваченным радиограммам бельгийского посла в Ватикане своему правительству в Брюсселе узнал, что начало наступления на Западе было выдано противнику заранее, он сразу сообщил об этом Адольфу Гитлеру. Тот очень разволновался и отдал приказ любыми силами вычислить источник измены. Но Гитлер, совершенно ничего не знавший о том, что часть Абвера сотрудничает с врагом, отдал этот приказ не только Гейдриху, но и адмиралу Вильгельму Канарису.

Канарис сразу вступил в игру и безоговорочно прикрыл полковника Остера. Вальтер Шелленберг, которому Гейдрих поручил расследование, так сообщал об этом в своих мемуарах: «На следующий день я встретился с адмиралом. Поговорив о разных пустяках, Канарис перешел к опасной теме: „Не рассказывал ли вам Гейдрих о невероятном событии — я имею в виду выдачу сроков нашего наступления на Западе?“ Я ответил, что был бы рад поговорить с ним об этом. И Канарис изложил мне следующую версию, ни словом не обмолвившись о Риме, бельгийском посланнике и о радиограммах.

„Вечером, накануне немецкого наступления на Западе, — сказал Канарис, — у Штеенграхтов был званый вечер. Во время приема жену голландского посланника неожиданно подозвали к телефону, которая, окончив разговор, в крайнем возбуждении покинула общество. После занятия Брюсселя при обыске квартир сотрудников бельгийского министерства иностранных дел была обнаружена записка, из которой явствовало, что голландский посланник в ночь перед началом немецкого наступления на Западе передал по телефону сообщение, что утром немцы перейдут в наступление“. Исходя из этих документов,

он, Канарис, считает очевидным, что подозрения вызывает окружение фон Штеенграхта, почему он и предлагает начать поиски в этом направлении.

Я обещал ему свое содействие, и на самом деле было начато следствие по делу „Штеенграхта и других“, которое, конечно же, не дало никаких результатов, как того и следовало ожидать. Разрабатывая другое направление, связанное с Римом, относительно которого у нас были кое-какие наметки, мы однако не сумели раздобыть никаких неоспоримых документальных свидетельств. Канарис поручил вести расследование начальнику своего отдела контрразведки полковнику Роледеру. После ареста адмирала в 1944 году был схвачен и полковник, которого обвиняли в измене, совершенной в 1940 году. Роледер заявил, что в свое время он представил Канарису обширный материал расследования (с которым были ознакомлены только ближайшие доверенные лица адмирала — генерал Остер и фон Донаньи). Роледеру удалось выяснить следующее: след сообщения, переданного в Брюссель накануне немецкого наступления в 1940 году, ведет не в Берлин, а в Рим. Здесь поиски привели к некоему журналисту по фамилии Штерн, который поддерживал тесные связи с оберлейтенантом мюнхенского управления Абвера Йозефом Мюллером. Штерн сообщил, что срок наступления на Западе выдал Мюллер. Мюллер же, которого Канарис допросил „тайно и лично“, утверждал, что его оклеветали; скорее всего, говорил он, это дело рук завистников, которые не могут ему простить особого расположения д-ра Ляйбера, священника-иезуита. Однако Роледер в разговоре с Канарисом подчеркнул, что его не убедили контраргументы Мюллера, который вызывает у него величайшие подозрения. В ответ на это Канарис потребовал от него хранить молчание обо всех обстоятельствах дела. Журналисту Штерну адмирал запретил заниматься впредь журналистской деятельностью и распорядился передать ему большую сумму денег в иностранной валюте. После этого Штерна, получившего другое имя, перевели из Рима в Швецию. На допросах в 1944 году Роледер сообщил также, что, насколько он представляет себе, Мюллер не мог действовать по своей инициативе — наверняка он выполнял задания Канариса».

Следовательно, адмирал Канарис ловко завел расследование на неверный путь. Так подло подставленная семья барона Густава Адольфа Штеенграхта фон Мойланда, государственного секретаря министерства иностранных дел, не имела к этому делу ни малейшего отношения. Но вследствие этого поиски были отведены от Ганса Остера, и, кроме того, удалось полностью прикрыть мюнхенскую группу в Ватикане.

И снова Фабиан фон Шлабрендорф освещает подоплеку этого необъяснимого поведения шефа Абвера. Он пишет:

«То, что он [Остер] смог взять на себя эту роль, было заслугой его начальника, адмирала Канариса. Канарис ненавидел Гитлера и его национал-социализм, но он чувствовал себя слишком старым, чтобы действовать самому. Вместо этого он защищал Остера и позволил, чтобы аппарат службы военной разведки, если он подчинялся Остеру, использовался для того, чтобы поддерживать организацию немецкой оппозиции против Гитлера, укреплять ее и придавать ей новые силы».

Еще полных три года Остер оставался на своей должности, поднялся, наконец, до звания генерал-майора и делал все возможное на своем посту, чтобы саботировать планы и операции командования. Наконец, он провалился из-за смешной мелочи. Из-за четырехсот долларов, которые в сентябре 1942 года были найдены в Пресбурге (Братиславе) у агента по имени Давид. Давид сообщил, что он совершает свои трансакции по поручению некоего майора Шлёгеля из Абвера. Этот майор Шлёгель сразу признался таможенному советнику Ваппенхеншу, что осуществляет сделки с часами, золотом и картинами.

Одновременно он сообщил о трансакциях капитана Икрата и одного сотрудника Абвера, португальского консула доктора Шмидхубера из Мюнхена, в пользу находящихся под угрозой евреев. Этот доктор Шмидхубер уже с 1940 года поддерживал связь с Абвером и привлек в Абвер также адвоката доктора Йозефа Мюллера из Мюнхена, по прозвищу «Оксензепп». Основная связь обоих состояла в их отношениях с Ватиканом.

Йозеф Мюллер, «Оксензепп»

Таможенный советник Ваппенхенш составил рапорт о случившемся, даже не подозревая, что из-за этого начнется.

Адмирал Канарис бушевал, когда узнал об этом. Тем временем доктор Шмидхубер на всякий случай уехал в Мерано и поселился с женой в гостинице

«Парк-отель». Он договорился с доктором Мюллером, что тот посетит его и проинформирует о дальнейшем ходе событий.

Наконец 7 октября доктор Мюллер появился в Южном Тироле и пригласил доктора Шмидхубера в Боцен. Он был очень краток и сказал почти приказным тоном: «Я должен передать вам официальный приказ, а именно от подполковника Фихта из отделения Абвера в Мюнхене. Вы в течение суток должны вернуться в Мюнхен». Шмидхубер улыбнулся ему, и также в следующей беседе не позволил убедить себя вернуться. Наконец, он с сарказмом сказал: «В Мюнхен я вернусь только в качестве английского Верховного комиссара».

Когда он заявил, кроме того, что он через Лиссабон поедет в Англию, доктор Мюллер воскликнул несдержанно: «Вы погубили свою жизнь, и если мы придем к власти, мы тоже будем рассматривать вас как дезертира и изменника родины, как и нацисты».

Теперь Шмидхубер вообще не знал, что он должен был сказать Мюллеру, которого он просто не узнавал. Он ведь совсем ничего не знал о том, что в Берлине в центральном бюро (Отдел Z) Абвера на Тирпицуфер прошло серьезное совещание о нарушении Шмидхубером валютного законодательства, в котором принимали участие Канарис, Остер, а также сотрудники Гизевиус, Донаньи, Бонхёффер и время от времени также доктор Мюллер. Тогда стало ясно, что покрывать доктора Шмидхубера уже невозможно, и, хотя Бонхёффер и Донаньи высказывались против этого, была достигнута договоренность, что придется отказать ему в поддержке. Это, естественно, должно было означать для доктора Шмидхубера смерть.

Дитрих Бонхёффер

После того, как доктор Мюллер не смог уговорить Шмидхубера вернуться добровольно, Шмидхубер был арестован итальянской полицией и 2 ноября 1942 доставлен в полицейский участок в Боцене. Оттуда он как немецкий дезертир

был доставлен на перевал Бреннер и передан немецким властям. Жизнь доктора Шмидхубера больше не стоила ни пфеннига. Он знал, что с ним собирались сделать: без большого шума ликвидировать, осудив военным судом за дезертирство.

Внезапно военный судья, перед которым он предстал в Мюнхене, прервал обычный допрос и резко сказал: «Доктор Мюллер на допросе перед судом Люфтваффе заявил, будто бы вы на встрече с ним в Боцене, когда он в соответствии с приказом потребовал от вас приехать в Германию, сказали ему: „Я приеду в Германию только в качестве английского Верховного комиссара. Я убегу в Англию“». Шмидхубер побледнел. Теперь он разгадал игру полностью.

Суд Люфтваффе в Мюнхене передал Шмидхубера Гестапо, которое отправило его на Принц-Альбрехт-штрассе в Берлине. После допроса там он был отправлен в тюрьму Вермахта в Тегеле, где он встретился с Бонхёффером, который рассказал ему о предыстории аферы.

Теперь Тайная государственная полиция передала расследование дела Шмидхубера Вермахту, и имперский военный суд назначил доктора Манфреда Рёдера, верховного военного судью Люфтваффе, судебным следователем. Во время допроса доктор Шмидхубер ссылался также на вице-консула Бернда Гизевиуса. Чтобы проверить показания Шмидхубера, доктор Рёдер вызвал вицеконсула Гизевиуса на допрос.

Ганс Бернд Гизевиус

Карл Бартц описывал появление Гизевиуса у доктора Рёдера в своей книге «Трагедия немецкого Абвера» (российское издание «Трагедия абвера», 2002 — прим. перев.). Книга появилась в 1955 году, была продана многотысячным тиражом, и Гизевиус ни разу не попытался откорректировать описанное там.

Доктор Карл Бартц писал:

«Гизевиус приехал из Швейцарии в Берлин и явился к Рёдеру. Он предложил занести в протокол свои показания. Рёдер не возражал. Тогда Гизевиус продиктовал удивительные вещи, которые у следователя не укладывались в голове и были расценены им как клевета.

Так, Гизевиус продиктовал, будто Канарису было известно о планах свержения Гитлера. Они обсуждались в Риме и были выданы Канарисом русским. Он, Гизевиус, разговаривал в Швейцарии со Шмидхубером и Икратом, и речь шла о переговорах в Ватикане. Некто господин Х. через какого-то немецкого иезуита вел переговоры с Ватиканом. Они передавались дальше в Рим неким доктором Францем Хартманом. (Доктор Хартман проживал в Риме по поручению Абвера с ежемесячным содержанием в четыреста долларов фактически с 1940 года. Он должен был использовать свои связи с патером Цайгером в Ватикане. Абвер предложил ему устроиться на год, но вдруг он получил известие, что другой человек — доктор Йозеф Мюллер — станет исполнять его обязанности. Хартман, который тем временем уже снял в Риме квартиру, запротестовал, напомнив, что Канарис направил его в Рим на год. Канарис послал в Рим для урегулирования вопроса капитана Лидига, который в качестве руководителя группы I M тогда курировал Хартмана. Лидиг — по свидетельству Рёдера — вручил Хартману чек на крупную сумму. Если он подпишет чек, то получит деньги. Хартман так и сделал, получил пятьсот долларов, но остаток суммы так никогда и не увидел.)

Далее Гизевиус продиктовал для протокола, что один немецкий генерал танковых войск, части которого в 1941–1942 годах находились на переформировании в районе Эльбинга, должен был атаковать штаб-квартиру Гитлера и устранить всю нацистскую верхушку. Гизевиус подписал протокол. Затем ушел.

Доктор Рёдер был поражен. Все это он посчитал клеветой на Абвер и Вермахт.

После допроса Гизевиус отправился к Канарису и пересказал тому содержание разговора, — разумеется, далеко не все, что он там говорил. Канарис привел ему столь серьезные аргументы, что на следующий день Гизевиус вновь появился у доктора Рёдера. Теперь он хотел внести изменения во вчерашний протокол.

Рёдер отказался делать это. Но Гизевиус, если пожелает, может внести исправления. Теперь, в свою очередь, отказался Гизевиус.

На это доктор Рёдер заметил:

— Вы можете жаловаться.

Гизевиус так и сделал. Он продиктовал новый текст с жалобой для занесения в протокол. Позднее эта жалоба была отклонена президентом имперского суда.

В результате впервые была брошена тень подозрения на Абвер. Обвинения были выдвинуты не тайной государственной полицией, а Люфтваффе, к которой в 1939 году относился и доктор Шмидхубер. Доктор Рёдер отправил документы Шмидхубера в имперский военный суд для ознакомления.

4 апреля 1943 года военный суд выдал ордер на арест Донаньи, его жены и Дитриха Бонхёффера, а также на изъятие вещественных доказательств.

Еще незадолго до этого Канарис в очередной раз посоветовал Остеру уничтожить все, что могло бы скомпрометировать Абвер. Но Остер считал себя в безопасности от любых происков Главного управления имперской безопасности. Он ничего не сделал. Ему и в голову не приходило, что удар может исходить от военного суда. Кроме того, он чувствовал себя в безопасности еще и потому, что главные документы Сопротивления были перепрятаны».

Доктор Рёдер посчитал все рассказанное ему пустой болтовней. Все же, он теперь передал дело Шмидхубера для разбирательства в имперский военный суд. Этот суд потребовал 4 апреля 1942 ареста Донаньи, его жены и Бонхёффера, а также обеспечение доказательств.

Снова Абвер своевременно предостерегли. Директор имперской уголовной полиции группенфюрер СС, генерал-лейтенант полиции и начальник управления V в Главном управлении имперской безопасности (РСХА), Артуре Небе, уже давно вступивший в заговор с Остером, смог передать тому предупреждение. Адмирал Канарис тоже проведал о происходящих событиях и тут же попросил Остера устроить так, чтобы в его бюро не удалось найти ничего инкриминирующего. Генерал Ганс Остер был, однако, настолько уверен в своих делах, что в ответ на это только улыбнулся.

4 апреля 1943 года главный военный судья доктор Манфред Рёдер и секретарь по делам уголовной полиции Зондереггер из Тайной государственной полиции (Гестапо) вошли в центральное здание Абвера на Тирпицуфер. Доложив о своем прибытии адмиралу Канарису, доктор Рёдер сообщил, что у него есть приказ арестовать господина фон Донаньи и изъять доказательства. С покрасневшим лицом Канарис провел обоих чиновников к генералу Остеру.

Тот посмотрел на посетителей через монокль и кратко заявил: «Донаньи не делал ничего, о чем я бы не знал».

Вчетвером они теперь вошли в кабинет Донаньи, который с заметно испуганным видом наблюдал за обыском помещения. Адмирал Канарис стоял неподвижно у двери, в то время как Остер оставался у окна. Тут доктор Рёдер решил конфисковать досье, которое содержало «словарь-регламент» (список заранее условленных фраз) для Бонхёффера. Этот «словарь-регламент» полностью состоял из сообщений, которые должны были попасть за границу. Рядом с этим лежал документ, который содержал неправомерное предоставление Остером семи протестантским священникам права освобождения от воинской службы.

Доктор Ганс фон Донаньи

Доктор Рёдер объявил эти досье, которые он пока только очень поверхностно смог просмотреть, конфискованными. Затем он подошел к письменному столу и проверял один ящик за другим. Внезапно Остер, предупрежденный обеспокоенными взглядами Донаньи, увидел «список условленных фраз», который немного высовывался из папки. Генерал Остер, отступая назад, скрестив руки за спиной, приблизился к маленькому столу, на котором лежали документы. Пока он внешне безразлично смотрел на ищущего доктора Рёдера, он осторожно вытащил смертельно опасный «словарь-регламент» и спрятал его под мундиром.

В этот момент секретарь уголовной полиции Зондереггер громко закричал:

«Стой!» Молниеносно доктор Рёдер понял ситуацию. Он вскочил: «Господин генерал, я прошу вас отдать мне листок, который вы только что вытащили из папки для дел!»

Остер, бледный как смерть, пристально посмотрел сначала на Канариса, который безучастно глядел вперед, и потом принялся все отрицать. Только когда

доктор Рёдер пригрозил немедленным личным обыском, он отдал инкриминирующий список условленных фраз.

Доктор Рёдер попросил Донаньи открыть сейф, в котором также были найдены документы о кругах офицеров OKW, кругах протестантской церкви и экономики, которые были твердо готовы свергнуть национал-социалистический режим. Документы были отмечены буквой «О» 17.3.1943. Донаньи, его жена и Бонхёффер были арестованы. Следователи считали, что большой буквой «О» был обозначен Остер. Но это было вовсе не так. Это был тайный знак генералполковника Бека и свидетельствовал о его согласии.

Теперь доктор Рёдер приблизился к разоблачению группы заговорщиков. Но теперь Канарис начал дергать за все ниточки. 23 июля 1943 года доктор Рёдер получил приказ лично от Кейтеля, который запретил ему дальнейшее расследование против Абвера по подозрениям об измене родине и государственной измене. Против Остера, который был снят с должности, но остался на свободе, против Донаньи, Шмидхубера и Икрата было выдвинуто обвинение перед имперским военным судом, однако, обвиняли их только в разложении Вермахта неправомочными предоставлениями освобождения от службы, в фальшивых командировках и в злоупотреблениях командировочными деньгами, и против двух последних — в нарушении валютного законодательства.

25 августа 1943 года доктора Рёдера повысили по должности, сделав его генеральным судьей Люфтваффе, и вскоре после этого перевели на Балканы. Процесс был положен в долгий ящик из-за вмешательства главного судьи Зака, который тоже принадлежал к кругу заговорщиков. Только из-за событий 20 июля 1944 года и этот случай тоже оказался перед суровыми судьями. В ходе расследований заговора 20 июля генерал Остер также был арестован. Его жизнь закончилась на виселице.

Но о масштабе его военной измены не догадывались ни судьи, ни палачи.

* * *

Было бы совершенно неправильно предполагать, что один лишь Остер передавал западным державам информацию о предстоящих военных операциях. 18 августа 1938 года померанский землевладелец Эвальд фон Кляйст-Шменцин сообщил в Лондоне Ванситтарту и Черчиллю о намерениях имперского правительства в судетском вопросе. Само собой разумеется, его информация безотлагательно была передана лорду Галифаксу и премьеру Чемберлену.

Когда однажды Карл Гёрделер докладывал лорду Роберту Ванситтарту, тот прервал Гёрделера и холодно сказал: «Такие разговоры — это же измена родине».

Эвальд фон Кляйст-Шменцин

Карл Гёрделер

Генерал Франц Гальдер как начальник немецкого генерального штаба послал своего доверенного агента в Лондон, чтобы тот попросил английское правительство выступить против требований Гитлера об освобождении судетских немцев.

Самую важную информацию постоянно передавали лорду Ванситтарту братья Эрих и Тео Кордт. Так Англия получила документы о готовящихся немецкороссийских переговорах.

7 июля 1939 года граф фон Шверин, служащий немецкого военного министерства, побуждал британцев в Лондоне демонстративно передислоцировать свою военную авиацию во Францию, включить Черчилля в состав кабинета министров и отправить британский флот в Балтийское море.

С какой интенсивностью осуществлялась измена родине, документально доказывают мемуары Фридриха Вильгельма Фёрстера «Пережитая всемирная история, 1869–1953», в которых он буквально хвастается:

«В конце июня 1939 года я получил от одного высокопоставленного немецкого офицера, который был на моей стороне и с военной миссией ехал в Италию, весь план немецкого нападения на Польшу, Голландию и Бельгию, план, который изображал все подробности подготовки вплоть до размещения лагерей для войск в Крефельде и т. д. Я получил также речь генерала Гальдера, которую он произнес за несколько недель до нападения перед элитой офицеров рейхсвера и где он точно и окончательно объяснил предстоящее нападение на Польшу. Эта речь была наполнена таким неуважением к польской армии и ее резервам, что я на мгновение засомневался в ее подлинности. Все же, все события немецкого нападения на Польшу однозначно доказали, что прусский генерал правильно оценил тогдашних польских противников. Я сразу же самым надежным путем передал этот план английскому правительству. Лорд Ванситтарт подтвердил мне его получение и выразил свою уверенность в том, что план абсолютно подлинен. У английского правительства было шесть недель, чтобы подготовиться к этому событию и задать себе большой судьбоносный вопрос: будет ли нападение на Польшу причиной для Англии и Франции вступить в войну или нет. Между тем Форин офис послал мое сообщение польскому генеральному штабу».

В 1931 году он окончательно покинул Германию. Он эмигрировал сначала в Сан-Франциско, оттуда в 1933 году переехал в Токио, где поселился как корреспондент различных газет, среди них «Франкфуртской газеты» («Frankfurter Zeitung») и официального DNB (Немецкое информационное бюро). Скоро Зорге стали считать в немецкой колонии Токио «сумасбродным парнем», пьянки которого стали так же знамениты, как его интрижки с женщинами и безумные гонки на мотоцикле.

Он очень быстро сдружился с военным атташе немецкого посольства Ойгеном Оттом. Отт был вытолкнут на эту должность в Токио министерством иностранных дел, так как у него в Берлине возникли проблемы с Гестапо из-за своих антиправительственных высказываний.

С Оттом Зорге мог говорить откровенно. Дружба их также сохранилась, когда Отт, наконец, стал послом. Маргрет Бовери очень трезво описывает ситуацию, которая господствовала в большинстве немецких заграничных представительств во времена Третьего Рейха: «Лишь очень немногие сотрудники министерства иностранных дел и, вероятно, едва ли одна треть заграничных корреспондентов были национал-социалистами. Был ли кто-то членом партии или нет, это играло относительно незначительную роль при различении, и было скорее признаком мужества или ловкости, с которой отдельный человек мог сопротивляться сильному давлению, заставлявшему вступить в партию. Между собой, не только в самом тесном кругу, они беседовали вполне открыто — самое большее новоприбывшего предупреждали о том, каких людей — будь то ландесгруппенляйтер или сотрудник СД — ему следовало опасаться».

Ойген Отт

Только так было возможно, что этот известный полиции коммунист Зорге, которого уже во времена Веймарской республики подозревали в шпионаже в пользу Москвы в Скандинавии, в 1939 году, с началом войны, получил должность представителя «Немецкой службы», официальной немецкой информационной службы, в Японии.

С этого мгновения доктор Рихард Зорге был самым усердным сотрудником посольства Германии в Токио. Ежедневно его уже в 5.30 можно было видеть в посольстве, где он внимательно читал все радиограммы и другую информацию из Берлина. Затем он составлял информационные сообщения для «Немецкой службы» и обычно завтракал с послом Оттом, обсуждал с ним все новости, и таким путем узнавал все важные сообщения, которые поступали в посольство. У него был свободный доступ во все помещения посольства Германии, и для него не было тайн в немецком посольстве в Токио.

Никто не догадывался, что доктор Рихард Зорге потихоньку сформировал в Токио разведывательную группу, которая весь полученный ею материал по радио отправляла Четвертому управлению Красной армии. Группа имела кодовое обозначение «Hirse» («Просо»). Казначей Зорге, обученный в России немец-радист по фамилии Клаузен, установил свою радиостанцию на маленькую яхту, которая все время меняла свое местоположение.

Основными источниками Зорге были наряду с немецким послом Оттом представитель информационного агентства HAVAS югослав Бранко Вукелич и японцы Хоцуми Одзаки и Ётоку Мияги. Оба японца были убежденными коммунистами, которые умело маскировались. Одзаки был кем-то вроде секретаря и доверенного лица японского главы правительства князя Коноэ. Художник Мияги получал свою информацию через секретаря генерала Угаки, который был министром иностранных дел в правительстве Коноэ, и поставлял материал о японской армии.

Бранко Вукелич

Хоцуми Одзаки

Ётоку Мияги

Таким образом, к Зорге сходилась как вся та информация, которую немецкое министерство иностранных дел посылала в свое важное посольство в Японии, так и та, которую получало японское правительство.

Уже после 20 мая 1941 Зорге приказал Клаузену передать в Москву радиограмму о том, что вскоре предстоит немецкое нападение. Но свое самое судьбоносное донесение Зорге приказал передать по радио в Москву 15 октября 1941 года. Он узнал, что японское правительство не было готово исполнить немецкое желание и из Маньчжурии ударить по Советскому Союзу. Японцы решили нанести удар на юг, атаковать малайские земли, Сингапур и Бирму. Вместе с тем больше не имелось серьезной опасности для Сибири со стороны японской Квантунской армии.

Бывший американский военный атташе в Москве генерал Джон Дин, точный знаток тогдашней ситуации, пишет в своих личных воспоминаниях, что в Маньчжурии к моменту начала немецко-советской войны стояла японская Квантунская армия, которая в целом насчитывала примерно один миллион человек и располагала более чем 18 дивизиями. Японцы, как пишет генерал Дин, в то время намного превосходили советские войска в регионе.

В своих мемуарах, которые вышли под названием «Странный союз» («The Strange Alliance»), Дин пишет:

«Боги войны, должно быть, стояли на стороне западных союзников, когда Япония в дни Ленинграда, Москвы и Сталинграда так и не нарушила пакт о нейтралитете и не атаковала Россию на Дальнем Востоке. Красная армия серьезно ослабила свои войска в Сибири для Сталинградской битвы и оставила восточные провинции висеть перед японцами как спелые сливы. Если бы Япония тогда напала на Россию, то был бы прерван путь снабжения из Америки через Тихий океан, по которому транспортировалось больше половины наших грузов для Советского Союза. Германия смогла бы тогда оставить Африку и все другие вещи, чтобы сконцентрироваться на том, чтобы оттеснять Красную армию дальше на восток. Россия тогда была бы лишена доступа к северным портам и к портам в Персидском заливе. Стоило бы лишь сложиться такой ситуации, как Советский Союз перестал бы быть важным фактором в войне».

До того мгновения, когда в Кремль поступило донесение Зорге, Сталин вопреки уничтожающим ударам, которые немцы уже нанесли Красной армии, все еще не трогал свои сибирские резервы. Он знал, что, если бы японцы вторглись из Маньчжурии в Сибири, Советский Союз оказался бы в наивысшей опасности, если не потерпел бы полное поражение вообще. Но теперь, так как он знал, что он больше не должен был опасаться войны на два фронта, сибирские стрелковые дивизии, которые принадлежали к числу элитных соединений Красной армии, были самыми быстрыми эшелонами переброшены с Дальнего Востока на европейский театр военных действий. В Сибири остались только учебные кадровые части.

Отдохнувшие и хорошо обученные красные дивизии прибыли на русский западный фронт точно в тот момент, когда на уставших от боев немцев навалилась очень холодная зима 1941 года. При сильном морозе, замерзающие и голодные, они теперь почти без резервов должны были сдерживать массовый напор отдохнувших и хорошо накормленных сибирских стрелковых дивизий. Немецкое наступление было остановлено.

Впервые захваченные территории снова были потеряны, и немецкие войска на Востоке понесли такие потери, от которых они больше не смогли оправиться.

Однако Сталин благодаря гигантской измене доктора Рихарда Зорге выиграл необходимое время. Время, пока Франклин Делано Рузвельт с его системой ленд-лиза не пришел ему на помощь так энергично, что немецкие солдаты больше не могли справиться с этим избытком людей и оружия, несмотря на свою беспрецедентную смелость и жертвы. Десятками тысяч гибли они в тяжелых оборонительных боях на Востоке зимой 1941, замерзали в безжалостной широте замерзших просторов, не догадываясь о том, что их жестокой судьбой был доктор Рихард Зорге.

При этом существовали немецкие инстанции, которые не доверяли Зорге. Зарубежная организация НСДАП первой выразила Зорге недоверие. Господин фон Ритген, шеф Немецкого информационного бюро (DNB), официального немецкого агентства печати, на которое доктор Зорге работал в Токио, озабоченно обратился по этой причине к Вальтеру Шелленбергу, шефу разведки СД.

Вальтер Шелленберг

В своих мемуарах Шелленберг сообщает об этом:

«Когда я беседовал с фон Ритгеном о возможных посторонних связях Зорге, он высказал следующее мнение: если он даже на самом деле связан с иностранными разведками, мы должны все-таки найти средства и способы, с одной стороны, обезопасить себя, а с другой — извлечь пользу из знаний Зорге. В конце концов я обещал Ритгену в дальнейшем защитить Зорге от нападок партийного руководства, если он согласится наряду со своей журналистской деятельностью выполнять и наши задания. Он должен будет сообщать нашей разведке время от времени информацию о Японии, Китае и Советском Союзе; при этом я предоставил Ритгену самому подумать о том, каким образом наладить передачу информации.

Когда я сообщил об этом Гейдриху, он одобрил мой план, но с условием, что за Зорге немедленно будет установлено наблюдение. Гейдрих был настроен скептически и учитывал возможность того, что Зорге может снабжать нас дезинформацией; ввиду этого он предложил направлять информацию Зорге не по обычным каналам, а подвергать ее особой проверке. Он поручил, кроме того, обсудить все это дело еще раз как следует с Янке. Должен признать, что я по небрежности промедлил с установлением немедленного контроля над Зорге, которого потребовал Гейдрих».

Так как между Шелленбергом и Гейдрихом существовала напряженность, Шелленберг «по небрежности» затянул введение немедленного контроля за этим советским супершпионом, который причинил нам безграничный вред.

Наконец, Гейдрих отправил тогда в Токио криминаль-директора (начальника уголовной полиции) Майзингера, конечно, совсем не подходящего человека, чтобы справиться с уловками Зорге. Шелленберг сообщает об этом:

«Теперь, когда назначение Майзингера в Токио было решенным делом, я поневоле поручил Майзингеру установить за Зорге наблюдение и регулярно сообщать мне о его результатах по телефону. Однако вместо того, чтобы посвятить себя выполнению своих действительных обязанностей, он предался светским развлечениям и неожиданно взялся играть роль простака. Правда, он регулярно сообщал мне о „Посте“ — эту кличку мы выбрали для Зорге — но не было случая, чтобы сведения, которые он направлял мне, не содержали положительного отзыва о Зорге. Майзингер постоянно подчеркивал хорошую репутацию, которой Зорге пользовался и в немецком посольстве в Токио, и в японских учреждениях. Не могу не упомянуть, что иногда он разговаривал по телефону и с Мюллером, беседовавшим со своим земляком на баварском диалекте, который почти никто не понимал.

Эти сообщения меня сначала успокоили, тем более что полученный мной через Ритгена информационный материал Зорге казался полезным и не возбуждал подозрений в дезинформации.

Первый удар я получил в начале 1941 года. В то время в Берлине находилась делегация сотрудников японской полиции. Я неоднократно беседовал с ними, и однажды руководитель этой делегации неожиданно спросил меня, не поручено ли Майзингеру осуществлять тайное наблюдение за немецкими гражданами, проживающими в Японии. Я ответил отрицательно. В ходе беседы японец еще раз вскользь заметил, что, по его мнению, разумнее было бы, если бы Майзингер для этого сотрудничал с японскими учреждениями, которые в любое время готовы предоставить к его услугам свой богатый опыт. Из этих высказываний мне стало ясно, что Майзингер выполняет свое задание крайне неумело, возбудив подозрения японцев.

К тому времени Зорге сообщил нам оценку общего положения, согласно которой он считал вступление Японии в тройственный пакт всего лишь политической манипуляцией, не имеющей для Германии никакого реального военного значения. После начала войны с Россией он также указал на то, что Япония ни при каких обстоятельствах не нарушит пакта о ненападении, заключенного с Россией; война в Китае, по его утверждению, предъявляет колоссальные требования к военному потенциалу Японии — прежде всего военно-морской флот настоятельно требует установления контроля над южной частью Тихого океана. Он заключил это из характера снабжения сухопутных войск нефтью и

горючим — по его мнению, этих запасов хватит лишь на полгода. Тот факт, что военно-морской флот располагал значительными ресурсами, свидетельствовало, как он считал, о смене главных направлений военных действий. В 1940 году подтвердилось, насколько верными были эти сообщения; но их больше не использовали, так как после смерти Гейдриха Гиммлер не хотел больше брать на себя ответственность информировать Гитлера.

Я думаю, что нет ничего невероятного в том, что именно Майзингер, не подозревая об этом, был тем самым человеком, который навел японцев на след этого агента, работающего против них».

Зорге, с его сильной интуицией, почувствовал опасность, которая приближалась к нему. Поэтому он просил Четвертое управление Красной армии о немедленном отзыве из Токио.

Это очень спорно, отозвали ли бы в Москве такого важного агента из Японии, все же, товарищи из Четвертого управления даже не смогли приступить к этому решению. Радист Клаузен посчитал эту радиограмму проявлением нервозности своего шефа и вовсе не передал ее.

Макс Кристиансен-Клаузен

На следующий день, 18 октября 1941 года, оба были арестованы. Японцы, радиоконтрразведка которых уже много месяцев следила за тайным радиопередатчиком Зорге, хотя и не смогла расшифровать радиограммы, которые состояли более чем из 30 000 зашифрованных групп слов, тщательно допрашивали их. Зорге полностью признался, и 7 ноября 1943 года (ошибка автора, на самом деле в 1944 году — прим. перев.) он был повешен в тюрьме Сугамо. Зорге был похоронен на кладбище Дзосигая; позже его останки были перезахоронены на кладбище Тама.

Что касается денег, то эта определившая ход войны деятельность группы

«Просо» стоила Москве с 1936 по октябрь 1941 года всего лишь 40 000 долларов.

Документы по делу доктора Рихарда Зорге попали после войны в руки войск американского генерала Дугласа Макартура. Начальник военной контрразведки этих войск Чарльз А. Уиллоуби частично опубликовал эти документы в своей книге «Shanghai Conspiracy the Sorge Spyring» («Шанхайский заговор. Шпионская сеть Зорге»), которая была опубликована в 1952 году в НьюЙорке.

Немецкие агенты в 1942 году сообщили из США, что алюминиевая промышленность в США уже почти не справляется с поставленными перед ней производственными задачами. Ввиду постоянно возрастающего производства вражеских самолетов-бомбардировщиков этот факт был очень интересен для немецких военных. Было принято решение в какой-то мере посодействовать этому обстоятельству. Отдел II Абвера получил приказ начать операцию саботажа против производства алюминия в США.

7 апреля в Берлине на Тирпицуфер было спланировано организовать операцию по саботажу. Несколько групп диверсантов, хорошо подготовленных и знающих Америку, должны были высадиться на американском побережье с подводных лодок, чтобы затем с помощью диверсий на заводах и на транспорте вызвать нарушения работы и беспорядок. Операция получила кодовое обозначение «Pastorius» («Пасториус»).

Все предприятие с самого начала находилось под несчастливой звездой. Адмирал Канарис изначально был против этой акции, так же, как и генералмайор Эрвин фон Лахоузен, начальник Отдела II Абвера, которому, в конечном счете, подчинялась вся операция. Все же они оба не решились отказаться от ее проведения, так как у Абвера и так уже было слишком много проблем с высшим руководством. Поэтому Лахоузен приказал референту «Запад» капитану доктору Астору готовить операцию.

Эрвин фон Лахоузен

Астор вышел на обер-лейтенанта Вальтера Каппе, который много лет жил в США и свободно говорил на американском диалекте английского языка. Каппе оказался болтуном, который ни в коем случае не дорос до этого задания. Дилетантство, с которым обучали участников операции «Пасториус» и обращались с ними, было безгранично.

Со всей таинственностью добровольцы были собраны в школе диверсантов в поместье Квенцзее. Все они, как и Каппе, до этого уже довольно долго прожили в США и свободно говорили на английском языке с американским сленгом.

В общем и целом, вокруг обер-лейтенанта Каппе собрались десять человек, среди которых был только один единственный солдат: Эрнст Петер Бургер. Он еще в пятнадцатилетнем возрасте вступил в Добровольческий корпус «Оберланд», сражался в Верхней Силезии и лишь позже закончил учебу. Этот дипломированный коммерсант в 1923 году вступил в СА, принимал участие в марше к Залу полководцев и участвовал в борьбе против сепаратистов в Пирмазенсе. Бургер был несколько раз ранен в уличных боях с красным сбродом. Так как у него возникало все больше проблем с властями, и его экономическое положение было совершенно безнадежным, он в 1927 году эмигрировал в Соединенные Штаты. Когда он и там стал безработным в 1932 году, он в том же 1932 добровольно вступил в 125-й полк 32-й дивизии Национальной гвардии США и был направлен на Средний Запад для подавления бунтов рабочих. Бургер получил американское гражданство.

Но подъем новой Германии не оставил старого националиста Бургера равнодушным, и он в 1933 году с радостью вернулся в Германию. Он снова вступил в СА и НСДАП и вошел в адъютантуру руководителя СА Эрнста Рёма. Так он стал невольным свидетелем проблематичных и сумбурных событий в БадВисзее. Затем в 1939/1940 годах его как корреспондента NSV отправили в Польшу, где у него возникли проблемы с СД, так как Бургер в Липно возражал против акций переселения и произвольного расстрела евреев и протестовал против этого. СД сообщила о его вредном для партии поведении, и Бургер был 4 марта 1940 арестован и в июле того же года предстал перед судом из-за мнимого участия в путче Рёма. На суде обвинение развалилось, Бургер был оправдан, но, несмотря на это, был отправлен для испытательного срока в полк «Бранденбург» Отдела II Абвера. Оттуда он был откомандирован для операции «Пасториус», так как он лучше всех знал условия в Америке.

Все другие были гражданскими лицами. Штатским был также 40-летний Джордж (Георг) Джон Даш, который пользовался псевдонимом «Джон Дэвис» и прожил авантюрную жизнь. Уже в 1919 году он служил французским оккупационным войскам в Германии как переводчик. В 1920 он «зайцем» на грузовом пароходе приехал в Соединенные Штаты и перебивался сначала как мойщик посуды и посыльный, а в 1921 году добровольно поступил на службу в американскую военную авиацию. Позже он постоянно менял свои занятия и в 1926 году примкнул к профсоюзам. 23 марта 1941 он с билетом, оплаченным немецким консульством в Вашингтоне, покинул США и просто оставил свою американскую жену, которая тогда лежала больной в женском госпитале в Нью-Йорке. Даш приехал в Токио и позже на поезде по Транссибирской магистрали через Москву прибыл в Берлин. Там он безуспешно пытался получить работу на химическом концерне «ИГ Фарбен» в Людвигсхафене, и, наконец, явился в отдел иностранных языков министерства иностранных дел в Берлине. Когда он услышал об операции «Пасториус», он сразу пошел туда.

33-летний Эдвард Джон Керлинг, псевдоним Эд Келли, Вернер Тиль, 35 лет, инструментальщик, псевдоним Уильям Томас, моряк Генрих Харм Хайнк, 35 лет, псевдоним Генри Кейнор, 30-летний высокий Рихард Квирин, псевдоним Рихард Квинтас и 32-летний крестьянин Герман Нойбауэр, псевдоним Герман Николас, великан Джон Вант, некий Шмидт и 22-летний Герберт Хаупт, все они долго прожили в Соединенных Штатах. Родители Герберта Хаупта жили в Чикаго. Он на немецком судне-блокадопрорывателе смог уехать в Японию и на другом блокадопрорывателе оттуда в Германию, где посетил свою бабушку в Штеттине. Все, за исключением Даша и Бургера, были в США членами «Немецкого союза» или Гитлерюгенда и были воодушевлены желанием помочь Германии в этой решающей борьбе, даже рискуя своей жизнью.

Подготовка десяти диверсантов специалистами Абвера продолжалась всего три недели. Мужчин в первую очередь учили изготовлению взрывателей, прикреплению и изготовлению взрывных зарядов, мастерству, которое они должны были применить в США главным образом против заводов американского алюминиевого общества, против электростанции в долине реки Теннесси, которая была чрезвычайно важна для проекта атомных бомб, завода криолита в Филадельфии, заводов в Чесапике и Огайо, железнодорожного депо Пенсильвании в Ньюарке, шлюзов Огайо между Цинциннати и Сент-Луисом, администрации Холл-Гейд-Бридж в Нью-Йорк Сити и поворота железнодорожной дороги Пенсильвании в Алтуне.

Было запланировано использовать две группы, группу во главе с Керлингом на юге и группу во главе с Дашем на севере.

После краткосрочных курсов участники «Пасториуса» прибыли в Берлин, где их временно в квартире на Ранкештрассе одели в военно-морскую форму, а также выдали им настоящие американские гражданские костюмы. Каждый получил от 3000 до 5000 долларов, вшитых в пояс на теле, и сто долларов карманных денег. Кроме того, оба командира групп Керлинг и Даш взяли с собой по чемодану, полному американских банкнот для их групп. В защищенные от качки ящики были упакованы взрыватели и заряды взрывчатки.

Диверсанты получили приказ в тот же момент, когда они ступят на американский берег, снять немецкую военно-морскую форму и надеть штатские костюмы. Морскую форму подводные лодки должны были забрать с собой. Ящики со взрывчаткой и взрывателями нужно было закопать после высадки на побережье. Каждая группа получила для этого по две лопаты. Затем участники операции сначала должны были затаиться, а потом установить контакты с американскими немцами, включенными в заранее подготовленный список. Этот список для обоих командиров групп в зависимости от их района действий был написан невидимыми чернилами на носовом платке.

Во время всего обучения и теперь в последние часы в Берлине особенно Даш вел себя очень радикально, беспрерывно болтал и строил из себя большого человека. Он был скрипкой номер 1 всей операции «Пасториус» и пользовался полным доверием обер-лейтенанта Вальтера Каппе.

Керлинг, невысокий человек, говорил мало. Он за свои заслуги в Гитлерюгенде «Немецкого союза» был награжден Золотым значком Гитлерюгенда и уже в 1940 году пытался уплыть под парусом из Флориды в Германию. Все же, это предприятие не удалось, он едва не утонул, если бы американская Береговая охрана его не выловила. Он лишь молчал, когда Даш хвастался.

Они поехали через Париж, где группа разделилась. Уже в Квенцзее Джон Вант заявил, что его нервы не выдержат, и сразу выбыл. В Париже сбежал Шмидт, так что в конце осталось только лишь восемь человек. Группа Даша должна была высадиться на берег на побережье Лонг-Айленда около Нью-Йорка, группа Керлинга — около Джэксонвилла на побережье Флориды. В группу Даша входили Бургер, Квирин и Хайнк; в группу Керлинга — Тиль, Нойбауэр и Хаупт. Из Парижа группа Керлинга поехала в Брест, группа Даша — в Лорьян. Группа Даша вошла на борт подлодки 26 мая, группа Керлинга — 28 мая.

Затем подводные лодки, в отдельности, отправились в плавание через океан.

Подлодка U-202 14 июня 1942 года в 0.45 всплыла в непроницаемом тумане перед побережьем Лонг-Айленда. Ничего нельзя было увидеть на расстоянии 10 метров.

Командир приказал подготовить автоматическое оружие к бою. Два матроса осторожно опустили подготовленную надувную лодку за борт. С трудом из люка вынесли шесть ящиков, и осторожно положили их в лодку. Несколько позже последовали Даш, Хайнк, Квирин и Бургер.

Молча оба матроса опустили в воду весла. Лодка исчезла в тумане.

Мужчины говорили мало. Только Даш ворчал: — Если бы только эти проклятые нацистские ублюдки лучше гребли!

Хайнк повернулся к нему, он знал, что оба матроса не понимали английский язык. — Ты их назвал нацистами?

Даш быстро успокоил его: — Я только тренируюсь.

Затем сильная качка на море помешала им говорить. Волна высоко подняла надувную лодку, и затем, наконец, лодка попала на мелководье и добралась до песчаного пляжа. Даш первым спрыгнул на берег. Мужчины на лодке одно мгновение сидели неподвижно и вслушивались в туман. Ничто не двигалось. Затем за Дашем последовал Бургер. Диверсанты быстро стащили с себя военно-морскую форму и начали переодеваться.

Даш удалился от них и перебрался через дюну, чтобы, как он говорил, осмотреться.

Как раз когда Бургер пытался засунуть мокрую морскую форму в один из морских мешков, на дюне сверкнул свет. Почти внезапно в воздух взлетела зеленая сигнальная ракета, которую выпустили матросы с надувной лодки, чтобы сообщить командиру подлодки, что приказ выполнен, и они возвращаются.

Бургер замахал руками. «Вы должны забрать с собой форму», — крикнул он приглушенным голосом, но оба матроса, которые уже изо всех сил гребли назад, его больше не услышали.

На дюне стоял Даш с каким-то маленьким парнем, который карманным фонарем светил на человека, стоявшего перед ним. В правой руке можно было отчетливо увидеть пистолет, который он держал. Это был молодой служащий Береговой охраны Джек Калли.

Американская береговая охрана! Трое мужчин упали на песок. Приказ, который они получили на этот случай, звучал однозначно: Если появится американский патрульный, то его нужно обезвредить и, если возможно, отправить с подводной лодкой в Германию.

Но подводной лодки уже не было. Зато американец был. Трое мужчин приготовились к скачку. Даш все еще торопливо убеждал в чем-то сотрудника береговой охраны. Он рассказывал ему, что они рыбаки.

Тогда Бургер насторожился. Он очень отчетливо услышал, как Даш говорил:

— Ты услышишь обо мне из Вашингтона, но сначала посвети мне в лицо, рассмотри меня получше.

Трое немцев вскочили и побежали к дюне. Но Даш там все еще стоял напротив молодого человека, что-то болтал, и Бургер не знал, ослышался ли он, так как ему показалось, будто бы Даш теперь очень отчетливо назвал часовому свое имя: Джордж Джон Даш.

Бургер взволнованно крикнул: — Джордж, но тот нетерпеливо махнул рукой и крикнул:

Убирайтесь! Все в порядке!

Бургер еще хотел спрятать форму, но Даш торопил: «Брось, у нас нет времени». Позже этому суждено было оказаться в буквальном смысле смертельной ошибкой.

Четверо поспешно удалились от берега и по указанию Даша закопали ящики со взрывчаткой и морские мешки, которые не забрали у них матросы, в песок и землю на глубину около одного метра.

Внизу на пляже внезапно сверкнули огни, подъехали машины со служащими Береговой охраны. Бургер взял чемодан, в котором находились деньги, которыми должен был распоряжаться Даш как командир группы, и затем все четверо побежали по дороге вверх по склону. Сверху со стучащим сердцем и затаившимся дыханием они наблюдали, как огни приближались к месту, в котором они закопали взрывчатку. Однако в последний момент огни удалились. Американцы, по-видимому, ничего не нашли. Зато четыре мужчины заметили, что они находились в непосредственной близости от какого-то городка. Это был Амагансетт.

Теперь было уже 2.30. Даш приказал идти вдоль по улице до ближайшей железнодорожной станции, до которой они добрались в пять часов утра. Везде и всюду никого не было видно. Все же, Береговая охрана, кажется, ничего не обнаружила.

Наконец в 5.45 открылась касса для продажи билетов. Хайнк тогда по приказу Даша купил четыре билета до станции Джамайка в Квинсе, районе Нью-Йорка. Группа разделилась и смешалась с пассажирами. Так они поехали в Нью-Йорк. В то время как Квирин и Хайнк нашли себе жилье в отеле «Мартиник» возле Центрального парка, Даш и Бургер сняли номер в отеле «Губернатор Клинтон».

Они все сначала побрились, купили себе новые летние костюмы, ботинки и белье, и выбросали старую одежду в ближайшие мусорные контейнеры.

На следующий день Даш потребовал от Бургера отдать ему чемодан с деньгами. Бургер безоговорочно отдал ему чемодан, так как Даш был его командиром группы. В чемодане лежала значительная сумма, 80 550 долларов.

Даш повел себя при этом настолько странно, что Бургер даже не знал, что ему об этом думать. Даш сорил деньгами направо и налево, давал пять долларов чаевых официанту, чтобы получить место у окна, и вел себя как кутила, который заказывает только лучшие вина и самую дорогую еду.

Все же, Бургеру не довелось долго об этом раздумывать.

Вдруг Даш заговорил о прошлом Бургера, прежде всего, о том, что его отправили на эту операцию как солдата на испытательном сроке (т. е. фактически как штрафника — прим. перев.).

Бургер безмолвно смотрел в лицо болтливому Дашу. — И, — как раз продолжал тот, — я могу предположить, что ты тоже очень мало заинтересован в том, чтобы эта безумная операция вообще началась.

У Бургера не было слов. — Да что же ты такое говоришь, — заикаясь, произнес он. — Ведь ты же сам выбрал всех, кроме меня. И ты первым сам явился к Каппе!

На лице Даша появилась кривая улыбка. — Я это отлично разыграл. Но теперь я больше не участвую в этой игре. Я еще сегодня вечером позвоню в отделение ФБР здесь в Нью-Йорке и сообщу им, что мы здесь.

Бургер побледнел. У него перехватило дыхание.

Даш насмешливо уверял, что он приехал в Германию только для того, чтобы все выследить, и чтобы все это предприятие провалилось. Он просто хотел бы дать Бургеру шанс. Бургер сам должен принять решение, последует ли он за Дашем или нет; в последнем случае ему придется арестовать его прямо здесь на месте.

Бургер отчаянно пытался привести в порядок свои мысли. — Так ты хочешь или нет? — требовательно настаивал Даш.

Нужно подождать, подумал Бургер, как-нибудь выиграть время.

Я полностью с тобой согласен, — выдавил он, наконец. Довольный Даш наполнил стаканы.

* * *

После того как Береговая охрана Амагансетта ночью ничего не нашла, дежурная группа, вопреки донесению Джека Калли, снова вернулась назад. Затем в 6.00 Береговая охрана предприняла новую облаву и при дневном свете немедленно нашла немецкую морскую форму, немецкие сигареты и пустую бутылку с этикеткой «Немецкое бренди».

Теперь Береговая охрана Амагансетта очнулась, систематически обшарила каждый метр окрестности и действительно нашла место, где были закопаны вещи диверсантов. Несколько позже было выкопано шесть ящиков с взрывателями.

Тогда Береговая охрана передала информацию Федеральному бюро расследований, и его всемогущий шеф Дж. Эдгар Гувер взял это дело в свои руки. Он отдал приказ о наивысшей боевой готовности для всех береговых патрулей и попросил поднять в воздух самолеты, чтобы они с этой минуты постоянно наблюдали за всем побережьем. Все отделения ФБР в каждом штате обязаны были особенно наблюдать за американскими немцами и проверять все отели в поисках подозреваемых.

Но все это не потребовалось.

15 июня 1942 года в 19.45 Даш позвонил в отделение ФБР на нью-йоркской улице Лафайетт-авеню. Его соединили с агентом Харольдом Брэйном. Даш представился именем Франца Даниэля Пасториуса. Он сразу же потребовал, чтобы его сообщение сразу же передали в центр ФБР в Вашингтоне. А затем сообщил, что он с тремя нацистскими диверсантами прошлой ночью был высажен на берег с немецкой подводной лодки на побережье Лонг-Айленда в районе Амагансетта, и получил приказ разрушить алюминиевую индустрию Америки с помощью взрывов.

Харольд Брэйн хотел было прервать поток слов Даша. Но того нельзя было остановить. — Я непременно должен поговорить с мистером Гувером в Вашингтоне, — продолжал Даш. — Обратите прямо сейчас внимание вашего центра на то, что происходит! Установите наблюдение за тремя нацистскими саботажниками Бургером, Квинтасом и Кейнором. Бургер находится в отеле «Губернатор Клинтон», другие в меблированных комнатах в Центральном парке. Кроме них, была отправлена еще вторая группа. Она высаживается во Флориде.

Агент ФБР Брэйн слушал со скукой. Служебные инстанции только получили сигнал тревоги. Но о том, что, собственно, произошло, им еще не сообщили. Поэтому он думал, что его собеседник был лишь одним из тех многочисленных сумасшедших, которые с начала войны засыпали ФБР фантастическими сообщениями о шпионаже и саботаже. Поэтому он быстро прервал Даша и выбросил листок с заметками в корзину для бумаги.

Так прошел еще один день, и ничего не происходило. Джордж Джон Даш уехал в Вашингтон.

Бургер предупредил Квирина и Хайнка о Даше, но они оба не поверили ему. Они твердо доверяли Дашу, который так часто в Берлине и Квенцзее произносил радикальные и фанатичные речи.

Даш, который уже давно твердо принял решение выдать все, тем временем прибыл в Вашингтон, поселился в отеле «Честерфилд» и 19 июня перед полуднем позвонил оттуда в центральный офис ФБР. Он снова представился как Франц Даниэль Пасториус и с ужасом узнал, что ФБР в Нью-Йорке вовсе не передало в центр его сообщение.

Даш объяснял, что он непременно должен поговорить с мистером Гувером, и что от этого зависит безопасность Соединенных Штатов. Когда к его словам так и не прислушались во время телефонного разговора, он решил лично посетить центральный офис ФБР.

В ФБР его провели к Конелли, который тоже сначала его высмеял. Этот офицер службы безопасности с жалостью посмотрел на стоящего перед ним худого и невзрачного Даша, искривленное лицо которого вовсе не было приятным, и засмеялся: — Вы, наверное, думаете, что мы платим хорошие суммы за хорошие истории? Кому вы хотите рассказать, что босс этих нацистов, т. е. вы, прямо пойдет к нам? Это крутые парни, мы их знаем. У мистера Гувера хватает дел, чтобы выслушивать еще и такие красивые истории. Если вы хотите точно знать: мы как раз ищем иголки в большом стоге сена. Мы полностью заняты этим, и у нас нет времени на вас. Гудбай!

В Даше вспыхнули ярость и отчаяние. — Вам ничего не нужно искать! — прошептал он. — Эти иголки у меня в руках. Он вытащил из кармана носовой платок. — Здесь в зашифрованном виде перечислены все те, кого мы должны посетить здесь в Америке. Здесь адреса наших связных.

Конелли с отвращением взял носовой платок и посмотрел через него на свет. Ничего не было видно. — Так, не будем тянуть время, — прорычал он. — Сколько долларов вам дать, чтобы вы ушли?

— Мне не нужны ваши деньги, — пыхтел предатель. — Для меня дело вовсе не в деньгах. В этой сумке у меня есть все доллары, которые дали мне нацисты из Германии для работы, для бомб. Вот!

Он открыл сумку и бросил пачки денег на стол. В общем и целом, там было 80 000 долларов.

Внезапно Конелли побледнел. Он вскочил и проверил деньги. Затем он подошел к Дашу поближе. — Как вас зовут на самом деле? — спросил он.

— Джордж Джон Даш.

Тогда Конелли собрался отвести Даша к мистеру Гуверу. Даш вздохнул. — Мои условия…

Конелли ухмыльнулся. — Условия? Вы расскажете нам все без каких-либо условий.

Аудиенция у мистера Гувера было краткой. Затем начался допрос. Больше не было и речи о том, чтобы Даш мог ставить какие-нибудь условия. Его быстро и тщательно допросили агенты ФБР. Очень скоро он осознал горькую правду старой мудрости, что измену, пожалуй, любят, а вот изменников нет. Сотрудники ФБР Конелли и Тэйн сломали все попытки Даша что-то скрыть или о чем-то умолчать. Они вытянули из него все сведения обо всем, что он знал.

Во второй половине дня 20 июня 1942 года в Нью-Йорке один за другим Бургер, Квирин и Хайнк были быстро арестованы и вывезены в цепях.

Через адрес родителей Хаупта в Чикаго ФБР удалось вскоре задержать всех диверсантов из группы Керлинга, которые высадились на берег 17 июня близ городка Понтеведра. У Керлинга были найдены 60 000 долларов. Кроме участников операции «Пасториус» еще многочисленные немцы, адреса которых были обнаружены на носовом платке Даша, были арестованы и предстали перед судом.

К его безграничному удивлению Георг Джон Даш тоже был, наконец, арестован, и ему было предъявлено обвинение, как и остальным.

Участники операции «Пасториус», фотографии сделаны после их ареста. В верхнем ряду слева направо: Джордж (Георг) Джон Даш, Эрнст Петер Бургер, Генрих Харм Хайнк, Рихард Квирин. В нижнем ряду слева направо: Джон Керлинг, Вернер Тиль, Герман Отто Нойбауэр, Герберт Ганс Хаупт.

В первую неделю июля 1942 года начался суд «Специальной военной комиссии», который президент Рузвельт приказал создать для участников операции «Пасториус». Обвинителями были генерал Крамер и Биддл. Генерал Маккой был председателем суда. Заседания шли в закрытом режиме. Все, также судьи, обвинители, заседатели, подсудимые и свидетели, должны были сначала выйти на трибуну свидетелей и дать клятву, что они никогда до конца своей жизни никому больше не расскажут ни слова о судебном процессе, на котором разбиралось дело операции «Пасториус». Так хотели воспрепятствовать тому, чтобы американская общественность узнала о беспрецедентном провале ФБР. Тот факт, что Дашу не поверили ни агент Брэйн в Нью-Йорке, ни агент Конелли в Вашингтоне, пока он не вывалил на стол Конелли 80 000 долларов, не должен был стать известным публике. В последующих сообщениях прессы молодой и наивный охранник побережья Джек Калли, который в действительности все провалил, был ложно представлен героем.

ФБР на процессе представлял лично его директор Гувер. Суд состоял из восьми генералов. Защитником предателя Даша был полковник Ристин, защитой семи других обвиняемых занимался майор Ройал, который безнадежно, но мужественно боролся за жизнь своих клиентов.

В заключении Джордж Джон Даш написал длинный отчет на 300 страницах о его наблюдениях в Германии и об операции «Пасториус», теперь его зачитывали. Дело было абсолютно ясным, здесь ничего уже больше нельзя было отрицать.

Хотя от действий этих немцев никто не пострадал, обвинение потребовало для них смертной казни. Только Даш смог спасти свою жизнь изменой. На его беду, однако, Бургер был приговорен только к пожизненному заключению, так как он был отправлен на эту операцию как солдат, тогда как Даш получил тридцать лет тюрьмы.

Остальные шесть были казнены в августе 1942 года на электрическом стуле. Так умерли: Герберт Хаупт, Генрих Харм Хайнк, Эдвард Джон Керлинг, Герман Нойбауэр, Рихард Квирин, Вернер Тиль. Их трупы были переданы госпиталю имени Уолтера Рида для аутопсии.

Против членов семей осужденных, против их друзей процесс продолжился. Отец Хаупта, его дядя Фрёлинг, его знакомый Вергин тоже были приговорены к смертной казни и казнены.

Жены осужденных были осуждены на 25 лет тюрьмы.

* * *

Во второй половине дня 29 июня 1942 года адмирала Канариса вызвали в штаб-квартиру фюрера «Вольфшанце» («Волчье логово»), где он с генералом Эрвином фон Лахоузеном в первой половине дня 30 июня доложил о своем прибытии в адъютантуре. Так как Гитлер был на оперативном совещании, им пришлось дождаться четырех часов дня, пока они оба попали к Гитлеру.

Когда Гитлер увидел Канариса, он сразу подошел к адмиралу, с белым от гнева лицом: — Я требую от вас объяснений, — резко сказал он. — Для чего мне, собственно, нужна разведка, если происходят такие неслыханные катастрофы? Один год назад у нас было практически такое же безобразие. Вы не хотели бы объяснить мне, как такое возможно? Вам следовало бы более тщательно продумать все, первым делом, однако, вы должны были бы лучше изучить людей. Тогда было бы невозможно, чтобы смог прокрасться предатель.

— Мой фюрер, — возражал Канарис, увиливая, — все участники операции пришли из партии. Все они были переданы мне как убежденные национал-социалисты зарубежной организацией партии, а организатор операции был награжден Орденом крови.

Гитлер на мгновение замолчал, затем он холодно возразил: — Так, и что произойдет с бедными парнями, которые добровольно вызвались на эту операцию? Их повесят или расстреляют. Если ваша работа выглядит так, — закончил он, — тогда вы должны были бы взять для этого дела преступников или евреев.

Он повернулся и ушел, не попрощавшись.

* * *

Шесть лет спустя, в пасхальное воскресенье 1948 года, из тюрьмы Атланты выпустили Эрнста Петера Бургера. Некоторое время в тюрьме Атланты пребывал также Даш. Но американская юстиция перевела предателя из Атланты в Форт-Ливенворт.

В Атланте сидели многочисленные немецкие пленные, и американцы боялись за жизнь Даша.

Теперь Бургера отвезли в Нью-Йорк и без объяснений отправили на Говернорс Айленд. Там он впервые за все эти годы снова увидел предателя Даша. Через две недели оба были приведены на корабль и вместе заперты в одиночную камеру. В Бремерхафене один сержант сообщил им, что они были помилованы и отправлены в Германию. Из Бремерхафена они приехали в лагерь для интернированных в Людвигсбурге.

23 июня 1948 года Бургера и Даша выпустили оттуда. Только благодаря удивительной книге Юргена Торвальда «Дело Пасториуса» общественность узнала о волнующей истории этой беспрецедентной измены.

Константин Ефремов («Бордо»)

Наряду с этой группой в Бельгии работали еще две группы. Одной была группа военного инженера Красной армии капитана Константина Ефремова, агентурный псевдоним «Бордо». Паспорт Ефремова был сделан на имя финского студента Йернстрёма. Ефремов был военным химиком, специалистом по боевым отравляющим веществам. Он прибыл в Брюссель через Швейцарию 6 сентября 1941 года. Немецкий агент Коминтерна Иоганн (Йоханн) Венцель, псевдоним

«Герман», руководил другой группой и наряду с этим обучал других разведчиков-радистов, которые работали как для Кента, так и для Ефремова. В близких Нидерландах работала группа «Хильда», которой руководил голландский коммунист Антон Винтеринк. Его псевдоним был «Тибо».

Антон Винтеринк

Иоганн Венцель

В Париже уже с давних пор действовал коммунистический агент Леопольд Треппер родом из Германии, его псевдоним был «Жильбер», и он также называл себя «Отто» или «Большой шеф». Жильбер уже с 1930 года состоял на коммунистической шпионской службе и основал в 1938 году предприятие для прикрытия, комиссионную экспортно-импортную фирму «Симекс», в роли директора которой он выступал. «Симекс» находилась в Париже, на бульваре Осман, 24, и была законно зарегистрирована в торговом реестре. Она осуществляла коммерческие сделки, но только в той степени, в какой это требовалось для прикрытия ее шпионской деятельности. «Симекс» затем организовала в Брюсселе дочернюю фирму «Симексо», а также филиалы в Марселе, Праге, Осло, Стокгольме и Рауднице на Эльбе. Сразу после немецкой оккупации «Симекс» стал предоставлять свои услуги служебным инстанциям Вермахта и особенно сотрудничал с Организацией Тодта, к ее самому полному удовлетворению.

Леопольд Треппер («Жан Жильбер»)

В Швейцарии группа «Красная тройка» действовала в интересах советской военной разведки. В ней работали венгр Александр Радо, который в 1940 году устроил свой офис в Женеве на Рю де Лозанн, 113, под маскировкой фирмы

«Геопресс», немецкий коммунистический писатель Рудольф Карл Рёсслер и швейцарец доктор Ксавер Шнипер.

Но очень важная группа еще до начала войны была создана в Берлине, группа «Коро», которая в последующем поставляла порой очень важные для хода войны сообщения о военном производстве, новом оружии, передвижениях войск, планах и сроках наступления. В этой берлинской группе действовали исключительно немцы, изменническая деятельность которых только поддерживалась обученными в Москве радистами. Об этой зловещей и почти смертельно опасной сети в Германии никто и не догадывался: ни руководство Рейха, ни солдаты, сведения об атаках или операциях которых были в большинстве случаев заранее выданы командованию Красной армии непосредственно из Берлина. Разоблачение этой самой большой и самой опасной группы предателей Второй мировой войны гораздо увлекательнее любого детективного романа.

* * *

Шесть радистов из службы радиоперехвата в Кранце в Восточной Пруссии 26 июня 1941 года впервые обнаружили радиостанцию, которая вела передачу с кодовым обозначением PTX и вызывала станцию HLK. Наряду с этим они также установили, что, начиная с 15 июня, также другие таинственные радиостанции внезапно значительно увеличили свою активность. Работающая под кодовым обозначением WNA сеть за время с 15 июня по 8 июля 1941 года выросла с 20 до 78 радиостанций. Радиостанций, которые были неизвестны немецкой службе радиоконтрразведки.

Немецкая радиоконтрразведка день и ночь старалась выйти на след этих нелегальных станций. Очень скоро удалось определить, что у всех этих нелегальных радиостанций была одна цель, куда они посылали свои еще не поддающиеся расшифровке радиограммы: Москва. Так как радистов разведки на жаргоне службы радиоперехвата называли «музыкантами», таинственная сеть нелегальных радистов получила в Абвере наименование «Красная капелла».

(Традиционно принятое в русскоязычной литературе наименование. Более точный перевод был бы «Красный оркестр», как это и принято в других языках: the Red Orchestra, L’Orchestre Rouge и т. п. Под словом «капелла», как это и следует из приведенного выше объяснения, тут понимается именно оркестр, а не тип католического строения. — прим. перев.)

В центре разведслужбы Красной армии, Москва, Знаменский, 19, эти радиограммы получали и добросовестно анализировали. Генерал-полковник Фёдор Фёдорович Кузнецов был чрезвычайно заинтересован в этой информации.

* * *

25 июня 1941 радиоконтрразведка установила, что три нелегальные радиостанции осуществляли передачи в Москву из Берлина. Это вызвало оцепенение. Неужели советские шпионы сидели прямо в центре столицы Рейха?

Никто в это время не догадывался, что служба радиоперехвата напала на след Ганса Коппи, инструментальщика фирмы «Радио-Лёве», который как фанатичный коммунист занимался берлинскими радиостанциями «Красной капеллы». У Коппи было три места, откуда он вел передачи: на Шоссештрассе, на Меранер Платц в Шёнеберге и на Зебастианштрассе на юго-востоке Берлина.

Коппи еще в шестнадцатилетнем возрасте в 1932 году подвергся наказанию за коммунистическую деятельность и нарушения общественного порядка. Бывший радист императорского военно-морского флота Курт Шульце, также убежденный коммунист, как старый радист на службе советского шпионажа обучал Ганса Коппи.

7 сентября 1941 года радиоперехват определил вторую линию радиосвязи Красной капеллы, станция которой должна была находиться в Брюсселе, так как все пеленгационные лучи проходили точно через бельгийскую столицу.

После трудоемкой подготовительной работы служба радиоперехвата надеялась, что сможет нанести удар 21 октября 1941. Так как они оправданно опасались, чтобы появление солдат Вермахта в форме могло бы поставить под угрозу всю операцию, операторы станций радиоперехвата переоделись почтовыми служащими и поставили в Берлине палатки имперской почты, чтобы на месте предпринять последнее пеленгование. Палатки стояли сначала в месте пересечения Тойфельсзеешоссе с Хеерштрассе и на Байеришер Платц в Шёнеберге. Позже рядом с ратушей Шёнеберга и возле Инвалиденплатц на севере Берлина.

Скоро дом под номером 9 на площади Меранер Платц был с наибольшей уверенностью определен как одно из местонахождений нелегальных радиостанций. Но все же вся эта хлопотливая работа не привела к успеху. Ганс Коппи случайно заметил одну из палаток имперской почты и с любопытством подошел к ней. Не заходя внутрь, Коппи со стороны услышал, как один из «работников почты» сказал: «Так точно, господин лейтенант», и он узнал писк пеленгаторной установки.

Ганс Коппи

Ганс Коппи мгновенно помчался к шефу группы «Коро», который жил в аристократическом районе на западе Берлина в элегантной квартире на Альтенбургер Алее, дом 19. В этом случае он нарушил запрет посещать шефа лично, так как промедление было смертельно опасно.

«Коро» был обер-лейтенантом в имперском министерстве авиации, звали его Харро Шульце-Бойзен. По гражданской профессии он был руководителем семинара на факультете изучения иностранных государств Берлинского университета. Его жена Виктория Либертас, урожденная Хаас-Хайе, по профессии журналистка, работала сценаристкой в центре документальных фильмов имперского министерства пропаганды. Уже в студенческие годы Шульце-Бойзен стал радикальным противником национал-социализма. Его трехмесячный арест как подозреваемого в 1933, когда с ним очень грубо обращались, усилил его и без того пылкое желание вредить системе всеми средствами. Скоро Шульце-Бойзен был одним из тех, кого обычно называют салонными коммунистами. Тем не менее, в последующее время его не беспокоили, а также не следили за ним. После 1933 года он вступил в Немецкий союз авиационного спорта и позже был принят в офицерский корпус Люфтваффе. Так как его тогдашняя невеста и позже жена познакомилась с генерал-фельдмаршалом Германом Герингом в родительском поместье Либенберг князя Филиппа Ойленбурга и попросила для своего жениха о протекции, ничего не подозревавший Геринг лично помог Шульце-Бойзену получить должность в имперском министерстве авиации. В нем Шульце-Бойзен работал в отделе атташе. И отсюда Харро Шульце-Бойзен выстроил самую большую шпионскую сеть для Советов, которая работала в самом центре Германии.

Харро Шульце-Бойзен

Либертас Шульце-Бойзен

После сообщения Коппи Шульце-Бойзен тут же приостановил работу всех прежних радиостанций. Целыми днями группы радиоперехвата прилагали все силы, но больше не могли добиться результата. Они снова на ощупь бродили по Берлину как будто в полной темноте.

* * *

Радиосвязь группы «Коро» с Москвой никогда не работала безупречно. Радиограммы только с трудом принимались в Москве, и поэтому московский центр приказал, чтобы все сведения «Коро» передавались через группу Кента в Брюсселе. Харро Шульце-Бойзен с этой минуты поставлял свою информацию непосредственно советскому офицеру Соколову, в то время как Берлин полностью умолк.

Очень скоро служба радиоперехвата заметила, что нелегальный радиообмен в Брюсселе поразительно усилился. Три группы радиоконтроля теперь были направлены в Брюссель и были подчинены там капитану Пипе. Снова началась продолжительная игра. Грузовики службы радиоперехвата стояли на Пляс де ла Дюшес де Брабант, на Пляс де Кёкельберг и у церкви Сен-Жан-Баптист (Св. Иоанна Крестителя). Наконец, месторасположение радиостанции было определено: вилла в пригороде Моленбеек.

Не только управление Аусланд-Абвер (заграничная служба Абвера), но также и Главное управление имперской безопасности было привлечено к борьбе против угрожающего источника измены. Комиссар уголовной полиции Йозеф Райзер, секретарь уголовной полиции Карл Балль, секретарь уголовной полиции Отто Шваб и ассистент уголовной полиции Рольф Рихтер поехали в Бельгию и Францию и начали расследование.

Одновременно сигнал тревоги был отправлен и Тайной полевой полиции.

* * *

В туманный день 13 декабря 1941 года, в субботу, Абвер нанес удар. Точно в 16.00 два полицейских автомобиля подъехали к вилле. Выпрыгнувшие из машин полицейские с пистолетами в руках задержали двух постоянно патрулирующих на улице дозорных и с помощью отмычки проникли в дом. Если на первом этаже они нашли только одну старую женщину, то на втором этаже немецкие полицейские застали врасплох четырех мужчин и одну женщину, которые как раз осуществляли радиообмен с Москвой. Это были София Познанская, которая с криком хотела выпрыгнуть из окна, но ей помешали, оба советских офицера Михаил Макаров и Антон Данилов, а также случайно оказавшийся там связной. Вопреки внезапности обоим русским удалось бросить лежащие на столе документы в огонь открытого камина. Затем на всех надели наручники и вывели.

И снова удача была на стороне коммунистических шпионов. Один агент группы «Бордо» лишь за несколько минут до налета полицейских покинул виллу с сообщением для Ефремова.

Но он еще находился на улице, когда полицейские автомобили остановились перед домом и арестовали дозорных. Агент спокойно, как безобидный прохожий, пошел дальше, сделал большой крюк, и нашел место, откуда он мог издалека видеть все, что происходило. После того, как группу арестовали и вывели, он побежал со всех ног к Соколову, который не жил в том же месте, где стояла радиостанция. Вместе с тем удачная акция, в конце концов, оказалась неудачей. Так как шеф убежал. Кент исчез из Брюсселя и перенес свою деятельность в Южную Францию, где он продолжал работу из окрестностей Марселя.

Конечно, немецкая полиция некоторое время следила за пустым домом, все же, кроме одного мелкого сотрудника, которого не успели предупредить, никто больше не попал в сети. При этом немцы действовали настолько легкомысленно, что даже не конфисковали оборудование и другие вещи из помещения, где находилась радиостанция. Когда полицейская охрана была снята, Соколов попросил двух агентов забрать у ничего не знающей домовладелицы принадлежащие группе предметы оборудования, что они сделали совершенно спокойно.

Самое важное, однако, было то, что все еще не удалось расшифровать ни одной радиограммы «Красной капеллы».

Поэтому Абвер организовал собственную группу дешифровщиков во главе с одним преподавателем из Лейпцига. Группа состояла из берлинских студентов математики и неофилологии. До сих пор удалось лишь узнать, что код радиограмм был так называемым книжным ключом. Но, не зная о том, на основе какой именно книги был составлен этот ключ, им никак не удавалось продвинуться вперед.

Радиоконтрразведка на Маттеикирхенплатц в Берлине увеличила свою команду вдвое. Нужно было контролировать более 300 нелегальных агентурных радиостанций.

Снова прошло некоторое время, пока с помощью индивидуального и тщательного опроса старой домовладелицы не удалось определить книгу, которая дешифровщица мадемуазель София Познанская всегда держала в руках: Ги де Лесерф, «Le miracle du professeur Teramond» («Чудо профессора Терамона»).

Софию Познанскую уже нельзя было допросить: она совершила самоубийство в военной тюрьме, чтобы никого и ничего не выдать.

София Познанская

Тем не менее, эта книга бесследно исчезла из виллы. Кент хорошо сделал всю работу.

Немедленные расследования дали ответ, что эта книга была давно распродана и больше не переиздавалась. Из Берлина был вызван в Париж немецкий офицер, знающий французский язык. Он должен был обшарить все букинистические лавки французской столицы и любой ценой добыть эту книгу. После долгих и отчаянных поисков он нашел ее в лавке на Монмартре. 17 мая 1942 книга, наконец, была в Берлине. Группа дешифровки безотлагательно принялась за работу.

Тем временем, «Коро» тоже не бездельничал. Как только он узнал, что при Абвере работает группа дешифровки, он умудрился внедрить в группу дешифровщиков своего сотрудника, а именно студента Хорста Хайльмана. «Коро» вместе с тем оказался прямо в сердце своего самого опасного противника. Удача была на его стороне. Пока, по крайней мере.

* * *

В то же самое время на Восточном фронте фельдфебель Карл Ханнеман явился на немецкий передний край с советским пулеметом в руках и сообщил, что он был членом экипажа самолета эскадры «Хайдербек», и что 26 января 1942 года его самолет вылетел на разведку к востоку от Курска, но был сбит русскими. Совсем недавно он якобы уничтожил советского часового с пулеметом и в качестве доказательства принес его оружие.

Фельдфебеля Ханнемана сразу отправили в Берлин и радостно там чествовали. Он получил три недели специального отпуска, из которого он никогда больше не вернулся. На самом деле этим «Ханнеманом» был коммунистический эмигрант Альберт Хёсслер, воевавший в Испанской гражданской войне на стороне коммунистов. Он был сброшен на парашюте в районе Гомеля с советского самолета, и имел при себе документы немецкого фельдфебеля Ханнемана. У него был приказ усилить группу «Коро» в качестве хорошо обученного радиста, и Шульце-Бойзен передал его Гансу Коппи, который теперь занимался радиосвязью из меблированной комнаты на Шоссештрассе, угол Инвалиденштрассе.

* * *

В Париже нелегальный радиообмен тем временем настолько усилился, что 16 мая взвод пеленгации из роты радиоперехвата «Побережье канала» был направлен во французскую столицу. Через пять дней взвод пеленгации определил местоположение радиостанции на Монмартре. Радиостанция, между тем, снова сменила свое место работы, так что взводу пеленгации понадобилось еще двенадцать дней, чтобы найти в мансардной квартире супружескую пару Герш (Херш) и Мириам Сокол и арестовать обоих во время сеанса радиосвязи. Герш Сокол действительно выдал две другие квартиры, откуда он осуществлял радиопередачи, но он знал только то, что его шефа зовут «Жильбер». Больше от него ничего не удалось узнать.

Герш и Мира Сокол

* * *

Тогда же в Берлине на площади Виттенбергплатц фельдфебеля Ханнемана в гражданской одежде случайно увидел один офицер, который принимал участие в празднике в честь этого смелого бойца, вырвавшегося из вражеского тыла и вернувшегося к своим. Офицер этот ехал на трамвае и не смог задержать Ханнемана, который шел мимо по тротуару. Но так как он знал, что Ханнеман 15 апреля должен был вернуться в свою часть, он сообщил о нем как о дезертире. Теперь Ханнеман был объявлен в розыск и несколько позже арестован благодаря интенсивному наблюдению за окрестностями Виттенбергплатц. Снова Коппи вскоре после ареста Хёсслера, который долго все отрицал и ни в чем не признавался, заметил, что что-то было не в порядке, и сообщил «Коро» об исчезновении Хёсслера.

* * *

30 июля 1942 в руки немецких органов безопасности в Брюсселе попал «Герман». Им был агент Коминтерна Иоганн Венцель, который, оказавшись в безнадежном положении, очень скоро перешел на другую сторону и позволил себя перевербовать. Вместе с тем, наконец, немцы проникли в более узкую сеть «Красной капеллы».

В Берлине группа дешифровки в то же время планомерно расшифровывала радиограммы. Снова и снова в них появлялись три имени как отправителей сообщений с самыми важными последствиями: Кент, Жильбер, Коро.

Офицеры радиоперехвата испугались до смерти, когда они прочли первые расшифрованные радиограммы.

«Источник: Антон.

Боевые соединения Люфтваффе, которые до сих пор располагались на Крите, находятся на пути к Восточному фронту. Часть в полном составе была отправлена в Крым. Остаток распределяется на другие участки фронта».

«Источник: Коро.

Новый боевой самолет „Мессершмитт“ вооружен двумя пушками и двумя пулеметами в крыльях. Его скорость достигает 600 километров в час».

«Источник: Коро.

План III с целью Кавказ, который первоначально был предусмотрен на ноябрь, вступает в силу весной 1942. Развертывание должно быть закончено в мае. Развертывание для наступления на Кавказ: Лозовая — Балаклея — Чугуев — Белгород — Ахтырка — Красноград. Командование в Харькове. Дальнейшие подробности позже».

«Источник: Сусанна.

Линия, которая была предложена немецкой армии генеральным штабом в качестве зимней позиции и должна быть занята в начале ноября, проходит от Ростова через Изюм — Курск — Орел — Брянск — Дорогобуш — Новгород — Ленинград. Гитлер отказался также от этого предложения и отдал приказ о шестом наступлении на Москву, причем в бой будет брошено все имеющееся в распоряжении вооружение. Если этот удар не удастся, то в распоряжении у немецких войск при отступлении в настоящий момент нет никаких материальных резервов».

«Источник: Нинет.

Немцы якобы собирают в болгарских портах баркасы для Кавказской операции».

«Источник: Жак.

Немцы потеряли элиту своей армии на Восточном фронте. Русские боевые машины производят впечатление превосходства. Немецкие офицеры генерального штаба лишились мужества из-за постоянных изменений Гитлером стратегических планов и целей наступления».

И так это продолжалось, радиограмма за радиограммой, многие сотни. У офицеров перехватило дыхание. Там было выдано практически все, что можно было выдать. Генеральный штаб Красной армии часто за многие месяцы знал о немецких планах наступления. Уже в ноябре 1941 он знал, что на лето 1942

года было запланировано наступление на Кавказ. Было предано, что Ленинград не будут атаковать, а только блокировать. Ежемесячно сообщались точные цифры производства немецкой авиапромышленности, так же как ситуация с горючим в Германской империи, ежедневное производство боеприпасов, ежедневное производство танков вплоть до «Тигров», все новые модели оружия, численность войск, точные передислокации войск, названия и данные выходящих в море подводных лодок, оперативные планы генерального штаба армии и т. д., и т. п.

Это было непостижимо. Враг действительно сидел на самых важных командных инстанциях. Офицерам было совершенно ясно, что эти важные, частично решающие для хода войны сведения никак не мог бы выдать один человек. Здесь работала целая группа изменников родины. Но кто же входил в эту группу?

* * *

Еще до того, как можно было выдвинуть предположения и предпринять расследования, сама Москва предоставила потрясающее разъяснение. По причине буквально невероятного легкомыслия Москва 18 октября 1941 года по радио приказала Кенту активировать связь с «Коро», радиосвязь с которым снова и снова прерывалась. Также эта радиограмма была теперь расшифрована.

Здесь удача отвернулась от Харро Шульце-Бойзена. Случайно эту роковую радиограмму расшифровывал руководитель группы расшифровки лично, так что агенты «Коро» в его группе ничего об этом не узнали. Это вовсе не умышленное действие — ни к кому в группе не испытывали недоверия, менее всего к Хайльману — стало смертным приговором для «Красной капеллы».

Радиограмма звучала так: «KLS de RTX. 10 101 725,99 wds qbt. От Директора Кенту. Лично.

Немедленно отправляйтесь в Берлин по трем указанным адресам и выясните причины неполадок радиосвязи. Если перерывы возобновятся, возьмите на себя обеспечение передач. Работа трех берлинских групп и передача сведений имеют важнейшее значение. Адреса: Нойвестэнд, Альтенбургер аллее, 19, третий этаж справа. Коро. — Шарлоттенбург, Фредерициаштрассе, 26-а, второй этаж слева. Вольф. — Фриденау, Кайзерштрассе, 18, четвертый этаж слева. Бауэр (Адам и Грета Граухофф). Вызывайте „Ойленшпигель“. Пароль: Директор. Передайте сообщения до 20 октября. Новый план (повторяю — новый) предусмотрен для трех передатчиков. qbt. ар. KLS de RTX».

Теперь к делу подключилась Тайная государственная полиция (Гестапо). Она выяснила следующее: «Коро» — это обер-лейтенант Харро Шульце-Бойзен;

«Вольф» — невропатолог доктор Джон Ритмайстер; «Адам и Грета Граухофф» — это киносценарист и драматург Адам Кукхоф и его жена Грета.

На первое время этот теперь безукоризненно определенный круг изменников не был арестован. За ним установили осторожное и тщательное наблюдение. Телефоны ничего не подозревающих предателей с этой минуты прослушивались.

В конце концов, произошел еще один из тех невероятных случаев, которые в этой среде могут спасти или убить. Шульце-Бойзен и его жена устроили для своих друзей, из которых большинство были сотрудниками «Красной капеллы», в воскресенье 29 августа 1942 года маленький праздник на озере Ванзее.

Руководитель группы дешифровки, который единственный из всех его людей точно знал тайное состояние вещей, хотел теперь как можно быстрее обработать пачки радиограмм и поэтому приказал своим сотрудникам выйти на службу в эту субботу и следующее воскресенье.

Хайльман был тоже приглашен на Ванзее. Но так как он не мог прийти, он позвонил Шульце-Бойзену, чтобы попросить прощения за свое отсутствие. Но обер-лейтенанта не было дома, а его жена уже уехала на Ванзее. Хайльман, не назвав своего имени, оставил свой служебный телефон — 21 87 07 — служанке и попросил ее передать обер-лейтенанту, чтобы тот перезвонил. Хайльман в тот день был дежурным на телефоне. Поэтому Шульце-Бойзен, если бы он позвонил по этому номеру, должен был бы говорить именно с ним.

Хорст Хайльман

Все же, по воле судьбы Шульце-Бойзен вернулся домой только в воскресенье вечером и поэтому только в понедельник в первой половине дня позвонил по номеру 21 87 07. На этот раз, однако, руководитель группы расшифровки сам сидел на телефоне и испугался, когда обер-лейтенант Шульце-Бойзен назвал свое имя. Он молниеносно понял, что один из его людей должен был сотрудничать с «Коро».

В тот же день, 31 августа 1942, в пять часов вечера обер-лейтенанту Харро Шулце-Бойзену позвонили в его служебный кабинет. Чиновник уголовной полиции представился как портье подъезда III: «Господин обер-лейтенант, тут с вами срочно хотел бы поговорить один господин». «Я сейчас приду», ответил Шульце-Бойзен. Он, ничего не подозревая, побежал вниз без фуражки, без портупеи, и был задержан перед входом в имперское министерство авиации. Одновременно более 80 человек были арестованы только в одном Берлине. Удары следовали один за другим. В Берлине в течение одних суток были разоблачены четыре агентурные радиостанции, которые располагались в Фриденау, на Райхсканцлерплатц и в Нойкёлльне.

До этого мгновения немецкая «Красная капелла», однако, передала уже более 500 предательских сообщений в Москву.

* * *

Ильза Штёбе

Среди арестованных находилась также фрейлейн Ильза Штёбе из информационного отдела министерства иностранных дел. Хотя она, казалось, была достаточно изобличенной, она все еще упрямо молчала. На всякий случай в ее квартире на Виландштрассе 37 разместили для наблюдения женщину-секретаря из уголовной полиции, а из окна противоположного дома два чиновника Главного управления имперской безопасности попеременно наблюдали за входом.

Проходили дни, и ничего не происходило. Вдруг однажды в десять часов утра зазвенел дверной звонок. Молодой человек стоял перед квартирой Штёбе и неуверенно бормотал: — Я ищу одну старую знакомую.

Чиновница была в замешательстве. Она насторожилась только при словах «старая знакомая». В деле значилось, что Ильза Штёбе несла также псевдоним «Ди Альте», «старая, старуха». Но знал ли этот человек Ильзу Штёбе лично или нет?

Наудачу секретарь уголовной полиции поспешно ответила: — Вероятно, я — ваша старая знакомая.

Мужчина улыбнулся с облегчением и, не говоря ни слова, сунул ей в руку письмо. Не попрощавшись, он исчез, и прежде чем оба полицейских добежали до улицы, он скрылся.

В письме стояло сообщение: «Прибытие Кёстера, вероятно, 20 октября. Установить связь Кёстер — Шелиха». Шелиха — это имя пока еще им ни разу не попадалось.

Лихорадочно полицейские приступили к поискам и узнали, наконец, что речь могла идти только об одном человеке с фамилией «Шелиха»: советнике посольства I класса в информационном отделе министерства иностранных дел Рудольфе фон Шелиха. Быстрое наведение справок показало, что он в данный момент находился в командировке в Швейцарии.

Чиновники уголовной полиции были в ярости. Все же, на это раз они нанесли свой удар слишком рано. Аресты не были прикрыты достаточно плотно, и, по меньшей мере, эта рыбка ускользнула. Однако советник уголовной полиции Панцингер получил приказ ехать в Констанц и там подкарауливать Шелиха. Немецкие агенты в Швейцарии незаметно стали следить за советником посольства.

Секретарь уголовной полиции все еще ждала на Виландштрассе 37. На всякий случай у нее при себе был заряженный пистолет. 20 октября никто не пришел.

Рудольф фон Шелиха

Из Швейцарии агенты 24 октября сообщили: Шелиха готовится вернуться в Германию. Полицейские недоверчиво переглянулись.

В тот же самый день оба чиновника уголовной полиции из дома напротив Виландштрассе 37 заметили около пяти часов вечера мужчину в сером плаще, который вошел в дом с чемоданом. Осторожно они поспешили на улицу.

Снова зазвенел звонок в квартиру.

— Вы моя старая знакомая? — спросил незнакомец.

Чиновница, теперь гораздо увереннее, улыбнулась и спокойно ответила: — Я — старая.

Это и был упомянутый в перехваченном сообщении «Кёстер», и теперь он передал женщине чемодан, в котором находилась агентурная радиостанция.

Он коротко сказал: «Теперь я иду к папе Хюбнеру — завтра я хотел бы поговорить с Шелиха в кафе „Орел“ на Виттенбергплатц».

Секретарь уголовной полиции, у которой теперь перехватило горло, кивнула. Кёстер ушел.

Затем он был арестован 26 октября 1942 в кафе «Орел».

Им был Хайнц Кёнен, сын бывшего депутата от КПГ Вильгельма Кёнена. Он спрыгнул с парашютом с советского бомбардировщика и должен был доставить новые приказы — и деньги — для Рудольфа фон Шелиха.

Рудольф фон Шелиха не имел никакого понятия о том, что произошло в Берлине за время его командировки. Вследствие того, что Ильза Штёбе оказалась под арестом одновременно с первой группой, он не получил вестей об этом. Он был арестован советником уголовной полиции Панцингером в Констанце и сразу же признался. После его признания также Ильза прекратила все отрицать. «Папой Хюбнером» оказался пожилой мужчина с элегантной седой эспаньолкой, он действовал в качестве кассира «Красной капеллы».

* * *

Шеф охранной полиции и СД IV в своем заключительном отчете для имперского военного суда № A 2 B, 320/42g. Rs. 22 декабря 1942 года сообщал о следующих людях, частично из высших кругов общества, в том числе офицерах, которые вместе с коммунистическими интеллигентами и старыми коммунистами создали самый большой агентурный аппарат Красной армии и планомерно предавали большевистскому смертельному врагу все, что они могли предать, как об организаторах:

Доктор юридических наук и филологии Арвид Харнак, агентурный псевдоним «Арвид». Член партии, главный правительственный советник в имперском министерстве экономики, референт по вопросам приобретения валюты, позже по вопросам Америки, по главным вопросам, рассматривался как внештатный преподаватель факультета изучения иностранных государств, докладчик в Доме внешнеполитического обучения рейхсляйтера Розенберга.

Арвид Харнак с женой Милдред

Доктор философских наук Милдред Харнак, урожденная Фиш, американка, в 1931/32 лектор в университете Берлина, с 1936 преподавательница в народном университете Берлина, переводчица для немецких издательств, внештатный преподаватель иностранных языков факультета изучения иностранных государств в Берлине.

Харро Шульце-Бойзен, псевдоним «Коро» и «Георг». Обер-лейтенант в группе атташе имперского министерства авиации, руководитель семинара на факультете изучения иностранных государств в университете Берлина. Отец капитан второго ранга Шульце, сын тайного советника и штудиендиректора Георга Шульце, жена которого Ольга была сестрой гросс-адмирала А. фон Тирпица.

Шульце-Бойзен Либертас, урожденная Хаас-Хайе. Журналистка, затем киносценаристка в центре документальных фильмов в имперском министерстве пропаганды. Ее мать графиня Виктория Ойленбург снова носит свою девичью фамилию, она дочь князя Филиппа Ойленбурга.

Доктор философских наук Адам Кукхоф. Свободный писатель, автора книг

«Немец из Байенкура», «Строганы» и «Тиль Уленшпигель», режиссер Pragfilm AG, в прошлом им был снят документальный фильм «Позен, город в строительстве».

Адам Кукхоф

Маргарете (Грета) Кукхоф, урожденная Лорке, дипломированный экономист, продолжительная учеба в США. Переводчица расово-политического управления НСДАП. Перевела, среди прочего, по поручению Джеймса Морфи речи Геббельса и значительные части «Моей борьбы» Гитлера на английский язык.

Грета Кукхоф

Йоханнес Грауденц. Торговый представитель, прежде официант во Франции, Швейцарии и Англии, гид в Берлине, корреспондент United Press и New York Times в Берлине. Владелец фотопредприятия, промышленный представитель в Ирландии, Бельгии, Голландии и Франции и фирмы Electropol, Прага (изготовление изделий из легких сплавов).

Курт Шумахер, свободный скульптор, в 1923–1935 посещал институт изобразительных искусств, впоследствии стрелок ополченческого стрелкового батальона в Берлине.

Элизабет Шумахер, урожденная Хоэнэмзер, полукровка первой степени. Воспитана в лютеранской вере, посещение высшей школы для девочек в Мейнингене, школы прикладного искусства в Оффенбахе, дальнейшее профессиональное образование в объединенных государственных школах в Берлине, последнее место работы в имперском ведомстве охраны труда в Берлине. Отец — главный инженер на фирме АЭГ.

Ганс Коппи, токарь, прежде курьер, слуга, подсобный рабочий, получил среднее образование в школе-надстройке в Шарфенберге, посетитель вечерних курсов для чертежников Германского трудового фронта.

Графиня Эрика фон Брокдорфф, урожденная Шёнфельд, домработница, манекенщица, стенографистка, последнее место работы — временный работник в имперском ведомстве охраны труда.

Графиня Эрика фон Брокдорф

Ода Шоттмюллер, свободная танцовщица и скульптор, в 1924 получила аттестат зрелости.

Ода Шоттмюллер

Хорст Хайльман, студент на факультете изучения иностранных государств университета Берлина. Впоследствии оператор радиостанции в резервном батальоне связи, переводчик сообщений, как таковой откомандирует как дешифровщик для обработки английских, французских и русских радиограмм. С 1937 в Гитлерюгенде. В 1941 году стал членом НСДАП.

Альфред Тракси, вахмистр четвертого батальона связи в главном командовании сухопутных войск, в 1934–1936 на военной службе в бывшей чешской армии, посещение школы офицеров резерва в Пардубице, в 1937 получил звание младшего лейтенанта в чешской армии. В 1930 аттестат зрелости, в 1941 коммерческий служащий фирмы Concordia Spinnerei в Нешвице под Теченом и Georg Schicht AG в Ауссиге.

Вольфганг Хавеман, изучал право и национальную экономику, впоследствии судебный асессор в большом участковом суде Потсдама, с начала войны призван в военно-морской флот. Служил в управлении морскими операциями главного командования флота /у руководителя военно-морской службы разведки III, с 12. 8. 42 направлен в военно-морскую школу связи в ФленсбургМюрвике. Отец — профессор доктор Густав Хавеман, Берлин.

Герберт Гольнов, кандидат в чиновники имперской железной дороги, секретарь консульства в министерстве иностранных дел, учеба на факультете изучения иностранных государств, обер-лейтенант Люфтваффе, референт по воздушно-десантным войскам и парашютистам в отделении Абвера Верховного главнокомандования Вермахта.

Герберт Гольнов

Генрих Шеель, инспектор метеослужбы Люфтваффе при окружной комендатуре авиационной базы Рангсдорф. С 1935 учился в университете Берлина, изучал неофилологию — в 1940 году сдал государственный экзамен с отличием.

Эрвин Гертс, полковник Люфтваффе в имперском министерстве авиации, прежде автор для различных немецких газет, в 1935 в звании капитана переведен из частной профессии в Люфтваффе, 1938 обработчик в отделе Ic (разведотдел) у генерала Люфтваффе при главнокомандующем сухопутных войск. В 1939 ответственный исполнитель у инспектора летчиков-разведчиков, руководитель группы у шефа службы обучения и боевой подготовки Люфтваффе в имперском министерстве авиации.

Эрвин Гертс

Анна Краус, после бракосочетания венгерская гражданка, надомная работница и графолог; в 1935 она стала владелицей оптового магазина лаков и красок. До последнего времени работала предсказательницей.

Анна Краус

Марсель Меллианд, издатель и редактор Millan Textilberichte, ведущего немецкого специального журнала о текстильной промышленности. Руководитель производства на самой большой текстильной фабрике Билефельда. Директор большой текстильной фабрики в Романсхорне, Швейцария. Признанный первый немецкий специалист текстильной отрасли. Доклады перед органами власти и специалистами, частые научные командировки за границу.

Курт Шульце, псевдоним «Берг». Водитель, продавец, в 1916 году призван в военно-морской флот и прошел обучение на радиста, в момент ареста служащий имперской почты, водитель.

Лео Щрибчинский, фабрикант, совладелец предприятия военной промышленности Krone & Co., в Берлине (секретное производство), годовой доход 200 000 рейхсмарок. Посещение высшей торговой школы и университета Берлина.

Ганс Хеннигер, железнодорожник, в 1934 увольнение на основании § 4 закона о профессиональном чиновничестве, позже снова получил должность строительного архитектора на имперской железной дороге. С начала войны правительственный строительный инспектор при имперском министерстве авиации, отдел генераллюфтцойгмастера (генерал-инспектора, ответственного за все закупки, испытания и производство самолетов и авиационного вооружения — прим. перев.), там же референт по задачам планирования.

Филипп Шэфер, доктор философских наук, филолог, библиотекарь, впоследствии коммерческий служащий, женился на русской во время мировой войны.

Элли Лотте Шляйф, библиотечный инспектор, пожизненная чиновница в городе Берлине, центральная народная библиотека в Пренцлауэр Берг, Берлин.

Хельмут Химпель, зубной врач, изучал электротехнику в Технической высшей школе в Карлсруэ, затем изучал стоматологию во Фрайбурге и Мюнхене. Бурш (член студенческой корпорации — прим. перев.).

Мария Тервиль, стенографистка, полукровка первой степени. Отец доктор Иоганн Тервиль, последнее место работы — вице-президент верховного президиума в Штеттине, в 1934 году на основании закона о профессиональном чиновничестве отправлен в отставку.

Вальтер Хуземан, инструментальщик, сотрудник коммунистических газет в Берлине, «Berliner Morgen», «Berlin am Abend» и «Rote Fahne» («Красное знамя»). Редактор «Рабочей газеты» в Мангейме.

Карл Беренс, конструктор. Во время ареста солдат на Восточном фронте. В 1929 член СА. Вышел из СА после путча Штеннеса и перешел в «Черный фронт», позднее приверженец круга сопротивления вокруг Эрнста Никиша, после 1939 посещение берлинской вечерней гимназии.

Вальтер Кюхенмайстер, писатель и специалист по рекламным объявлениям, токарь по металлу, в 1917/18 матрос в Киле, в 1921/26 редактор.

Доктор медицинских наук Эльфрида Пауль, практикующий врач, в 1921/24 учительница, в 1924/28 руководительница городского детского дома в Гамбурге, затем изучение медицины в Гамбурге и Берлине. Младший ординатор в Институте гигиены Берлинского университета, врач-педиатр в Берлине, с 1936 собственная практика.

Доктор медицинских наук Джон Ритмайстер, невропатолог, изучал медицину в Марбурге, Киле, Гамбурге и Мюнхене. Ассистирующий врач в Цюрихе и Берне, в 1938 главный врач в клинике нервных болезней «Лесной дом» в Берлине. Руководитель поликлиники Немецкого института психологической психотерапии.

Гюнтер Вайзенборн, писатель и драматург в Театре Шиллера в Берлине. 13 семестров изучал философию и медицину в Кёльне и Бонне. Автор нескольких книг, в т. ч. «Девушка из Фанё» и «Фурия».

Гюнтер Вайзенборн

Хельмут Ролофф, изучал сначала право, затем музыку. Известный берлинский пианист, отец профессор истории Густав Ролофф, Берлин.

Адольф Гримме, прусский министр по делам образования и религии в отставке. Учился в Галле, Мюнхене и Геттингене. Заместитель директора полной средней школы, в 1925 советник по полным средним школам в провинциальной школьной коллегии Магдебурга, в 1927 министерский советник в Прусском министерстве по делам образования и религии, в 1929 вице-президент в провинциальной коллегии Берлина, с 1930 года до прихода НСДАП к власти социал-демократический министр по делам образования и религии при бывшем премьер-министре Брауне.

Адольф Гримме

Вильгельм Гуддорф, книготорговец, сын немецкого профессора в университете Гента Людвига Гуддорфа, учился в народной школе, в классической гимназии в Мейле, Голландия, в Лейденском университете, в университетах Мюнстера и Парижа, изучал восточные языки и филологию. 1928 сотрудник с постоянной оплатой газеты «Красное знамя» под псевдонимом Пауль Браун. В 1934 году арестован, три года тюрьмы, до 1939 в превентивном заключении, в 1940/41 помощник книготорговца фирмы Gsellius в Берлине.

Ева Бух, учеба в институте изучения иностранных государств в Берлине. С 1940 стипендия в размере 150 рейхсмарок ежемесячно, одновременно ассистентка в институте. Воспитание в католическом монастыре урсулинок.

Йоханнес (Джон) Зиг, родился в Америке, родители немцы, в 1912 возвращается в Германию, посещение семинара учителей в Дойч-Кроне, в 1923 снова выезд в Северную Америку, упаковщик, подсобный рабочий и автомеханик. В 1928 возвращение в Берлин. До прихода НСДАП к власти добровольный сотрудник в берлинской коммунистической газете «Rote Fahne». Подсобный рабочий на имперской железной дороге.

Ильза Штёбе, псевдоним «Альте» или «Альта». Редактор, до прихода НСДАП к власти работала в отделе пропаганды еврейского рекламного агентства Моссе, два года личный секретарь Теодора Вольфа, с 1936 зарубежная корреспондентка нескольких немецких и швейцарских газет в Варшаве, последнее место работы служащая в информационном отделе министерства иностранных дел.

Рудольф фон Шелиха, советник посольства I класса в информационном отделе министерства иностранных дел, офицер Первой мировой войны, изучение юриспруденции в Гейдельберге, атташе в министерстве иностранных дел в Гамбурге, Праге. В 1929 вице-консул, в 1932 секретарь посольства в Варшаве, в 1937 дипломатический советник I класса. С 1939 года в МИД.

Вильгельм Генрих Феллендорф, водитель. В 1933 эмиграция в Швецию, затем выезд в Советский Союз, принимает участие как офицер-танкист на стороне красных в испанской Гражданской войне. После начала войны посещение специальных школ парашютистов в Советском Союзе. В 1942 был сброшен с парашютом над Германией для агентурной работы.

Эрна Айфлер, стенографистка и клерк, в 1928 секретарь в русском торгпредстве в Берлине. 1931/33 штатная сотрудница аппарата ВВ (промышленный шпионаж — прим. перев.), подразделение химии. В 1933 эмиграция в Россию. В 1936/38 советский агент в Шанхае. В 1939 нелегальная коммунистическая партработница в Голландии. После начала войны прошла тщательную подготовку для использования в Германии в качестве агента-парашютистки.

Альберт Хёсслер, псевдонимы «Хельмут Вигнер», «Франц» и «Вальтер Штайн». Садовник. В 1933 через ЧСР, Голландию, Францию эмигрирует в Испанию. Участие в испанской Гражданской войне, вследствие ранения уехал через Париж в Советский Союз. Слесарь на Челябинском тракторном заводе, после тщательной подготовки заброшен в Германию в 1942 как агент-парашютист.

Альберт Хёсслер

Роберт Барт, псевдонимы «Вальтер Керстен» и «Бек». Наборщик. Перед приходом НСДАП к власти работал в берлинской коммунистической газете «Rote Fahne». Электрик, в 1939 призван в Вермахт. Ранение во время Западной кампании. Награжден Железным крестом II класса на Восточном фронте. В 1942 якобы русский плен, заброшен НКВД в Берлин как парашютист.

Генрих Кёнен, псевдонимы «Генрих Людвиг Кёстер», «Карл», инженер машиностроитель, Технический институт Берлина. В 1933 эмиграция через Данию и Швецию в Советский Союз. Инженер-испытатель в Москве в автотракторном институте. В 1940 получил гражданство Советского Союза. В 1941 подготовка в специальных школах парашютистов в Советском Союзе. В 1942 заброшен в Германию как агент-парашютист. Отец — депутат Рейхстага и депутат ландтага от компартии Вильгельм Кёнен.

В конце концов, общее количество арестованных, которые оказались под подозрением в активной деятельности в «Красной капелле», увеличилось до 146 человек. 86 из них были обвинены в государственной измене и измене родине в имперском военном суде. Много сот информаторов и помощников никогда не были пойманы.

Немецкая ветвь «Красной капеллы» была для осуществления своей деятельности организована в следующие группы:

Группа Коро

Ею руководил обер-лейтенант Харро Шульце-Бойзен, который, вероятно, уже в 1936 году пытался установить и установил контакты с советским посольством в Берлине. Он через посредника поставлял тогдашнему руководителю советской разведки в Берлине Александру Эрдбергу сведения о сражающемся в Испании Легионе «Кондор». Шульце-Бойзен был самым важным человеком «Красной капеллы» в Германии.

Его жена Либертас, псевдонимы «Вики» и «Либс», завербованная им для советской разведки, безусловно преданная своему мужу, стала его лучшей сотрудницей. Если Харро Шульце-Бойзен был душой «Красной капеллы» в Германии, то его жена Либертас была ее сердцем. Она была начальником штаба. Никто не заподозрил бы в этой очень красивой, очаровательной женщине такого опасного агента. Она была курьером, организовывала нелегальные встречи и твердо держала нити к агентам и группам информаторов в своих ухоженных руках.

К более узкой группе Коро еще принадлежали:

Полковник Эрвин Гертс, Ic в имперском министерстве авиации,

Обер-лейтенант Герберт Гольнов, отделение Абвера Верховного главнокомандования Вермахта, Лейтенант военно-морского флота Вольфганг Хавеман, военно-морская разведывательная служба III в командовании военно-морского флота, его псевдоним был «Итальянец»,

Торговый представитель Йоханнес Грауденц, псевдоним «Джон», Радист Хорст Хайльман, псевдоним «Ганс»,

Инспектор метеослужбы Люфтваффе Генрих Шеель, комендатура авиационной базы Берлин-Рангсдорф,

Фабрикант Лео Щрибчинский, строительный инспектор при министерстве авиации Ганс Герхард Хеннигер.

Наряду с ними действовало еще значительное количество посредников, в том числе:

Секретарь в имперском министерстве авиации Ханни Камински,

Художник по керамике Ян Бонтьес ван Беек, его дочь, студентка Катя, псевдоним «Като», Виктор Дубинский и его жена Ютта,

Журналист доктор Карл Хельферих, Журналист Арнольд Бауэр, Директор Тюстедт.

Из партийных коммунистов в группе Коро действовали:

скульптор Рутхильд Хане, а также Лиана Берковиц, Эрих Хайне, Вольфганг Тисс, Вильгельм Бёльтер и Клара Шаббель.

Лиана Берковиц

Также касса находилась в руках надежного коммуниста Эмиля Хюбнера, человека уже преклонного возраста, вся семья которого, прежде всего, дочь Фрида Везолек и ее муж Станислаус Везолек, была включена в «Красную капеллу».

Генеральный судья доктор Манфред Рёдер в своих, к сожалению, только кратких записях «Красная капелла» описывает роль семьи Хюбнер следующими словами:

«На северо-востоке Берлина жила семья Хюбнер. Глава семьи, старик, в то время уже восьмидесятилетний Эмиль Хюбнер, после продолжительного членства в СДПГ в 1919 году вступил в КПГ. Среди своих соседей этот старый пенсионер-инвалид считался довольно состоятельным, несколько чудаковатым мужчиной, который твердо правил в своем доме живущими вместе с ним детьми, дочерью Фридой и ее супругом Станислаусом Везолеком. Также этот его зять с его уже взрослыми сыновьями был членом КПГ с момента ее основания. В середине октября 1942 года эта семья была арестована, так как были обнаружены доказательства, что сюда неоднократно приходили русские агенты-парашюты и поддерживали связь с семьей. Обыск обнаружил целое состояние в золотой валюте, спрятанной и встроенной в ящиках для хранения угля, столах, одежных щетках — короче, во всем движимом имуществе хранились ценности. Помимо этого, были найдены предметы оснащения полностью укомплектованной мастерской для подделки паспортов. Сын и внук участвовали в этом деле, пожалуй, до начала войны, но с начала войны отец Хюбнер продолжил это „дело“ сам со своей дочерью и зятем. Долгие годы нелегальные курьеры КПГ заезжали к нему, дополняли у него документы, также получали новые документы, если старые документы больше не были достаточно „чистыми“ на случай полицейской проверки. Когда теперь после начала немецко-русской войны снова появились первые посетители из Москвы, Эмиль Хюбнер со своей семьей принимал их наилучшим образом. Здесь они прятали большие суммы в валюте, ибо наличие этих денег могло бы представлять опасность для их нелегальной работы, но они были уверены, что в случае необходимости они у отца Хюбнера, как в банке, всегда могли бы получить необходимые деньги. О том, чтобы он сам и его родные не были ущемлены, он также сам мог позаботиться. Если депонируемому счету из-за снятия денег медленно угрожало истощение, появлялись его дочь Фрида с ее супругом и давали понять агентам, что они больше не могут показываться здесь, так как об их работе и посещениях отца Хюбнера предположительно могло стать известно полиции. Таким образом, агенту не оставалось ничего другого, кроме как снова нырнуть в темноту нелегального положения и оставить кредит у отца Хюбнера».

Вспомогательными группами Коро были:

Группа Либс

Она находилась под руководством Либертас Шульце-Бойзен. Сотрудницами были:

Графиня Эрика фон Брокдорфф, Стенографистка Мария Тервиль, Журналистка Ильза Штёбе.

Группа Танцовщица

Ею руководила Ода Шоттмюллер, скульптор и танцовщица, Доктор Филипп Шэфер,

Библиотечный инспектор Элли Лотте Шляйф,

Анна Краус, графолог и предсказательница.

Деятельность последней была гротескной. Она использовала свою маскировку предсказательницы не только для приобретения информации, но и чтобы укреплять моральный дух различных сотрудников «Красной капеллы». В первую очередь полковник Гертс был очень склонен к оккультизму. Он просил Анну Краус о предсказаниях даже в служебных делах. Однако пророчества красной предсказательницы не исполнились. Она говорила полковнику Гертсу, что его путь пойдет резко вверх, и предсказывала Грауденцу, что в будущем он еще сыграет политическую роль. Она ничего не знала об их конце на виселице.

Группа Врач

Возглавлялась доктором медицинских наук Эльфридой Пауль. Сотрудниками были:

Доктор медицинских наук Джон Ритмайстер, Писатель Вальтер Кюхенмайстер.

Джон Ритмайстер

Группа Инженер

Возглавлялась инженером Паулем Шольцом. Сотрудниками были:

его жена Герта,

Директор Томфор, фирма «Loewe AG» («Лёве АГ»), которая разрабатывала и производила измерительные и радиопеленгаторные установки для Вермахта,

Инженер Ганс Хенкель, начальник отдела фирмы «Loewe AG», Инженер Карл Бёме, фирма «Telefunken»,

Главный инженер Ганс Куммеров, фирма «Auer-Werke».

Ганс Куммеров

Группа студентов

Возглавлялась Хорстом Хайльманом, студентом изучения иностранных государств.

Сотрудник:

Гюнтер Гуссов, студент изучения иностранных государств,

Вахмистр Альфред Тракси, шифровальный отдел в Верховном главнокомандовании Вермахта (OKW),

Хельмут Химпель, студент электротехники.

В наиболее тесном сотрудничестве с Коро работала Группа Арвид.

Ею руководил оберрегирунгсрат (старший правительственный советник) доктор юридических наук и философских наук Арвид Харнак.

Сотрудниками были:

Его жена доктор философских наук Милдред Харнак, Доктор философских наук Адам Кукхоф,

Его жена Грета Кукхоф, Эрнст Никиш, писатель,

Гюнтер Вайзенборн, писатель,

Доктор Адольф Гримме, бывший прусский министр по делам образования и религии,

Марсель Меллианд, издатель, Хельмут Ролофф, пианист, Карл Беренс, конструктор,

Ева Бух, университетская ассистентка, Розе Шлезингер, стенографистка,

и партийные коммунисты: Йоханнес Зиг и Вильгельм Гуддорф.

Йоханнес (Джон) Зиг

Незадолго до начала немецко-советской войны руководитель советской разведки в Берлине Александр Эрдберг сначала передал доктору Арвиду Харнаку 12 000 рейхсмарок, Кукхофу 1500 рейхсмарок и неисправную радиостанцию. Харнак заплатил Гримме 2000 рейхсмарок, Беренсу 5000 рейхсмарок, Щрибчинскому 3000 рейхсмарок и Розе Шлезингер 1000 рейхсмарок. Сам Харнак сохранил себе 1000 рейхсмарок.

То, что сотрудники «Красной капеллы» постоянно получали советские деньги, доказывали 8000 рейхсмарок, которые были при себе у советского агента Хайнца Кёнена, который 23 октября 1942 года был сброшен с парашютом близ Остероде. Эти деньги он должен был передать Шелиха. Шелиха возглавлял одну из самых интересных групп в составе «Красной капеллы», а именно

Группу Ариец.

Ею руководил советник посольства I класса Рудольф фон Шелиха. Его сотрудницей была Ильза Штёбе.

Из-за своей продолжительной задолженности в Варшаве, где он был дипломатическим советником тамошнего посольства Германии, попал в сети агента советской разведки Херрнштадта. Шелиха в то время принимал участие в Берлине в ежедневном совещании директоров в министерстве иностранных дел, где он занимал ключевую позицию. Он знал практически все о немецкой дипломатической деятельности.

Уже процитированный заключительный отчет шефа охранной полиции о

«Красной капелле» имперскому военному суду так сообщал о результатах полицейского расследования деятельности этого важного советского агента:

«28.8.1941 коротковолновая станция радиоперехвата в Праге перехватила закодированную радиограмму, которую удалось расшифровать в августе 1942, после того как арестованный в Брюсселе радист Иоганн Венцель выдал метод шифрования. В этой радиограмме московского агента Кента из Брюсселя просили посетить Ильзу Штёбе (псевдоним „Альте“) в Берлине-Шарлоттенбурге, Виландштрассе 37, и отдать ей распоряжение установить контакт с брюссельским агентурным центром. „Альте“ была названа в радиограмме важным агентом.

В 12.9.42 в ходе разгрома берлинской шпионской организации произошел арест этой Штёбе, которая была идентифицирована как Ильза Штёбе, проживающая в Берлине. После почти семинедельного отрицания Штёбе сделала признание, что она работала для разведывательной службы Советского Союза и постоянно за вознаграждение предоставляла информацию своему другу, еврею и бывшему журналисту берлинской газеты „Berliner Tageblatt“ Рудольфу Херрнштадту, в настоящее время пребывающему в Москве. Она постоянно занималась осквернением расы с Херрнштадтом и была полностью зависима от него. Работая с весны 1942 по июль 1942 в информационном отделе министерства иностранных дел в Берлине, Штёбе в соответствии с полученным через советское посольство в Берлине указанием установила связь с советником посольства I класса Рудольфа фон Шелиха и постоянно получала от него политическую информацию всякого рода, которую она передавала атташе посольства Советского Союза. Через советское посольство она передавала фон Шелиха инструкции от еврейского агента Москвы Херрнштадта, и выплатила фон Шелиха в феврале 1941 года 30 000 рейхсмарок за выполненную им работу. Фон Шелиха был арестован 29.10.1942 и уже сделал признание. Согласно этому признанию, он был завербован еще в 1937 году Херрнштадтом в Варшаве (фон Шелиха тогда провел там в общей сложности девять лет при посольстве Германии в Варшаве) для советской разведки, и в дальнейшем он постоянно передавал информацию о политических событиях немецкого посольства в Варшаве Херрнштадту за вознаграждение.

В феврале 1938 года через кредитный банк в Лионе ему были переведены 6500 долларов на банковский счет Julius Bär & Co. в Цюрихе с расчетным чеком Chase National Bank в Нью-Йорке. Это был гонорар за выполненную им разведывательную работу. Какой масштаб приобрела измена фон Шелиха, в настоящее время еще нельзя оценить. Проблемами, относительно которых он должен был по поручению Москвы занимать определенную позицию, были, например, немецко-польские отношения, результат обсуждений между польским министром иностранных дел и немецким послом в Варшаве; вступление европейских государств в Тройственный пакт и официальное отношение министерства иностранных дел к угрожающему английскому вторжению. Согласно результатам уже проведенного расследования, фон Шелиха мог получить за свои услуги агента около 50 000 рейхсмарок, благодаря которым он со своей семьей жил значительно лучше, чем позволяло его жалование».

Наряду с упомянутыми группами и людьми был еще ряд промежуточных связей с нелегальной КПГ и с кругами немецкого движения сопротивления, которые в значительной мере использовались в целях советского шпионажа.

В рамках немецкой секции «Красной капеллы» в качестве самых важных радистов действовали: как технический шеф групп радистов Ганс Коппи, его жена Хильда Коппи, Генрих Шеель, Вальтер Хуземан, Курт Шульце, Ганс Лаутеншлегер с женой Иной, Вильгельм Тевс, Фриц Тиль с женой Ханнелорой, Фриц Ремер, Герберт Андреас Рихтер, Макс Хюбнер, Хельмут Маркардт и Рихард Вайссенштайнер. Радиостанции и инструкции периодически поступали непосредственно из Москвы и передавались парашютистами, которые были высажены на территории Рейха.

Сколько всего парашютистов было сброшено для «Красной капеллы» в Германии, так никогда и не удалось определить. В общем и целом, было только известно, что более ста были выброшены с парашютом над немецкой территорией. Только небольшую часть их удалось поймать. Все парашютисты, хорошо обученные агенты из рядов эмиграции КПГ, были вооружены и защищались всеми средствами. Когда двух таких советских парашютистов попытались задержать близ Эрбаха в Оденвальде, они из своих автоматов убили нескольких полицейских, прежде чем сами были ликвидированы.

Самыми важными агентами-парашютистами были:

Альберт Хёсслер, псевдоним «Хельмут Вигнер», который называл себя также «Францем» и «Вальтером Штайном».

Роберт Барт, псевдонимы «Вальтер Керстен» и «Бек». Оба были сброшены на Восточном фронте и затем через Белосток, Варшаву и Позен приехали в Берлин.

Эрна Айфлер, псевдонимы «Герда Зоммер» и «Розита». Эта профессиональная коммунистка действовала как советский агент с 1936 по 1938 в Шанхае, в 1939 году действовала в Голландии как коммунистический функционер, затем была сброшена с парашютом над Германией.

Вильгельм Генрих Феллендорф, псевдонимы «Вилли Махвуров» и «Хельмут». В испанской Гражданской войне он был офицером-танкистом в Интернациональной бригаде.

* * *

Ойген Неспер был арестован в Штутгарте с полным комплектом радиооборудования.

Весь комплекс был передан на рассмотрение в имперский военный суд.

Процесс начался 15 декабря 1942 года в Литцензее. Основные подсудимые указали, чтобы они участвовали в деятельности «Красной капеллы» по причине ненависти к национал-социализму, и так как они были убеждены, что Германия могла существовать только в самой тесной связи с Советским Союзом и работать для большевистской Европы.

Имперский военный прокурор возразил подсудимому:

«Вы предали Германию в то самое время, когда она вела борьбу не на жизнь, а на смерть. Вы действовали из честолюбия и тщеславия, и вам для того, чтобы свергнуть правительство, не обязательно было приносить в жертву жизнь сотен тысяч немцев и вследствие этого принести скорбь в сердца еще миллионов. Наихудшее, однако, что вы сделали, состоит в том, что вы взяли за это сребреники врага, плату за предательство».

Имперский закон требовал от Верховного главнокомандования Вермахта юридической экспертизы о том, в какой степени действия подсудимых оказали воздействие в военном отношении.

Шеф Абвера адмирал Вильгельм Канарис предстал перед имперским военным судом и на соответствующий вопрос представителя имперской военной прокуратуры дал такое объяснение:

«Естественно, было бы тяжело помочь здесь с точными цифровыми данными. В особенности это касается материального ущерба. Согласно имеющимся у меня до сих пор результатам и документам, можно с уверенностью предположить, что измена „Красной капеллы“ потребовала 220–280 000 жертв».

* * *

Не все сотрудники «Красной капеллы» в полной мере понимали значение своих действий. Некоторые только по легкомыслию влипли во всю эту историю. Случай обер-лейтенанта Герберта Гольнова был особенно трагическим. Он в отделе Абвера верховного главнокомандования Вермахта как референт по воздушно-десантным войскам и парашютистам отвечал за немецкие акции саботажа на Востоке. Каким-то образом он познакомился с госпожой доктор Милдред Харнак и неоднократно получал от нее приглашения. Урожденная американка показывала несомненный интерес к обер-лейтенанту. Ее супруг, оберрегирунгсрат доктор Арвид Харнак, лишь мягко улыбался из-за этого «флирта» и, кажется, был так занят своей работой в имперском министерстве экономики, что едва ли находил время для жены. Он поощрял Гольнова проводить как можно больше времени со своей женой.

Гольнову очень нравилась вся благожелательная обстановка семьи Харак, и он очень хотел понравиться элегантной даме. Она хотела знать все о его жизни, и он рассказывал. Все же, в его жизни было не слишком много увлекательного. Наконец, легкомысленный обер-лейтенант обогащал свою беседу рассказами об авантюрных акциях тех дерзких, жаждущих свободы прибалтов, кавказцев и украинцев, которые отчаянно рисковали жизнью, чтобы уничтожить ненавистный большевизм. Однажды ночью снова был запланирован подрыв маленькой группой прибалтов и украинцев советской железной дороги в далеком советском тылу.

Гольнов увлекательно рассказывал об этом предприятии. Милдред Харнак все сильнее приближалась к нему. Она внимала его словам как очарованная. И пока она нежно прижималась к нему, обер-лейтенант Гольнов рассказал все, что знал.

Тут пришел «переработавшийся» супруг, и, естественно, любезная домашняя хозяйка должна была обсудить также с ним кое-что в соседней комнате. Но потом старший правительственный советник, к сожалению, должен был снова уйти: «Вы же понимаете, господин обер-лейтенант, служба есть служба. Если вам позволяет время, составьте моей жене компанию еще ненадолго».

Герберт Гольнов сиял.

Однако Харнак сразу известил Харро Шульце-Бойзена, и несколько позже Коппи отправил новую радиограмму. «От Коро Центру: Высадка агентов ночами с 3.11. до 7.11. на участок железной дороги Харьков — Урасов. 17 мужчин и 4 женщины. Старт: Лебедин. Тип самолета He-111».

Когда позже презирающие смерть спрыгнули в 2.40 ночи с высоты 900 метров, они прыгнули прямо к смерти. Внизу их уже ждали готовые к встрече красные палачи.

* * *

Во Франции службы Абвера, охранной полиции и СД тоже не теряли времени даром. Они нашли след Жильбера, «Большого шефа»; он вел в Севр на виллу и в еще один дом на Рю Форрюни, номер 6. Очень быстро удалось определить, что между обоими домами была телефонная связь. Полицейские в штатском теперь день и ночь следили за обоими зданиями, и один полицейский как-то раз заметил, что у приходящей прислуги, которая поддерживала виллу в порядке, из кармана выпал листок, а она этого не заметила. Листок, поднятый сотрудником службы безопасности, был рецептом на лекарства для лечения зубов, выписанным зубным врачом в центре Парижа. Его практика была поблизости от станции метро «Пирамиды».

После этого была установлена постоянная слежка и за кабинетом ничего не подозревающего зубного врача. И действительно Жильбер в пятницу этой недели появился у этого зубного врача для лечения. Как раз в тот момент, когда он сидел на зубоврачебном кресле, двое полицейских арестовали его, надели наручники и вывели. В приемной у доктора уже ждали еще двое полицейских, которые забрали Жильбера и сразу же незаметно отвезли на машине в участок. А врачу сказали, будто бы это был международный аферист, об аресте которого следует хранить самое строгое молчание.

Жильбер был настолько озадачен, что он сначала вовсе не понял по-настоящему, что с ним случилось. А потом было уже слишком поздно. Одновременно были арестованы сотрудники уже давно находящейся под наблюдением фирмы «Симекс», прежде всего, секретарь Жильбера Андре, которого на самом деле звали Франсуа Кац. Был также арестован Леон Гроссфогель, живший под именем Альфреда Корбена. В этой безнадежной ситуации Леопольд Треппер, он же Жильбер, смирился со своей участью и позволил себя «перевербовать». Теперь он работал уже на немцев. Немецкая охранная полиция обращалась с Жильбером доброжелательно, его разместили в хорошо охраняемой частной квартире, которая была полностью отрезана от внешнего мира, и в которой он и его сотрудники получали самое лучшее питание, алкоголь, табак и такой дефицитный в то время кофе в зернах.

Первой акцией Жильбера было то, что он заманил в ловушку главного советского агента Гарри, еврейского эмигранта из Франкфурта-на-Майне. Он попросил Гарри встретиться с ним на станции метро на Авеню де Сюффрен, и описал внешность Гарри сопровождающему немецкому чиновнику. Гарри действительно был арестован. После длительных допросов он сообщил, что его зовут Генрих (Анри) Сигизмунд Робинсон. У него в момент ареста были при себе несколько визитных карточек, зашифрованные пометки и записи, которые он больше не смог уничтожить ввиду внезапности ареста. На основании этого материала были найдены три нелегальные квартиры Гарри и в одной из них обнаружен сильно изношенный, ветхий портфель из воловьей кожи, который был очень тщательно спрятан. В результате компетентного исследования листков с записями и газет, которые находились в портфеле, был обнаружен ряд важных записей, а также сведений о связях этого агента. Когда портфель, наконец, был разрезан и исследован, в нем нашли также листы тонкой папиросной бумаги со следующими важными сообщениями и два развернутых заграничных паспорта.

Генрих (Генри или Анри) Робинсон, фотография сделана после его ареста Гестапо.

Теперь дело сдвинулось с места. Одним ударом «Красную капеллу» удалось ликвидировать во всей Южной Франции. Кент, он же Виктор Соколов, которого повсюду лихорадочно искали, называл себя теперь «Карло Сьерра» и с остатками своей группы уехал в Марсель-Тулон, откуда он продолжал работу. Он был задержан. Он не узнал о том, что и его подруга тоже попала в руки немцев. Группа Исидора Шпрингера была обезврежена в Лион — Сент-Этьен. Все радиостанции умолкли.

В то время как Жильбер и Гарри смирились со своей судьбой и работали теперь для немцев, Исидор Шпрингер на второй день своего ареста спрыгнул с пятого этажа тюрьмы Вермахта в Париже, когда его вели на допрос. Он умер мгновенно.

В самом Париже были задержаны Максим (на самом деле Василий — прим. перев.) Максимович и его сестра доктор медицинских наук Анна Максимович. Они работали как агенты для «Красной капеллы». Чтобы получать самую лучшую информацию, Максим Максимович завел роман с немолодой секретаршей немецкого генерального консула фрейлейн Хоффман-Шольц, обручился с ней и использовал эту ничего не подозревающую женщину, чтобы получать через нее информацию и заводить важные для советской разведки контакты.

Одновременно в сотрудничестве со службой радиоконтрразведки были ликвидированы группы передатчиков около Бордо в Шель (Париж-Восток), Л’Айле Роз (Париж-Юг), под Лиллем и близ Анси.

Случай с арестованным Виктором Соколовым, он же Кент, был трудным. Его немедленно отправили в Берлин, но Кент упрямо молчал. 3 ноября 1943 года он подписал лишь протокол со следующими строками: «Я советский офицер. Я не отрицаю, что работал против Германии, а именно там, где мне было приказано. Вы можете меня расстрелять».

На этом он остановился. Допрашивавшие чиновники, которые точно знали, что Кент наряду с Жильбером был самым важным человеком советской военной разведки в Европе, были в отчаянии. Они угрожали и давали обещания, но Кент только улыбался. Пять недель подряд. Состояние нервов у тех, кто допрашивал Кента, было гораздо хуже, чем у него самого.

Тогда белокурая красивая женщина Маргарет Барча, которая была арестована во Франции, и у которой от Кента родилась девочка, была также доставлена в Берлин. Кент надеялся, что Маргарет Барча была в безопасности в свободной Франции. Скорее случайно, чем намеренно они оба встретились, когда их вели на раздельные допросы.

Маргарет Барча

Кент, который понятия не имел, что Маргарет уже много недель была под немецким арестом, бросился к женщине и страстно ее целовал. Затем этот твердый мужчина расплакался и умоляюще просил комиссара, можно ли оставить эту женщину, которая не имела ни малейшего отношения к его работе, на свободе; он готов на все. У Кента случился настоящий нервный срыв.

Предложение было немедленно принято. В полной секретности Кент с женой и ребенком был доставлен в Веймар и размещен там в изолированном доме. С этого мгновения этот крупный агент Кремля работал на Германию.

Так как к тому времени уже удалось перевербовать важных агентов и радистов, со стороны Германии началась грандиозная игра. Теперь перевербованные советские агенты под контролем немцев отправляли радиограммы в Москву, и долгое время хитрая советская разведка принимала эту информацию за чистую монету.

На Литцензее между тем под попеременным председательством президентов сената доктора Крелля и доктора Шмаузера проходил гигантский процесс против групп «Красной капеллы». Судебными заседателями в генеральском звании были: доктор Эрнст и доктор Мантель; военными заседателями — адмирал Арпс, генерал Бертрам и генерал Муссхофф. Обвинение представлял генеральный судья доктор Рёдер.

Большинство подсудимых признали свою вину. Поэтому положение дел было ясным.

К смерти были приговорены: Харро Шульце-Бойзен, доктор Арвид Харнак, Рудольф фон Шелиха, доктор Адам Кукхоф, Коппи, Грауденц, Хайльман, Шульце, Шумахер, Гольнов, Гертс, Шэфер, Химпель, Хуземан, Кюхенмайстер, доктор Ритмайстер, Гуддорф, Феллендорф, Барт.

Из женщин были приговорены к смерти: Либертас Шульце-Бойзен, графиня Эрика фон Брокдорфф, Ильза Штёбе, доктор Милдред Харнак, Элизабет Шумахер, Ода Шоттмюллер, Анна Краус, Мария Тервиль, Эрна Айфлер, Клара Шаббель и Грета Кукхоф. Только у нее одной смертный приговор был смягчен и заменен десятью годами тюрьмы. Все остальные были казнены. В общем и целом, 41 подсудимый был казнен в связи с «Красной капеллой».

В случаях Ролоффа, Кёнена, Меллианда судебный процесс был прекращен. Альфред Тракси получил 3 года тюрьмы. Вольфганг Хавеман получил 11 месяцев тюрьмы и без лишения звания был в качестве наказания отправлен на фронт. Щрибчинский получил один год фронтовой службы на передовой (как штрафник — прим. перев.), Шляйф четыре года тюрьмы, доктор Эльфрида Пауль восемь лет тюрьмы, Вайзенборн три года тюрьмы, доктор Гримме три года тюрьмы, Ева Ритмайстер три года тюрьмы. Обвиненный Зиг совершил самоубийство в тюрьме.

Осужденные на смерть умирали спокойно, за исключением фон Шелиха. Только он падал перед палачами на колени и умолял о пощаде. Его пришлось силой тащить на виселицу.

Последними словами Харро Шульце-Бойзена были: «Я умираю как убежденный коммунист!»

В то время как ряд документов о «Красной капелле» пережили войну и крушение, сами приговоры были уничтожены в мае 1945 года при перевозке из Торгау на юг в Чехословакии.

В 1933 году Волльвебер бесследно исчез. Только в сентябре 1935 года он снова появился в Копенгагене, где он основывал фирму по импорту древесины Adolf Seelo & Co. совсем близко от ратуши. В Дании псевдонимом Волльвебера был именно Адольф Зеель. Под этой маскировкой он начал создавать свои опасные сети против Германии в Скандинавии. Самыми близкими его сотрудниками того периода были: его жена Рагнхильд, голландец Адриан Вей, датчанин Эрик Оге Йенсен, немец Рихард Кребс, норвежец доктор медицинских наук Воссен. Палачом в группе Волльвебера был Меериц-Лооринг. Он заботился о «дисциплине».

Все же, как бы мастерски Волльвебер ни занимался организацией, он не смог избежать контрударов. Когда эстонец Эйтерман хотел бросить организацию, он был убит Эриком Оге Йенсеном и Меериц-Лоорингом. Оба были арестованы и должны были из-за убийства предстать перед копенгагенским городским судом. В Берлине жена Волльвебера Рагнхильд попала в ловушку Гестапо и была приговорена к смерти. Но к таким «несчастным случаям на производстве» Волльвебер был готов и принимал их в расчет. «Смерть далеко не так плоха, она не причиняет боль», проповедовал он снова и снова своим товарищам.

Его искали во всех скандинавских полицейских участках. Но пока Эрнст Волльвебер оставался бесследно исчезнувшим.

Зато 25 июня 1938 года на японском пароходе «Кайсмару», который шел в Гамбург, взорвался разрывной заряд. 27 июня в шлюзе у Хольтенау пришла очередь немецкого судна «Верония», которое прибыло из Гётеборга. Адская машина сделала всю работу.

Также здесь преступников, как и в большинстве случаев, не удалось поймать. Это действительно было похоже на какую-то чертовщину. Над всеми судами, идущими в Германию, парила красная птица смерти. При этом все происходило, в принципе, совсем просто.

Товарищ Эрнст Волльвебер после 1933 года уехал, как ему было приказано, в скандинавские страны и организовал там с помощью руководимых им доверенных лиц т. н. Международный союз моряков и портовых рабочих (ISH), террористическую группу, заданием которой было насколько возможно мешать судоходству в Германию. Волльвебер вскоре в одной только Швеции сформировал четыре сильные группы: в Кируне, в Лулео, в Порьюсе и в Стокгольме. Его самыми важными товарищами были: норвежец Мартин Расмуссен-Хьелмен, норвежец-инвалид Франс Барлю Девольд Петтерсен, швед Эдвард Нюберг, швед Густав Сёдер и немцы Адольф Байер и Рольф Хагге, оба бывшие участники интербригады из Испании. Волльвебер вообще предпочиатл усиливать свою организацию «Бернхард» людьми из рядов бывшей Интернациональной бригады. Из ее рядов пришли шведы Гёста Андерсон, Харри Эрикссон, Эрик Лундаль, Карл Стаф и финн Эйнар Ристо. Наряду с ними на Волльвебера работало еще значительное количество дерзких женщин и мужчин.

Самым важным человеком в организации был ремонтник кранов Эдвард Нюберг в Кируне, изобретательный техник и одаренный богатым воображением любитель мастерить. Он изготавливал для Волльвебера адские машины и экспериментировал сначала с электрическим дистанционным взрывателем так называемой колокольной модели. Маленький, тонкий, вращающийся штифт будильника вызывает здесь электрический ток, который осуществляет взрыв. Так Нюберг делал ящички для диверсий на железной дороге. На каждом ящичке была кнопка, и когда проходящий поезд давил на нее, это мгновенно вызывало взрыв разрывного заряда. Наряду с этим он также строил адские машины типа «крысоловка» и изготавливал массу дистанционных взрывателей, а также вызывающих детонацию металлических трубок различного вида.

Эрнст Волльвебер, псевдонимом которого был «Антон», постоянно время от времени встречался с Эдвардом Нюбергом, чтобы поговорить с ним о реализации новых идей, иногда в Стокгольме, но также и в Осло.

Готовые адские машины затем забирали сменяющиеся курьеры.

Но не удовлетворяющийся этим усердный Нюберг также руководил группой, задачей которой было приобретение динамита. В августе 1937, в ноябре 1937 и в марте 1938 группа в Кируне три раза забиралась на территорию «KirunaLuossavaarabolaget», и при этом захватила и утащила оттуда более 300 фунтов динамита. В конце концов, Нюберг даже достал ключ и со своими соучастниками Виктором Сундбергом и Маркстрёмом совершенно спокойно выносил так много ящиков динамита из отдаленных складов, сколько требовалось.

Густав Сёдер как главный курьер забирал адские машины и отправлял их в различные порты.

Ужасный результат этой работы не был известен, как правило, даже полицейским службам. Только в списках пароходств все больше кораблей бесследно исчезали в открытом море. Примерно 70 из них идут на счет организации

«Бернхард». Последней жертвой этих коммунистических саботажников был немецкий войсковой транспорт «Марион», который с 4000 горными стрелками на борту 8 мая 1940 года за восемь минут утонул в ледяных водах фьордов. Товарищ Рихард Кребс по приказу Волльвебера тайком пронес на корабль бомбу.

Но шахтер Густав Сёдер 4 февраля 1939 года неожиданно явился в полицию в Лулео и сообщил, что принадлежит к тайной коммунистической организации саботажников. Полиция сначала не особо поверила ему, но, когда по его наводке было конфисковано 5,7 кг динамита в одной крестьянской усадьбе в окрестности, всем стало ясно, что Сёдер говорил правду. Мужчина сообщил, что он был завербован осенью 1938 неким норвежцем, который называл себя Нильсоном и позже он установил контакт с другим норвежцем. Этот норвежец называл себя Францем, и этот Франц вызвал его в Нарвик в отель «Нобель». С Нильсоном Сёдера свел руководитель коммунистической партии Норботтена Готтхильд Эгрен.

Эгрен на допросах в полиции заявил, что он ничего не знает.

Но норвежская государственная полиция на основании описания личности, сделанном Сёдером, немедленно прислала фотографии, и Сёдер сразу же узнал на них своих бывших товарищей. Нильсон был в действительности Мартином Расмуссен-Хьелменом, а Франца на самом деле звали Франс Барлю Девольд Петтерсен. 5 мая 1939 года полиция Осло сообщила шведам, что Расмуссен-Хьелмен в 1930–1935 годах был ведущим функционером Международного клуба моряков.

Сёдер далее показал, что ему сообщали, что деятельность организации состоит в том, чтобы в случае войны между Германией и Советским Союзом воспрепятствовать импорту шведской железной руды в Германию. Сначала его заданием было только тайно проносить пакеты и письма на борт различных судов. Но в случае войны, тем не менее, железнодорожные мосты, суда и вход в порт Лулео (Тьювхольмсунд) должны были быть взорваны. Сёдер уже получил приказ исследовать глубину Тьювхольмсунда, приобрести морскую карту с указаниями глубин, чтобы подготовить затопление загруженного рудой судна, вследствие чего этот пролив был бы незамедлительно заблокирован.

16 января 1940 года шведский государственный совет на своем заседании, в котором кроме министров Мёллера, Вестмана и Бергквиста приняли участие также государственный секретарь Таге Эрландер и начальник службы безопасности, занялся коммунистической угрозой Швеции. На основании документов шеф службы безопасности с согласия социального министра Густава Мёллера принял решение 5 февраля 1940 года провести домашний обыск у всех известных коммунистов.

Утром 10 февраля шведская полиция по всей стране внезапно ворвалась в коммунистические центры, задержав большое количество коммунистов еще в кровати. 45 мест проведения партийных собраний были досмотрены, и у 995 коммунистов были проведены домашние обыски. В Стокгольме и окрестности были арестованы 14 человек, и в Гётеборге два человека.

Директор шведской уголовной полиции Лундквист передал прессе нижеследующее коммюнике, которое также было опубликовано:

«В субботу в соответствии с положениями закона 1940 года об определенных принудительных средствах в случае войны или опасности войны был проведен домашний обыск в помещениях коммунистических партийных организаций и газет и у различных членов коммунистической партии. Результат расследования, предпринятого по всей стране, еще не известен полностью. Уголовной полиции Стокгольма удалось узнать, что коммунистическая партия в Швеции получала значительные денежные средства из России, относительно которых можно предположить, что они должны были использоваться с целью причинения ущерба Швеции. Результаты дознаний, которые до сих пор провела уголовная полиция, приводятся здесь кратко:

В начале 1934 года в Швеции была отобрана рабочая делегация, которую по инициативе друзей Советского Союза пригласили поехать в Москву, чтобы присутствовать там на первомайском праздновании. Однажды, вероятно, в конце апреля 1934 года, делегация из Стокгольма отправилась через Финляндию в Москву. После того, как делегация там присутствовала на праздновании Первого мая, делегаты разделились на две группы, из которых одна поехала в Крым, а другая в Одессу. Приблизительно 12 мая все делегаты снова вернулись в Москву. Там тогда же состоялось собрание фракции с делегатами, которые были коммунистами. Во время этого собрания, которым, вероятно, руководил представитель Коминтерна Сикстен фон Гегерфельт, присутствовали только два шведских делегата и один коммунист из Нарвика. После встречи фракции, шведских делегатов и норвежца попросили на следующий день явиться в Дом Коминтерна в Москве. Туда их сопроводил специально отобранный провожатый, который привел их в комнату в Доме Коминтерна.

Там их принял руководитель финских коммунистов и утвержденный Сталиным „глава народного правительства“ Отто Куусинен.

Куусинен во время этой встречи произнес речь и указал на то, что шведской коммунистической партии необходимо иметь своего представителя в муниципалитете Стокгольма, и что шведская коммунистическая партия получила указание попытаться ввести туда Свена Ларссон-Линдерота и Вальтера Андерссона в качестве уполномоченных. Для этого, однако, требовались деньги. Но так как и финская нелегальная коммунистическая партия тоже нуждалась в деньгах для своей деятельности, они должны были также взять их с собой в эту партию. Куусинен вытащил три черных шелковых пояса, о которых он сказал, что каждый из них содержит 7000 крон, из них половина в шведской и половина в финской валюте. Поэтому мужчины должны были раздеться и надеть на себя эти пояса, которые сзади закреплялись тремя пряжками и петлями. Им приказали не снимать пояса, пока они не приедут в Стокгольм. На следующий день они через Финляндию поехали в Стокгольм, куда они добрались 25 мая. После прибытия было определено, что они, вероятно, встретятся в помещении ячейки моряков в Стокгольме, Слюссплан, дом 5. Там они сняли пояса и отдали их госпоже Стилен. На основании этого, а также на основании результатов обысков домов, в субботу были арестованы десять человек, в том числе два иностранца. Из иностранцев один пребывал в Стокгольме нелегально, т. е., без предписанной обязательной регистрации, а другой занимался деятельностью, которую уголовная полиция еще должна расследовать более подробно.

Из арестованных главный редактор газеты „Ny Dag“ Густав Йоханссон и еще один человек были снова освобождены.

Обширный материал, который был конфискован и, судя по всему, имел большое значение для оценки распространения коммунизма и его целей в Швеции, еще не был проверен настолько подробно, чтобы на основании его на сегодняшний день можно было бы дать дальнейшие подробности».

Полицейская облава в Стокгольме привела к важному результату. У одного коммуниста в Энгбю был задержан некий норвежец, который не был зарегистрирован в полиции. Он утверждал сначала, что его зовут Оскар Перрссон. Позже он неохотно решился объяснить, что его зовут Фритьоф Йоханнесен. Он был арестован. После нескольких допросов он признал, что на самом деле его имя — Мартин Расмуссен-Хьелмен.

Расмуссен был предан суду, и 18 апреля 1940 года, ввиду того, что нельзя было доказать его вину в чем-то еще, он был осужден за подделку паспорта на 8 месяцев и 15 дней исправительных работ. После отбытия наказания

Расмуссен-Хьелмен потребовал, чтобы его отправили в Норвегию. Хотя Норвегия была уже оккупирована немцами, немецко-советский пакт все еще был в силе. Коммунистический агент полагал, что там ему нечего было опасаться.

20 января 1941 года шведы передали Расмуссен-Хьелмена в Корншё норвежской полиции, которая в Осло передала его немецким властям. Здесь ему устроили очную ставку с его товарищем Петтерсеном, который уже сделал полное признание. Оба были отправлены в Берлин и позже казнены.

Но также и Волльвебер попал в сети. Он во время немецкой оккупации Норвегии спокойно жил в Осло и вопреки смертельной опасности, которая витала над ним, продолжал постоянно заниматься своей конспиративной деятельностью. Он нелегально отправил несколько испытанных немецких коммунистов через границу в Швецию, чтобы усилить тамошнюю нелегальную организацию. Только в мае 1940 года он решил перенести штаб-квартиру из Осло в Стокгольм, и попытался со своей золовкой Гудрун Виик окольными путями перейти норвежско-шведскую границу.

Только на шведской земле близ маленькой железнодорожной станции Оттебольс в Вермланде он был 18 мая остановлен шведским военным патрулем. Волльвебер предъявил документы датского гражданина Ганса Коллера. Однако полиция быстро установила, что паспорт был подделан. Волльвебер, который не имел никакого понятия, как далеко шведская полиция уже продвинулась в своих расследованиях, наконец, спокойно признался, что его зовут Эрнст Волльвебер и был 17 июля 1940 года осужден участковым судом в Стокгольме за подделку паспорта к шести месяцам исправительных работ. Также теперь Волльвебер не разгадал игру шведских властей. Теперь немецкое дипломатическое представительство в Стокгольме обратилось с заявлением и попросило держать Волльвебера под арестом так долго, пока поступит ходатайство об его выдаче в Германию. На основании этого Волльвебер 20 января 1941 года согласно закону о выдаче преступников был объявлен арестованным.

Только теперь Эрнст Волльвебер понял, что стояло на карте. Он был поставлен перед выбором добровольно признаться в нескольких совершенных в Швеции преступлениях и понести за это наказание или молчать. В первом случае он должен был быть приговорен в Швеции и таким образом смог бы избежать выдачи в Германию, где ему точно угрожала бы смертная казнь. Поставленный перед этим решением, Волльвебер сдался.

В сообщении шведской комиссии об этом говорится:

«В начале апреля служба безопасности решила принять меры против тайной организации саботажа в стране. Для того чтобы скоординировать мероприятия шведских полицейских органов в связи с принятым решением о таких мероприятиях, 26 мая 1941 года в Стокгольме была проведена конференция с полицейскими органами, которых эти мероприятия касались. Датой принятия мер было определено 4 июня 1942. В упомянутый день и в последовавшие сразу после этого дни было задержано и подвергнуто допросам некоторое количество людей. Одновременно при этом был допрошен Волльвебер, который тогда все еще содержался под арестом в ожидании решения Его Королевского Величества о его выдаче. Волльвебер так постепенно признал, что он имел связь, в том числе, с Расмуссен-Хьелменом и некоторыми из других арестованных.

Так он сознался, что он просил одного из арестованных, чтобы тот достал динамит из ям в Кируне».

Так как теперь Волльвебер делал признания, шведской полиции относительно быстро удалось разоблачить всю организацию Волльвебера и его групп и арестовать большинство его сотрудников.

Многочисленные склады динамита, в том числе в лесу у больницы Ленгбро, были найдены и обезврежены. Волльвебер сказал, что приказы ему отдавал некий русский из СССР Максим Петрович, и Волльвебер утверждал, что он знает только этот его псевдоним.

Москва после неудачи организации «Бернхард» в Швеции еще долго не сдавалась. Следующим товарищем, который получил приказ уничтожать на шведской земле немецкие суда и немецкие железнодорожные составы, ехавшие транзитом через страну, был Якоб Либерзон, родившийся в декабре 1909 года во Франкфурте-на-Майне в семье Сары Либерзон и Самуэля Ромова.

Либерзон, который пользовался многочисленными псевдонимами, тоже был в Испании в Интернациональной бригаде и после первой международной конференции «Против войны и фашизма», на которой в 1933 году председательствовал уже смертельно больной Анри Барбюс, состоял на службе советской разведки.

В сентябре 1939 года Либерзон приехал в Швецию и в ресторане «Blä Fägeln» на Страндвеген познакомился с официанткой Эрикой Мёллер. Эта разведенная женщина понравилась Либерзону, и он установил с ней более близкие отношения. Либерзон представился женщине как швейцарский купец Джонни Гётцингер. Ему уже быстро удалось привлечь и Эрику Мёллер, неудачливую танцовщицу, к своему щекотливому заданию. Кроме того, она привела в образовывающуюся теперь группу еще и свою интимную подругу Гунхильд Аман.

Либерзон позаботился о том, что обе женщины устроились на работу на государственный завод боеприпасов в Карлсборге, пока он сам поехал через Хельсинки в Москву, чтобы доложить о сделанном. Впоследствии Эрика Мёллер снова и снова встречалась в Стокгольме с Либерзоном, и со временем им удалось привлечь к сотрудничеству группу шведских рабочих. Среди них были Карл Теодор Б., Ларс Эрик Х., Карл Альбин А., Свен Эйнар К. и Аке Ф.

Эрика Мёллер, которая использовала псевдоним «Макке», переселилась снова в Стокгольм, арендовала квартиру на улице Ренсгатан и маленький домик с садом близ Гриббюлунда.

Наконец, также Гунхильд Аман, которая получила псевдоним «Аке», оставила свою работу в Карлсборге и переселилась по поручению группы в Лулео, где она устроилась на работу в ресторане «Скандия». Ей было приказано постоянно наблюдать за портом. Когда она заболела, Эрика Мёллер спешно приехала из Стокгольма, она заботилась о ней, и еще она воспользовалась этой поездкой, чтобы купить ряд химикатов, особенно чилийскую селитру. Она забрала с собой Гунхильд Аман обратно в Стокгольм и устроила ее официанткой в «Östermalmskeller». Между тем Либерзон в домике в Гриббюлунде лихорадочно экспериментировал с чилийской селитрой, перекисью водорода, калийной селитрой, селитрой, сульфатом аммония, ацетоном и соляной кислотой. Он старался изобрести зажигательную бомбу с непревзойденным до сих пор тепловыделением и мину, которую нельзя было бы обнаружить с помощью магнитного миноискателя. Либерзон планировал закапывать в землю взрывчатое вещество без металлической оболочки, мину, кислота которой при нажатии давила на разрывной заряд и тем самым вызывала взрыв. Цель советских групп саботажников была одинаковой как для Эрнста Волльвебера, так и для Якоба Либерзона: уничтожение поставок железной руды в Германию и предотвращение немецкого железнодорожного транзита через Швецию для финского фронта.

Официально запломбированные немецкие грузовые поезда везли только продовольствие, лекарства и санитарный материал или войска. Никакой боевой техники и вооружения. 18 июля 1941 года в маленьком шведском городе Крюльбу более 20 товарных вагонов немецкого военного эшелона с грохотом взлетели в воздух.

Опустошительное воздействие этого устроенного коммунистами взрыва доказало шведской общественности, что немцы не придерживались дословного текста договора. Вместе с декларированными овощными консервами повсюду на всей территории взрыва неопровержимо лежали выгоревшие обломки противотанковых гранатометов «панцерфауст», боеприпасов и пулеметов.

Либерзон хотел двигаться дальше. Он послал Эрику Мёллер с Ларсом Эриком Х. на железнодорожный узел в Бреке. Все же, до диверсии не дошло, хотя оба дни и ночи напролет в маленькой палатке подкарауливали немецкий транспортный поезд. Вместо этого Либерзон 17 августа 1941 года отдал товарищу работнику экспресса Аке Ф. приказ незамедлительно взорвать железнодорожную линию. «А что, если при этом меня кто-то вдруг захватит врасплох?» — неуверенно спросил Аке Ф.

Либерзон холодно ответил: «Тогда используй нож! Ты должен вырваться любой ценой».

Когда товарищ Аке Ф. столкнулся в таком виде с суровой коммунистической действительностью, у него душа ушла в пятки, и он притворился, будто бы полиция на короткое время задержала его из-за ошибочного подозрения в краже велосипеда.

Эрика Мёллер пренебрежительно улыбалась, когда Аке Ф. пришел с такой отговоркой. «Ты не один, есть глаза, которых ты не знаешь, и которые все же внимательно следят за тобой». Она предупредила его, чтобы он куда-нибудь незаметно не улизнул. Организация могущественна. У нее найдутся средства, чтобы отомстить.

Это было уже слишком для товарища Аке Ф. Он во весь дух побежал в полицию и в качестве доказательства его авантюрной истории принес две велосипедные сумки с динамитом и материалами для саботажа.

Якоб Либерзон был арестован 2 сентября 1941 года на стокгольмской площади Ярлаплан. В портфеле он нес с собой взрывчатку и данные для радиостанции. Также Эрика Мёллер и все другие члены организации, которых удалось поймать, были теперь задержаны. В домике близ Гриббюлунда наряду с многочисленными запасами взрывчатых веществ и химикалиями был также изъят закопанный под цветочной грядкой тайный радиопередатчик. Между перилами лестницы и стеной в верхней прихожей полиция нашла ключ к используемому коду. Он начинался: cxb 462 330.

Уже очень долго шведская служба радиоконтрразведки перехватывала сигналы нелегальной станции cxb, которая нерегулярно осуществляла передачи на 46-метровой волне в 23.30 ч. В последний раз это было 19 июля 1941 года, в день удачной диверсии в Крюльбу. С тех пор позывной cxb замолчал, и Либерзон предусмотрительно закопал радиоприемник.

Якоб Либерзон отрицал все. Он заявил, что он швед, и предъявил документы на имя Гёста Виктора Форсгрена. Шведская полиция легко разоблачила фальшивку. Тогда Либерзон сказал, что он прибалт Фриц Николай Ром. Все же, благодаря отпечаткам пальцев он, наконец, был разоблачен.

Он, как оказалось, также был плохим проигравшим и никудышным кавалером. Эрика Мёллер, которая была арестована в беременном состоянии, назвала его отцом своего ребенка.

Но Либерзон цинично заметил: «Я понятия не имею, с кем госпожа Мёллер могла иметь интимные отношения».

Якоб Либерзон был осужден в Стокгольме на 8 лет исправительных работ, Эрика Мёллер на три года исправительных работ, Гунхильд Аман на 9 месяцев исправительных работ.

Карл Теодор Б. получил 3 года, Ларс Эрик Х. 2 года, другие отделались сроками от 9 до 10 месяцев. Также Аке Ф. пришлось отсидеть 9 месяцев.

Мастер Волльвебер оказался в лучшей ситуации, чем его успешный ученик Либерзон. После отбытия Воллбвебером относительно короткого заключения в Швеции Германия попыталась получить его в свои руки, что не удалось, однако, так как Эрнст Волльвебер был лишен гражданства в Германской империи. Советский посол Коллонтай потребовала от шведов выдать товарища Волльвебера в Советский Союз за «растрату 25 000 рублей профсоюзных средств». После длительного сопротивления и колебаний социальный министр Швеции Мёллер согласился, наконец, с этим маневром.

В Москве Эрнста Волльвебера встретили с ликованием. Еще много щекотливых заданий ждали его. Операция «Бернхард», в конечном счете, увенчалось полным успехом.

На основании инцидента в Крюльбу Швеция заблокировала немецкое снабжение для финского фронта. Действия Волльвебера и Либерзона принесли Красной армии исключительную пользу.

Пер Меурлинг пишет, что Иммануэль Бирнбаум рассказал шведской полиции следующее:

«Он — старый социал-демократический главный редактор, который покинул Рейх при Гитлере, не только по политическим, но и по расовым причинам: он полуеврей. Перед Второй мировой войной он проживал в Польше, где он и его семья зарабатывали на жизнь, сотрудничая с несколькими европейскими газетами и журналами. Он работал также как экономический эксперт в польском отделении Шведского спичечного общества, из-за чего он был хорошо знаком с видными шведами в Польше. Когда в августе 1939 года был подписан немецко-советский пакт, он понял, что дело плохо, и быстро покинул Польшу. Он с семьей сбежал от войны и ее бедствий в Латвию, где поселился неподалеку от Риги. Здесь Бирнбаум обычно бывал летом, чтобы отдохнуть.

Из Латвии он уехал в Финляндию, но страх перед войной погнал его в октябре 1939 году оттуда дальше в Швецию, где он остановился в Стокгольме. Здесь в один прекрасный день Бирнбаума посетил незнакомый ему человек, который представился как господин Харман. В действительности это был активно работающий в лиге Рикмана англичанин Эрнест Джон Биггс, но Бирнбаум об этом не знал, пока его личность не удалось установить с помощью полиции. Господину Харману было поручено установить контакт с Бирнбаумом через одного эмигранта в Лондоне, бывшего редактора газеты „Oberschlesischer Kurier“ Йоханнеса К. Майера.

Лига Рикмана хотела, чтобы Бирнбаум принял участие в нелегальной пропаганде против Германии, которую они как раз собирались организовать. Но после того как Харман-Биггс начал игру, сам Рикман взял работу на себя. Он посетил Бирнбаума и попросил его оценить пропагандистский материал, который они подготовили.

Бирнбаум утверждал на допросах в полиции и во время судебного процесса, что он назвал тексты листовок плохими. По его мнению, они не годились для того, чтобы влиять на немецкое общественное мнение. Но Рикман спорил с этим, вероятно, с полным основанием. Бирнбаум не дистанцировался от пропагандистского материала.

Листовки Рикмана были прорезинены на обратной стороне, чтобы их в Германии можно было легко клеить на фонарные столбы, доски объявлений и т. п.

Причина того, что здесь следовало бы скорее поверить Рикману относительно оценки Бирнбаумом листовок в разговоре с ним, состоит в том, что Бирнбаум, как доказано, работал на немецкую контрразведку, следовательно, он был совсем не заинтересован в том, чтобы оттолкнуть от себя англичанина своим слишком резким неприятием. Бирнбаум действительно работал на немцев. При этом он руководствовался, как он сам утверждал, вовсе не симпатиями к гитлеровскому режиму, от которого он дистанцировался, а своим общим патриотизмом как немецкого соотечественника.

Бирнбаум сообщил, что в ноябре 1939 года его посетил немец по имени Вольфганг Хорст, который сказал ему, что он представляет Берлинское газетное информационное бюро, предприятие, на которое работал также и Бирнбаум. Во время посещения оперного бара Вольфганг Хорст завербовал Бирнбаума для немецкой контрразведки и позже передал ему вечное перо и бутылку с невидимыми чернилами».

Иммануэль Бирнбаум в письме мне от 25 февраля 1963 года оспаривал это описание событий Пером Меурлингом и писал там, среди прочего: «Но корректировать Меурлинга я никогда не считал необходимым, так как его и без того почти единодушно отвергают в Швеции. Мое участие в разоблачении аферы Рикмана — это объективный факт, но я пришел к этому скорее по воле случая, без каких-то больших усилий с моей стороны».

22 февраля 1946 Бирнбаум опубликовал в стокгольмской газете «Aftonbladet» свою версию событий со следующими словами:

«Полицейские досье по моему делу 1940 года дают частично превратно истолковывающую картину. Тогда я был вынужден как раз скрывать антинацистский характер информационного бюро, в котором адресат моего письма был редактором, а именно из-за его и его друзей очень заметного положения в Берлине. Адресат и все его сотрудники находились в оппозиции к Гитлеру, и целью письма было способствовать контакту между этим кругом и английской пропагандой, для которой Рикман тогда работал в Стокгольме. Формулировка и маскировка письма должны были защитить адресата от подозрений немецких властей. О том, что в Швеции была почтовая цензура, я вообще не знал.

Когда я был освобожден в 1941 году, я предоставил материал о моем деле одному доверенному лицу немецких эмигрантов в Делегации немецких профсоюзов в Нью-Йорке. Эта делегация исследовала вопрос по поручению американских властей, допрашивала других найденных за границей контактных лиц той же берлинской редакции, проверяла прочие доказательства и пришла к выводу, что с меня нужно снять все обвинения в каких-либо намерениях способствовать интересам Третьего Рейха.

Этот результат был позже подтвержден тем, что немецкие власти в 1942 году арестовали всех находящихся в их досягаемости сотрудников упомянутой редакции, среди них также адресата моего письма без какой-либо связи с моим случаем. По немецким данным, он умер в полицейской тюрьме, в то время как несколько других были повешены, как редактор Штубе и советник посольства Шелиха».

В этой таинственной афере с письмами отражается вся запутанность той эпохи.

Во всяком случае, Иммануэль Бирнбаум 15 мая 1940 года был приговорен судом в Стокгольме к восьми месяцам тюрьмы за недозволенную передачу информации.

13 апреля был арестован Бирнбаум.

19 апреля были задержаны мистер Альфред Фредерик Рикман и Эльза Йоханссон. Сразу после этого та же судьба постигла мистера Бигга. 23 апреля был арестован Арно Бериш.

Альфред Фредерик Рикман, фотографии сделаны после его ареста шведской полицией.

Вместе с тем была разоблачена первая группа агентов британской Секретной службы на шведской земле во время Второй мировой войны. Ее члены в июне 1940 года предстали перед пятой палатой суда ратуши в Стокгольме. Рикман получил 8 лет, Биггс 5 лет, Эльза Йоханссон и Арно Бериш получили по 3 года и 6 месяцев принудительного труда. Их усилия помешать поставкам немецкой руды в Германию окончились неудачей.

«С началом войны положение эмигрантов стало особенно трагическим. Тот, кто сам не испытал этого, едва ли может понять, что это значит — пережить войну против собственного народа во вражеской стране, посреди недоверчивого, полного ненависти, отравленного окружения. На одной стороне была диктатура Гитлера, которую многие эмигранты отвергли из своего самого внутреннего убеждения, устранение которой представлялось бы им благом для немецкой родины. На другой стороне было объявление войны, которая должна была принести нашему народу неисчислимые беды. Страна, куда мы приехали, ожидала от нас активного участия в войне — в войне против нашего народа и родины, хотя, наверное, в самой глубине души она презирала тех, кто слишком открыто демонстрировал свою готовность к этому. (Кстати, в Америке еще и сегодня призывают в армию любого эмигранта в призывном возрасте, даже если он до этого еще не получил американское гражданство. Тот, кто отказывается, теряет право на предоставление прав гражданства и в случае конфликта должен ожидать всяческих каверз!) Для чехов, поляков, страны которых были оккупированы, такое решение не могло быть тяжелым. Но для нас, немцев? Ведь становилось все яснее, что война была направлена не против Гитлера, а против немецкого народа. Интернирование антинацистских эмигрантов в Англии было последним доказательством этого. Одна женщина, еврейка, перешедшая в христианство, которая нашла убежище в Англии с двумя сестрами, из которых одна сошла с ума от ужасов интернирования и до сих пор осталась безумной, писала мне: „В Германии мы евреи, а в Англии немцы“. Могли ли мы при этих обстоятельствах нести ответственность перед Богом и нашим народом за продолжение борьбы против Гитлера и его режима?

Лично от меня — пожалуй, из-за моего возраста и из-за того, что я священник — никогда не требовали принять активное участие в войне в какой-либо форме. Я не отказался бы исполнять службу как самаритянин. Но любую другую военную повинность я отверг бы, невзирая на личные последствия. Я нахожу аморальным даже просто требовать каких-то военных повинностей у иностранца. Служба с оружием в руках против собственного народа, выдача военных секретов, саботаж, антинемецкая пропаганда представлялись мне изменой, и сами союзники тоже рассматривали это как измену, если речь шла об их соотечественниках на службе военного противника.

Я был убежден, что каждый, кто соглашался на действия против своего народа, окончательно отрезал бы себе путь домой на родину, при любом исходе войны. Так, конечно, обстояло бы дело в Англии и Америке. Кто мог бы ожидать, что содействие немцев антинемецкой пропаганде, их помощь военному поражению собственного отечества, и тем самым — исполнению плана Моргентау, суду Линча в Нюрнберге и т. д., будет вознаграждена наивысшими ответственными должностями, политическими учреждениями и почестями, синекурами, доходными местами и звучными титулами? Случай „Отто Йона“ — который является, все же, только одним из многих — уже говорит о многом. Я могу лишь повторить: в Англии и Америке это было бы невозможно, особенно после такого катастрофического поражения. Мадам де Сталь однажды сказала: „Немцы так сильно мечтают о силе характера, она им так нравится, они понимают ее теоретически, но на практике она у них часто отсутствует“».

К сожалению, не все эмигранты заняли такую образцовую позицию как этот священник, противник национал-социализма, но национально сознательный немец. Социал-демократ Ганс Фредерик, который как политически преследуемый национал-социалистическим режимом, должен был долгие годы провести в концлагерях и тюрьмах, в своей книге «Кандидаты» так писал на эту тему:

«Жизнь в эмиграции была чрезвычайно трудна. Политический эмигрант большей частью не мог получить постоянную работу. Он только редко получал разрешение на трудоустройство и обычно должен был жить за счет политической поддержки. То, что шанс выстроить себе здесь новую обеспеченную жизнь с помощью работы по профессии, вне политической активности, был очень незначителен, известно. Кроме того, интерес политических беженцев часто состоял вовсе не в том, чтобы зарабатывать себе на жизнь за границей, работая по своей профессии, а как раз только в желании принимать активное участие в политике. У этих эмигрантов судьба их жизни была, собственно, уже предопределена. Они принадлежали, во всяком случае, к ядру активистов».

Левые партии, SAP, ISK и Neu Beginnen, составляют, пожалуй, самый большой контингент активистов, которые принимали активное участие в ведении войны против Германии. Ведущие функционеры в преобладающем большинстве активно служили в разведке союзников, радиослужбе или в войсках.

Вилли Айхлер, руководящий член ISK и член правления «Союза», эмигрировал в 1933 году в Париж, издавал там газеты «Sozialistische Warte» и «Reinhardbriefe» до 1939 года. При вступлении немецких войск он убежал в Лондон. Также там он работал в сфере публицистики. Он был сотрудником Биби-си в Лондоне и делал «Передачи для немецких рабочих». Вилли Айхлер считался еще и в остальном активным сотрудником английских властей. Но он был одним из первых, кто вернулся из эмиграции. В 1945 году он уже принимал оживленное участие в восстановлении СДПГ в Рейнланде. Он еще сегодня считается главным теоретиком СДПГ.

Вилли Айхлер

Эрвин Шёттле эмигрировал в 1933 году в Швейцарию, а оттуда в Лондон. В эмиграции он вошел в группу Neu Beginnen («Новое начало», марксистская антинацистская группировка, одно время называвшаяся также «Ленинистской организацией» — прим. перев.) и был ведущей фигурой в «Немецком отделе Би-би-си, Лондон» в 1941–1946 годах. В 1946 Шёттле вернулся в Германию и сразу был избран председателем земельной парторганизации СДПГ в БаденВюртемберге. С 1949 года он — депутат Бундестага, и с 1957 — заместитель председателя фракции.

Эрвин Шёттле

Генрих Хайне эмигрировал в 1933 году в Прагу, работал там при правлении СДПГ в изгнании, и с 1938 года стал членом правления партии в Париже. Он исполнял эти обязанности также с 1940 года в Лондоне. Он работал на «Солдатской радиостанции Густав Зигфрид І» и на руководящей должности в

«Political Intelligence Department — PID» («Управление политической разведки») курировал работавших там немецких сотрудников. В 1945 году он вернулся в Германию, стал в 1946 постоянным членом временного правления партии и руководил журналистикой и пропагандой СДПГ до 1958 года.

Вальдемар фон Кнёринген эмигрировал в 1933 году в Австрию, затем в Чехословакию, оттуда со временем перебрался в Швейцарию и во Францию и, наконец, в Англию. Там он был ведущим сотрудником в «Немецких передачах Би-би-си». Он организовывал «Передачи немецких военнопленных». C этой целью он ездил в Северную Африку, чтобы допрашивать военнопленных и отбирать подходящих людей для своих передач. Особенно любопытно здесь также то, что Вальдемар фон Кнёринген был тогдашним первооткрывателем барона фон Гуттенберга, который тоже с большой охотой предоставил себя в распоряжение для этих «Передач военнопленных». Когда однажды в Тутцинге журналисты спросили его об «этих годах», он с ухмылкой ответил: «Чего вы хотите от меня? У меня в то время был один очень привлекательный шеф». Вальдемар фон Кнёринген работал также на «Радиостанции европейской революции», которая была организована парламентарием от лейбористов Ричардом Кроссманом по поручению Форин офиса. Он также принадлежал к группе Neu Beginnen. Но когда в 1943 году на конференции в Касабланке военной целью союзников была названа безоговорочная капитуляция Германии, Кнёринген ушел из пропаганды. Вальдемар фон Кнёринген принадлежит, пожалуй, к совсем небольшому количеству тех немецких эмигрантов, которые изза своих убеждений отказались участвовать в негативно-подрывной пропаганде. Затем он еще до 1946 года был учителем в школе военнопленных в

Уилтон-Парк и в 1946 вернулся в Германию. В 1947 году он был выбран председателем социал-демократической партии в Баварии, и с тех пор он каждый год переизбирается на эту должность.

Вальдемар фон Кнёринген

Те эмигранты, которые работали на Би-би-си, в большинстве случаев подчинялись Сефтону Делмеру, который во время войны был руководителем британской организации по подпольной пропаганде. Сефтону Делмеру были подотчетны самые различные солдатские радиостанции. Самыми известными из них были солдатские радиостанции «Густав Зигфрид I» и «Кале». Какие тенденции должны были представлять эти радиостанции, сам Сефтор Делмер объяснял предельно четко:

«Чтобы получить пригодный для слушателей материал для подрывных радиостанций, мы анализировали сообщения агентов, читали захваченные солдатские письма, подслушивали военнопленных в их читальных залах с помощью микрофонов, которые были спрятаны в чернильницах или настольных лампах. Все немецкие газеты, от „Völkischer Beobachter“ до самой маленькой спортивной газеты, курьер ежедневно доставлял на безымянную усадьбу, в которой я вблизи от Лондона устроил свою штаб-квартиру!»

Делмер оценивал весь материал для этих подрывных передач. То, что социалистические партии с их внутренней информацией, а также с сообщениями курьеров были настоящей золотой жилой для этих передач, никто не сможет оспаривать.

Сефтон Делмер у микрофона

Кроме так называемых радиодикторов и духовных носителей этой программы психологической войны были также эмигранты, которые своим писательским творчеством поставляли подходящий материал для разложения немецкого фронта и немецкого тыла. Одним из таких людей был Фриц Эберхард, прежде Хельмут фон Раушенплат. Он в 1938 году эмигрировал в Англию и был членом правления немецких профсоюзов в Лондоне. Он стал очень влиятельным лицом благодаря своим публикациям. Опубликованная в 1939 году под именем Хельмута фон Раушенплата брошюра «How to conquer Hitler» («Как победить Гитлера») еще в 1953 году поставила его в самое затруднительное положение. Фриц Эберхард был известен также под именами Фриц Веркман, Фриц Кампф и Ганс Шнайдер.

Как Эберхард своими публикациями часто мог создавать замешательство даже в самых активных кругах своего собственного народа, так подобным же образом воздействовали и сочинения Ганса Кале. В его брошюре «They plotted against Hitler» («Они готовили заговор против Гитлера») говорится: «… Собственно, каждый беженец из Германии исполняет свой долг в военной работе, в обороне страны или в армии. Однако мы, немцы, чувствуем в себе обязательство сделать нечто большее, чем наш долг. У нас есть жгучее желание немедленно отправиться на фронт, говорить как немцы с солдатами в траншеях напротив позиций союзников и обратиться к немецкому народу. … Здесь речь больше не идет о деле пропаганды. Мы хотели бы помочь извне, на фронте, по радио, организовать восстание внутри Германии. Это было бы самым прекрасным выражением благодарности, которую мы можем принести народу и правительству Англии».

Совершенно другим типом среди эмигрантов был Герберт Кридеман. Он после предшествовавшей нелегальной деятельности в 1933 году эмигрировал в Прагу. Тем не менее, у него очень скоро возникли осложнения с правлением

партии, и он в 1936 году переехал в Голландию. В 1941 году в ходе всеобщих арестов эмигрантов он все еще должен был верить в это, хотя в кругах эмиграции ожидали, что его оставят в покое. Приблизительно так оценивался тогда политический эмигрант Герберт Кридеман. Вокруг Кридемана плелась целая сеть слухов, которые не были опровергнуты до сегодняшнего дня и поэтому также не утихли.

Венцель Якш эмигрировал в 1938 году в Англию и принимал участие в эмигрантском чехословацком правительстве Бенеша. Он расстался с Бенешем только тогда, когда тот включил в свою послевоенную программу выселение судетских немцев. В Лондоне Якш до 1948 года издавал газету

«Sozialdemokrat», орган судетско-немецких социал-демократов. Венцель Якш тесно сотрудничал с английскими властями и призывал эмигрантов добровольно вступать в ряды английской армии. Венцель Якш был также одним из тех эмигрантов, которые не только полностью выступали за использование военной силы против Германии, но он также лишь в 1949 году смог решиться вернуться в Германию. Все же он сразу завоевал доверие СДПГ, с 1953 года Якш является депутатом Бундестага и занимает значительные ответственные посты в партийной жизни и в союзах изгнанных.

Венцель Якш

Начавшаяся война со своей жестокой реальностью затронула судьбу десятков тысяч эмигрантов. Перед французскими и английскими призывными пунктами в начале войны стояло огромное количество немецких социалистов и антинацистов, которые добровольно шли в армию на войну против Германии.

Мемуары известных эмигрантов описывают это время так:

«Когда разразилась война, более 8000 эмигрантов в одной только Англии поспешили на призывные пункты. Они сражались в самом нерадостном роде

войск, в инженерных войсках, и с честью исполняли свои обязанности. Во Франции на призывные участки добровольно пришли десятки тысяч человек, и генерал де Голль позже подтвердил: „Если бы все французы дрались так же, как легионеры и иностранные добровольцы, у Франции было бы совсем другое положение“.

Сотни интеллектуальных эмигрантов образовали ядро психологической войны, и официальные руководители социалистических партий, если они не несли активную службу на фронте войны, внесли партийной информацией свой вклад в то, чтобы поддержать решенное тотальное военное уничтожение Германии».

Уже упомянутый Денис Сефтон Делмер, многолетний сотрудник британской разведки, отдел MI-5, наконец, по поручению Секретной службы взял на себя ведение «черной» пропаганды против Германии. Его пропаганда называлась черной, потому что в Великобритании ее никто не признавал официально и не прикрывал ее в моральном отношении. Такая пропаганда могла лгать и обманывать, сколько душе угодно.

Приказ Сефтона Делмера, как он сам признается, звучал так: расколоть Германию.

Он спешно оставил свою должность в газете «Daily Express» и начал новую работу у мистера Леонарда Ингрэмса из SOE (Special Operations Executive, Управление специальных операций), который отвечал за «организацию сопротивления и актов саботажа, убийств и подобных действий».

У назначения Делмера было две причины. В Лондоне начали сомневаться в том, что теория мистера Линдемана, а именно, что с помощью уничтожения немецких жилых кварталов можно сломить боевой дух немецкого народа, действительно привела бы к успеху. Кроме того, «Немецкая служба» Би-би-си не оказала воздействия. Эмигранты, которые с этой радиостанции обращались к немецкому народу, уже слишком долго отсутствовали в Германии и больше не имели настоящего контакта с эмоциональной жизнью своего собственного народа. Здесь требовалась быстрая помощь. То, чего не добились бомбы и эмигранты, должны были сделать умный и ловкий Делмер и его группа: сбить немцев с толку, лишить их уверенности и ослабить их боеготовность и волю к борьбе.

Еще до Делмера уже было две попытки организовать «черные» радиостанции: радиостанция «Черного фронта» Отто Штрассера, которой занимался Рудольф Формис в 1934 году из гостиницы в Захоржи в Чехословакии, и радиостанция коммуниста Вилли Мюнценберга, которая осенью 1939 года работала в Париже под названием «Немецкая радиостанция свободы». Настоящего успеха обе радиостанции не добились, так как они открыто выступали как враги национал-социалистического режима, ругали Гитлера, руководителей государства и партии, и призывали к свержению правительства.

На Формиса в ночь на 23 января 1935 года напала группа «Феме» (тайного судилища) и застрелила. А Мюнценберга в 1940 году в Париже ограбил и убил один из его товарищей-эмигрантов.

* * *

Теперь хитрый Сефтон Делмер придумал прием, до которого не додумались ни Черный фронт, ни социалисты и коммунисты, ни органы психологической войны союзников: пропаганда разложения под суперпатриотической маскировкой. Он немедленно набросал в общих чертах свою концепцию, которую он представил Леонарду Ингрэмсу:

«Мы должны от имени его наивысших патриотических идеалов обратиться к этому „внутреннему мерзавцу в каждом немце“, говорил я, „мы должны дать ему патриотическое оправдание, чтобы он мог делать то, что он охотно сделал бы из чистого инстинкта самосохранения или эгоистичного интереса. Мы должны говорить с ним о его фюрере, его отечестве и всех этих вещах и одновременно внушать его мозгу какие-то факты, которые побуждают его, чтобы он думал и, по возможности, также действовал таким способом, который должен представлять угрозу военным усилиям Гитлера“».

23 мая 1941 года Делмер начал из поселка Эспли-Гайз в Бедфордшире передачи якобы немецкой солдатской радиостанции «Густав Зигфрид I». Лживые сообщения, беспочвенные подозрения и бесстыдная ложь, украшенные солдатскими маршами и национал-социалистическими боевыми песнями, обрамляемыми фразами о выдержке и стойкости, теперь в скрытой форме трещали в эфире. У всех этих историй вообще не было никакой реальной основы. Делмер сам беспечно признается: «В течение первых недель, после того, как мы начали работу „Густава Зигфрида I“, мы должны были выдумывать все рассказы, которыми „Шеф“ украшал свои обращения».

Однако со временем Делмер стал получать свою информацию от Секретной службы, от британской военной авиации, которая после каждого налета привозила фотографии, на которых были видны разрушения немецких городов. Армия Великобритании присылала захваченные документы Вермахта, у мертвых немецких солдат забирались солдатские книжки и частные письма, всю почту военнопленных, отправляемую в Англию, просматривали в поисках применимой информации, и даже партизаны различных стран посылали сообщения, которые успешно «использовались» Сефтоном Делмером.

6 июня 1941 года Делмер на конференции в замке Бедфорд, в которой принимали участие десятки офицеров, ученых, публицистов и политиков — в том числе лорд Ванситтарт, Валентайн Уильямс, Леонард Ингрэмс, Рекс Липер, Хью Гейтскелл, узнал, что премьер-министр военного времени Уинстон Черчилль уже за несколько месяцев знал о запланированном немецком нападении на Советский Союз.

Уинстон Черчилль знал об этом с марта 1941 года, и главный комитет британской разведки, Joint Intelligence Committee, предполагал 22 июня 1941 как день немецкого нападения.

Британское правительство на несколько месяцев раньше узнало о том, что было известно только наивысшим немецким служебным инстанциям как самая большая государственная тайна, но совершенно не было известно немецкой армии и народу. Только самый высокий по рангу немецкий офицер мог выдать эти сведения британцам. До сих пор он не был разоблачен с уверенностью.

Сефтон Делмер сразу же после начала Восточного похода принялся восхвалять Гитлера за его антибольшевистскую борьбу и требовать немедленной чистки на родине.

Передачи радиостанции «Густав Зигфрид I» после начала рокового Восточного похода были хвалебной песнью Адольфу Гитлеру. Разжигать противоречия, раскалывать народ все глубже — это было почти ощутимой целью для этой работы, и она была достигнута. Однако достигнута она была на совсем другом уровне.

Только теперь с размахом началась самая дьявольская и самая преступная игра пропаганды, которая когда-либо была в истории. Сефтон Делмер сообщает в своих мемуарах, какой подход применялся при этом: «Вся наша ложь должна быть тщательно продуманной ложью!»

И поистине эта мошенническая ложь была очень тщательно продумана. Только такой незаурядный человек как Делмер мог выдумывать такую ложь во всей ее лживой подлости. Делмер избавляет нас от необходимости описывать эту ужасную игру с живыми и мертвыми. Он своими словами описывает ряд примеров, из которых мы здесь хотим привести только несколько.

«„В то время как наши смелые солдаты в России вынуждены замерзать до смерти, потому что продажные партийные бюрократы, которые хотят только получать жирную прибыль, намеренно задержали своевременную поставку зимней одежды, эти получившие освобождение от воинской службы партийные свиньи живут припеваючи и сидят в удобных тепленьких местечках, вдали от любых опасностей и лишений“.

Только партию можно было порицать; Вермахт же состоял из приличных людей, славных немцев и истинных патриотов.

Я выбрал партийных функционеров основной целью наших атак, так как, по моему мнению, эти фанатичные и решительно готовые на все последователи Гитлера выполняли удивительно эффективную работу и как неутомимо двигающая сила стояли за волей немецкого народа к войне. Кроме того, на меня произвело сильное впечатление то, как Геббельс и его пропагандисты всех уровней смогли побуждать немецкий народ ко все большим усилиям и все более тяжелым жертвам. Если бы мы смогли представить этих людей в глазах немецкой общественности как продажный привилегированный слой, который требовал всего от обычного человека, но сам не приносил никаких жертв, мы смогли бы, вероятно, нанести смертельный удар по одной из жизненных артерий боевого духа немецкого народа».

Такие сообщения фабриковались постоянно. В Шлезвиг-Гольштейне, объявил «Шеф», жены высокопоставленных национал-социалистических функционеров скупили всё в текстильных магазинах, так как они якобы узнали, что изза потребностей войск в России текстильные запасы Германии скоро закончатся. Последствием стал штурм магазинов. Так неоднократно, и порой успешно, нарушалось экономическое снабжение.

Основная задача, однако, оставалась:

«С каждой передачей слушателям снова и снова вбивали в голову какую-то новую легенду: Вермахт против партии, Вермахт против СС, Вермахт против Гестапо… Эта легенда стала нашим фундаментом, умственной основой почти всех наших черных предприятий».

Ну, такие методы еще могли бы, вероятно, найти свое моральное оправдание в реалиях тотальной войны.

Но Сефтон Делмер пошел еще дальше:

«Когда мы узнали, что во время „террористических авианалетов“ на Гамбург пострадавшие от бомбежки семьи эвакуировались в восточные области, такие как Польша, Словакия и Русиния (Закарпатье и Западная Украина — прим. перев.), мы сообщали об эпидемиях тифа и холеры, которые якобы бушевали на этих территориях. Похожие сообщения мы приводили о „детских лагерях в сельской местности“. (Имеются в виду лагеря в сельской местности, куда отправляли детей из городов — до войны для отдыха, во время войны — для эвакуации из разбомбленных или находящихся под угрозой бомбежки городов. — прим. перев.). Само собой разумеется, мы выбирали для этого не краткую и деловую форму официального сообщения, а определенные опосредованные описания, как, например, следующее:

„Имперский руководитель Союза врачей доктор Конти поздравил офицеров санитарно-медицинской службы в детских лагерях в Вартегау с бескорыстной преданностью, с которой они боролись с эпидемий дифтерии среди доверенных их попечительству детей. Он высказал им свое признание за то, что им удалось, вопреки досадному недостатку медикаментов, уменьшить смертность в среднем до 60 случаев в неделю“.

Мы никогда не отказывались от попыток поддерживать среди наших слушателей из Вермахта обеспокоенность судьбой их семей на родине. Мы даже будили в них серьезные опасения, что эти злые партийные бюрократы могли бы, вероятно, сделать с их женами, если им самим теперь не повезет, и они лишатся жизни в борьбе за фюрера и отечество».

Не только с такими радиопередачами работал Сефтон Делмер с его группой, но и с листовками, с нелегальными газетами и сфабрикованными письмами. Вся бессовестность этого человека и его сотрудников отражается в следующем признании этого изобретателя самого дьявольского обмана в военной пропаганде союзников:

«К нашему счастью у немецких администраторов этих военных госпиталей была привычка посылать местным партийным органам в Германии незашифрованные радиограммы, в которых они просили сообщить родственникам умерших солдат сообщение об их смерти. Эти послания перехватывались и представлялись мне. И они давали нам всю необходимую информацию: имя солдата, адрес его родных и название военного госпиталя.

И тогда мы сочинили волнующее письмо, которое было написано немецким шрифтом на листе с „шапкой“ соответствующего военного госпиталя. Это письмо якобы было написано медицинской сестрой или товарищем умершего, который передал его кому-то другому, кто ехал в отпуск в Германию. Автор письма объяснял в нем, что он — или она — до самого конца оставался рядом с покойным и хотел бы теперь отправить его родным несколько слов утешения.

В трогательных выражениях „друг“ затем сообщал о верности умирающего солдата фюреру, о его непоколебимой вере в окончательную победу и передавал свое последнее приветствие его родным. И затем, почти между прочим, он (или она) упоминал о часах с бриллиантами, о золотом кресте или о какомто другом ценном предмете, который мертвый солдат хотел привезти своим близким в подарок. „Часы переслали господину ортсгруппенляйтеру (руководителю местной парторганизации НСДАП — прим. перев.)“, далее следовало соответствующее имя, „чтобы он смог вручить их вам лично или через кого-то из его заместителей“.

Когда проходило определенное время, и мы могли предполагать, что письмо пришло к родственникам и возымело свое действие, солдатская радиостанция принималась за дело. В возмущенном обращении, которое зачитывал Зепп Обермайер или кто-то другой из наших дикторов немецкой службы, мы ругали „жалкого мародера, который не постыдился обокрасть человека, пожертвовавшего жизнью ради отечества. И, само собой разумеется, мы цитировали еще другие имена и случаи как примеры подобного „преступления““.

„В других случаях мы применяли ту же самую технику, чтобы сообщать родственникам мертвых солдат, что они, мол, умерли не от ранений, а от „шприца смерти“. Национал-социалистический врач в военном госпитале, так объясняла наша вымышленная медсестра, якобы пришел к мнению, что этот раненый больше не станет боеспособным до окончания войны. Поэтому врач захотел освободить кровать для другого солдата, у которого были лучшие виды на скорое выздоровление“.

На письма родственников, которые находили у погибших, мы отвечали немедленно:

„Глубокоуважаемая госпожа…“, печатал один из наших немцев на немецкой пишущей машинке. „Пожалуйста, не ищите Мартина. Он жив и здоров, и с несколькими товарищами находится в безопасности в нейтральной стране, и хорошо там зарабатывает. Когда эта ужасная война, которую развязал Гитлер, закончится, он либо возвратится к вам, либо вызовет вас к себе. Он просит меня, чтобы я передал самые сердечные приветы вам, Эрне, и маленькому Мартину, и надеется, что у вас всех все хорошо. Пожалуйста, не рассказывайте никому об этом письме“. Подписью был нарисованный красными чернилами круг. Письмо было отправлено на почте в Германии.

По моему расчету родители никогда не смогли бы сопротивляться искушению сообщить хорошую весть о спасении своего сына как минимум одному близкому другу. И таким образом известие об успешном дезертирстве немецких солдат в нейтральные страны распространилось бы и, как я надеялся, поощрило бы все больше немцев последовать этому примеру».

* * *

Также, наконец, мы узнаем здесь правду о поддельном письме Мёльдерса:

«Полковник Мёльдерс, один из самых известных боевых летчиков Люфтваффе, был в последние дни 1941 года сбит немецкой зенитной пушкой поблизости от Бреслау. Это почти наверняка был несчастный случай. Но когда мы, благодаря одному попавшему в плен офицеру Люфтваффе, узнали коечто о более детальных обстоятельствах этой смерти, мы, само собой разумеется, не стали придерживаться этой версии. Вернер Мёльдерс, так рассказал нам этот офицер, был благочестивым католиком. И он начал открыто критиковать враждебно настроенный к христианству национал-социалистический режим, когда после английского воздушного налета на Мюнстер национал-социалисты настояли на том, чтобы конфисковать тамошний монастырь и выселить монахинь, среди которых находилась также сестра Мёльдерса. СД, служба безопасности Гиммлера, как раз начала расследование „изменнических происков“ Мёльдерса, когда того сбили над аэродромом Бреслау. Он хотел там приземлиться.

Вернер Мёльдерс

Естественно, эта загадочная смерть одного из самых популярных героев Третьего Рейха дала повод повсюду в Германии для многочисленных споров и дискуссий, и я твердо решил использовать этот инцидент всеми находящимися в распоряжении у меня средствами. С радиостанции „Густав Зигфрид I“

„Шеф“ обратился с пламенной речью, в которой он обвинял большевистских мерзавцев Гиммлера» в том, что они трусливо убили этот светлый образец немецкой мужественности.

Затем я приказал составить якобы написанное Мёльдерсом письмо, в котором он высказывал волнующие его и его товарищей сомнения, могут ли они сражаться за атеиста Гитлера. Это письмо было задумано как вещественное доказательство для начатой радио «Густав Зигфрид I» кампании. Все же, в этом случае написанное слово должно было вызвать более сильное эхо, чем передача «Шефа».

Адресатом якобы написанного Мёльдерсом письма мы выбрали католического настоятеля собора Штеттина, с которым, как намекало первое предложение письма, Мёльдерс с некоторого времени переписывался. Содержание «письма Мёльдерса», как его скоро стали называть во всей Германии, было пораженческим.

Мёльдерс, полный скорби, сообщал священнику, как все больше его товарищей должны были погибнуть смертью летчика. И письмо было бунтарским. Бунтарским против партии, представителей которой Мёльдерс называл не «нацистами», а «безбожниками». Он ставил настоятеля собора в известность о том, что все больше его товарищей в Люфтваффе отворачивались от «безбожников» и обращались к религии.

«Нет ничего более прекрасного для человека, чем, когда он успешно с трудом прошел через это болото лжи, клеветы и несправедливости и нашел свой путь к знанию, к свету и к истинной вере». Из письма следовало, что Мёльдерс знал, что «безбожники преследуют его, и что его дни могут быть сочтены».

«Если в мой последний час ни один священник не сможет помочь мне», так заканчивалось это письмо, «я покину эту землю в сознании, что я найду милостивого судью в Боге. Пишите мне побыстрее снова, мой дорогой отцовский друг, и молитесь за вашего Вернера Мёльдерса».

Вся эта мошенническая ложь украшалась, чтобы передачи добились популярности в широких массах, порнографическими непристойностями и анекдотами.

* * *

В Швейцарии в 1960 году был опубликован роман Михаэля Мора под названием «Солдатское радио Кале», которое, как известно, также было одним из созданий Делмера. В аннотации книги сказано: «Этот роман основывается на фактических данных». Без сомнения, автор или его источники информации сотрудничали с Делмером.

Мор изображает работу этих людей Делмера с захватывающей реальностью:

«„Это текст вашей первой передачи, которую вы будете вести сегодня вечером“, сказал он. „Прочитайте его, пожалуйста, тщательно, чтобы вы видели, как делаются подобные вещи. Ведь в будущем вы должны будете писать тексты для ваших передач, естественно, по возможности самостоятельно“.

Петра быстро просмотрела текст.

„Добрый вечер, дорогие слушательницы, говорит Ингеборг“, прочла она. „Вы теперь будете регулярно слышать мой голос на этой волне.

Сегодня вечером я могу сообщить госпоже Маргарете Фельбер на Дюренер штрассе в Дюссельдорфе особенно радостную новость. Она уже давно не получала никаких вестей от своего мужа на фронте и, конечно, она очень сильно волнуется за него.

Дорогая госпожа Фельбер, ваш муж жив. Он был ранен, но не пугайтесь. Вы даже не поверите, как хорошо ему в резервном военном госпитале 573!

Медицинская сестра Мария очень трогательно заботится о нем. Днем и ночью она угадывает каждое его желание по глазам. Его товарищи уже испытывают большую ревность; так как красивая, черноволосая сестра Мария прежде обычно равномерно распределяла свое расположение среди всех наших так сильно страдающих солдат. Но теперь она сидит только рядом с вашим мужем, дорогая госпожа Фельбер, держит его горячую от жара руку и даже взяла на себя ночную смену у его кровати.

Я думаю, что все жены дома даже не представляют себе, насколько наши сестры в военных госпиталях заботятся обо всем, действительно обо всем, чтобы помочь их раненым мужьям…“

Петра наморщила лоб.

— Не очень-то хорошее сообщение для госпожи Фельбер в Дюссельдорфе, — сказала она толстяку. — Эта сестра Мария немка?

— Откуда мне это знать? — цинично ответил толстяк. — Да и это ведь абсолютно второстепенно. Важна одна только цель. До сих пор жены радовались, если их муж получал отпуск с выездом на родину. Теперь они должны будут ломать голову над тем, не подцепил ли тоже их старик какую-нибудь красивую медсестру. Хорошая идея, разве нет?

— А эта история вообще правдива? — спросила Петра недоверчиво. Толстяк громко рассмеялся. — Ну, вы и наивны, моя дорогая! — воскликнул он. — В таких историях важно не то, правдивы ли они, а то, сработают ли они. А эта история сработает, вы можете в это поверить. Она даже частично соответствует истине. Госпожа Фельбер действительно существует и живет в Дюссельдорфе. Мы взяли ее имя из телефонного справочника.

— И откуда вы знаете, что ее муж лежит в госпитале, и у него есть какая-то связь с этой сестрой Марией?

— Но кто же утверждал, что я это знаю? Это могло бы быть так, и этого мне достаточно.

Петра возмущенно вскочила. — И вы вовсе не думаете об этой бедной женщине? Представьте себе на минутку, что она должна почувствовать, если она услышит это сообщение. Вероятно, она до сих пор жила в самом счастливом браке… Теперь все это рухнет, только из-за того, что вам нужна какая-то грязная история для вашей передачи. Да вы же ничуть не лучше Геббельса!

Толстяк довольно ухмылялся. — Это комплимент, который я могу оценить, — невозмутимо сказал он. — Или вы не слышали поговорку, что клин клином вышибают?

Петра бросила ему сообщение на письменный стол. — Вот и вышибайте сами!

— закричала она. — Я не хочу иметь ничего общего с этой грязью. С угрожающим видом толстяк встал перед нею.

— Вам, надеюсь, известно, что у вас теперь есть только лишь две возможности,

— резко произнес он. — Вы узнали слишком много, чтобы я мог позволить вам так просто уйти. Либо вы работаете на меня — либо вы будете арестованы.

Петра Никодемус медленно повернулась. Изображение толстяка расплывалась в пелене слез перед ее глазами.

Она перешла к врагу, чтобы быть ближе к единственному мужчине, которого она любила. Она рисковала своей жизнью, чтобы достичь этой цели.

Теперь, однако, ей становилось все яснее, что ее вытащили только для того, чтобы она исполняла грязную работу для англичан».

Наверное, могли быть и такие люди, которые по причине дьявольских стечений обстоятельств попали внутрь этой машины Сефтона Делмера, как это было описано здесь Михаэлем Мором. Но большинство из трехсот сотрудников, которые исполняли грязную работу в кампании лжи Делмера, делали это не по причине какого-либо принуждения. Они вызвались на эту работу добровольно.

Журнал «Der Spiegel» в номере 44 от 31 октября 1962 года, в котором он рецензирует мемуары Делмера, поразительно сдержан в том, что касается этих

300 сотрудников Делмера. Он называет лишь Отто Йона (псевдоним Оскар Юрген), Вольфганга Ганса Эдлер цу Путлица (псевдоним мистер Потс). Последний в 1945 году сразу перешел к Ульбрихту.

* * *

На примере этих обоих видно, детьми какого духа были сотрудники Сефтона Делмера. Когда Отто Йон 20 июля 1954 года снова перебежал с одной стороны на другую и приехал в Восточный Берлин, журнал «Der Stern» в номере 32 от 8 августа 1954 года опубликовал серию разоблачительных статей под заголовком «Ну, приходи уже, братишка!».

В этой серии британский полковник Даниэль Шапиро, который наряду с Сефтоном Делмером некоторое время был куратором и оперативным офицером Отто Йона во время Второй мировой войны в Лондоне, пишет о своем бывшем протеже, и сообщает, среди прочего:

«Сначала он представился мне как Оскар Юрген. Это имя мне совсем ничего не говорило. Пустая беседа ни о чем довольно долго проходила медленно и скучно. Только когда этот господин Оскар Юрген начал без какой-либо связи говорить о Пенемюнде, я насторожился.

Подполковник М. утвердительно кивал. Но я все еще не понимал. Я просто не был готов к тому, что буду вдруг сидеть напротив человека, который выдал нам Пенемюнде с его таинственной лабораторией для „чудесного оружия“ (ракет V-2 — прим. перев.). Все-таки это было большое дело, во всяком случае, самый большой до тех пор успех нашей разведки. Я очень точно вспомнил. Сообщение происходило из Берлина, из хорошо информированных кругов Люфтваффе. Оно пришло к нам через Испанию, после чего Королевские ВВС (RAF) послали сначала самолеты-разведчики типа „Москито“ в Пенемюнде и вскоре после этого направили туда 600 бомбардировщиков. И теперь тот самый человек, которому мы должны были быть обязаны всем этим, сидел с плохо окрашенными волосами в моем офисе. В искреннем восторге я вскочил и пожал ему руку. Тут он засмеялся надо мной, беспечно и простодушно, почти как артист, который благодарит за аплодисменты.

Отто Йон

Таким было начало моего знакомства с доктором Отто Йоном, который получил у нас псевдоним Оскар Юрген. В течение следующих недель он оставался под моим попечительством. Я поселил его в Найтсбридже в одном из наших так называемых „надежных домов“ (конспиративные жилища под охраной — прим. перев.). Такова была инструкция, и даже в случае Отто Йона нельзя было сделать исключение при всем признании его заслуг. Тем не менее, я надеюсь, что он хорошо чувствовал себя у нас. Вилла была удобна и внешне ничем не отличалась от обычных вилл зажиточных буржуа по соседству. Персонал был одет в штатское платье и выполнял контроль незаметно и скромно. Во всем Лондоне тогда определенно немного было домов, в которых готовили лучше, чем здесь. И если бы мы вели там книгу отзывов посетителей, то Отто Йон мог бы вписать туда свое имя среди многих знаменитостей. Здесь бывал генерал Риттер фон Томас, который в Африке заблудился в тылу англичан на своем разведывательном броневике, затем обергруппенфюрер СС Ганс-Вальтер Цех-Нентвих, который организовал в Варшаве прибыльную торговлю оружием с поляками, прежде чем он через Стокгольм попал в наш „надежный дом“, потом еще молодой Фермерен, родственник фон Папена, который был пресс-атташе в Анкаре, и еще многие другие».

* * *

Вольфганг Ганс Эдлер цу Путлиц опубликовал свои разоблачения о своей измене в лондонской газете «The People» в серии статей с 13 ноября по 4 декабря 1955 года. Они назывались «Удивительные разоблачения самого большого агента Англии во время войны, „Я обвиняю министерство иностранных дел“». Редакция «The People» в самом начале констатирует: «Благодаря ему Англия знала каждого нацистского шпиона».

Вольфганг Ганс Эдлер Герр цу Путлиц

В номере от 13 ноября 1955 года Путлиц почти сделал признание. Он пишет:

«Как пресс-атташе (посольства Германии в Лондоне) я имел доступ к зашифрованным телеграммам, которые сообщали о подготовке изнасилования Австрии, как и о тайной организации „пятой колонны“ в каждой стране Европы.

Тогда я принял решение — и это было то решение, которое охарактеризовало меня в глазах моих земляков как „предателя“. … С этого мгновения я вел двойную жизнь. Я, кажется, почти стал раздвоенной личностью.

Каждый день я шел как обычно в мой кабинет в посольстве. Я принимал участие в официальных мероприятиях и званых обедах. И я читал телеграммы, которые мой секретарь каждое утро клал на мой письменный стол.

Но я читал их с новой точки зрения. Я внимательно слушал переговоры моих коллег. Но я слушал их по другой причине, чем до сих пор.

Часто я удивлялся тому, что это изменение во мне не бросалось в глаза другим так же, как мне. Теперь шеф Гестапо в посольстве был моим смертельным врагом.

Иногда я был уверен, что он следил за мной — все же мое воображение иногда играло со мной злую шутку, и я думал, что он вдруг стал чрезвычайно интересоваться всем, что я делал.

Когда бы я теперь ни приезжал на Кенсингтон, я жил в постоянном страхе преследования. Из квартала на Сохо-Сквер я всегда ехал обходными путями — неожиданно пересаживался с одной ветки метро на другую, с одного автобуса на другой. Я брал такси и никогда не рисковал ехать куда-то на моей машине с дипломатическими номерами. Я постоянно жил в состоянии, в котором большое воодушевление сменялось возбужденным страхом. Мои нервы всегда были на грани срыва.

Но информация, которую я мог доставлять в Кенсингтон, часто даже только маленькие подробности, стоили всех этих хлопот. Так как только они дополняли всю картину военного плана Гитлера.

Иногда я мог добавить детали, которые были страшны сами по себе. Тогда сэр Роберт Ванситтарт даже лично приезжал в Кенсингтон. Незаметно он выходил из своей машины, заходил за угол и в одиночку шел дальше к месту, где жил мой друг.

Итак, именно шефу вашего министерства иностранных дел я лично передал секретный план Гитлера вторжения в Австрию в 1938 году и список работающих в Англии нацистских шпионов».

После того, как Путлиц был переведен в немецкое посольство в Гааге, он продолжал бойко работать на британскую разведку. Его информация шла через некоего капитана Стивена. Еще бабьим летом 1939 года, как рассказывал далее Путлиц: «… я передал мое последнее донесение в Лондон. Я писал: „Тетя Фанни приедет через четырнадцать дней“. Это означало, что немецкая армия собиралась напасть на Польшу. Через две недели Германия и Польша находились в состоянии войны».

20 ноября 1955 года Путлиц еще раз определенно признался в этой статье: «Я уже передал британскому министерству иностранных дел некоторые из самых ценных военных планов Гитлера». Англичане позаботились о том, чтобы их первоклассного шпиона Путлица привезли, наконец, в Лондон и предоставили в распоряжение Сефтону Делмеру.

* * *

Делмер в своих мемуарах упоминает еще Цех-Ненвита (псевдоним «доктор Нансен») и саарского сепаратиста Макса Брауна. В остальном он очень скуп со своими сведениями и приводит только имена, о которых нельзя сказать, являются ли они настоящими именами. Голос «Говорит Шеф!» принадлежал Паулю Зандерсу, эмигранту из Берлина, который добровольно поступил на службу в инженерные войска британской армии для борьбы против Германии, чтобы, однако, в конечном счете, вести свою борьбу при помощи микрофона. Прежний сторонник Штеннеса и журналист Йоханнес Райнхольц тоже был эмигрантом. Из Интернациональных бригад Красной Испании пришли как сотрудники Альбрехт Эрнст и Александр Маас. Бывший пресс-атташе австрийского посольства в Лондоне доктор Альберт и бывший берлинский торговец произведениями искусства Рене Халькетт, якобы племянник генерал-полковника Фрича, который «сочинил» для Делмера «Песню подводников»: «Я был в борделе в Сен-Назере…» были здесь представлены так же, как перебежчики и дезертиры.

Три немецких летчика перелетели в Англию на самых новых ночных истребителях «Мессершмитт» с новейшими измерительными приборами, предназначенных для того, чтобы решительно положить конец ночным террористическим налетам британской авиации, и сдались врагу со своими машинами. Они не принадлежали к какой-то группе сопротивления. Они были только предателями и дезертирами. Делмер называет их имена: Зепп Обермайер, Штайнер и Вегели. После того, как они рассказали все, что они знали, Секретной службе, они с радостью присоединились к группе Делмера.

Другой человек чести пришел из военно-морского флота. Это был старший радист флотилии подводных лодок Эдди Мандер. Он в плену выдал англичанам код своей подводной лодки с последними шифрами, который он не уничтожил. Но мало того, Мандер с базы английского военно-морского флота передал по радио зашифрованные сигналы, которые направили две немецкие подлодки в определенную точку в Атлантике. Там они пали жертвой подкарауливавших их английских кораблей. Подводные лодки были потоплены. У Делмера и такой Мандер тоже мог найти себе место.

Далее упоминаются: сын бременского издателя Франк Линдерс, который руководил работой с флотом. Сегодня он — представитель издательства «Аксель Шпрингер» в Лондоне. «Вики», сладкоголосой дикторшей, была Агнес Бернель, певица и актриса, дочь берлинского директора театра и драматурга Рудольфа Бернауэра. Музыкальное сопровождение этих дьявольских передач обеспечивал немецкий оркестр организации досуга войск во главе с дирижером Гарри Цайзелем, который в Северной Африке попал в плен к британской 8-й армии.

В общем и целом, всего лишь горстка из трехсот сотрудников. Большинство будут, пожалуй, и дальше неопознанными жить среди нас. Их поименный список знает только британская Секретная служба и частично также их соучастники. И те, и другие будут остерегаться обнародовать такие списки.

* * *

После того, как «Густав Зигфрид I» так хорошо зарекомендовал себя, было организовано «Немецкое коротковолновое радио Атлантики», наконец, были созданы печально известное «Солдатское радио Кале» и много других радиостанций. Вилла в деревне Эспли-Гайз стала слишком маленькой, чтобы служить в качестве центрального бюро для Делмера и его банды. Поэтому Делмер с его группой обманщиков должен был переселиться в больший, более представительный дом. Его прежний домовладелец окрестил эту новую штаб-квартиру Делмера и его сотрудников в прямо-таки пророческом предвидении «The Rookery». По-немецки: «воровской притон».

Теперь Сефтон Делмер и его дезертиры и эмигранты из кожи вон лезли. Была создана радиостанция для итальянцев, чтобы подстрекать уставших воинов дуче против немцев, «Радио Ливорно». Позже появилось даже мнимое «Фашистско-республиканское радио», на котором диктор Рандольфо Имоцци, родом с Мальты, так ругал из Англии Его Святейшество Папу Римского, что вся Италия стояла на голове.

Но Делмер мог делать и по-другому. «Христианские» радиопередачи провокационного содержания обеспечивал ему отец Андреас, который был из Штирии и, как утверждается, получил от его ордена особое разрешение выступать на радиостанции Делмера «Христос, царь». Как это происходило, рассказывает сам Делмер:

«Отец Андреас начинал обычно с короткого проигрывания музыки с пластинок — Бетховен, Гайдн, Бах или Монтеверди. Он тем самым приводил своих слушателей в желательное созерцательное настроение. Тогда, после того, как он объявлял название станции, он еще проводил очень короткое богослужение с церковной музыкой, а затем приступал к своему обращению».

Он изображал жестокие стороны обращения с евреями, концлагерей, но он также на основании документов Делмера преподносил своим неосведомленным слушателям ложь о программе «Лебенсборн» («Источник жизни»), «в котором эсэсовцы должны были совокупляться с незамужними девушками», и еще многое другое.

Здесь лгали и обманывали так сильно, что даже британским инстанциям, которые вовсе не были слишком чувствительны, это показалось уже слишком. Сэр Айвон Киркпатрик, который на совещаниях Комитета политической войны представлял европейскую службу Би-би-си, заявил Делмеру прямо в лицо:

«Но если вы со всей вашей ложью и фальсификациями перейдете также на средние радиоволны, вы тем самым подорвете хорошую репутацию британской пропаганды как передающей правду».

Сэр Айвон тщетно отбивался от методов Делмера. Его победили большинством голосов.

Все клевали на удочку Сефтона Делмера, не только маленькие немецкие «нелегальные» слушатели, но некоторое время даже СД, министр Геббельс, британские власти, в том числе, что забавно, также Немецкая служба Би-би-си, персонал которой был в два раза больше, чем у Делмера. Сотрудник Би-би-си Джонни Киш верил, что обнаружил новую немецкую радиостанцию. Кстати, сегодня Киш — лондонский редактор журнала «Quick».

Но клюнул ли на это Карл Эдуард фон Шницлер, который переселился из лагеря номер 7 в Аскоте, где англичане концентрировали отобранных немецких военнопленных, прямо в немецкую службу Би-би-си, это, конечно, представляется спорным. Оба красных пособника британского распространения измышлений о немецких зверствах, Шницлер и Путлиц, были, пожалуй, слишком хитрыми для этого. Впрочем, они предпочли возвратиться домой не в Западную Германию, а спешно переселились в оккупированную советскими войсками зону, где они продолжают свою старую мошенническую игру, которой их научили англичане, у Вальтера Ульбрихта и товарищей.

Во всем остальном, однако, обман завершился полным успехом.

Даже Рузвельта пришлось проинформировать об этом, и он громко смеялся как над хорошей шуткой, которую организовали только ради его развлечения.

Кстати, это вовсе не было совпадением, что такие важные коммунистические пропагандисты как Шницлер и Путлиц пришли из конюшни королевско-британской военной пропаганды. Объяснение этого дал 68-летний советский парашютист Вилли Крёйт, который в 1943 году вместе с другим агентом спрыгнул с парашютом над Голландией и Бельгией. Его товарищу, выпрыгнувшему около Гааги, не повезло. При прыжке он сломал себе шею и мгновенно умер. Крёйт, который ничего об этом не знал, успешно приземлился около Льежа и спрятался у друзей-единомышленников. Тем не менее, через три дня он был выдан немецким властям и арестован.

Вскоре выяснилось, что советский агент-парашютист Крёйт был прежде пастором сельской общины из голландско-германского пограничного района, который в 1931 году вступил в коммунистическую партию и в 1933 эмигрировал через Берлин в Москву.

Крёйт презрительно молчал на все вопросы допрашивавших его немецких полицейских. Только когда инспектор сообщил ему, что второй парашютист погиб при приземлении, старик утратил самообладание и признался, что это был его собственный сын. Он попросил разрешения увидеть покойника и, наконец, принять участие в его похоронах. И то, и другое было ему позволено.

Священник и агент Вилли Крёйт

После похорон Крёйт сделал полное признание. Он сообщил, что он был в Москве преподавателем в так называемой Ленинской библиотеке, которая на самом деле была школой для подготовки агентов. Затем в 1941 году Крёйта и его сына на британской подводной лодке вывезли из Архангельска и доставили в Англию. Немецкие полицейские, проводившие допрос, оцепенели. Они еще никогда до сих пор не могли установить тот факт, что Советы сотрудничали с западными союзниками в сфере разведки и агентурного шпионажа.

Крёйт сообщил, что он работал для британского «Ведомства политической войны». Он выдал все секреты подрывной работы радиостанций Сефтона Делмера и других групп и учреждений британского наступления дезинформации и лжи против Германии. Когда полицейские указали ему на противоречие между его прежней работой на СССР и нынешней работой на Британию, Крёйт спокойно ответил: «Мои товарищи и я, пожалуй, работаем на британское ведомство политической войны, но наши инструкции мы получаем от советского посольства в Лондоне».

Авантюрная жизнь пастора Крёйта закончилась на виселице.

* * *

Ложь Делмера, наконец, подчинила себе все. По этой причине она также «психологически» подготавливала вторжение. Делмер сообщает об этом:

«Моей основной целью было, чтобы немецкие войска на Западе и дальше мнили себя в полной безопасности, думали только о себе самих и о своей приятной „жизни как у Христа за пазухой“. Здесь я следовал примеру немецких пропагандистов во Франции во время длинной „Странной войны“, которая предшествовала немецкому вторжению 1940 года.

На „Солдатском радио Кале“ мы уже делали все возможное, чтобы привести немцев к мысли, что, собственно, война на Западе — это не что иное, как „Зицкриг“, „сидячая война“, при которой любые военные усилия были бы бессмысленными и глупыми. Хуже того: военное честолюбие прямо-таки опасно».

«Соединения, которые проявляют себя как особенно энергичные и умелые», говорило «Радио Кале», «отводятся на Восточный фронт. Повышение по службе во Франции является надежным путем к смерти в России».

Наконец, тяжело раненый после взрыва мины британский генерал-лейтенант Геральд Темплер был назначен начальником немецкого отделения SOE; доказательство того, какое большое значение придавала британская психологическая война кампании лжи Делмера.

«Успехи» Делмера не давали покоя американцам. Они поручили своей разведке OSS (Управление стратегических служб) инсценировку собственной черной пропаганды. Полковник Пауэлл вызвал Говарда Бекера и писателя и киносценариста Абрахама Полонского, и так «возник» тот самый призыв погибшего в связи с заговором 20 июля генерал-полковника в отставке Людвига Бека к немецкому Вермахту. По воле этих мошенников-«воскресителей» мертвый генерал в сентябре 1944 года обратился к немецким солдатам со следующими словами: «Я — генерал-полковник Людвиг Бек, я не мертв, как ложно и слишком поспешно объявили дикторы наших деспотов. Когда ночью 20 июля меня заставили направить мой пистолет на самого себя, я не умер от этого выстрела — я был только ранен. Друзья унесли мой мнимый труп и спрятали меня в укромном месте, где обо мне хорошо заботились, пока я снова не выздоровел. И я скрывался бы там до конца войны, если бы серьезное положение моего отечества не заставило меня снова выйти из тени и заговорить».

После этого фантастического вступления Людвиг Бек, именем которого здесь так бесстыдно злоупотребляли, призвал немецкое население, в первую очередь солдат, восстать против имперского правительства.

Вскоре после этого «черные» американцы придумали даже целое восстание населения одного рейнского города, и по радио Люксембурга сообщали все подробности этой полностью выдуманной героической борьбы несуществующего сопротивления в этом городе. Но вопреки всем их усилиям американцы не могли конкурировать с мошенничествами пропаганды Делмера.

Когда война уже практически заканчивалась, и военное сопротивление Германии ослабевало, Делмер получил от командования союзников приказ позаботиться о том, чтобы немецкое гражданское население не оставалось в своих подвалах и спокойно ожидало прихода союзников. Его приказ звучал так: вызвать у немецкого гражданского населения панику и выгнать его на дороги.

Об этой операции, которая, кажется, доставила ему особенную радость, Денис Сефтон Делмер сообщает:

«Нам повезло. Все способствовало нашему первому применению „Толстой Берты“. Имперское радио Кёльна, радиостанция, являвшаяся нашей целью, повела себя абсолютно по инструкции. В течение последних недель она часто прерывала программу, чтобы передавать сообщения о воздушной обстановке и официальные инструкции своим слушателям. Мы записывали эти вставки и вместе с „сообщениями о воздушной обстановке“ и особыми инструкциями других немецких радиостанций присоединили к нашему архиву грампластинок. Теперь мы достали их и еще раз прослушали.

Мужчина и женщина из Кёльна зачитывали сообщения и инструкции. Отлично. У меня были мужчина и женщина, которые могли взять на себя эти роли. Мужчиной был Мориц Ветцольд, немецкий военнопленный, который до призыва в армию был диктором на немецком радио. Шесть месяцев назад его присоединили к нашей группе, и я сберег его на такой случай. Женщиной была Маргит Маас, супруга Александра Мааса. Она была актрисой и могла имитировать любой голос.

Кроме того, у нас было несколько трофейных документов, из которых следовало, что области на обеих сторонах Рейна были разделены на зоны и подчинены комиссарам обороны из партийного руководства. У нас уже было условное обозначение для нашей операции: „Зигфрид“. Саму операцию мы назвали

„Операция R“, при этом буква R означала слово „Возвращение“. Эти мелочи должны были придать дополнительную убедительность нашим инструкциям. Теперь Клифтон Чайлд, Стивенс и Ганс Гутман уселись вместе, чтобы сочинить тексты наших объявлений. Я давал им директивы в общих чертах.

„Приказы будут отдаваться от имени гауляйтера“, говорил я. „В них нужно объяснить, что вражеские войска приближаются, и что все женщины и дети должны немедленно, еще этой ночью, покинуть свои жилища. Они могут взять с собой только самое необходимое, на каждого не больше 15 килограммов багажа. Если возможно, местный ортсгруппенляйтер должен собирать их в колонны и вести. Мужчины, само собой разумеется, должны остаться с Фольксштурмом и защищать свои города и поселки. Женщины и дети должны использовать тачки, детские коляски, велосипеды и подобные транспортные средства. Мы должны указать им места перехода через Рейн и места сбора на другом берегу — как можно дальше вглубь страны, предложил бы я. В этих местах будут использованы специальные поезда, которые привезут их в лагеря эвакуации NSV (Nationalsozialistische Volkswohlfahrt, национал-социалистическое благотворительное общество) в Баварии. Семьям нужно указать на то, что они должны взять с собой их документы. Детям нужно привязать на шею сумочку с удостоверением личности“».

После того, как этот мошеннический прием увенчался успехом, и сотни тысяч отчаянных людей, в первую очередь, женщин и детей, беспомощно блуждали по шоссе, которые в большинстве случаев были под градом вражеской артиллерии и бомбежек с самолетов-штурмовиков, успех с Кёльном не давал Делмеру покоя, и он приказал продолжать эти планы.

«После нашей премьеры в Кёльне мы устроили такие же спектакли в последующие ночи во Франкфурте и Лейпциге. Мы пытались сообщениями о специальных поездах помощи NSV выманить граждан из их домов в окрестностях Франкфурта и Дармштадта. Мы утверждали, что эти поезда будут останавливаться в определенное время на определенных станциях, и там с них будут распределяться горячая пища, напитки и одежда. Железнодорожный отдел министерства блокады и Стивенс разработали кажущееся чрезвычайно убедительным расписание и выбрали станции, которые находились достаточно далеко, чтобы туда нужно было предпринять настоящее путешествие. От имени гауляйтера Флориана мы отдавали приказы местным кадрам национал-социалистических партийных функционеров, согласно которым эти люди как „ценный элемент нации“ должны были быть эвакуированы из находящихся под угрозой областей, чтобы они остались в живых и могли „передать факел национал-социалистической веры“».

* * *

14 апреля 1945 года в 5.59 «Солдатское радио Запад», как называлась последняя «черная» радиостанция Делмера после падения Кале, умолкло навсегда. Сефтон Делмер сбрил свою бороду, которую он носил как особую маскировку все время своей кампании лжи. Он изображает этот знаменательный инцидент с поистине захватывающим самопознанием:

«В то время как моя бритва соскабливала пропитанные мылом бакенбарды с моего лица, я пристально смотрел в зеркало и чувствовал весь ужас Дориана Грея, который подходит к своему предательскому изображению. Бледное, вялое лицо старого мошенника смотрело на меня. Было ли это, спросил я себя, воздействием четырех лет „черной работы“ на Дениса Сефтона Делмера?»

Пришли ли также его немецкие соучастники к таким мыслям, неизвестно. Во всяком случае, никто из них сегодня не хочет вспоминать о времени, проведенном ими у Сефтона Делмера.

О публикации капитана второго ранга Захариаса, который очень открыто болтает о своем опыте во время Второй мировой войны, Триццино утверждает:

«Эта тайна позднее была раскрыта американским капитаном второго ранга Эллисом М. Захариасом. Он был в то время прикомандирован к „Office of Naval Intelligence“ (американская военно-морская разведка), заместителем начальника которого он затем стал во второй половине 1942 года. Захариаса время от времени информировали как о намерениях главных морских штабов стран Оси, так и о содержании переговоров между представителями немецкого и итальянского военно-морских флотов. У него также не было трудностей в общении с людьми из итальянского главного командования военно-морских сил, на которых он мог положиться, как и на то, что его высадившиеся на итальянском побережье агенты смогут работать беспрепятственно. Ему даже удавалось препятствовать операциям наших флотов, если это соответствовало желаниям и планам союзников».

Эллис М. Захариас

Но было ли вообще возможно, что одни только итальянские предатели смогли предать союзникам почти все немецкое снабжение в Северную Африку? В ходе аферы вокруг берлинского двойного агента и похитителя людей доктора Ганса Кемрица в 1951 году был лишь чуть-чуть приподнят занавес секретности, но даже это может дать некоторое представление о происходившем.

Ганс Кемриц

Этот доктор Ганс Кемриц с началом войны в 1939 году как капитан запаса поступил на службу в Абвер и был прикомандирован к штабу III корпуса в Берлине-Вильмерсдорфе при III H, директивы по контрразведке и секретности. Доктор Кемриц, которому в ходе войны присвоили звание майора, служил также в Абвере в Брюсселе и Париже. В 1945 году майор доктор Кемриц попал в советский плен и — хотя и был старшим офицером и сотрудником Абвера — был уже осенью 1945 освобожден «по болезни».

В Берлине он был двойным агентом для Востока и Запада и выдал в руки НКВД ряд своих бывших товарищей, прежде всего, из Абвера. Один из них, Юрген фон Хаке, умер в советской тюрьме. Другой, Вольф фон Герсдорф, для виду согласился стать агентом русских и, когда он был отпущен на Запад, чтобы шпионить для них, все рассказал властям, дав очень важные показания. Теперь зашевелились также другие, кого Кемриц выдал НКВД, и так разразился большой скандал.

Предатель своих товарищей и советский агент доктор Кемриц был арестован немецкими властями. Адвокатом его был не кто иной, как сам доктор Роберт Кемпнер, который в Нюрнберге представлял сторону обвинения от США. К общему удивлению не советские русские, а американцы вытащили Кемрица из предварительного заключения. Против Кемрица, который скрылся из Берлина, палата адвокатов Франкфурта-на-Майне начала процесс суда чести, но его пришлось остановить по приказу американских оккупационных властей.

Студенческий союз Свободного университета Западного Берлина напрасно подавал письменный протест американскому верховному комиссару, Лига за права человека безуспешно требовала от Макклоя начать уголовный процесс против Кемрица. Немецкий Бундестаг 20 июня 1951 года обсуждал скандал Кемрица, Правящий бургомистр Берлина Эрнст Ройтер и сенатор Берлина по вопросам правосудия доктор Килингер требовали уголовного процесса против Кемрица.

Тем временем один берлинский суд своим приговором обязал Кемрица заплатить вдове фон Хаке Элли 11 640 немецких марок и платить ей ежемесячную пенсию в размере 300 марок.

Но даже до исполнения этого наказания не дошло. Американский генерал Мэтьюсон по поручению американского верховного комиссара Джона Макклоя сухо написал правящему бургомистру Эрнсту Ройтеру:

«Я должен просить вас передать в обычном служебном порядке следующее указание председательствующему судье земельного суда. В дела суда нужно внести запись о том, что решение суда по делу фон Хаке против Кемрица на основе закона номер 7 комендатуры союзников объявляется недействительным. Пожалуйста, сообщите мне до 10 августа, что все связанные с этим делом лица последовали вышеназванному указанию, и пошлите мне заверенную копию внесенной записи в судебных делах».

Во время пресс-конференции в Берлине 7 августа 1951 года американский верховный комиссар Макклой заявил, что Кемриц «после войны сделал важный вклад в обеспечение безопасности Запада». Кроме того, Кемриц якобы

«как двойной агент во время его пребывания в Берлине помогал союзникам в выслеживании военных преступников и нацистов».

Это интенсивные усилия американцев — да еще и в горячее время Холодной войны — в поддержку человека, который, как доказано, также сотрудничал с советской разведкой, на первый взгляд кажутся необъяснимыми. Только в рамках серии статей в журнале «Revue», которые депутат Бундестага Фердинанд Фриденсбург написал под заголовком «Пока есть дело Кремница», можно было понять подоплеку этой необъяснимой американской реакции. Эта серия разоблачительных статей, которая в основном посвящена организованным Кемрицем акциям похищения людей и вывоза их на Восток, рассматривает, кроме того, также деятельность майора Абвера доктора Кемрица во время войны.

Фриденсбург писал в номере «Revue» от 17 мая 1952:

«Теперь доказано, что Кемриц во время войны через тайный радиопередатчик передавал союзникам сведения о снабжении для Африканского корпуса генерал-фельдмаршала Роммеля. Здесь лежит также ключ к ответу на вопрос, почему американская разведка прикрывала этого предателя и охотника за людьми после 1945 года, спасла его от немецкого уголовного преследования и доставила в безопасное место.

„Revue“ владеет документами, подтверждающими, что доктор Ганс Кемриц совершил измену родине до 1945, и при этом предоставляет их общественности в виде факсимиле. Оригинал этого аффидевита лежит запечатанным в сейфе одного видного берлинского адвоката и нотариуса; он был передан человеком, который смог поговорить с рядом жертв Кемрица в камере тюрьмы ГПУ в Берлин-Вайсензее. Этот тогдашний узник ГПУ, который сегодня снова находится на свободе, смог в подвале ГПУ поговорить с тем офицером контрразведки, который во время войны вышел на след изменника родины Кемрица. Это произошло в тот момент, когда невероятно высокие цифры потопленных судов со снабжением для Африканского корпуса явно указывали на измену в собственных рядах. Эти расследования вывели капитана Вернике на след шпионской сети, центр которого был в Париже, на Авеню Йена, рядом с Триумфальной аркой, и с помощью тайного радиопередатчика передавал противнику даты отплытия, местонахождение и тоннаж судов со снабжением для войск в Африке.

О результатах своих поисков Вернике сообщил только гораздо позже: когда он ожидал смертного приговора в камере подвала тюрьмы ГПУ. Перед лицом смерти, в ситуации, в которой люди уже не лгут, он рассказал нашему доверенному лицу эту историю во всех подробностях.

Во время Африканской кампании Кемриц служил в филиале Абвера в Париже. В то время, когда уже не могло быть никаких сомнений в исходе войны, он вновь подумал о том, что ему следует сражаться на стороне более сильного. Роммель в Африке боролся против значительно превосходящего его противника, и жертвой этого перевеса он, в конечном счете, и оказался. Кроме того, однако, он полностью зависел от снабжения по Средиземному морю. Недостаточное снабжение означало нехватку войск, горючего, машин и боеприпасов; корабли, которые тонули в Средиземном море, самолеты, которые так и не долетели до Африки, товарищи, которые тысячами тонули в волнах Средиземного моря, так как противник в самом точном виде был проинформирован обо всех движениях транспортов снабжения, как только они были определены немецким командованием. С такой информацией противник мог подготовиться к уничтожающим ударам из Мальты и Западной Африки по маршрутам подвоза для немецкого Африканского корпуса. Даже умный противник Роммеля фельдмаршал Бернард Монтгомери это подтверждает. В его военных воспоминаниях „От Эль-Аламейна до Сангро“ он отмечает: „Я убежден в том, что Роммель не смог в полную силу сражаться под Эль-Агейлой потому, что снабжение было недостаточным“.

Одним из предателей, которые тогда подготовили смерть многих тысяч немецких солдат в водах Средиземного моря, уже тогда был Кемриц. Он предал своих товарищей по самым низменным причинам личной выгоды; его достойное презрения, эгоистичное предательство никак нельзя приравнивать к действиям людей, оказывавших патриотическое сопротивление Гитлеру».

В том же номере журнала «Revue» была опубликована в виде факсимиле выписка из официального заявления берлинского адвоката и депутата доктора Пауля Ронге, в котором о деятельности Кемрица во время войны дословно говорится следующее:

«c) В ходе этих бесед со мной капитан Вернике сообщил, что его основной задачей как офицера контрразведки было бороться с предателями в собственных рядах, которые сообщали союзникам важные военные тайны, передвижения войск, движения снабжения и т. д. В 1944 году он, как он сказал, в ходе своих расследований вышел на след Кемрица. Он говорил, что уже преследовал Кемрица по пятам. (Это дословно, а остальное содержание бесед я пересказываю по смыслу). Кемриц, который по служебным делам должен был действовать также в Париже, был членом большой шпионской сети (располагавшейся в Париже, на Авеню Йена) и по линии Париж-Италия предавал союзникам транспорты с немецкими войсками и снабжением, которые шли через Средиземное море в Африку.

Он, Вернике, якобы имел в руках такое большое количество улик против Кемрица, что он в любое время мог бы его арестовать. Но он воздержался от

этого в неразберихе вторжения, так как он все равно считал войну уже проигранной, и, наконец, также из гуманных соображений.

Вышеуказанная беседа, внесенная в нотариальный реестр под номером 40/52, оформляется при этом в виде выдержки, и этот экземпляр в виде выдержки был передан редакции „Revue“ по адресу Мюнхен 9, Хартхаузер штрассе 50.

Берлин, 24 апреля 1952.

Доктор права и политологии Пауль Ронге (подпись доктора Ронге) Печать нотариуса».

Несмотря на блестящего адвоката доктора Кемпнера, Кемриц никогда не пытался бороться с таким описанием. И тысячи вдов, матерей и детей умерших или погибших таким образом офицеров и солдат немецкого Африканского корпуса теперь знают, кто был одним из виновников смерти их близких. Американцы были готовы услужить предателю, которому союзники были в значительной степени обязаны своей победой над немецким Африканским корпусом. Даже когда он работал на их конкурентов на Востоке. И у них, очевидно, были все основания для благодарности.

Из Москвы Венер по поручению Пика теперь поехал с поддельным люксембургским паспортом через ЧСР, Австрию, Швейцарию, Францию в Голландию. Оттуда Венер в феврале 1936 года прибыл в Рурскую область, которую он снова покинул через шесть недель, выполнив свои задания. Затем он из Голландии поехал в Париж, где помогал организовывать бюро для помощи немецким беженцам. Когда в Испании разразилась гражданская война, Венер взял на себя инициативу формирования для Интернациональной бригады батальона имени Тельмана и в сотрудничестве с делегацией красной Испании в Париже отправил в июле 1936 первую сотню немецких интербригадовцев в Барселону. Когда вербовка интернационалистов пошла полным ходом, он передал эту работу другому товарищу, чтобы осенью 1936 года поспешить в Брюссель, где он принял участие в мирной конференции лорда Сесила. Снова вернувшись в Париж, он с эмигрантами Херцем и Бернхардом взял в свои руки представительство немецких беженцев. В этом качестве Венер в 1936 году приехал в Лондон, чтобы вести переговоры с комиссаром по делам беженцев сэром Малькольмом. В первые дни 1937 года он находился в Брюсселе, чтобы затем переехать в Амстердам. Целый год Венер оставался в Бельгии и Голландии и каждые три недели с нелегальными курьерами пересылал через Париж товарищу Пику в Москву все сообщения, которые он получал из Германии.

В январе 1938 года Пик вызвал Венера в Москву. Там Венер некоторое время читал лекции в школе имени Ленина для обучения высокопоставленных коммунистических функционеров. Под псевдонимом «Курт Функ» Венер написал широко распространявшуюся брошюру «Должен ли рабочий класс капитулировать перед войной?», которая вышла на немецком, французском, голландском и датском языке. Одновременно он сотрудничал с журналом «Kommunistische Internationale» («Коммунистический Интернационал»).

В мае 1939 года Венер с Пиком, Ульбрихтом и Флорином участвовал в конференции Коминтерна под председательством Димитрова, на которой было принято решение о реорганизации нелегальной коммунистической работы в Германии. В ходе этой конференции Венер получил задание сформировать единое нелегальное коммунистическое руководство в Берлине, которое должно было, среди прочего, также передавать информацию.

В июле 1939 года Венер поехал из Москвы в Париж через Румынию, Болгарию, Югославию, Швейцарию. Финансирование всех этих поездок и организаций, само собой разумеется, брал на себя Коминтерн. После короткого пребывания в Париже Венер перенес свою штаб-квартиру сначала в Амстердам. Отсюда он через курьеров руководил своими примерно тридцатью нелегальными сотрудниками в Германии. Информацию, которую он получал из Германии, он в соответствии с приказом передавал дальше Вильгельму Пику в Москву.

В Амстердаме Венер оставался и после немецкого нападения и напрасно пытался из своего убежища заново соединить внезапно разорванные войной нити организации. Это удалось ему только частично в Сааре и в южной Германии.

В марте 1941 года Венер по голландскому паспорту моряка уехал на грузовом судне из Роттердама в Осло, где ему сначала выдали 3000 шведских крон и адрес явки в Стокгольме.

Норвежские товарищи помогли Венеру, который теперь взял себе псевдоним «Свенссон», перейти через границу в Швецию. Через Карлстад он 15 мая 1941 добрался до Стокгольма. Хозяин явочной квартиры сначала привел его к Эрику Арвиду Фритьофу, который принял его в своей квартире на Эссинген Брогата, дом 19. Спустя несколько дней Венер поселился через несколько домов на той же улице Эссинген Брогата, дом 22, у моряка Кнута Минеура. Несколько дней спустя госпожа Эльза Элизабет Фритйоф поблизости от моста на остров Лилле-Эссинген представила Венера журналисту Сёдерману, псевдонимом которого был «Густав». Сёдерман с 1922 года был членом шведской компартии, с 1928 по 1931 пребывал в Москве и поддерживал постоянную связь с советским дипломатическим представительством в Стокгольме. Его жена работала телефонисткой в советском торговом представительстве.

Эльза Элизабет Фритьоф затем свела Венера также с сорокалетней немецкой эмигранткой Шарлоттой Бишофф, с которой он впервые встретился 8 июня 1941 перед церковью Ловёкирка. Пять часов Бишофф во всех подробностях рассказывала Венеру о положении немецкой эмиграции в Швеции, особенно о ситуации в лагерях Смедсбо и Ленгмора. Бишофф была домработницей у второго руководителя советского торгового представительства.

Наконец, госпожа Фритьоф обеспечила в начале июня 1941 года Венеру жилье на долгий срок у ее золовки госпожи Эльвиры Эмилии Линнеа Густафсон в доме 76A на улице Готландсгатан.

Герберт Венер встречался с Бишофф регулярно, и, в конце концов, она заявила о своей готовности вернуться в Берлин, чтобы вести там коммунистическую работу в подполье.

Одновременно Венер установил отношения с госпожой Сольвейг Ханссон, которая снабжала его различными вещами, в том числе всеми пригодными немецкими газетами. Сольвейг Ханссон была также курьером между Сёдерманом и Венером. Она также нашла шведского матроса, который заявил о своей готовности тайком и «зайцем» доставить госпожу Бишофф в Германию.

Венер теперь снабдил своего агента Бишофф 700 рейхсмарками, несколькими микрофильмами с «Историей коммунистической партии в России», брошюрой «Путь к миру», а также большим количеством листовок с воззваниями. Одно из воззваний было обращено к немецкому народу на случай начала войны между Германией и Советским Союзом, которую в то время все ожидали. Одной из основных задач госпожи Бишофф было разведать, существовала ли возможность для Венера нелегально вернуться в Берлин. Венер также договорился с Бишофф, что она должна была размещать в газете «Berliner Lokalanzeiger» объявления определенного содержания, из которых он мог бы узнать, было ли его возвращение возможно.

Вероятно, 10 июля 1941 года госпожа Бишофф на шведском грузовом судне приехала в Бремен и тайком пробралась на сушу. Спустя пять недель Венер получил первое сообщение от Бишофф и дал Сольвейг Ханссон поручение подобрать нового матроса, который мог бы восстановить старые связи Венера с товарищами в Голландии. Также это удалось. Теперь Венер отправил из Стокгольма в Голландию коммунистический пропагандистский материал и 10 000 рейхсмарок в банкнотах по сто марок. Одновременно он потребовал от голландских товарищей, чтобы те привезли одну тысячу марок в Берлин госпоже Бишофф и установили связь с промышленными районами в Западной Германии.

В декабре 1941 года контакт с Голландией был превосходен. Венер получал теперь подробные сообщения о немецкой военной промышленности, которые он сразу передавал дальше Пику в Москву. Источник информации через Голландию функционировал хорошо, и Венер мог постоянно снабжать сведениями Москву.

Когда шведская полиция, следившая за ним уже довольно долгое время, во время допроса после ареста спросила его, для чего он использовал эти сообщения из Германии, он заявил, что они нужны были ему как основа для его статей, а также сказал, что он иногда делал их подборку для Сёдермана, который тоже работал журналистом.

Прокурор, который представлял обвинение против Венера, отметил: «Эти сообщения были такой природы, что их можно назвать типичными агентурными донесениями».

Финансирование этой обширной и дорогой деятельности Венер тогда на допросах описывал следующим образом:

Некий коммерсант якобы передал ему в июле 1941 года пять тысяч рейхсмарок в Стокгольме на углу Валхаллавег и Оденштрассе для работы в целях свержения национал-социалистического режима. Семьсот марок из этой суммы взяла с собой Бишофф, две тысячи марок он послал в Голландию и 2300 марок передал госпоже Ханссон на хранение. Позже Венер давал деньги другому эмигранту, который носил псевдоним «Калле».

Также и в последующем неизвестный коммерсант не поскупился и пожертвовал Герберту Венеру еще пять тысяч шведских крон, двумя частями.

В результате немедленно проведенного обыска в квартире Венера полицейские нашли разведывательный материал, инструкции для слушания московского радио, которое постоянно передавало сообщения для советских агентов, и листовку, которая была предназначена для Рурской области. В ней, среди прочего, говорилось:

«Народ в Вестфалии и в Рейнланде!

Рабочий! Ты всегда торжественно клялся, что никогда не будешь сражаться против Советского Союза! Сдержи свое слово! Поэтому работай как можно медленнее и с самым худшим качеством в мире! Рабочий! Все колеса остановятся, если твоя сильная рука захочет этого! Позаботься всеми средствами саботажа и забастовками о том, чтобы производство Гитлера остановилось.

Разрушай машины и ткацкие станки. Рабочие в военной промышленности: Каждый неразорвавшийся снаряд — это удар по Гитлеру и помощь Красной армии. Воспринимайте себя как существенную составную часть в этой славной армии.

Солдаты! Не стреляйте в Красную армию! Переходите на ее сторону! Не обращайте внимания на реакционеров и фашистских офицеров. Поверните оружие против них. Дезертируйте и создавайте партизанские отряды с рабочими и крестьянами Советского Союза.

Терроризируйте немецкие войска, где вы только можете. Покончите с бессмысленной войной против Советского Союза!»

«Калле» поймать не удалось. Он смог скрыться бесследно. Зато шведская полиция арестовала эмигрантов, которые поддерживали связь с Венером: Карла Мевиса, Георга Хенке и Макса Зайдевица. Однако это случилось только через несколько месяцев после ареста Венера.

Полицейские уголовного розыска Акерберг и Линдберг подробно допрашивали Герберта Венера 20 февраля, 9 и 23 марта 1942 года.

Герберт Венер защищался перед полицией и перед судом тем, что он заявлял, что Коминтерн и Советский Союз не одно и то же. Он, мол, никогда не работал на иностранную державу, а только действовал в интересах КПГ, которая якобы является национальной партией. На этом он постоянно настаивал.

Сольвейг Ханссон хотя и призналась, что она убежденная коммунистка, но уверяла, что она просто из любезности несколько раз совершала поездки для Венера.

Участковый суд в Стокгольме, представленный судьями первой инстанции Юнкером и Лехом и асессором Брандтом, не поверил заявлениям ни Венера, ни Ханссон. Прокуроры Вернер Ринингер и А. Хассельрот выдвинули против них обвинение в шпионаже в пользу иностранного государства.

29 апреля 1942 года Венер был приговорен к году тюрьму в соответствии с параграфами 1 и 2, глава 4 уголовного закона, частично согласно параграфу 14a, глава 8 уголовного закона за недозволенную разведывательную деятельность, частично согласно параграфу 39 закона от 11 июня 1937 о праве иностранцев на пребывание в Швеции, вместе с параграфом 38 Королевского указа от 26 ноября 1937.

Сольвейг Ханссон была приговорена в соответствии с параграфом 14a, глава 8 уголовного закона, вместе с параграфом 3, глава 3, того же закона за недозволенную разведывательную деятельность к 6 месяцам тюрьмы. Она была освобождена, в то время как Венер оставался в заключении.

Как прокуратура, так и оба осужденных обжаловали этот приговор. Теперь Королевский земельный суд в Стокгольме — состоящий из членов земельного суда барона Норденшёльда, Шердина, Бьёрклунда и асессора Лёвенхьельма — вынес 6 ноября 1942 года новый приговор. Наказания стали строже. Теперь Герберт Венер получил один год исправительных работ вместо тюрьмы, а госпожа Сольвейг Ханссон вместо шести — девять месяцев тюрьмы.

По крайней мере, эта линия связи для передачи разведывательной информации Вильгельму Пику в Москву была разорвана.

Вальтер Ульбрихт

Эрих Вайнерт

Одновременно 7-й отдел Главного политического управления Красной армии организовывал боевую пропаганду («спецпропаганду») против немецкого Вермахта. Здесь коммунистические эмигранты использовались сначала как дикторы на Московском радио. Коммунистка Фрида Рубинер написала первые воззвания и брошюры для немецких военнопленных, и заработало так называемое «Немецкое народное радио» (Deutscher Volkssender). Но вся эта работа делалась так неуклюже и примитивно, что немецкие военнопленные с презрением отворачивались, а солдаты на фронте только громко смеялись.

Все же большевикам постепенно с помощью их немецких сотрудников Пика, Ульбрихта, Аккермана, Матерна, Флорина, Вайнерта, Бределя, Вольфа, Эрпенбека и Бехера удалось собрать горстку немецких военнопленных в зоне 3 лагеря военнопленных № 27 к северо-западу от Москвы зимой 1941/42 в первую «школу марксизма для пленных». Здесь тогда были привлечены на советскую сторону первые «антифашисты» и собраны в «активы» («Aktivs»). У этих активистов было двойное задание: разложение товарищеской сплоченности и единства военнопленных, чтобы сделать их податливыми для оказания вспомогательных услуг Красной армии, и наряду с этим активисты должны были также стать шпионами и доносчиками для НКВД.

Первую антифашистскую группу офицеров основал в лагере в Елабуге капитан доктор Эрнст Хадерман, по профессии учитель полной средней школы из Касселя, этой же зимой 1941–1942. Майор авиации Ганс «Асси» Хан, который попал в советский плен, называет особенными шпионами «актива» лагеря для военнопленных в русском городке Грязовец доктора Шёне и некоего Келлерта, которые в своих оценках для комиссаров писали о своих собственных немецких земляках, если тех нельзя было перевербовать: «Он остается врагом».

Капитан доктор Хадерман, наконец, также переведенный в лагерь 27, смог привлечь на свою сторону несколько десятков офицеров, в том числе лейтенанта авиации графа Генриха фон Айнзиделя, правнука Отто фон Бисмарка, а также обер-лейтенантов Райера и Аугустина.

А немецкие военнопленные голодали, мерзли и презирали этих «антифашистов» как предателей и насмешливо называли их «кашистами», так как их значительно лучше, чем других, кормили кашей. Эти «кашисты» внезапно заняли все хорошие должности в лагерях.

Когда вокруг Сталинграда бушевала судьбоносная битва, капитан Хадерман, обер-лейтенант Райер и обер-лейтенант Эберхард Харизиус (Каризиус) были доставлены на Сталинградский фронт, чтобы они ослабляли боевой дух окруженных немецких войск своей пропагандой.

В Ильевке они встретились с эмигрантами из КПГ Бределем, Вайнертом и Ульбрихтом и так попытали удачи, но без какого-либо успеха.

Также близ котла у Великих Лук в январе 1943 года появились такие «немецкие» боевые пропагандисты Советов. Все же и им, под руководством оберлейтенанта Аугустина и солдата Вольфа, не удалось добиться никаких успехов.

Все усилия Советов и их немецких пособников не окупались. Их действия не находили отклика ни у немецких военнопленных, ни у фронтовиков.

* * *

Затем фельдмаршал Фридрих Паулюс 2 февраля 1943 года с его последними умирающими от голода 120 000 солдатами, у которых уже в основном закончились боеприпасы, посчитал себя вынужденным капитулировать. Это была самая ужасная катастрофа, которая до тех пор обрушивалась на немецкие войска на Востоке.

Немцев, капитулировавших под Сталинградом, ожидал настоящий ад! Для выживших в этой битве только теперь по-настоящему начиналась большая смерть. Из этих 120 000 только около 6000 человек пережили обращение с ними со стороны их красных победителей. К удивлению, среди этих выживших из числа воевавших под Сталинградом оказалась большая часть высокопоставленных офицеров.

Последний адъютант генерала Вальтера фон Зейдлиц-Курцбаха обер-лейтенант Филипп Хумберт описывал в 1949 году в журнале «Der Spiegel», что пришлось пережить немецким солдатам после капитуляции в Сталинграде. Он писал, среди прочего:

«В одиночку на грузовике я ехал на юг. Незадолго до цели мы застряли в снежных заносах. Пришлось идти пешком через балки в вечерних сумерках. Я должен был идти впереди, я не мог сбиться с пути. Этот путь был отмечен застывшими, изувеченными трупами. Советский офицер с его двумя автоматчиками тяжело ступал за мной. В конце каждого оврага я ожидал автоматной очереди, так как что еще могло бы быть смыслом этого пути. Позже в Советском Союзе я отвык задавать вопросы о смысле. Я попал сначала в Кисляково, жалкую кучку изб в большой излучине Дона. В открытых в большинстве случаев ямах в снегу, вырытых еще во время боев, 13 000 военнопленных проживали две недели. Они уже ослабленными попали в плен и должны были пройти много километров до Кисляково пешим маршем. Только примерно 60 % пережили это, теперь я мог объяснить себе трупы вдоль моего пути. Здесь они замерзали и умирали с голоду заживо. Потому что никакой еды не было. Не убранные мертвецы и неделями не перевязанные раны отравляли воздух и доводили людей до безумия. Я видел случаи каннибализма…

Прямо из Москвы пришел приказ, что все офицеры должны были уходить. Не способные к маршу офицеры и „все остальное“ оставались предоставленными самим себе. Вряд ли хоть один вышел из этого лагеря живым. Мы должны были пройти за пять дней без ночлега 120 километров по снежной пустыне. То, что происходило на этом марше, наполнило бы целую книгу „Сталинград. Часть вторая“. Описывать различные методы уничтожения завело бы слишком далеко. Только несколько ярких моментов. С помощью собак и ударов прикладом нас гнали вперед. Большинство не могло идти со скоростью этого марша и падали, ослабевшие. Те, кто падал, получал пулю в затылок. Мы, более молодые, тащили более старых дальше и образовывали замыкающий кордон, чтобы брать на себя избиения, и тормозить скорость марша. Некоторые молодые люди не могли справиться с такими усилиями и сами оставались лежать. Если дорога уже раньше была отмечена отдельными трупами расстрелянных на пути туда, то теперь она стала настоящей полосой из мертвецов. По ночам нам позволяли четыре часа отдохнуть в степи. Мы должны были сбиться в кучу как овцы. Тот, кто лег снаружи, и у кого уже не было сил каждые полчаса вставать и совершать какие-то движения, чтобы согреться, тот замерзал. У многих больше не было сил. Костры разжигать не разрешалось. Три дня мы шли вдоль участка железной дороги. Пустые поезда катились мимо нас к Бекетовке. Но мы должны были идти пешком. Только один раз за эти дни мы получили каждый по одной горсти пшена и должны были себе варить кашу. Для этого нас близ Гумрака загнали в узкое ущелье, где был дивизионный медицинский пункт 295-й пехотной дивизии. Теперь дно ущелья было усеяно бывшими ранеными. Им прикладами проломили черепа, также их тела были изувечены. Повсюду были видны гипсовые повязки. Мы с трудом собрали снег на этом заполненном мертвыми телами поле, чтобы приготовить себе кашу».

Но с высокопоставленными немецкими офицерами Советы в этой ситуации обращались совсем иначе. Кремль рассчитывал на тяжелый шок, который перенесли немецкие военачальники после поражения под Сталинградом, и этот расчет оказался верным. Коммунисты подходили к делу весьма добросовестно.

Йеско фон Путткамер, позже сам ставший членом и активным сотрудником Национального комитета «Свободная Германия», описывает в брошюре «Irrtum und Schuld» («Ошибка и вина»), как действовал советский русский:

«Он с уверенностью знал, что эта отзывчивость сразу закончилась бы, если бы эти офицеры и, прежде всего, генералы, от которых теперь все особенно зависело, исчезли в аду смерти лагерей с тифом и дизентерией. Он сделал из этого единственный правильный вывод, составил особый поезд, с его кроватями с белыми простынями, с приветливыми сестрами, с венским шницелем и рюмками водки, который повез Паулюса и 22 генерала и большое количество старших офицеров прямо в Москву. Этот театральный прием не мог не возыметь действия. Другие офицеры, которые вышли живыми из зоны лагерей смерти и позже были собраны в лагере № 97, в тысяче километров от Москвы, были самыми непреклонными противниками не только русских, но и Национального комитета и Союза офицеров.

Инспирированные из Москвы, скоро во всех лагерях проходили обсуждения и собрания, которые должны были решить вопрос, должно ли антифашистское движение среди военнопленных объединиться под общим руководством. Идея о том, чтобы заниматься политикой и пропагандой из лагеря для пленных, в первое время, особенно из-за того, что эту идею представляли эмигранты и ученики Антифашистской школы, столкнулась в лагерях с сильным неприятием».

Йеско фон Путткамер

Граф Генрих фон Айнзидель, который тоже предоставил себя в распоряжение Советам, так описывает в своих мемуарах «Дневник искушения» (русский перевод — «Дневник пленного немецкого летчика», «Центрполиграф», Москва, 2012 г. — прим. перев.) появление этих избранных:

«В нашу комнату вошел санитар, который доложил, что в лагерь прибыли генералы, взятые в плен под Сталинградом, а также триста офицеров из 6-й армии. Я был слишком слаб, чтобы в очередной раз изумляться тому, что еще несколько недель назад считал невозможным.

Один из моих соседей по палате с помощью ножа соскоблил с оконного стекла два сантиметра ледяной корки. С помощью товарищей мне удалось сесть, и я получил возможность наблюдать через окно за дорогой в лагерь. То, что я увидел, было одновременно зловещим и гротескным зрелищем. Широко размахивая руками, с улыбками на лице и звонким смехом генералы заселялись в отведенные им квартиры. Они сверкали наградами и моноклями, опирались на трости, отсвечивали алыми подкладками шинелей. Все они были обуты в валенки или в сапоги из лучшей кожи. И только изредка в эту величественную живописную картину попадали серые пятна и сгорбленные фигуры „старых“ обитателей лагеря, в поношенных русских или изорванных немецких мундирах и стянутыми веревкой кусками тряпок вместо обуви на ногах, с истощенными лицами и выражением безнадежности во взгляде.

Граф Генрих фон Айнзидель

Нам сказали, что этих генералов привезли в Красногорск из Сталинграда в особом поезде, в спальных вагонах с белыми простынями на кроватях. Все мы, старые заключенные, с выражением недоверия на лицах выслушивали истории об изобилии сгущенного молока, масла, икры и белого хлеба на всем их пути в лагерь. И все же некоторые из вновь прибывших, как оказалось, уже были заражены тифом.

Я бросил взгляд на груды багажа, среди которого были особые чемоданы, которые фирма „Мерседес“ специально изготавливала для старших офицеров, разъезжавших на ее автомобилях. Истощенные пленные почти падали под тяжестью этих чемоданов, когда тащили их в комнаты, где поселились генералы. Я снова упал на свою койку. Новый приступ лихорадки избавил меня от тяжелых мыслей по поводу того, что я только что видел».

* * *

Красная армия уже давно планировала создание из числа немецких военнопленных организации для подрывной пропаганды, которая должна была помочь Советам ослабить или даже сломить сопротивление немецкого солдата на Восточном фронте, который с верностью и ожесточенным упорством исполнял свой трудный солдатский долг. Теперь, после Сталинграда, Советы со всей изощренностью, а также со всей последовательностью приступили к осуществлению их плана. В то время как масса немецких солдат и офицеров из Сталинграда во время своего марша в плен и в лагерях жалко умирала от голода, с их генералами осознанно обращались крайне бережно и внимательно. У этого была совершенно определенная причина.

Йеско фон Путткамер сообщает об этом:

«Теперь нужно было решить вопрос, какие генералы готовы были сотрудничать в движении „Свободная Германия“. Уже было понятно, что среди попавших в плен офицеров нужно было создать особый союз. Хотя по этому вопросу особенно в Лунёво шли самые горячие дискуссии, так как рядовые солдатыкоммунисты не могли понять, что для офицеров снова должна была создаваться специальная часть. В Лунёво, в конце концов, этот вопрос был затем решен по указанию с русской стороны. Инициативная группа в лагере 27 с самого начала имела ясное представление о необходимости такого шага. Им было нужно только найти таких генералов, которые могли бы встать во главе такого союза офицеров.

Паулюс и двадцать два сталинградских генерала после их комфортабельной поездки на санитарном поезде только на короткое время остановились в лагере № 27, и затем после краткой промежуточной остановки их доставили в генеральский лагерь № 48. Там они сидели теперь в бывшем княжеском замке, окруженном большим парком, и проводили дни за игрой в карты и садовыми работами и иногда также за политическими дискуссиями».

* * *

В январе 1943 года «кашисты» распространили во всех лагерях воззвание

«Подготовительной комиссии для образования немецкого Национального комитета» с призывом к военнопленным образовать сильный антифашистский фронт и создать немецкий Национальный комитет. От имени подготовительной комиссии воззвание подписали коммунисты-эмигранты: Вальтер Ульбрихт, Вильгельм Пик, Эрих Вайнерт, Йоханнес Р. Бехер, Ганс Мале, и военнопленные: студент теологии Якоб Эшборн, капитан доктор Эрнст Хадерман, лейтенант Бернт фон Кюгельген и фельдфебель Герберт Штрезов.

Затем после длительной, тщательной подготовительной работы Советы 13 июля 1943 года перешли к делу. Зал заседаний местного совета города Красногорска, в котором собрались примерно 400 немецких военнопленных и коммунистов-эмигрантов, был ярко украшен черно-бело-красными знаменами. Первоначально, собственно, хотели выбрать знамя с черно-красно-золотыми цветами. Ганс Мале, как сообщал нам Вольфганг Леонгард (Леонхард) в своей книге «Революция отвергает своих детей», тем не менее, объяснил ему, что Мануильский высказался против черно-красно-золотого знамени, так как оно напомнило бы немцам о временах Веймарской республики, о годах слабости, кризисов и массовой безработицы. Черно-бело-красное знамя гораздо лучше, так как оно было бы популярнее в немецком офицерском корпусе.

Вольфганг Леонгард

Советы на учредительном собрании были представлены профессором Арнольдом и подполковником профессором Янсоном. После двухдневного предварительного обсуждения начался учредительный съезд под председательством эмигранта-коммуниста Эриха Вайнерта. Хадерман, Бредель, Хоман, Фляйшер, Хетц и Вайнерт произносили громогласные речи против Адольфа Гитлера, основные доклады были сделаны графом Генрихом фон Айнзиделем и обер-лейтенантом Франкенфельсом, который незадолго до этого под Курском перешел на сторону Красной армии.

«Сотрудничество с революционной, социалистической Россией должно быть гораздо более положительным для Германии, чем Бисмарковская дружба с жандармом Европы», патетически закончил свое выступление граф Айнзидель.

После того, как все ораторы произнесли свои речи, товарищ Вайнерт огласил кандидатов для комитета. Из 32 имен немецкие офицеры составляли точно одну треть, еще одну треть — немецкие рядовые солдаты. «Тот, кто за этот список, прошу поднять руку».

Самые верные своему долгу «кашисты» и их гости подняли руки. Выбор происходил единогласно. Президиум состоял вначале из Эриха Вайнерта, майора Хетца, лейтенанта графа Айнзиделя. В манифесте, который тут же был принят, среди прочего говорилось:

«За Бога и отечество! За свободную независимую Германию».

Членами этого первого немецкого национального комитета милостью Красной армии были:

Карл Хетц, майор, штаб 371-й пехотной дивизии, инженер, Кёнигсберг Генрих Хоман, майор, 100-я егерская дивизия, кадровый военный, Гамбург Герберт Штёсляйн, майор, 44-я пехотная дивизия, инженер, Эннс.

Карл Фляйшер, капитан, 100-я егерская дивизия, экономист, Штраубинг

Доктор Эрнст Хадерман, капитан, 152-й артиллерийский полк, учитель полной средней школы, Кассель

Эберхард Харизиус, обер-лейтенант, II./ 55-я боевая эскадра, кадровый военный, Дюссельдорф

Фридрих Райер, обер-лейтенант, l-й инженерно-саперный полк, 88-я дивизия, кадровый военный, Дрезден

Фриц Рюккер, обер-лейтенант, l./ 343-й охранный батальон, заместитель директора полной средней школы, Берлин

Граф Генрих фон Айнзидель, лейтенант, III истребительная авиационная эскадра «Удет», номер 3, кадровый военный, Берлин

Эрнст Келер, лейтенант, 4-я рота/ 428-й корпусной батальон связи, почтовый инспектор, Пиллау

Бернт фон Кюгельген, лейтенант, I-й пехотный полк, 418, 123-я пехотная дивизия, издатель, Берлин

Макс Эмендёрфер, солдат, 2-й пехотный полк, 11-я пехотная дивизия, рабочий на обувной фабрике, Франкфурт-на-Майне.

Якоб Эшборн, ефрейтор, 4-й пехотный полк, 212-я дивизия, студент теологии, Хайденхайм на Рейне

Райнхольд Флешхут, солдат, 276-й пехотный полк, 94-я пехотная дивизия, коммерческий директор текстильной фабрики, Плауэн

Хайнц Кесслер, солдат, 134-я пехотная дивизия, слесарь по ремонту машин, Хемниц

Маттеус Кляйн, унтер-офицер, 8-й батальон 485-го пехотного полка, лютеранский пастор, Беттинген/Баден

Эрих Кюн, солдат, 5-й пехотный полк, 368-я пехотная дивизия, рабочий, Берлин

Фриц Люденайт, обер-ефрейтор, 6. / 293-й артиллерийский полк, лесоруб, Восточная Пруссия

Отто Зинц, ефрейтор, 7-й батальон 698-го пехотного полка, строитель, Лёррах

Ганс Циппель, ефрейтор, штаб III-го пехотного полка, 178-я дивизия, торговый служащий, Берлин

Леонхард Хельмшротт, ефрейтор, 5./487-й пехотный полк, 267-я пехотная дивизия, крестьянин, Унтертюрхайм

Антон Аккерман, профсоюзный лидер, Хемниц Марта Арендзее, депутат Рейхстага, Берлин Йоханнес Р. Бехер, писатель, Мюнхен

Вилли Бредель, писатель, Гамбург

Вильгельм Флорин, депутат Рейхстага, Рурская область Эдвин Хёрнле, депутат Рейхстага, Штутгарт

Ганс Мале, молодежный руководитель, Гамбург Вильгельм Пик, депутат Рейхстага, Берлин

Густав Зоботка, руководитель горняков и депутат ландтага, Рурская область Вальтер Ульбрихт, депутат Рейхстага, Берлин

Эрих Вайнерт, писатель, Берлин

Фридрих Вольф, врач и писатель, Штутгарт

Герхард Краусник, майор, 434-й охранный батальон, старший банковский служащий, Берлин

Доктор Гюнтер Керцшер, ефрейтор, 18-я танковая дивизия, штудиенасессор (учитель), Лейпциг

Эмиль Круммель, ефрейтор, 266-й пехотный полк, 72-я пехотная дивизия, слесарь, Дуйсбург

Герберт Штрезов, фельдфебель, 312-й пехотный полк, 206-я пехотная дивизия, учитель, Берлин

Барон Густав фон Вангенхайм, директор театра, Берлин. Йеско фон Путткамер сообщает об этом:

«После того, как собрание закончилось, на сцену вытащили рояль, и пока внизу в зале ели, на сцене известный в России басист Большого театра в Москве Михайлов исполнял русские романсы и немецкие песни».

Граф Генрих фон Айнзидель изображает ситуацию так:

«После конференции был обед, где мы получили по нескольку глотков водки, и выступление театральной группы из Москвы. Начиная с этого дня, нам предстояло начать радиовещание на Германию на определенных радиоволнах. В качестве музыкального позывного к своим передачам мы выбрали несколько аккордов одной из „песен свободы“ Эрнста Морица Арндта „Бог дал нам железо на земле“. Вместо газеты „Свободное слово“ было решено выпускать газету „Свободная Германия“ („Freies Deutschland“), „шапка“ которой была выполнена в черном, белом и красном цветах. Газету распространяли в лагерях для военнопленных, а также в виде листовок сбрасывали на линии фронта. К каждой советской группе армий, называемой фронтом, был прикомандирован уполномоченный представитель Национального комитета, чтобы организовать там непосредственную пропаганду на фронте с помощью листовок, громкоговорителей и направляемых за линию фронта людей. Там, где это было возможно, в помощь представителю комитета в дивизиях прикреплялось по одному слушателю Антифашистской школы».

С коммунистическим опытом немедленно приступили к созданию пленума и отдельных комиссий. Секцией экономики руководил капитан Фляйшер, секцией социальной политики — Эмендёрфер, секцией культуры — генерал-майор Корфес, а «рабочий кружок по церковным вопросам» возглавили католические священники Кайзер, Людвиг и Мор, евангелические священники Шрёдер, Зонниксен и старший консисторский советник доктор Круммахер.

Но самым важным было создание радиостанции «Свободная Германия», которая разместилась в Москве на улице Шаболовка, 34. После того, как в первый раз в эфире прозвучала прекрасная, ставшая жертвой такого позорного злоупотребления, старая мелодия «Бог дал нам железо на земле», коммунистэмигрант Фриц Хайльман начал со слов: «Внимание! Внимание! Говорит радиостанция Национального комитета „Свободная Германия“. Мы говорим от имени немецкого народа! Мы призываем к спасению империи».

Ли Вайнерт, дочь (на самом деле жена — прим. перев.) председателя, и Вольфганг Леонгард были дикторами, интербригадовец Бруно Шрамм контролировал передачи, которые создавались коммунистами-эмигрантами Куртом Фишером, Фрицем Эрпенбеком, Максом Кайльзоном, Лорой Пик (дочь Вильгельма Пика), бароном Густавом фон Вангенхаймом и Гансом Мале.

Леонгард называет военнопленных, которые постоянно принимали участие в этих передачах лжи и разложения: генерал-майор доктор Отто Корфес, генерал-майор Мартин Латтман, полковник Ганс-Гюнтер ван Хоовен, майор Эгберт фон Франкенберг унд Прошлиц, майор Генрих Хоман, обер-лейтенант Фриц Рюккер, обер-лейтенант Фридрих Райер и ефрейтор доктор Гюнтер Керцшер.

Вся работа проводилась под руководством и контролем коммуниста-эмигранта Антона Аккермана. Однако Советы не полагались на своих товарищей, поэтому Вольфганг Леонгард должен был весь материал следующей передачи после каждого подписания в печать представлять полковнику Брагинскому из 7-го отдела Главного политического правления Красной армии для цензуры.

* * *

Но все достигнутое все еще казалось Кремлю недостаточным. Так родился план основать дополнительную организацию только из военнопленных немецких офицеров. Йеско фон Путткамер так пишет о подготовке ее создания:

«Вскоре после этого собрания новоиспеченные члены Национального комитета покидают школу антифашистов и лагерь № 27 и размещаются в бывшем доме отдыха железнодорожников в местечке Лунёво. Лунёво находится поблизости от большого шоссе Москва-Ленинград, примерно в сорока километрах от центра города. В лагере № 27 остается большая группа старших офицеров, а также более молодые офицеры, которые принимали участие во всех подготовленных собраниях, однако, не смогли прийти ни к какому окончательному решению. Из этой группировки офицеров была создана так называемая инициативная группа, которая ставила своей целью добиться присоединения к Национальному комитету в какой-либо форме. К этой группе принадлежали, если назвать только несколько имен, полковники Луитпольд Штайдле и Ганс Гюнтер ван Хоовен, майоры фон Франкенберг, Бехли, Бехлер, Бюхлер, Тренкман, умерший весной 1945 года майор Краусник, подполковник Бредт, военный судья фон Кнобельсдорф и т. п.».

Советы все сильнее концентрировались на личности генерала Вальтера фон Зейдлиц-Курцбаха. В нем, как они полагали, они нашли подходящего человека, с которым они могли бы прорвать сплоченный фронт немецких военнопленных. И они не ошиблись.

Йеско фон Путткамер рассказывает:

«Так тогда было принято решение, и русские незамедлительно доставили из генеральского лагеря в Лунёво генералов фон Зейдлица, фон Даниэльса, Шлёмера, Латтмана и Корфеса. Здесь за этих людей, и особенно за Зейдлица, началась трудная борьба. Ночи напролет продолжались дискуссии, и фон Зейдлиц часто давал волю своему бурному темпераменту. Когда он узнал, что

секретарь Национального комитета ефрейтор Циппель, бывший член коммунистического союза молодежи, был перебежчиком, он с грохотом ударил кулаком по столу, и его командный голос через дверь вырвался в коридор: „С дезертирами я за один стол не сяду“. Однако потом он все же сел».

Граф Айнзидель 7 сентября 1943 года записал в своем дневнике:

«В это утро я чуть не упал с кровати, потому что Зейдлиц в комнате напротив внезапно громко зарычал и так стукнул по столу кулаком, что задрожали стекла окон: „Пока там будут такие люди как Циппель и Гольд, о моем участии не может быть и речи“. Циппель был немецким коммунистом, дезертировавшим из армии в июне 1941 года. К этому времени он стал секретарем в Национальном комитете. Гольд, тоже коммунист и перебежчик, как-то в немецкой форме принял участие в попытке русских взорвать один из штабов в Великих Луках. За это он был награжден советским орденом. Позже Советы в напыщенном стиле написали об этом его награждении в газете для военнопленных. Наверное, русские полагали, что это должно было убедить пленных в том, что Красная армия действительно является интернациональной. Быть заодно с перебежчиками, даже с перебежчиками по политическим убеждениям, было для генералов неприемлемым. Но ко всеобщему огромному удивлению, к обеду распространилась новость, что генералы фон Зейдлиц, Латтман, Шлёмер, Корфес и Эдлер фон Даниэльс все же решили принять участие в создании Союза немецких офицеров».

Вальтер фон Зейдлиц-Курцбах

Обер-лейтенанту авиации Аугустина и перебежчику Гольду досталась печальная честь первыми сражаться в Красной армии с оружием в руках против немецких солдат. В январе 1943 года они приступили к своим братоубийственным обязанностям. Эрих Вайнерт сообщает об этом в его записях «Национальный комитет „Свободная Германия“»:

«Замаскировавшись под экипаж сбитого немецкого самолета, в новой форме, он во главе маленькой группы русских перешел за немецкие позиции близ Великих Лук, чтобы уничтожить командный пункт обер-лейтенанта фон Засса. В то время как он со своими солдатами уже стоял у входной двери полкового бункера, и командир роты консультировался с Зассом по телефону о мнимом немецком экипаже самолета, началась стрельба. Один офицер, которому немецкие летчики показались подозрительными, попытался заговорить с ними и скоро обнаружил, так как никто из экипажа ничего не мог ему ответить, что перед ним были русские. В начавшейся перестрелке большинство русских остались лежать на месте боя, но самому Аугустину удалось снова ускользнуть. За этот „подвиг“ он вместе с ефрейтором-перебежчиком Гольдом в начале 1944 года в рамках театрально разыгранного праздника в Москве в присутствии многих иностранных дипломатов был награжден „Орденом Красного знамени“. Газета „Freies Deutschland“ („Свободная Германия“), орган Национального комитета, посвятила тогда „истинному патриоту“ Аугустину длинные статьи с поздравлениями».

Такими были новые «товарищи» генерала Зейдлица, которого Советы использовали только потому, что фельдмаршал Паулюс отказывался играть эту роль.

В Лунёво 11–12 сентября 1943 года года примерно 100 делегатами из пяти офицерских лагерей был основан «Союз германских офицеров». Первыми говорили генерал фон Зейдлиц, Эрих Вайнерт, майор Хетц, полковник ван Хоовен, полковник Штайдле и генерал-майор Латтман. Как и предусматривалось планом, был написан повторный призыв к немецким фронтовикам и военнопленным. Граф Айнзидель с примечательной краткостью проинформировал нас об обстановке, в которой все это происходило: «Зейдлиц был настолько увлечен своей новой ролью и так пьян, что, забыв свои предубеждения против тех отдельных офицеров, которые основали Национальный комитет, принял предложение со слезами на глазах. На протяжении нескольких минут он демонстративно пожимал руку дезертиру Циппелю, обращаясь к нему „господин ефрейтор“».

Однако те надежды, которые возлагали Советы на своих новых помощников, не оправдались.

Йеско фон Путткамер пишет:

«Зейдлиц и другие члены Союза германских офицеров были настолько убеждены, что теперь был найден правильный путь, что полагали, будто бы теперь можно будет привлечь на свою сторону и остальной генералитет, взятый в плен под Сталинградом. Они попросили у русских разрешения послать делегацию в генеральский лагерь. Через несколько дней после основания Союза генералы Зейдлиц, Латтман и Корфес, полковники Штайдле и ван Хоовен и майор фон Франкенберг отправились в лагерь № 48. Но разочарование для

них было очень велико. В столовой собрались генералы, и как только делегация вошла в помещение, навстречу им ударила волна ледяной враждебности. Эта встреча, которая, собственно, в соответствии со старым военным ритуалом должна была иметь форму обсуждения сложившейся ситуации, стала политическим собранием, что раньше было бы чем-то невообразимым для такого круга. Если уже генерал Латтман лишь с большим трудом смог закончить свой доклад о ситуации, то выступление генерала фон Зейдлица постоянно прерывались громкими репликами. Возгласы „фу!“ и слова „предатель“ и „государственный изменник“ были все громче слышны в зале. Когда после Зейдлица попытался взять слово полковник Штайдле, он даже не смог закончить свою речь, его освистывали, и большинство присутствующих покинули зал».

Но также и в других лагерях эмиссары Национального комитета смогли привлечь на свою сторону только лишь меньшинство. Масса немецких военнопленных, как солдат, так и офицеров, сохраняли по отношению к ним презрительное неприятие.

Уже 14 сентября 1943 года ключевые члены «Союза германских офицеров» были включены в расширенный теперь президиум Национального комитета. Снова был принят манифест к Вермахту и немецкому народу и подписан следующими людьми:

• Доктор Отто Корфес, генерал-майор и командир 295-й пехотной дивизии Мартин Латтман, генерал-майор и командир 14-й танковой дивизии

• Ганс-Гюнтер ван Хоовен, полковник и начальник связи армии, 6-я армия Герхард Краусник, майора и командир 343-го охранного батальона

• Эгберт фон Франкенберг унд Прошлиц, майор и коммодор, 51-я боевая эскадра

• Герберт Штёсляйн, майор (инж.) и дивизионный инженер, 44-я пехотная дивизия

• Генрих Хоман, майор и командир IV. (моторизованного)/артиллерийского полка 83

• Изенхардус фон Кнобельсдорф-Бренкенхоф, военный судья, 295-я пехотная дивизия

• Йоханн Шрёдер, евангелический (лютеранский) священник Вермахта, 371-я пехотная дивизия

• Йозеф Кайзер, католический священник Вермахта, 76-я пехотная дивизия

• Доктор Эрнст Хадерман, капитан и командир, III./артиллерийский полк 152 Карла Фляйшер, капитан, штаб. 100-й егерской дивизии

• Фриц Рюккер, обер-лейтенант, l./охранная бригада 343

• Фридрих Райер, обер-лейтенант и командир роты, l./ 88-й инженерно-саперный полк

• Эберхард Харизиус, обер-лейтенант, II./55-я боевая эскадра Генрих Герлах, обер-лейтенант, штаб 14-й танковой дивизии.

• Эрнст Келер, лейтенант, 4-я рота 428-го корпусного батальона связи

• Бернт фон Кюгельген, лейтенант, 418-й пехотный полк, 123-я пехотная дивизия

• Герберт Штрезов, фельдфебель, 312-й пехотный полк Маттеус Кляйн, унтер-офицер, 8./485-й пехотный полк Герхард Клемент, унтер-офицер, 6./6-й пехотный полк СС Якоб Эшборн, ефрейтор, 4. / 212-й пехотный полк

• Фриц Людденайт, обер-ефрейтор, 6. / 253-й артиллерийский полк

• Эмиль Круммель, ефрейтор, 266-й пехотный полк, 82-я пехотная дивизия Ганс Госсенс, ефрейтор, штаб I./ 184-й пехотный полк

• Ганс Циппель, ефрейтор, штаб III./ 178-й пехотный полк

• Леонхард Хельмшротт, ефрейтор 5./487-й пехотный полк, 267-я пехотная дивизия.

• Доктор Гюнтер Керцшер, ефрейтор, 8. / 101-й стрелковый полк, 18-я танковая дивизия

• Отто Зинц, ефрейтор, 7. / 698-й пехотный полк

• Райнхольд Флешхут, солдат, 276-й пехотный полк, 94-я пехотная дивизия Тео Гранди, унтер-офицер, 7-я эскадрилья, 76-я боевая эскадра

• Хайнц Кесслер, солдат, 134-я пехотная дивизия

• Эрих Кюн, солдат, 5. / 368-й пехотный полк, 281-я пехотная дивизия От эмигрантов свои подписи поставили:

• Антон Аккерман, профсоюзный лидер, Хемниц Марта Арендзее, депутат Рейхстага, Берлин Йоханнес Р. Бехер, писатель, Мюнхен

• Вилли Бредель, писатель, Гамбург

• Вильгельм Флорин, депутат Рейхстага, Рурская область Рудольф Херрнштадт, редактор, Берлин

• Эдвин Хёрнле, депутат Рейхстага, Штутгарт Ганс Мале, молодежный руководитель, Гамбург

• Герман Матерн, депутат ландтага, Восточная Пруссия Вильгельм Пик, депутат Рейхстага, Берлин

• Теодор Пливье, писатель, Берлин

• Густав Зоботка, руководитель горняков и депутат ландтага, Рурская область Вальтер Ульбрихт, депутат Рейхстага, Берлин

• Барон Густава фон Вангенхайм, директор театра, Берлин Фридрих Вольф, врач и писатель, Штутгарт

Для клятвопреступников, которые бессовестно нарушили данную ими военную присягу, в один миг была сочинена новая присяга. У нее был следующий дословный текст:

«Я, сын немецкого народа, горячо любя свой народ, свою родину, свою семью, клянусь: бороться, пока не будет сломлена гитлеровская тирания, пока не будет смыт позор гитлеровского варварства, пока мой народ не станет вновь свободным и счастливым, пока не будет уничтожен гитлеровский фашизм.

Я клянусь безжалостно бороться с каждым, кто нарушит эту клятву.

Если я нарушу эту клятву и тем самым стану предателем своего народа, своей семьи, своей родины — то пусть я поплачусь за это жизнью. Пусть меня постигнет ненависть и презрение всех честных людей, и я буду казнен моими боевыми товарищами как предатель и враг народа».

* * *

Одновременно немецкие пропагандисты разложения с лихорадочной поспешностью были направлены на передний край.

Петер Штрасснер в своем фундаментальном труде «Предатели» описывает некоторые из этих акций:

«В сентябре 1943 года „Оперативная группа Киев“ покинула Москву. В нее входили Вилли Бредель, лейтенант Бернт фон Кюгельген, выпускники первого учебного курса Антифашистской центральной школы в Красногорске и пленные солдаты Руди Шольц, Георг Шнаубер, Александр Любик Тромсдорф. „К немецкой гимнастерке с черно-бело-красной повязкой каждой из них получил по одному полному комплекту советской формы. Для нас она была чем-то большим, чем целесообразной одеждой для пребывания на фронте. Мы носили ее как награду, как доказательство доверия советской армии, как почетную одежду в борьбе против фашизма“ — так с гордостью сообщает фон Кюгельген. После взятия Киева эта группа была усилена следующими 22 немецкими антифашистами под руководством коммунистической эмигрантки Рут Штольц. Согласно Вайнерту, уже в ноябре 1943 года на фронте действовали 12 постоянных уполномоченных Национального комитета и примерно 120 уполномоченных. С августа по октябрь 1943 года фронтовой уполномоченный Ганс Госсенс с Георгом Вольффом, Эмми Вольф, Анни Штрих и „товарищем“ Йозефом Эшем действует на Брянском фронте. Советский полковник Бурцев, советский подполковник Унру и Немчинов руководят ими. Как фронтовой уполномоченный Эрих Кюн погибает на участке 1-й гвардейской армии, его сменяет Госсенс. Отныне товарищи из тамошнего политического отдела, профессор Липский и Саша Галкин, „курируют“ его».

«Фронтовые уполномоченные Национального комитета действовали почти при каждой армии. Так, например, при 13-й армии Эрнст Херрман, при 60-й — Карл Италер, при 38-й — Руди Шольц и Генрих Энгельке, а также при 1-й гвардейской армии — Ганс Госсенс, который в августе 1944 года был переведен на 4й Украинский фронт. Луитпольд Штайдле в сопровождении советского майора Эпштейна отправился 15 декабря 1943 года на 2-й Украинский фронт, который находился тогда к югу от Кременчуга. К его сотрудникам относились, среди прочих, майор Бюхлер и обер-лейтенант Рёкль. Также они напрасно работали у Корсунского котла. Согласно его донесению, в течение этого времени не поддерживалась никакая личная связь с генералом фон Зейдлицем и генералом Корфесом, не было связи даже с работающей на северном фронте котла группой Национального комитета, что снова доказывает, что эти немецкие военнопленные подчинялись в первую очередь специально уполномоченным советским командирам. Советский сопровождающий всегда был рядом с уполномоченным. Так, например, дивизионный уполномоченный Йохен Таннигель во время своей деятельности в штабе 60-й армии (под фронтовым уполномоченным Италером) всегда сопровождался советским капитаном Золотницким, а дивизионный уполномоченный Пауль Бранденбург, который еще раньше хорошо зарекомендовал себя как „вернувшийся из тыла врага“ в Тернопольском котле, работал в сопровождении советского майора Альховского, если привести только эти примеры. Штайдле сообщает о тесном сотрудничестве со старшим лейтенантом Дубровицким, майором Рубаном и немкой „товарищем“ Рут Штольц, которые находились на 1-м Украинском фронте. Его сотрудниками были тогда (в середине 1944 года) майор Энгельбрехт и ефрейтор Руди Шольц. Герберт Штрезов, который был „делегирован“ вместе с Керцшером из лагеря № 99 в Караганде для основания Национального комитета, был фронтовым уполномоченным на 4-м Украинском фронте».

Наряду с этим перебежчики Герберт Гешвиль и Трауготт Пастуха в сопровождении советского капитана Бугаенко использовались как агитаторы с громкоговорителями в окопах на передовой.

Генерал Зейдлиц лично отправлялся на фронт, чтобы призывать немецких бойцов сложить оружие.

Йеско фон Путткамер описывает эти действия так:

«Генерал Щербаков объяснил, что сам Сталин выразил желание, чтобы Зейдлиц предпринял такую поездку. И однажды вечером салонный поезд покинул черту города Москвы, двинувшись на запад. В вагоне-ресторане за роскошно накрытым столом сидят генерал, начальник политодтела группы армий Ватутина, которая сражается на Украине, начальник управления по делам военнопленных и рядом с ними генерал фон Зейдлиц, генерал Корфес и два сопровождающих немецких офицера. Они беседуют о шансах операции на окружение, которая приближается теперь — глубоко в Украине — по модели сталинградского окружения к своему апогею. Они еще раз обсуждают радиограммы для окруженных немецких войск, листовки и текст предложения о капитуляции. Зейдлиц написал два личных письма к окруженным там генералам Либу и Штеммерману. Поезд приближается к Киеву. В беседах с русскими генералами проявляется определенный скепсис, даже нетерпение. У пропагандистов Национального комитета, которые применяются на многих участках фронта, вероятно, есть, контакт с солдатами на немецких позициях, но они, однако, не могут похвастаться настоящим успехом. Свежие пленные растеряны, если они видят немецкого офицера с черно-бело-красной повязкой, „фронтового уполномоченного“. Нет сомнения, что Национальный комитет существует там как слух, его существование, однако, отрицается.

С малой высоты на следующий день порхают над котлом листовки с призывом. В украинской хате установлен микрофон, и Зейдлиц говорит — на ту сторону. Письма Либу и Штеммерману были с помощью пленных переданы в котел. Но успех не достигнут. Котел не капитулирует».

Как жили теперь эти господа, которые на службе Красной армии прилагали все усилия, чтобы ослабить немецкие войска на Восточном фронте?

Снова нас об этом информирует Йеско фон Путткамер, опираясь на свой собственный опыт:

«Уже как только мы покинули ворота лагеря, мы, примерно двенадцать офицеров, с облегчением отмечаем, что это не будет так уж плохо, так как вместо ожидаемого пешего перехода к вокзалу нас вежливо просят сесть в большой автобус. Переводчик, прощаясь с нами, объясняет: „Вам там будет очень хорошо“.

Помещичий дом, перед которым после приблизительно двухчасовой поездки останавливается наш автобус, находился к северо-востоку от Москвы и был до революции, вероятно, усадьбой какой-то дворянской семьи. Теперь сюда была подведена московская пригородная железная дорога, железнодорожная станция называлась Планерной, что означало что-то вроде аэродрома для планеров. В мирное время на холмах в окрестности тренировались планеристы. Что-то от старого парка все еще сохранилось. Но музыкальный павильон с советской звездой и статуи Ленина из гипса были знаками нового времени. Ни от мебели, ни от фарфора, ни от картин внутри двухэтажного дома не осталось и следа. На стене над дверями были вмурованы таблички с надписями, то на русском языке, то на эсперанто. В начале тридцатых годов в этом здании располагалась школа эсперанто. Затем в 1936 году здесь разместили беженцев от Испанской гражданской войны. В начале войны усадьба была военным госпиталем, чтобы, наконец, стать специальным лагерем для немецких военнопленных. На первом этаже наряду с отдельными вместительными комнатами размещались большой зал, который со своей лестничной клеткой поднимался на второй этаж, и пристроенная столовая. Верхние помещения служили нам только как жилье. Начищенные до блеска комнаты и кровати с белыми простынями вызвали наше удивление, которое еще больше увеличилось, когда служанки в белых передниках подали нам ужин, состоящий из привычного чая и тарелки с кашей».

И так это было почти всюду. В доме Национального комитета ситуация была еще лучше.

Путткамер пишет:

«Первое впечатление при моем прибытии было также здесь: колючая проволока! Высокие, прочно запертые ворота и рядом с ними обычный русский домик для охраны, „будка“, с вооруженным часовым. Сам дом был вытянутой двухэтажной коробкой, которая лежала на высоких крутых берегах реки Клязьмы. Палисадник был тщательно ухожен, дорожки ограждены побеленными известью камнями, а клумбы засажены тюльпанами, анютиными глазками и астрами. Так называемый парк тянулся еще добрых двести метров вдоль берега, и в его задней части располагалась площадка для игры в итальянскую лапту. От заднего двора лестница, у которой, как мы точно подсчитали, было 180 ступенек, вела к берегу речки и месту для купания. Недалеко от дома была плотина, так что река здесь разлилась в довольно большое озеро. Летом здесь много купались, а зимой с радостью пользовались вновь приобретенными „территориями“ для удлинившихся прогулок по ледяному покрову озера. В нижнем этаже дома была размещена на одной стороне вместительная столовая, в которой мы питались за маленькими столами на четырех человек каждый. За этой столовой находилась другая столовая для русского персонала, и рядом с ней размещалась кухня, в которой немецкие повара готовили еду. Как известно, в России все питание нормировано, и таким образом все обитатели дома, все равно, будь то генералы или солдаты, получали питание, которое соответствовало норме пленных генералов. На завтрак давали тарелку с пшенной кашей, манной кашей или овсяной кашей, 300 граммов хлеба, 20 граммов масла, немного икры или немного сыра. Обед состоял из супа, 100 граммов хлеба и главного блюда с мясом или рыбой. На ужин была еще раз тарелка с кашей, 200 граммов хлеба и 15 граммов масла. В день на одного человека выдавалось по двадцать папирос, и раз в месяц давали кусок туалетного мыла.

На другой стороне рядом со столовой находился зал для собраний для русского персонала, в котором нам дважды в неделю показывали кинофильм. В другом крыле размещались служебные кабинеты коменданта дома, администрации и политического офицера.

На верхнем этаже были расположены помимо амбулатории, в которой работали русская женщина-врач и немецкий врач, комната для совещаний и наши жилые помещения. У генералов были отдельные комнаты на одного человека, остальные обитатели дома населяли комнаты вдвоем или втроем. Обстановка в комнатах всюду была одинаковой, кровати с белыми простынями, большой шкаф и рабочий стол. Дом был оборудован центральным отоплением, и зимой в нем было достаточно тепло.

Вопреки всему этому комфорту, буквально невообразимому для русского плена, члены и сотрудники Национального комитета, если они были солдатами, все равно всегда оставались военнопленными. Ночью можно было услышать разговоры часовых и лай сторожевых собак. Хотя русские снова и снова заверяли нас, что мы не должны были чувствовать себя пленниками, и что все мероприятия по охране предприняты только для нашей защиты. Последнее могло быть не только чистой фразой вежливости. По-видимому, русские действительно верили в необходимость охранять нас. Неоднократно как раз в то время, когда я прибыл в дом, присутствующих там офицеров авиации спрашивали, могли ли бы приземлиться в окрестностях дома самолеты или грузовые планеры. Русские, вероятно, думали о похищении Муссолини из Италии и считались с возможностью того, что Гитлер мог отдать какому-то отряду СС приказ ликвидировать дом Национального комитета. Летом 1944 года в летних лагерях поблизости даже временно разместили войска».

Наконец, Йеско фон Путткамер высказался совершенно ясно:

«В 1944 году не было ни одного желания какого-либо генерала, члена Национального комитета, которое не было бы исполнено».

Господа фон Зейдлиц и товарищи даже получили в свое распоряжение от их советских друзей загородный дом для отдыха.

Путткамер и об этом рассказывает:

«Этот загородный дом, скорее даже маленькая вилла, находился посреди расположенного далеко от Москвы поселка с престижными виллами, где высокопоставленные партийные работники и иностранные дипломаты имели свои „дачи“ — как называют эти загородные дома в России. Дом этот принадлежал раньше одному кинорежиссеру, который после своей смерти завещал его НКВД. Обстановка в нем была действительно элегантной для русских условий. В салоне лежал ковер, в одном углу стоял большой рояль, и клубные мебельные гарнитуры были накрыты по русскому обычаю — и к большому неудовольствию немецких генералов — белыми простынями. Для Зейдлица был выделен особый кабинет, в котором стоял большой массивный письменный стол.

Для обслуживания там были русские девушки и немецкий повар. Административными вопросами заведовал специально выделенный для этого русский полковник. В большом саду были теннисная площадка и место для игры в итальянскую лапту. Здесь Зейдлиц и „штаб“ обычно проводили выходные, и здесь эти люди верили, что делают свою политику».

* * *

Однако были также различные трудности. Петер Штрасснер так пишет об этом:

«Когда во время одного политического собрания в августе 1944 года в лагере № 27 один лейтенант из Союза германских офицеров выразил сожаление, что революция в 1918 году не привела к победе пролетариата в Германии, то капитан Георг Энгель возразил ему, сказав, что тогда порядок, слава Богу, победил хаос. На специально созванном заседании, в котором принимали участие, среди прочих, генерал Латтман, Чиматис и обер-лейтенант Кнаусмюллер, последний в форме советского офицера (!), Энгель также был изгнан из Союза. Подобный случай произошел и с католическим священником Халлером, который сегодня служит в Лоре-на-Майне. Халлер в свое время отказался выполнить требование публично заклеймить немецких солдат как „военных преступников“, и поэтому также был исключен из Союза германских офицеров».

Также Путткамер видел своими глазами подобные неудачи:

«К правлению Союза германских офицеров принадлежал некий капитан резерва по фамилии Штольц. О нем было известно только то, что он раньше был правительственным советником. Мужчина среднего возраста, темноволосый, в очках и с совершенно ничем больше не выделяющейся внешностью. Во время работы в правлении и на заседаниях исполнительного комитета он был одним из самых активных. Он был хорошо образованным человеком и оказался весьма сведущим в политических вопросах. Ему даже удалось приобрести определенное влияние на ту группу, которая была ближе всего к Зейдлицу. Это были генералы Латтман и Корфес и полковники Чиматис и ван Хоовен, а также несколько более молодых офицеров. Тогда две проблемы занимали рабочие комитеты Национального комитета. Одной проблемой был вопрос, как нужно дальше вести политическую пропаганду, так как все еще нельзя было почувствовать какой-либо серьезный резонанс от сражающегося фронта. Коммунистическое крыло выдвинуло тезис, что теперь пришло время вбить пропагандистский клин между офицерами и солдатами и между высшими и низшими командирами. Само собой разумеется, это предложение с самого начала натолкнулось на категорическое неприятие со стороны руководства Союза германских офицеров. И как раз этот правительственный советник Штольц громче всего выступал против этого.

Другой вопрос, который занимал умы, был поднят, вероятно, Штольцем и его кругом друзей. Речь шла о том, чтобы побудить Зейдлица добиться от русской стороны каких-либо конкретных гарантий на будущее. И для этого Штольц очень умно подобрал вопрос о восточной границе Германии.

Он, возможно, наряду с коммунистическими эмигрантами был одним из совсем немногих в доме, кто абсолютно ясно знал, что по таким вопросам русская сторона никогда не займет определенную позицию. И он знал несомненно, что если он целенаправленно снова и снова будет затрагивать этот вопрос, то это неизбежно приведет к расколу в доме. И на самом деле до этого почти дошло. К его более узкому кругу друзей принадлежал, наряду с несколькими более молодыми офицерами, также генерал Роденбург, тоже сталинградский командир, которого, как и Ленски, вытащили из генеральского лагеря в надежде привлечь его к Союзу офицеров. Его доставили прямо в Лунёво. Редакция радио и газеты имела особенные трудности с правительственным советником Штольцем, так как он был одним из самых настойчивых людей, кто ни за что не позволял редакции изменять что-то в написанных им рукописях. Когда это политическое напряжение в доме приблизилось к своему апогею — как я позже сам установил, оно было только одним из многих — Штольц внезапно стал хлопотать о том, чтобы его отправили на фронт как фронтового уполномоченного. И генерал Роденбург выразил желание осмотреть расположенный поблизости от фронта лагерь для военнопленных, чтобы лично убедиться в настроениях новых пленных. Он уже уехал.

Так развивалась ситуация до того момента, когда также в этом случае вмешалась безотказная машина НКВД. Штольц был арестован, генерал Роденбург возвращен из его поездки обратно. Выяснилось следующее: правительственный советник Штольц был штурмбанфюрером СС и сотрудником Гестапо, который с самого начала осознанно поставил себе цель вызвать раскол в рядах Национального комитета и Союза офицеров. Также его упрямство при публикации его рукописей нашло свое объяснение. Он с помощью определенных ключевых слов смог передавать некоторые сообщения в Германию. Как явствовало из дальнейших объяснений русских, Штольцу удалось привлечь к своему делу генерала Роденбурга, и у того было намерение добраться до одного из близких к фронту лагерей для пленных и оттуда попытаться убежать. У Штольца был тот же план, когда он просил направить его на фронт как фронтового уполномоченного. Русские отправили Штольца в тюрьму, и он просидел там примерно один год, после чего его сослали в удаленный трудовой лагерь. Генерал Роденбург сначала прибыл в дом на озере, где жили Ленски и я — и это было также причиной, почему мы должны были так внезапно освободить место — здесь он был также по всей форме изгнан Зейдлицем из Союза Германских офицеров. Его членство в Союзе продолжалось едва ли четырнадцать дней.

Роденбург затем попал в изолированный блок лагеря в Суздале, в котором уже сидел генерал-лейтенант Шмидт, начальник штаба 6-й армии».

Летчик Ганс «Асси» Хан рассказывает о майорах Кляйне и Пётче, которых в первый момент удалось застать врасплох, и они присоединились к Союзу германских офицеров, однако позже вышли из него. Это стало сенсацией в лагере для военнопленных. Хан сообщает:

«По причине выхода этих двух старших офицеров в наш лагерь из Лунёво была направлена делегация в составе генералов фон Даниэльса и Латтмана и полковника Чиматиса, бывшего начальника отдела в аппарате Четырехлетнего плана. Латтман заклеймил обоих офицеров, которые покинули „скрепленное клятвой“ боевое содружество в самое тяжелое время, назвав их дезертирами и преступниками.

Чиматис с немецким крестом на форме и моноклем в глазу — он был, впрочем, самой лучшей лошадью во всей конюшне Союза офицеров — потребовал от них снять знаки различия.

За свое мужественное поведение Пётч затем заплатил тремя месяцами заключения в тюрьме Бутырка».

* * *

Покушение 20 июля 1944 года наэлектризовало генерала фон Зейдлица и наполнило его и его сотрудников иллюзорными надеждами. Ликование в Национальном комитете не знало границ.

Все же, не только провал заговора в Берлине, но прежде всего, холодное неприятие всей этой акции Советами быстро заглушили все надежды и воодушевление. Дневниковой записи графа Генриха Айнзиделя от 26 июля 1944 мы обязаны коммунистическим анализом событий 20 июля:

«Из Москвы прибыл с визитом Херрнштадт. Это один из все тех же холодных теоретиков, хотя его ум делает его более терпимым, чем люди типа Ульбрихта. Но его цинизм просто ставит в тупик. По его оценкам событий 20 июля, путч представлял собой лишь попытку правящего класса Германии избавиться от своей преторианской гвардии. Для того чтобы избежать революции, которая все равно неизбежна, они однажды сами призвали этих людей, чтобы затем стать их пленниками. Теперь по приказу королей тяжелой промышленности генералы собирались свергнуть Гитлера, чтобы расчистить себе путь к капиталистической демократии. Доказательства: устойчивые позиции, которые занимали в промышленности родственники Вицлебена, а также попытки заговорщиков установить контакты с западными союзниками».

Все же многие из пленных генералов ввиду ухудшающегося в бешеном темпе общего военного положения прекращали теперь свое сопротивление Национальному комитету, среди них был также фельдмаршал Фридрих Паулюс.

Фридрих Паулюс

8 декабря 1944 года пятьдесят из приблизительно восьмидесяти плененных немецких генералов подписали обращение к народу и Вермахту, которое было написано Национальным комитетом. Они требовали окончания войны и свержения Гитлера. Его подписали:

• Паулюс, генерал-фельдмаршал и бывший командующий 6-й армии

• фон Зейдлиц, генерал артиллерии и бывший командир LI-го армейского корпуса Штрекер, генерал-полковник и бывший командир XI-го армейского корпуса Хелль, генерал артиллерии и бывший командир VII-го армейского корпуса Фёлькерс, генерал пехоты и бывший командир XXVII-го армейского корпуса Гольвицер, генерал пехоты и бывший командир LIII-го армейского корпуса Шлёмер, генерал-лейтенант и бывший командир XIV-го танкового корпуса Постель, генерал-лейтенант и бывший командир XXX-го армейского корпуса

• Мюллер, Винцент, генерал-лейтенант и бывший командир XII-го армейского корпуса

• Хоффмайстер, генерал-лейтенант и бывший командир XXXXI-го армейского корпуса

• Барон фон Лютцов, генерал-лейтенант и бывший командир XXXV-го армейского корпуса

• Эдлер фон Даниэльс, генерал-лейтенант и командир 376-й пехотной дивизии

• Мюллер, Людвиг, генерал пехоты и бывший командир XXXXIV-го армейского корпуса

• Байер, генерал-лейтенант и бывший командир 153-й полевой учебной дивизии

• Хиттер, генерал-лейтенант и бывший командир 206-й пехотной дивизии Бушенхаген, генерал пехоты и бывший командир LII-го армейского корпуса Бёме, генерал-лейтенант и бывший командир 73-й пехотной дивизии

• Фон Куровски, генерал-лейтенант и бывший командир 110-й пехотной дивизии

• Фон Ленски, генерал-майор и бывший командир 24-й танковой дивизии

• Ляйзер, генерал-майор и бывший командир 29-й пехотной дивизии (моторизованной).

• Корфес, генерал-майор и бывший командир 295-й пехотной дивизии Латтман, генерал-майор и бывший командир 14-й танковой дивизии Недтвиг, генерал-майор и бывший командир 454-й пехотной дивизии

• Фон Дреббер, генерал-майор и бывший командир 297-й пехотной дивизии Вайнкнехт, генерал-лейтенант и бывший командир 79-й пехотной дивизии Тешнер, генерал-майор и бывший командир 1-й бригады ПВО

• Фон Эрдмансдорф, генерал-майор и бывший комендант Могилёва Фон Девиц-Кребс, генерал-майор и бывший комендант Кишинёва

• Брандт, генерал-майор и бывший уполномоченный в румынском районе нефтяных месторождений

• Фон Боген, генерал-майор и бывший командир 362-й пехотной дивизии Конради, генерал-майор и бывший командир 36-й пехотной дивизии

• Фон Аренсторф, генерал-майор и бывший командир 60-й пехотной дивизии Мюллер-Белов, генерал-майор и бывший командир 246-й пехотной дивизии

• Граф фон Хюльзен, генерал-майор и бывший командир 370-й пехотной дивизии

• Тровиц, генерал-майор и бывший командир 57-й пехотной дивизии Френкинг, генерал-майор и бывший командир 282-й пехотной дивизии Линдеман, генерал-майор и бывший командир 361-й пехотной дивизии Гер, генерал-майор и бывший командир 707-й пехотной дивизии Штинги, генерал-майор и бывший комендант Ясс

• Энгель, генерал-майор и бывший командир 45-й пехотной дивизии Троннье, генерал-майор и бывший командир 62-й пехотной дивизии Фон Лилиенталь, главный интендант

• Буш, генерал-майор и бывший офицер по вопросам военной экономики в Румынии

• Траут, генерал-лейтенант и бывший командир 78-й штурмовой дивизии Деболь, генерал-лейтенант и бывший командир 44-й пехотной дивизии Кляммт, генерал-майор и бывший командир 260-й пехотной дивизии

• Вульц, генерал-майор и бывший командующий артиллерией IV-го армейского корпуса

• Фон Штайнкеллер, генерал-майор и командир дивизии «Фельдхеррнхалле»

• Доктор Рэсс, генерал медицинской службы, бывшая немецкая военная миссия в Румынии

• Гебб, генерал-майор и бывший командир 9-й пехотной дивизии

* * *

Однако на фронтах оперативные группы Национального комитета увеличивали свои усилия, чтобы сломить волю к сопротивлению немецких солдат. Все эти акции, пожалуй, никогда не станут известны в полном объеме. Можно отметить только немногие примеры, которые в основном признали сами участники событий.

В 1944 году обер-фельдфебель Август Хельвиг в немецкой форме попытался взорвать динамитный завод «Фордон», на котором производились детали ракет V-2. При этом он был пойман часовыми и застрелен.

О своих действиях на фронте котла в Торне сообщает граф Айнзидель:

«Бехлер, я и еще пять антифашистов продолжили путь к окруженным войскам в районе Торна. Однако, когда мы прибыли туда, немцев уже опрокинули. Фронт Рокоссовского, опираясь левым флангом на Вислу, повернул на север и вошел в Восточную Пруссию. Уже пали Алленштайн и Эльбинг. К юго-западу от Вислы Жуков, почти не встречая сопротивления, наступал на Одер. Несколько дивизий его фронта также развернулись на север и по другой стороне реки Вислы двигались на Данциг. В результате между двумя советскими фронтами образовалась брешь, которую прикрывали всего несколько русских соединений. И все же положение беспорядочно перемещавшихся окруженных немецких войск казалось безнадежным. Между ними и главными силами немцев находилась Висла и широкая полоса земли, уже занятая русскими. Грауденц был отрезан.

В большом автомобиле с громкоговорителем, где к тому же имелось несколько десятков тысяч листовок и писем генералов, написанных ими собственноручно, я двигался вслед за окруженными в Торне немецкими частями по пути их отступления. Дорогу, по которой они пытались уйти, на несколько десятков километров устилали мертвые тела и разрушенная техника. Прорыв был выполнен в той же манере, как это делалось в Черкассах: генералы и старшие командиры с танками и тяжелой техникой, способной двигаться, шли впереди, а тыловое имущество и части, которым приходилось следовать пешим ходом, были предоставлены собственной судьбе.

Но в одну из ночей на Висле мне показалось, что немцы остановились. С трудом мне удалось убедить русских, которые пришли со мной, и их командира, майора, награжденного орденом Ленина, воспользоваться громкоговорителем: их интересовали только трофеи и водка. Три или четыре раза мы пытались вступить в контакт с немецкими частями и добиться разрешения пройти в их расположение и поговорить с командирами. Но все, что мы нашли, было два солдата из полевого патруля, отставших от своих, хотя мы часами прочесывали якобы удерживаемую немцами территорию».

В котле Грауденца был пойман лейтенант Национального комитета, который нес письма Зейдлица командующим окруженных немецких частей. Он был мгновенно застрелен, ему не удалось увидеть даже одного командира полка.

Если только где-нибудь и могло возникнуть обманчивое мнение, что в случае Национального комитета и его работы речь могла бы идти о чем-то вроде сопротивления против гитлеровского режима, то это предположение жестоко и категорически разрушают сами бывшие члены и сотрудники Национального комитета.

Йеско фон Путткамер констатирует:

«В то время как, в общем… за политическую работу Национального комитета отвечал начальник управления по делам военнопленных, фронтовые уполномоченные были подчинены главному уполномоченному Главного политического управления Красной армии, и их использование определялось начальником 7-го отдела генералом Михаилом Бурцевым. На каждый участок русского фронта был выделен такой уполномоченный в его фронтовом штабе. Это были преимущественно офицеры, в большинстве случаев ученики Антифашистской школы.

Генерал Михаил Иванович Бурцев

Исключением был полковник Штайдле, который долгое время был на Украине. Этот уполномоченный выполнял пропагандистскую работу на своем участке фронта, и к тому же в распоряжении у него несколько помощников находились, которые применялись в нижестоящих соединениях и частях… Они носили в основном русскую форму без опознавательных знаков государственной принадлежности, чтобы не бросаться в глаза. Только если они общались с немецкими пленными, они надевали немецкую форму с черно-бело-красной повязкой».

Луитпольд Штайдле (в советских источниках — Штейдле)

Министерство национальной обороны ГДР опубликовало в Восточном Берлине в 1959 году книгу о Национальном комитете «Свободная Германия» и его работе. Книга называлась «Они боролись за Германию». Там, в частности, фронтовые уполномоченные рассказывают о своей деятельности.

Один из них, Эрвин Энгельбрехт, сообщает:

«Фронтовая работа проводилась в самом тесном взаимном согласии с нашими немецкими товарищами из коммунистической партии Германии в Москве».

Бывший фронтовой уполномоченный Ганс Госсенс:

«Еще один комментарий к утверждению, что нами на фронте не руководили постоянно. Если понимать эти слова в том смысле, что постоянная связь организационной структуры от Национального комитета в Москве до фронтового аппарата была очень свободной, не строгой, тогда это верно. Но нужно отметить, что нам все эти годы не приходилось жаловаться на недостаток информации, недостаток советов, недостаток инструкций. Здесь как раз и проявлялся пролетарский интернационализм в действии. Мы, тем не менее, делали нашу работу в братском взаимодействии и взаимном согласии с членами КПСС, с товарищами из Красной армии».

* * *

Сотрудники этого Национального комитета присутствовали также в Восточной Пруссии. Некоторых из них ввиду всей чудовищности того, что они увидели там собственными глазами, теперь охватил ужас.

Снова именно граф Айнзидель открыто признает:

В течение нескольких дней после моего возвращения в штаб фронта туда постепенно стали собираться все наши старые помощники из дивизий, вошедших на территорию Восточной Пруссии. Они видели конец Пруссии, настоящее вторжение гуннов. Они видели, как русская солдатня сжигала города и деревни. Они видели, как русские солдаты расстреливали военнопленных и гражданских, насиловали женщин, и ударами прикладов превращали госпиталя в морги. Они видели, как те осушали бутыли со спиртом и бутылочки с духами, грабили, разрушали и жгли. Они видели и приказы новых оккупационных властей: все мужчины в возрасте от шестнадцати до пятидесяти пяти лет, члены Гитлерюгенда и Союза немецких девушек старше четырнадцати лет, все члены национал-социалистической партии и подчиненных ей организаций должны были явиться с двухдневным запасом продуктов в комендатуру. Не выполнившим это требование грозил расстрел. И они видели лагеря, в которые согнали этих людей, и из которых их потом депортировали в Россию. Им пришлось наблюдать колонны беженцев, по которым вели огонь одновременно немецкая и советская артиллерия, и трупы которых потом сбрасывали в рвы советские танки.

Им пришлось стать свидетелями такой оргии массового уничтожения, какую никогда прежде не видели ни в одном месте в цивилизованном мире. Только немногие могли сдерживать слезы, когда рассказывали обо всем этом.

Я всегда боялся того дня, когда Красная армия начнет воевать на немецкой территории. Но то, что происходит здесь сейчас, превосходило даже то, что я мог только вообразить в своих самых черных ожиданиях.

Даже русские офицеры подтверждали рассказы моих товарищей. Они больше не могли контролировать своих солдат. Командиров, которые пытались остановить собственных подчиненных, просто застреливали. Варварство достигло таких масштабов, что они боялись за боевой дух своих солдат.

Сегодня я услышал от Бехлера, что нас попросили собрать наших шестьдесят товарищей, вернувшихся с фронта, чтобы обсудить с ними события в Восточной Пруссии.

В полном молчании мы отправились в соседнюю деревню, где разместили наших товарищей, и так же молча те собрались вокруг нас.

На нашей встрече присутствовали два советских офицера, несмотря на мою просьбу дать нам поговорить одним, чтобы эти люди могли высказаться свободно. Но возможно, это было даже к лучшему. Так они, по крайней мере, сами услышали, о чем здесь говорилось, а не через своих доносчиков, которые здесь наверняка присутствовали, олицетворяя собой «большевистскую бдительность» на практике. Так же было и в Национальном комитете, и в Антифашистской школе, и во всем Советском Союзе, где эта взаимная слежка является одной из естественных обязанностей члена партии.

И вновь перед нами открылась картина безжалостного террора, развязанного в Восточной Пруссии. И я вдруг вспомнил, что прежде уже слышал о чем-то похожем. Четыре недели назад, когда наступление русских только началось, в одном сборном лагере для военнопленных я познакомился с юным сыном крестьянина из района Голдапа. Он был командиром ячейки «Юнгфолька» — Немецкого союза молодежи. Мы искали добровольцев, которых намеревались готовить в нашей школе прямо в прифронтовой полосе, поэтому только что прочитали лекцию о наших целях и намерениях перед группой из двадцати отобранных молодых людей. После лекции мы спросили каждого из них, готов ли он присоединиться к нашей работе. Согласились все, кроме того парня. Я запомнил его ответ:

— Еще несколько месяцев назад я состоял в «Юнгфольке». Возможно, все то, что вы рассказываете о Третьем рейхе и его вождях, и является правдой. События, кажется, подтверждают вашу правоту. Но я не могу за один вечер переметнуться с одной стороны на другую. И, кроме того, вы действительно верите, что советская сторона чем-то лучше? То, что они устроили в захваченных осенью городах и поселках, которые мы однажды еще смогли отбить, было гораздо хуже смерти. Мы, восточные пруссаки, скорее умрем в бою, чем будем терпеть это без сопротивления.

Ничто не могло быть более смелым и недвусмысленным, чем это заявление, сделанное этим совсем мальчишкой в присутствии советского офицера. Но тогда я еще раз попытался преодолеть ужасный шок, вызванный его рассказом о поведении солдат Красной армии, убеждая себя, что эти слова юноши были лишь результатом обычной нацистской пропаганды.

Теперь у меня уже не было спасительной лазейки, куда я мог нырнуть, укрывшись от правды. Теперь нам предстоит предстать перед фактом, что то, о чем рассказывал этот парень, было правдой, пусть его рассказ и касался лишь небольшого участка на фронте.

После того как наши товарищи закончили рассказывать о своих впечатлениях, Бехлер поднялся со своего места и, не посоветовавшись со мной, начал, очевидно, заранее заготовленную речь. Скорее всего, он получил соответствующие инструкции от Запозданского:

— Товарищи, война с фашистскими захватчиками приближается к концу. Красная армия, армия самой прогрессивной страны в мире, армия социализма и интернационализма, пришла на немецкую землю, чтобы освободить народ Германии и весь мир из фашистского рабства.

Он продолжал в том же духе еще примерно двадцать минут, пока, наконец, не приступил к заключительной части выступления:

— Товарищи, тон, в котором вы только что говорили о поведении солдат Красной армии на немецкой территории, показывает, что вы все еще отравлены фашистским ядом, что вы начинаете сожалеть, когда преступления нацистов, которые привели Германию к катастрофе, наконец, стали получать заслуженное возмездие. Это говорит о том, что вы готовы осудить Красную армию и начать антисоветскую кампанию в тот момент, когда война приблизилась к своему неизбежному концу. Это демонстрирует, что вы все еще поддаетесь фашистским провокациям, если готовы обвинить Красную армию в поджогах и убийствах, совершенных фашистскими «вервольфами». («Вервольф» (нем. «волк-оборотень») — название немецкого ополчения в основном из подростков и стариков, созданного в самом конце войны для ведения партизанской войны в тылу советских войск. — прим. перев.) От имени Национального комитета и представителей Красной армии мой долг сделать вам суровый выговор и искренне предупредить. Я закрываю собрание.

Тот, кто произнес эти чудовищные слова, Бернхард Бехлер, был майором, и не Красной армии, а агонизирующего немецкого Вермахта!

Бернхард Бехлер

* * *

Также в Бреслау действовали сотрудники Национального комитета. Еще 2 мая 1945 года 80 человек под командованием лейтенанта Хорста Фита действовали в немецкой форме на западе горящего города. Они заняли исходную позицию в треугольнике между улицами Глогауэрштрассе и Лигницерштрассе. Первым взводом командовал Вернер Пильц с командирами отделений Анштадтом и Шлёйзе, вторым взводом — Файтен с командирами отделений Хербстом и Кёстлером, третий взвод возглавлял Штигельмайер с командирами отделений Клиттихом и Пальмом.

Однако предателям-братоубийцам не повезло. Правда, 5 мая первый взвод смог застать врасплох часового перед командным пунктом батальона Войск СС, так как на нападавших была немецкая форма, но вскоре эсэсовцы поняли, что происходит, и нанесли энергичный ответный удар. При этом лейтенант Фит и некоторые из его соучастников были застрелены, другие успели удрать.

Второй взвод натолкнулся на группу украинских солдат Войск СС, которая мгновенно набросилась на нападавших, после чего те убежали.

Третий взвод заблудился, тем не менее, тоже потерял несколько человек. Когда отставшие снова объявились на своей исходной позиции, Бреслау уже капитулировал.

Неизвестно, сколько сотрудников Национального комитета должны были заплатить за свою измену жизнью. Из упоминаний коммунистической прессы стали известны еще следующие имена погибших: Эрих Кюн, Отто Вормут, Эвальд Май, Карл Помп, Бернхард Фосс, Курт Цир, Вилли Рушель, Зиверт Грубе, Ганс Ян.

* * *

Война закончилась. Германия проиграла, ее гордые армии были побеждены, миллионы немцев заплатили своей жизнью за это поражение.

И немецкие пособники Красной армии в Национальном комитете первыми получили свой вполне заслуженный пинок. В то время как избранные коммунисты-эмигранты с Ульбрихтом и Пиком улетели на самолете в оккупированную Советами зону Германии, сотрудники Национального комитета пока оставались в Советском Союзе.

Йеско фон Путткамер описывает конец всех иллюзий:

«На банкете, который состоялся по поводу первого мая 1945 года в Лунёво, произошла поучительная беседа между господином Херрнштадтом и майором фон Франкенбергом. В расслабленном настроении — выпитая водка позаботилась об этом — они оба после трапезы гуляли в парке. Франкенберг задал вопрос, который уже сотни раз подымали в те дни: Что теперь будет? Что будет с Национальным комитетом? Действительно ли мы сразу приедем в Германию? И теперь он получил от коммуниста Херрнштадта ответ, который такого человека как Франкенберг, кто все еще верил в честность Пика и Вайнерта, потряс самым тяжелым образом. Херрнштадт, который воспользовался этим случаем, чтобы высказать свое мнение открыто, не боясь, что кто-то из более осторожных товарищей мог бы перебить его, очень лаконично сказал: — Вы всерьез верите, господин фон Франкенберг, что люди вашего класса еще могут играть роль в новой Германии? Сначала самое главное, чтобы коммунистическая партия закрепилась в Германии. И мы, коммунисты, не можем обременять себя вами и вашими товарищами по классу. Даже если наша политика вначале и потребует сотрудничества с буржуазными партиями, то это всегда может оставаться только временным решением!»

Рудольф Херрнштадт

Эгберт фон Франкенберг унд Прошлиц

Вот так позорная история Национального комитета «Свободная Германия» подошла к своему позорному концу.

Муфтий Иерусалима Амин Аль-Хусейни

Германия, в самый разгар подготовки Восточного похода, и из-за падения германофильского правительства Стоядиновича в Белграде и вступления британских войск в Грецию вынужденная вторгнуться в Югославию и Грецию, не могла распылять свои силы. Посол Рудольф Ран, которому было поручено поддерживать иракцев по возможности, не получил в Анкаре разрешения перевезти немецкое оружие через Турцию.

Майор фон Бломберг как шеф немецкой военной миссии, которую собирались организовать в Ираке, вылетел на самолете в Багдад, чтобы выяснить положение. Этот самолет, летевший на малой высоте из-за опасений атаки британских истребителей, был по ошибке обстрелян бедуинами. Когда машина приземлилась на аэродроме в Багдаде, майор фон Бломберг был мертв. Он получил смертельное ранение в голову.

Так пропало самое ценное время, чем воспользовался Черчилль. Он приказал стянуть все самолеты, подверг бомбардировке иракские аэродромы и города, и британские войска вступили в Багдад еще до того, как революция по-настоящему утвердилась.

В Иране англичане в 1941 году заставили отречься от престола шаха Резу Пехлеви, который придал новый блеск персидскому павлиньему трону. Они депортировали прогерманского шаха на остров Маврикий, а оттуда в Южную Африку, где он умер три года спустя. Вместо него они посадили на трон в Тегеране его совсем еще молодого сына Мохаммеда Резу Пехлеви на трон. Он, в отличие от своего смелого отца, был для англичан податлив как воск в руках.

Шах Реза Пехлеви

Все же положение на Ближнем Востоке для Англии по-прежнему оставалось очень неустойчивым. В этой ситуации посольству Германии в Анкаре, единственному представительству Германской империи на Ближнем Востоке, досталась важнейшая роль. В самой Турции немецкий посол Франц фон Папен и британский посол сэр Хью Нэтчбулл-Хьюджессен боролись за влияние на турецкое правительство. Сэр Хью хотел втянуть Турцию в войну на стороне союзников, а фон Папен хотел любыми силами удержать ее от этого. Наконец, этот поединок решился не в пользу Германии. И это произошло не случайно.

Франц фон Папен

Хью Нэтчбулл-Хьюджессен

В подчинение к руководителю филиала Абвера в Стамбуле обер-лейтенанту Паулю Леверкюну был направлен доктор Эрих Фермерен в звании унтер-офицера. Он дружил с уполномоченным Отдела III Абвера доктором Хамбургером, 23-летним лейтенантом. Оба поддерживали хорошие отношения с Клечковскими, живущей в Турции немецкой супружеской парой журналистов.

Жена доктора Фермерена Элизабет была урожденной графиней фон Плеттенберг, дальней родственницей Франца фон Папена. Эта женщина была несколько старше своего мужа и имела на него большое влияние. Она была не только очень религиозной, но и ярой противницей национал-социализма.

В первые дни января 1944 года доктор Фермерен не появился на службе. Расследование показало, что он вместе со своей женой перебежали к англичанам. Это было нетрудно сделать в нейтральном иностранном государстве. Нужно было просто явиться в британское посольство.

Эрих Фермерен и его жена Элизабет

Что именно доктор Фермерен рассказал англичанам, так никогда и не удалось выяснить полностью. Во всяком случае, Фермерен располагал точными знаниями о секретном немецком дипломатическом коде и обо всех процессах на Ближнем Востоке, что касалось людей и групп, сотрудничавших там с немцами.

Вальтер Шелленберг об этом писал так:

«Этот удар оказался для нас тем более тяжелым, что в результате вся наша работа на Ближнем Востоке оказалась под вопросом».

Фермерена на самолете вывезли в Лондон, где он выступал на Немецкой службе Би-би-си и обращался к немецкому народу, служа британскому ведомству политической войны.

Несколько позже лейтенант доктор Хамбургер последовал за ним и тоже дезертировал к англичанам. Если в случае супругов Фермерен, по меньшей мере, жены, можно было говорить о политической враждебности к немецкому имперскому правительству, то Хамбургер был сыном венского национал-социалистического промышленника и даже носил золотой значок Гитлерюгенда.

Короткое время спустя супружеская пара Клечковских тоже перебежала к англичанам.

6 апреля 1944 года бесследно исчезла также фрейлейн Корнелия Капп, секретарь оберштурмбанфюрера СД Людвига Карла Мойзиша, который был прикомандирован к немецкому посольству как атташе. Она попросила у своего шефа пасхальный отпуск для посещения ее отца, который служил в Будапеште немецким генеральным консулом. Но по воле случая Мойзиш еще в тот же день узнал, что Корнелия Капп не вылетела в Будапешт.

Людвиг Мойзиш

Людвиг Мойзиш не был просто каким-то заурядным офицером разведки. Он в то самое время вел с Эльясом Базной, турецким камердинером британского посла Нэтчбулл-Хьюджессена ставшую в наши дни всемирно известной игру

«Цицерон», которая была самым большим успехом немецкого шпионажа во время Второй мировой войны. Через Эльяса Базну, псевдоним «Цицерон», немцы узнавали все, что происходило на стороне союзников. Пока Эльяс Базна передавал немцам сфотографированные им секретные документы из сейфа британского посла, в Берлине были в курсе всего.

Эльяс Базна, агент «Цицерон»

Корнелия Капп знала о существовании «Цицерона», она знала, что какой-то служащий британского посольства был важнейшим немецким агентом, она не знала только его имя. Мойзиш всюду лихорадочно искал исчезнувшую Корнелию Капп.

Только Эльяс Базна принес достоверные сведения. Мойзиш в своих мемуарах пишет:

«На второй день после моего приезда из Стамбула Цицерон позвонил мне. Он немедленно хотел меня видеть. Мы встретились в квартире моего друга в десять часов вечера. Ясно было, что Цицерон очень волнуется.

— Ваша секретарша у англичан, — тотчас же сказал он.

Я понимающе кивнул головой, так как был уже вполне уверен в этом. Он добавил:

— Она всё ещё в Анкаре».

Базна был подавлен, так как он знал, что теперь его игра была окончена. Благодаря находчивости и самообладанию ему еще удалось в последнюю минуту без проблем уволиться со службы в британском посольстве.

В посольстве Германии новый случай дезертирства был подобен взрыву бомбы. Корнелия Капп тоже перешла на сторону англичан со всеми секретными документами, к которым у нее был доступ, и со знаниями о существовании «Цицерона».

Корнелия Капп, оба брата которой воевали на Восточном фронте, а отец был верным долгу чиновником, уже очень давно находилась на службе американской разведки OSS (Управление стратегических служб). Она была одной из самых опасных шпионок союзников. Корнелию Капп очень скоро на самолете отправили из Турции в Каир для допросов, а затем через Кипр и Лондон доставили в Вашингтон, так как она очень хотела попасть в Америку.

Там она испытала горькое разочарование. Ее не освободили, а сначала отправили в лагерь для подозрительных лиц. Она предала все, что она могла предать. Теперь она стала бесполезной для американцев. Даже после ее освобождения за ней еще очень долго строго следило ФБР. Вред, который она нанесла Германии, нельзя было предвидеть.

Алан Бёрджесс трезво констатирует:

«Руководящие фигуры чешской армии и эмигрантского правительства в Лондоне, которое послало их туда, верили в это. Также Индра верил в это. Гейдрих был тем архитектором, которому нацисты были обязаны зданием своего успеха в Чехословакии. Если бы его убрали с дороги, то это здание должно было рухнуть. Все изменилось бы. Рейх получил бы такой удар в лицо, что продолжение коллаборационизма оказалось бы невозможным, и любое примирение стало бы в высшей степени трудным».

Этот план увенчался полным успехом. Германия весьма жестко отреагировала на убийство Гейдриха; деревня Лидице, в которой некоторое время скрывались убийцы, была разрушена, мужчины в ней были расстреляны, и во всей Чехии были приняты жестокие меры. О примирении больше не могло быть и речи.

В немецкоязычных странах подобного успеха англичанам достигнуть не удалось. Все эксперименты, которые здесь предпринимались, происходили уже в период крушения Рейха и не имели серьезного значения.

Подобное случилось также у Тито, который только 16 октября 1944 года смог созвать в Унтеркрайне (Нижняя Крайна, Словения) конференцию так называемых австрийских антифашистов, чтобы принять решение о формировании

«батальона австрийцев». Батальон должен был комплектоваться из дезертиров Вермахта и военнопленных. C этой целью конференция попросила у советской Красной армии отправить к ней от 20 до 30 немецкоязычных антифашистов, которые были родом из Штирии или Каринтии. Организацию формирования батальона поручили австрийцу Митье и словенцу Ахачу. Для вооружения батальона были запрошены 300 винтовок «Маузер», 100 автоматических винтовок, 40 ручных пулеметов, 10 легких минометов, 80 пистолетов и 600 ручных гранат с соответствующими боеприпасами. Батальон должен был входить в состав частей Югославской освободительной армии и получать приказы также от нее. Как один из политических инициаторов в организации батальона принимал участие руководитель австрийских коммунистов Франц Хоннер.

Франц Хоннер

24 ноября 1944 года югославские политические комиссары Борис Кидрич и генерал-лейтенант Яка Арсич подписали разрешение на создание батальона, солдаты которого должны были носить на левом рукаве красно-бело-красный герб как особенный опознавательный знак. К кадрам батальона принадлежали австрийские коммунисты, которые уже сражались в Испании в Интернациональных бригадах.

Роль комиссара взял на себя Роман Фухсель. Только весной 1945 года батальон численностью примерно 800 солдат под командованием Леопольда Штанци был готов к бою. Началось формирование второго батальона. Батальон получил имя «Austrijski bätaljon» («Австрийский батальон»). Все основные командиры без исключения были югославами.

Бывший партизан Карел Прушник-Гашпер подробно описывает в своей книге «Gamsi na plazu» («Cерны на лавине») подвиги этого подразделения. Один взвод из его состава в количестве 30 человек под командованием словенца Ладислава Град-Киева получил приказ перейти реку Драву и из Зауальпе в Каринтии осуществлять операции в Коральпе в Штирии. У банды была ее база к востоку от долины Лавант к северу от поселка Собот. Бандиты убили в окрестности Собота и Ротвайна значительное количество гражданских лиц, в том числе также женщин, и терроризировали по всей территории горожан и крестьян. Если эти немецкоязычные партизаны, как у Гласхютте в Коральпе, наталкивались на сопротивление, они быстро убегали. Якобы они в боях с четниками 6 апреля 1945 года и с обозным подразделением сформированной из этнических немцев горной дивизии СС «Принц Ойген» 12 мая в Ферлахе понесли тяжелые потери. Тогда среди прочих погиб комиссар Антон Лееб из Бад-Гаштайна. В этой книге как особо надежные для банд Тито бойцы были отмечены: Антон Шобер, Фриц Барчель, Йоханн Виддер, комиссар Брайнингер, Бруннер, Мозер, Фэрбер, Мауэрхофер, комиссар Алоиз Маурер, Бруннфликер, Репп, Рабич, Эрнст Хайнингер, Лесниг, Шрайнер, Розеггер, Клабер, Тельсник, Бухер, Фукс, комиссар Планк, комиссар Тачи.

Но, в общем и целом, эти немецкоязычные партизаны Тито не участвовали в решающих военных действиях, а лишь действовали параллельно с общим процессом в дни крушения Рейха.

Наконец, появился Коулпо. Он был пьян в стельку, шел, шатаясь, в сопровождении какой-то бабенки. Она тоже была сильно пьяной. Перед отелем они простились. Гимпель проследил за женщиной еще примерно 10 минут, все же, очевидно, за ней не было слежки. Тогда он отправился в отель. Коулпо уже лежал, растянувшись на кровати. Он был неспособен говорить.

На следующее утро Гимпель вновь попытался упрекать своего плохого товарища. Казалось, как будто бы тот к нему прислушался.

Гимпель получил адрес одного нью-йоркского бизнесмена, который несколькими годами раньше работал на Абвер, и согласно документам, которые смог просмотреть Гимпель, с 1938 по 1942 год получил круглую сумму в размере 64 293 долларов и 60 центов. Гимпель хотел посетить этого человека. Он должен был помочь ему в сборе информации о Манхэттенском проекте. Американца этого в Управлении VI характеризовали как искусного и надежного агента. Гимпелю не повезло: он не смог встретиться с ним. Он решил вернуться на следующий день, и возвратился в отель.

Портье удивленно спросил его: — Вы еще что-то забыли?

Гимпель не сразу сообразил, что портье имел в виду. Наконец, он понял, что произошло. Коулпо оплатил счет и сказал служащим отеля, что они оба съезжают. Он забрал с собой всё, радиостанцию, пистолеты, 60 000 долларов и бриллианты.

У Эриха Гимпеля в кармане осталось еще примерно 300 долларов. Если он не найдет Коулпо, ему конец.

Но как ему найти в таком многомиллионном городе как Нью-Йорк человека, который стащил около 160 000 долларов? Его расспросы на ближайших стоянках такси не помогли. Гимпель лихорадочно думал. Вероятно, Коулпо захотел бы покинуть Нью-Йорк. Как молния в голову немцу пришла мысль, Центральный вокзал! Он поехал туда на первом такси, но Коулпо нигде не было видно. Тогда он подошел к окошкам камеры хранения. Также там он не обнаружил след. Тысячи людей потоками шли мимо отчаявшегося Гимпеля, который снова и снова подкрадывался в багажный зал. Так после нескольких часов он внезапно обнаружил в паре метров от рампы рядом с другими вещами оба чемодана. У Гимпеля почти остановилось сердце. У его чемодана, прежде всего, было двойное дно.

После того, как Гимпель довольно долгое время прождал как на иголках, а Коулпо так и не появился, он решил обмануть служащих камеры хранения и сказал, что потерял квитанцию. Так как у него был при себе ключ от чемоданов, и он мог описать их содержимое, его чемодан открыли, и отдали ему оба чемодана без возражений. Гимпель исчез на первом же такси и снял номер в отеле «Пенсильвания».

Гимпель теперь старался в одиночку выполнить свое задание. Благодаря американскому бизнесмену, которого он шантажировал, он получил информацию, что атомная бомба сама по себе уже готова к мгновенному применению, но она настолько тяжелая, что для ее доставки нужно сконструировать специальный самолет. В Калифорнии уже прошли первые испытания. Якобы уже существовало от двух до трех атомных бомб. Только если бы Германия и Япония располагали таким же оружием, они не были бы применены. Эту информацию Гимпель в зашифрованном виде передал из своего нового гостиничного номера 1559. Он получил подтверждение получения. Так он выполнил первую часть своего задания. А до диверсий дело так и не дошло.

Коулпо был огорошен, когда он в окошке выдачи багажа на Центральном вокзале не нашел чемоданов, и ему сказали, что мистер Грин уже забрал чемоданы. Он знал, что теперь он проиграл. Тут он вспомнил о старом друге, Томе С. Уоррене, который жил в Ричмонд-Хилл. Оба они, в равной степени склонные к выпивке, пропили последние доллары Коулпо, и тогда Коулпо охватило страшное похмелье, и он рассказал все своему другу. Тот думал недолго и 26 декабря сообщил об этом ФБР. Агенты ФБР схватили Коулпо, когда тот был снова пьян, и сначала дали ему протрезветь. Затем он рассказал все, что знал, и утверждал, что он, мол, прибыл в Америку только для того, чтобы выдать немецкого шпиона Грина армии.

Сначала агенты ФБР слушали его со скукой, но, все же, когда ответ на их обычный запрос в Бостон показал, что они имеют дело с дезертиром, они внезапно заинтересовались.

Заместитель директора ФБР Конелли, тот самый, который вел расследование против участников операции «Пасториус», лично занялся этим делом. Несколько позже всем отделениям американской полиции был отправлен секретный приказ о розыске Эдварда Грина, он же Эрих Гимпель. Коулпо в точности описал его внешность и привычки. Но главное, что он выдал, что у Гимпеля была привычка покупать перуанские газеты в определенном газетном киоске у станции метро Таймс-сквер. Коулпо еще обратил особое внимание служащих ФБР на то, что Гимпель обычно клал разменную монету в нагрудный карман своего пиджака.

В канун нового года агенты ФБР, следившие за этим газетным киоском, увидели, как человек, внешность которого в точности совпадала с данным Коулпо описанием, попросил перуанскую газету. Он потянулся рукой в нагрудный карман своего пиджака, чтобы вытащить деньги. Через пару секунд Эрих Гимпель был арестован.

Служащие ФБР смеялись, когда Гимпель отчаянно пытался доказать им, что он не тот, кого они ищут. Один из них спокойно сказал: «Единственная ваша

ошибка заключалась в том, что вы сразу же после высадки не вогнали Билли пулю в лоб».

Все остальное было только лишь рутиной. Агенты ФБР нашли чемоданы со всеми уликами в отеле «Пенсильвания». На очной ставке Коулпо все валил на Гимпеля. Мистер Конелли, после того, как предатель выложил о Гимпеле все, что он знал, сказал с сильным отвращением: «Билли, ты настоящая свинья. Возвращайся в свою камеру».

Уильям Коулпо (слева) и Эрих Гимпель (справа), фотографии сделаны после ареста.

Эриха Гимпеля доставили в Форт-Джей и строго его охраняли. Тремя неделями позже прибыли майоры Чарльз Регин и Джон Хейни, которые взяли на себя его защиту. Они не могли ему многое обещать. Президент Рузвельт лично предписал провести судебный процесс против Гимпеля как можно скорее.

Еще перед судом его посетили два офицера OSS, Управления стратегической служб, американской разведки. Они пытались перевербовать Гимпеля, как это называется на жаргоне разведчиков, и обещали ему, что в таком случае его не будут судить. Гимпель отказался.

В начале февраля 1945 года майор Роберт Кэрри зачитал Гимпелю, как это положено в Соединенных Штатах, с глазу на глаз обвинительный акт и сказал ему, что он скоро предстанет перед судом.

6 февраля под конвоем военных полицейских Гимпель предстал перед своими судьями. Командующий генерал Т. А. Терри объявил о начале процесса. Судьями были полковники Клинтон, Дж. Харрольд, Латроп, Р. Буллен и Джон Б. Грир, в жюри сидели еще один подполковник и три майора. Обвинение представляли майор Роберт Кэрри и старший лейтенант Кеннет Ф. Граф.

Генеральный прокурор США Том К. Кларк присутствовал как наблюдатель и консультант на судебном процессе, который происходил в правительственном здании на острове Говернорс Айленд. Прокурор обвинял Гимпеля не только в шпионаже и саботаже против Соединенных Штатов, но и утверждал, что он виновен в смерти 47 моряков парохода «Корнуоллис», который был торпедирован возвращающейся немецкой подводной лодкой.

Девять дней длились утомительные прения, в которых высказывались все, кто хоть как-то соприкасался с обоими агентами, от пятнадцатилетнего скаута Миллера, который был теперь блестяще реабилитирован, до мистера Конелли, который вел допросы.

Оба были приговорены к казни через повешение.

Президент Рузвельт отказал в ходатайстве о помиловании Гимпеля. Но как раз в самый последний момент перед казнью американский президент умер. В течение длившегося четыре недели государственного траура, приговор не мог быть приведен в исполнение.

Но и по истечении этого времени Гимпель не был казнен и все еще ждал палача в тюрьме Ливенворт. В 1945 году новый президент Гарри Трумэн помиловал Гимпеля, заменив казнь пожизненной тюрьмой. Эрих Гимпель провел почти одиннадцать лет в американских тюрьмах. Затем он был освобожден в результате помилования и, наконец, его отвезли обратно в Германию.

Что впоследствии произошло с Коулпо, неизвестно. Но также и он был помилован, и казнь ему тоже заменили пожизненным заключением.