Ночью то и дело принимался хлестать дождь, ветер налетал порывами, но, не сумев набрать силы, гас. Однако к утру непогода стихла, лишь косматые клочья облаков проносились по измученному небосклону. Главное же — града не было, а дождь не повредит ни хлебу, ни виноградникам, разве что вино в этом году получится чуть кислей и водянистей обычного.

Но о вине пусть печалится господин барон, Жаку до него дела нет, а капусте, которой у Жака много, дождь пойдет даже на пользу.

Как обычно, Жак поднялся до света и вышел посмотреть на небо. Ночное буйство еще давало себя знать, но уже было видно, что день окажется погожим. Среди разбегающихся туч глаз уловил мелькнувшую серую молнию. Верно, то Ивонна — деревенская ведьма пролетела верхом на черном коте и, разъяренная неудавшимся колдовством, канула в дымоход своей лачуги. Можно понять злость колдуньи: всю ночь накликать бурю и в результате всего лишь полить мужицкие огороды.

Первым делом Жак пошел проверить поле. Тропка через заросли крапивы и лопухов вывела его к посевам.

Хлеб в этом году родился на диво богатый. Колосья высоко несли тяжелый груз, и дождевая влага, запавшая между щетинками усов, казалась каплями живого серебра.

Жак быстро прошел чужие полосы. Его клин был крайним, ближним к лесу и потому особенно часто страдал от нашествия непрошенных гостей. Вот и сейчас Жак издали увидел, что его худшие опасения сбылись. Край пашни был смят, истоптан, изрыт.

Жак подбежал к посевам и опустился на корточки, разглядывая землю. Уже достаточно рассвело, и на потемневшей от дождя почве были отчетливо видны следы кабанов. Значит, не помогло верное средство, купленное у прохожего монаха, зря он целый день разбрасывал вдоль межи цветы и корни майорана, повторяя, как учил продавец: «Прочь, свинья, не для тебя мое благоухание!» Кабаны с легкостью перешагнули эфемерную преграду, и теперь с ними ничего не поделаешь: повадившись, они будут являться каждую ночь, пока не стравят весь урожай. И гнать их нельзя — мужик не смеет тревожить благородную дичь господина барона.

В иные дни Жак скрепя сердце пошел бы на псарню и передал бы доезжачим, что появились кабаны. Разумеется, барон не усидел бы дома, и, хотя охотничья кавалькада выбила бы хлеб ничуть не хуже, чем град, дикие свиньи после побоища зареклись бы выходить на поле, принадлежащее Жаку.

Но теперь охотников распугали слухи об огромном змее, облюбовавшем скалы Монфоре. Сам барон сидел в четырех стенах и держал мост поднятым.

Значит, с кабанами придется бороться самому, хотя это и грозит виселицей. И даже не виселицей — браконьеров вешают на дереве в лесу. Страшно, конечно, но отдавать хлеб на разграбление — страшнее. Жак готовился к войне с кабанами с того самого дня, как впервые увидел следы, хотя и надеялся, что майоран отпугнет разбойников.

Вернувшись с поля, Жак прошел за дом, где дымилась на утреннем солнце приберегаемая к осенней пахоте навозная куча. Из самой ее середины Жак вытащил длинную чуть изогнутую палку. Палка как палка, с двумя зарубками по краям. С ней можно пройти через всю деревню, и никто не заподозрит дурного. Поди определи сквозь слой грязи, что она вытесана из сердцевины старого клена, и попробуй узнай, для чего нужны две зарубки. Просто идет человек с палкой, а закона, запрещающего крестьянам иметь оружие, — никто не нарушает.

Дома Жак обмыл распаренный в навозе стержень, осторожно согнул его и привязал жилу, обмотав ее по зарубкам. Готовый лук он оставил сохнуть на чердаке неподалеку от теплой печной трубы.

За день кленовая древесина высохла и распрямилась, туго натянув тетиву. Такой лук не всякому под силу согнуть, зато выстрелом из него можно пробить закованного в сталь латника. Секрет лука вместе с легендой о латнике Жак получил от отца, участвовавшего в Большом бунте. Теперь секрет пригодился.

Стрелы Жак хранил дома под мучным ларем. Их всего две, зато это настоящие кипарисовые стрелы со стальным четырехгранным наконечником и густым оперением. Стрелы Жак нашел в лесу после одной из осенних облав, на которые съезжалось дворянство всей округи.

Жак завернул оружие в мешковину и, когда стемнело, отправился на поле.

На самой опушке леса рос огромный бук. Жак устроился на развилке толстых ветвей и принялся ждать. Ночь была безветренной и теплой. У края земли порой вспыхивали зарницы, но здесь было тихо. Ивонна, утомившись прошлой ночью, верно, спала, и вместе с ней на время уснули беды и несчастья.

Деревни Жаку не было видно, зато замок черной громадой темнел на берегу озера. В одном из окон горел свет, казалось, что замок смотрит красным глазом на затаившегося преступника. Птичий хор, переполнявший лес вечером, постепенно затих, зато в полную силу вступили цикады и кузнечики. Особенно цикады — серебряные бубенчики их голосов будоражили кровь, навевали мысли о чем-то давнем, молодом, ушедшем навсегда.

Над мохнатыми от леса горами медленно поднялась желто-оранжевая луна. Этой ночью она была безупречно кругла и чиста. Луна поднималась, блеск ее усилился, свет залил долину, звезды отлетели ввысь, а красный луч в окне башни побледнел и уже не всматривался так пристально.

Колокол на деревенской церкви пробил час. Над застывшим полем пронеслась в исступленной пляске распластанная летучая мышь. Потом, не тревожа колосьев и не приминая травы, поле пересекла полупрозрачная неоформившаяся фигура.

Даже не разглядеть, зверь это или человек. Видение прошло, не оставив следа, и уже через секунду вжавшийся в дерево Жак не мог определить, был ли здесь призрак или все только померещилось усталым глазам в обманчивом лунном свете.

Жак хотел перекреститься, но замер, не донеся руку до лба. Его слуха коснулся отчетливый и давно ожидаемый звук. Зашуршали кусты, раздалось тихое повизгивание и хрипловатое хрюканье вожака. На поле показалось стало кабанов. Их было не меньше дюжины, свиней, окруженных полосатыми тощими поросятами, шумливых подсвинков всех возрастов, молодых кабанов, которых вожак терпел, поскольку они еще не вошли в силу. Вел стадо огромный секач, возвышавшийся среди всех словно глыба черного камня. Изогнутые ножи клыков белели в свете луны.

Вепрь остановился на краю нивы, несколько раз мотнул головой, принюхиваясь, и разрешающе хрюкнул. Свиньи высыпали на поле, давя колосья, взрывая землю, громко чавкая. Вожак несколько времени постоял у кустов, но успокоенный тишиной, тоже двинулся на кормежку.

...А строже того возбраняется пугать дичь на корме криками и огнем и метанием камня и дерева...

Жак наложил стрелу, прицелился. Коротко свистнув, стрела вонзилась под левую лопатку зверя. Ноги его подломились, и он, не хрюкнув, не взвизгнув, ткнулся опущенной мордой в чернозем.

Кабаны, встревоженные непонятным звуком, сгрудились вокруг неподвижного секача, ожидая распоряжений и переговариваясь короткими нутряными повизгиваниями.

Жак выбрал кабанчика покрупнее и наложил вторую стрелу. Она вошла ему в бок, погрузившись до основания перьев. Кабан упал на спину, дрыгнул ногами, но вдруг вскочил и, дико вереща, метнулся к лесу. Стадо ринулось за ним, оглашая воздух нестройными воплями, круша кусты и частый подлесок. На поле осталась лишь туша убитого секача.

Жак спрыгнул с дерева, держа нож наготове, подошел к вепрю. Ткнул ножом в ноздрю, проверяя. Тот был мертв.

Стрелу Жак трогать не стал; если вепря найдут, то пусть думают, что просто ему удалось уйти во время недавней охоты. А вот убрать тушу с поля нужно.

Зверь весил не меньше десяти пудов. Утащить его в кусты и спрятать там в случайно найденной яме было делом нелегким. Луна клонилась к закату, свет бледнел, но все же Жак вытащил припасенную заранее мотыгу и перекопал то место, куда пролилась кровь вепря и раненого кабана.

Стояла глубокая предутренняя тишина. Кабанов уже не было слышно, и даже цикады, притомившись, не гремели хором, а лишь иногда пускали мелодичную, затихающую трель.

Все спало, только красный глаз замка все еще мерцал. Жак вспомнил, что в том крыле здания находится молельня. О чем может просить бога господин барон?

Издалека над вершинами деревьев пронесся тонкий, жалобный, волной нарастающий звук: «У-у-у!..» — словно невиданной величины волк выл на исчезающую луну. Вой оборвался неожиданно на самой высокой ноте резким перхающим звуком. Жак торопливо закрестился. Значит, рассказы о страшном змее не бабий брех, а настоящая жуткая правда. А вдруг змей сейчас появиться здесь? Куда бежать посреди поля? Хотя, судя по вою, он там у себя в скалах. Жак хорошо знал скалы посреди леса и мрачную расщелину, где, по слухам, поселился дракон. Если чудовище действительно так велико, как это рассказывают, то оно станет настоящим бедствием для всего края. Тогда неудивительно, что в замке всю ночь служат молебен.

Жак вернулся домой, поел сухого хлеба. В доме было пусто и неуютно. Собравшись бить кабанов, Жак, во избежание лишней болтовни, отправил семью до конца недели к родителям жены в соседнюю деревню.

На сон времени не оставалось: среда — барский день. Зато четверг целиком принадлежит ему. Это потом, когда созреет хлеб и начнется страда, крестьян будут собирать на барщину шесть раз в неделю. А сейчас он почти свободный человек.

Жаку выпало трудиться в винограднике, подрезать молодые побеги, чтобы они не слишком тянулись вперед и закладывали больше плодовых почек. Он проходил с кривым садовым ножом вдоль шпалер, увитых виноградными лозами. Подрезал где надо, двигался дальше, а сам то и дело косил глазом на ворота замка, хорошо видимые с пологого мелового склона, на котором раскинулся виноградник.

Все время ему мерещилось, что вепря нашли в кустах, все поняли и сейчас за ним придут.

В замке затрубил рог, ворота распахнулись, и показалась странная процессия. Впереди церковный служка нес хоругвь со святым Георгием, следом на статном боевом коне ехал рыцарь, с ног до головы одетый в железо. Два оруженосца несли за ним длинное копье с кедровым древком и тяжелый двуручный меч. Позади всех семенили священник и несколько монахов, которых всегда и повсюду много.

Хотя забрало у рыцаря было опущено, Жак признал его по коню и доспехам. Это был сеньор Ноэль, племянник старого барона де Брезака. Возле леса шествие остановилось, сеньор Ноэль опоясался мечом, принял от оруженосца копье и скрылся за деревьями. Пешие слуги и священнослужители заспешили обратно к замку.

Значит, господин баронет решил стяжать славу и сразиться со змеем? В добрый час! Жак немного поглядел на опустевшую дорогу и вернулся к лозам.

Жак работал без обеда и кончил урок засветло. Управляющий на винограднике не появился, и Жак отправился к дому. Еще издали он заметил толпу крестьян, собравшуюся посреди улицы. Из толпы доносились крики и плач. Там, окруженная односельчанами, прямо на земле сидела Ивонна. Она раскачивалась и драла седые космы на непокрытой голове. Ее прерывистый плач разносился между домами.

Соседи объяснили Жаку, что сегодня около полудня змей выполз из ущелья на луг, где паслось стадо, и сожрал разом четырех овец. Две из них принадлежали Ивонне. Теперь у ведьмы из всего хозяйства оставались только черный кот да поросенок, которого она держала в закутке хлева.

«Божье наказание, — первым делом подумал Жак, и сразу же вслед за тем мелькнула ужасная мысль: — Две другие овцы, чьи?..»

У самого Жака было пять овец и корова, надзор за которыми на время отсутствия жены был поручен соседке.

— Будь ты проклят! — завопила Ивонна, ударив сжатыми кулаками в землю. — Узнаешь у меня, как обижать старуху! Добрый сеньор де Брезак убьет тебя сегодня! Убьет!..

И в это самое мгновение раздался лошадиный топот и из-за поворота вылетел конь сеньора Ноэля. Он был в мыле, боевая попона из множества стальных цепочек сбилась набок и волочилась по земле, поднимая страшную пыль. Конь промчался мимо остолбеневших крестьян и скрылся из глаз.

Наступило тяжелое молчание. Крестьяне не больно жаловали молодого баронета, он чаще всех прочих скакал бывало по колосящейся ниве, спеша настигнуть убегающую косулю, но теперь всем вспомнилось другое.

Когда Гастон Нуарье — рыцарь-разбойник напал на деревню и угнал весь скот, то сеньор Ноэль пустился за похитителем, настиг его и убил, а скот вернул крестьянам, хотя по закону мог забрать себе половину добычи. Да и сейчас молодой рыцарь вышел против дракона, который похищал мужицких овец. И крестьяне жалели Ноэля де Брезака.

— Ай-я-яй!.. — запричитала Ивонна. Она поднялась с земли и, продолжая стонать, заковыляла к своей избушке. Жак тоже поспешил к дому.

На этот раз беда обошла его стороной, все пять овец были целы и испуганно жались друг к другу, запертые в специальном загончике. Корова, привязанная рядом, тревожно косила глазом, а когда Жак входил, шарахнулась от заскрипевшей двери.

Жак протянул ей пучок свежей травы, но корова только вздохнула и не притронулась к зелени.

«Как бы молоко не пропало», — мрачно подумал Жак.

Положение складывалось невеселое. Держать скот дома не хватит кормов, ходить за травой на луг — страшно. Жак думал целый вечер, но не видел иного выхода, кроме того, который сразу пришел ему в голову.

Едва стемнело, Жак постучал в дверь лачуги Ивонны. Ведьма открыла ему и отступила вглубь, разглядывая гостя и щуря воспаленные, лишенные ресниц глаза.

— Заходи, — сказала она. — Зачем пришел? Жак плотно затворил дверь и сказал в затхлую темноту:

— Мне нужен волчий яд. Много.

— Ай-ай! — старуха появилась откуда-то сбоку, держа в согнутой руке пучок горящей лучины. Подпалила фитиль в плошке с виноградным маслом, коротко взглянула на Жака.

— Кто же травит волков среди лета?

— Не твое дело! — оборвал Жак. — Я плачу, ты продаешь.

— Дорого обойдется, — проскрипела колдунья. — Сначала яд, потом молчание, коли вдруг в замке или в деревне кто-нибудь скончается скоропостижно.

— Что ты!.. — испугался Жак. — Никто не скончается, — он немного подумал и признался: — Для змея яд.

— А!.. — закричала ведьма. — Для змея? Хорошо. Я ждала тебя, только не думала, что это будешь именно ты, смирный Жак! Что же, тем лучше...

Она выбежала из каморки и тут же вернулась с небольшим мешком.

— Смотри, — зашептала она, — здесь все, что надо. Я научу. Денег мне не давай — даром даю. Ты только барашка возьми пожирнее, а еще лучше поросенка. В жире отрава хорошо расходится. Своего бы отдала да не могу, подохну я без него с голоду. Ты слушай, слушай!..

Глубокой ночью Жак вышел за околицу.

В деревне все спали, только из домика Ивонны сквозь пузырь, вставленный в окно, просачивался свет. Колдунья не ложилась, ожидая результатов мести.

Луна, как и вчера поднялась на лесом. Полнолуние уже миновало, но все равно света хватало с лихвой. Жаку даже приходилось держаться поближе к изгороди из колючих кустов терновника, чтобы с башни случайно не заметили одинокого человека, катящего тележку по ночной дороге.

Вепрь лежал там же в кустах, где оставил его Жак. Первым делом Жак вырезал стрелу — она еще пригодится. Потом острым ножом во многих местах надрезал толстую шкуру зверя. Он нашпиговал тушу резаным аконитом, сыпал в раны белену и волчий корень, пудрил шкуру порошком мертвого гриба, напихал в оскаленную пасть боронца, цикуты и жабьего глаза.

Жак трудился, пока мешок не опустел. Тогда он взвалил истерзанную тушу на тележку и повез ее вглубь леса к скалам.

Дорога медленно поднималась в гору. Хорошо смазанные колеса не скрипели, только мелкие камешки похрустывали под ободами да иногда слышался легкий стук — это тележка наезжала на камень покрупнее. Исчерченная ножом туша кабана громоздилась над бортами. Теперь Жак чувствовал к бывшему врагу почти нежность. Это была удачная мысль: скормить вепря дракону и так разом избавиться от обоих. Если, конечно, змей не сожрет заодно и Жака.

Тропинка раздвоилась, Жак свернул на ту, что поуже. Она зигзагами поднималась к вершине утеса, возвышавшейся над ущельем дракона. Когда, задыхаясь от усталости, Жак вышел к обрыву, уже почти рассвело. С неба неприметно опустилась обильная роса, туман собирался в низины. Лес, окружавший скалу, стоял по пояс в тумане, а круглые башни замка, маячившие вдали, казались отсюда ничтожно маленькими.

Жак подошел к краю расщелины, осторожно глянул вниз. Густой белый туман наполнял ущелье, не позволяя видеть. Вздохнув, Жак отошел от края и прилег неподалеку от тележки. Он был согласен рисковать собой, но не делом.

Придется немного обождать.

Жак, не спавший две ночи подряд, незаметно задремал и проснулся, когда солнце, поднявшееся над кронами деревьев, заглянуло в ущелье и разогнало туман. В ярком свете обрыв уже не казался ни слишком крутым, ни чрезмерно высоким. Если дракон захочет, он в два счета заберется сюда. А в том, что чудовище живет именно здесь, сомнений больше не оставалось. Кусты, раньше покрывавшие дно расщелины, были выломаны и вытоптаны огромными лапами. Особенно пострадали они там, где ущелье сжималось настолько, что вершины нависающих деревьев совершенно скрывали его, образуя подобие пещеры с живым зеленым сводом.

А на голой каменистой площадке перед самым логовом лежало искалеченное тело Ноэля де Брезака. Стальные доспехи были смяты, руки и ноги неестественно вывернуты, сквозь прорези шлема натекла лужа крови. Переломленное копье и двуручный меч валялись неподалеку.

Жак взялся за ручки тележки. Даже если чудища нет в норе, оно скоро вернется и не пройдет мимо отравленной приманки.

Тележка с грохотом покатилась по крутому склону, несколько раз подпрыгнула, перевернулась, одно колесо отлетело в сторону, и, наконец, тележка и истерзанный кабан порознь шлепнулись на площадку внизу. И сразу же, в ответ на раздавшийся шум из тьмы переплетшихся стволов донесся жуткий шипящий звук:

— Кх-х-х!..

Жак, едва удержавшийся на склоне, упал на землю; редкая трава не могла прикрыть его, и он понимал, что если змей взглянет наверх, то сейчас же обнаружит непрошенного гостя. Теперь обрыв казался совсем ничтожным.

Внизу посыпались камни, заскрипело сгибаемое дерево, и из черного провала расщелины одним мгновенным рывком выдвинулась голова змея. Быстро перебирая чешуйчатыми лапами, он выбрался из норы, сильным ударом отбросил в сторону доспехи баронета.

Массивная лапа поднялась второй раз и ударила вепря. Громко хрустнули кости.

Жак, вжавшись в землю, затаился между кустиками иссопа и глядел, не в силах отвести глаз.

Нет, это был не тот игрушечный змей, которого с такой легкостью пронзает на иконах скачущий Георгий Победоносец. В ущелье разлегся настоящий дракон, покрытый несокрушимой броней, вооруженный острым гребнем вдоль спины и всесокрушающего хвоста. Кривые когти напоминали мавританские сабли, а клыки в открытой пасти были почти полутора пядей длиной. От морды до хвоста в чудовище насчитывалось не меньше тридцати шагов.

Дракон наклонил пасть над кабаном и, блеснув клыками, оторвал ему голову. Лапа нетерпеливо рванула тушу, распоров вепрю брюхо. Издав знакомый шипящий звук, дракон окунул морду в кровавое месиво. Через минуту все было кончено. От кабана не осталось даже костей, и дракон разлегся на солнце, прикрыв маленькие пронзительно красные глазки морщинистыми нижними веками. Тонкий раздвоенный язык метался между оскаленных зубов.

Солнце поднялось совсем высоко, отвесные лучи немилосердно палили, над известковыми утесами, переливаясь, дрожало прозрачное марево нагретого воздуха. От сухой травы тянуло душным пряным ароматом. Из ущелья поднималось зловоние. Голова кружилась, склоны плыли перед глазами. Но уходить было нельзя, во-первых, потому, что малейшее движение могло привлечь внимание лежащего чудовища, а во-вторых, Жак знал, что если уйдет сейчас, то уже никакими силами не заставит себя вернуться и проверить действие яда.

Дракон вздрогнул, раскрыл глаза и медленно переполз к телу де Брезака. Лизнул алым языком засохшую кровь, потом опустил морду на землю. Хвост дракона беспокойно дергался, гремя чешуей по камням. Движения его становились все более редкими и вялыми, наконец прекратились вовсе. Красные глаза потухли.

Жак ожидал, что отравленный колосс будет реветь, кататься по камням, биться в судорогах на дне ущелья. Но ничего этого не было: громада дракона недвижно лежала перед ним, вокруг глаз толклись мухи.

Жак еще долго выжидал, опасаясь, что страшилище просто спит. Наконец решившись, он поднялся на колено и взял лук. Стрела ударилась о костяную пластину на морде дракона и отскочила, не оставив следа. Дракон продолжал лежать.

По осыпающемуся под ногами склону Жак спустился вниз, осторожно приблизился к чудовищу. В трех шагах от уродливой головы остановился, поднял с земли двуручный меч господина де Брезака, выставив его перед собой, подошел к монстру вплотную, нацелился острием в фигурную ноздрю, зияющую над пастью, и что есть силы навалился на рукоять. Секунду казалось, что кожа дракона не уступит натиску стали, но потом клинок легко и быстро вошел в плоть, погрузившись до половины.

Дракон не шелохнулся. Из рассеченной ноздри вытекла струйка зеленой крови.

Жак отвернулся от поверженного чудовища и принялся насаживать слетевшее колесо. Потом отыскал стрелу, впрягся в тележку и покатил ее прочь. У выхода из ущелья оглянулся: рыцарь Ноэль сеньор де Брезак лежал рядом с убитым гигантом. Меч рыцаря торчал из окровавленной морды.

Всякий увидавший эту картину поклялся бы, что доблестный рыцарь убил дракона, но и сам был повержен издыхающим чудовищем.

— Ты навек прославишься, добрый сеньор, — пробормотал Жак.

Отойдя от скал на приличное расстояние, Жак принялся собирать хворост и грузить его на тележку. Разрешение на сбор у него было. Стрелу и лук он спрятал в одной из вязанок. Теперь никого не удивит, что делал он с тележкой в лесу.

Вскоре он уже вывозил груз из леса. На краю поля остановился, вытер рукавом пот со лба.

Хлеб стоял стеной. Усатые колосья пшеницы покачивались на ветру. Еще две недели — и можно будет жать. Ничего не скажешь — удачный год, урожай будет по меньшей мере сам-десят. И если больше ничего не случится, то даже после выплаты всех повинностей хлеба хватит до следующего лета.

Маркграф Раймунд Второй может быть более всех коронованных особ приблизился к светлому образу платоновского "Государя". История о двух алхимиках, которая сейчас будет рассказана, как нельзя лучше подтверждает это. Взят сей анекдот из мемуаров достопамятного Николя Пфальца, прозванного за мудрость и нелицемерие Феррариусом, и потому заслуживает полного доверия, чего нельзя сказать о многих иных измышлениях досужих историков.

Великий Раймунд, пишет Феррариус, один день в году посвящал нелишнему занятию выслушивать всякого, кто придет сообщить ему нечто важное. Строго запрещалось в тот день являться с доносом, жалобой и наветом, ослушникам грозили плети, и, надо сказать, природа человеческая такова, что немалое число просителей бывало изрядно бито.

В такой день явились ко двору двое алхимиков: Якоб Септимус и Петр Берг. Более непохожих людей трудно было вообразить. Первый из проходимцев был низок ростом и лыс, отвисшие щеки и дряблый подбородок совершенно скрывали шею, опускаясь прямо на плечи, и старая мантия, в которую был облачен алхимик, вечно оказывалась засаленной от этого неприятного соседства. Второй проситель был высок жилист и угрюм. Даже отправившись во дворец, он не снял прожженного рабочего фартука, может быть, для того лишь, чтобы хоть немного прикрыть то, что было под ним.

И вот эти-то жалкие существа, более напоминающие некрофагов, нежели благородный людской род, объявили, что владеют древним секретом извлекать из земли небесный металл, и в подтверждение сего подали государю некий слиток, в котором графский ювелир тотчас же признал истинное и неподдельное железо.

История старая как мир, и одинаково печально кончавшаяся во все времена! Но когда государь спросил, что желают алхимики получить за свой секрет и почему, раз они теперь самые богатые люди в мире, они не приобрели этого без его помощи, то получил ответ, заставивший некоторых близких власти людей усомниться, действительно ли мошенники стоят перед ними.

— Нам нужно спокойно работать, — сказал Септимус. — Мы ищем покровительства великого Раймунда, дабы бежать тревожных хлопот и скрыться от угроз иных сильных завистников. Обратиться же к тебе, пресветлый государь, нам посоветовала молва, называющая тебя мудрейшим из князей.

— Нам нужно место на берегу реки, разрешение жечь уголь, нужны камни, глина и право брать руды во всех реках и болотах графства, — пробасил Берг.

— А много ли нужно вам изумрудов и бериллов, ведь, как известно, железо можно получить, только перенасытив бронзу самоцветными камнями? вкрадчиво спросил граф.

— Изумруды нам не нужны вовсе, — отрезал Берг, и тогда плети, уже приготовленные, были убраны, а все просимое предоставлено.

— Эти двое либо очень опытные мошенники, либо благородные безумцы, пояснил Раймунд своему сыну, которого уже в те годы обучал государственной мудрости, — и в том и в другом случае будет небезынтересно посмотреть, что они предпримут.

Много недель кряду на берегу речки, протекавшей неподалеку от Маркенбурга, слышался стук и скрежет, поднимались к сияющему небу черные столбы дыма. Великан Берг на плечах таскал камни, калил их в костре, бракуя негодные, а из оставшихся складывал печь. Септимус, словно сказочная жаба, шнырял по самым зловонным болотам, черпал грязь из бездонных трясин, сушил ее и прокаливал в ювелирном тигле.

Опытный в своем деле шпион, приставленный к алхимикам, доносил Раймунду, что поступки их лишены всякого смысла и что несчастных следует признать бесноватыми и запереть в клетку.

Но государь медлил и ждал. По прошествии некоторого времени алхимики представили ему еще один драгоценный слиток и предложили приехать и осмотреть печи. Государь благодарил, поздравлял с удачей, советовал продолжить дело, столь счастливо начатое, но никуда не поехал.

Прибыл же он в логово алхимиков неожиданно и не предупредив никого, даже ближайших советников. Картина, открывшаяся перед ним, давно была знакома ему по обстоятельным доносам. Небо застилал дым, Септимус, в мантии, еще более грязной, чем всегда вертелся вокруг печи, что-то подбрасывал в узкое отверстие, над которым колыхался дымный султан, и в то же время ногой нажимал на большой мех, пристроенный сбоку, и при каждом качании султан плавно вздрагивал. Берг, стоя неподалеку, страшными ударами огромного молота плющил на обугленной колоде серый бесформенный кусок. Звон разносился далеко окрест.

Все это было бы очень похоже на печи для выплавки меди, но, когда граф, сопровождаемый всего лишь двумя телохранителями, подъехал и спешился, он увидел такое, что удивление его граничило с ужасом. Молот в руках Берга был не из меди и не из тугого камня. То не была и плотничья киянка из переплетенной северной березы. В руках оборванца благородно сиял железный молот. Он мерно поднимался и опускался, и при каждом ударе из-под него летели искры.

А рядом, прямо на голой земле, валялось несколько тяжеловесных слитков, и Раймунду не нужен был ювелир, чтобы понять, что лежит перед ним. Как завороженный смотрел он на могучие размахи драгоценного инструмента.

Подошел, вытирая грязные руки краем мантии, Септимус.

— Довольны ли ваше величество нашим усердием? — тихо спросил он.

— О-о!.. — протянул граф, не зная, что сказать, а бряцающий удар прервал его, выручив растерявшуюся мысль.

Пораженный маркграф молчал, а молот в руках Берга звучал все тише, наконец он стукнул последний раз, уже не громыхая, а протяжной певучей нотой, и Берг, столкнув в пыль очередной кусок железа, стер со лба пот и тоже приблизился к правителю.

— Много ли металла успели изготовить вы? — спросил маркграф, стараясь не произносить рокового названия.

— Мало! — буркнул Берг.

— Мы получили всего двадцать два куска весом от пяти до семи фунтов каждый, — ответил Септимус. — Теперь нам нужны помощники и подмастерья, чтобы выполнять простую работу и учиться мастерству. Мы же хотели бы продолжить поиски и исследования болотных руд...

— Я рассмотрю вашу просьбу, — бросил граф, вскакивая в седло, — а вы пока передайте весь металл казначею и приготовьте инструмент к отправке во дворец. Не исключено, что вам придется переехать туда.

Вернувшись во дворец, государь отдал некоторые приказания. Воля же великого Раймунда исполнялась столь быстро и точно, что порой бывала выполнена прежде, нежели высказана. Не удивляйся тому, простодушный читатель, но знай, что предки наши были мудрее своих потомков.

Так что уже через два часа, спустившись по винтовой лестнице в подземные казематы, маркграф нашел там и выкованные куски железа, и инструмент, и самих алхимиков, связанных по рукам и ногам, с кляпами, вбитыми в растянутые рты.

При виде государя Септимус завозился, елозя скрученными руками по шершавому камню, а Берг издал носом неопределенный звук, не то стон, не то задушенный кляпом смех.

— Приветствую тебя, любезный друг, — мягко сказал граф, подходя к Септимусу и касаясь его носком узкого, расшитого серебряной канителью башмака. — Мне очень жаль, что нам приходится встречаться при таких прискорбных обстоятельствах. Конечно, я мог бы просто умертвить тебя, но разум и совесть не позволяют мне того. Ты мудрый, мыслящий человек, то, что я назвал бы солью земли, в этом ты равен мне. Да-да, я сам признаю, что мы равны, хотя ты и лежишь в грязи. В конце концов, царских путей в геометрию нет, и все мы учили латынь по Теодолету. Внешность обманчива, важна душа, ты, как лицо духовное, знаешь это. Поэтому было бы бесчеловечно убить тебя, не объяснив причин.

Септимус вновь завозился и глухо замычал, вращая выпученными глазами.

— Не трудись, друг мой, я и так знаю, что ты можешь мне сказать, заверил его граф. — Сначала пункты успокоительные. Primo: я верю, что вам открылся способ естественного алхимического получения истинного железа. Ergo — с вас снимаются подозрения в обмане. Secundo: я не вижу в вашем искусстве ничего противоречащего божьим установлениям и противного его воле. Ergo — с вас снимаются обвинения в чернокнижии. Теперь вы спросите, что послужило причиной столь сурового наказания, и я отвечу: вы невиновны. Единственная твоя беда — чрезмерно пытливый разум, не желающий считаться с некоторыми запретами. Он-то и привел тебя к столь прискорбному концу. Слушай же! Вы хотели облагодетельствовать мир, сделать всех богатыми...

Септимус напрягся и отрицательно замотал головой, а Берг протестующе заревел, словно бык, приведенный на бойню и почуявший запах крови.

— О-о?.. — удивился государь. — Ты еще разумнее, чем показалось мне вначале! Значит, ты понимаешь, что железо обесценится и станет простым металлом. Но скажи в таком случае, кому оно будет нужно? Государи обеднеют, торговля нарушится, но во имя чего? Когда-нибудь все вновь придет к норме, и что же выгадают потомки в результате такого потрясения? Финансы расстроены, там, где ныне платят унцию железа, будут отдавать фунт и более золота или серебра. Сделки затруднятся, и купцы первыми проклянут тебя. А ведь именно на купцах держится благосостояние просвещенного государства. Какие же блага принесет подданным дешевое железо? Медь и олово изгонят его с кухонь и столовых, а золото и серебро из ювелирных лавок. Подумай, любезный, ведь железо вовсе не красиво и ценится только за свою редкость! И все же есть одна область, где подобное изобретение примут с радостью. Оружие! Ты мирный человек, Септимус, так скажи: тебе не страшно? Я полжизни провел в седле, но все же едва не поседел от мысли, во что превратится мир, полный железа... Бронза, сваренная с должным количеством бериллов, конечно, прочнее и лучше подходит для изготовления пик и секир, но ведь железо будет дешево! Никто больше не станет пахать землю и пасти овец, оголтелые толпы мародеров начнут шататься по стране и рвать друг у друга остатки добычи. Благородное искусство войны отойдет в предание, оружие будет в руках черни, и подлый удар в спину зачтется великим подвигом. И все оттого, что ты, Септимус, обратил свой взор на болота! Может быть, скажешь ты мне, все будет вовсе не так. Многочисленные и хорошо вооруженные войска изгонят бандитов и охранят труд земледельцев, которым орудия из нового материала принесут невиданную пользу и процветание... Увы!.. Человек подл и неблагодарен, а из кос слишком легко получаются ножи. Чтобы перековать орала на мечи, вовсе не надо быть ученейшим Септимусом.

Лежащий монах только чуть слышно вздохнул и закрыл глаза.

— Ах, не перебивайте же меня! — в нетерпении вскричал Раймунд. — Вам была дана полная возможность говорить в свою пользу, перечислять те области, где сие пагубное открытие могло бы показать себя с хорошей стороны. Теперь буду говорить я! Помимо потрясений преходящих будут утраты невосполнимые. Погибнут старинные произведения гениальных ювелиров. Сделанные из никчемного феррума, кому будут нужны эти украшения? Исчезнут целые ремесла, запустеют цветущие области, никто больше не пойдет в пустыню на поиски упавших небесных камней, одни дикари будут бродить по бесплодным пескам. Зачахнут науки, да-да, твои любимые науки зачахнут! Ныне сотни астрономов сидят у зрительных труб, ожидая появления болида, кому он будет нужен завтра? Опытнейшие и искушенные в арифметических действиях ученые рассчитывают время появления падающих звезд. К чему?

Государь замолчал и отер с чела пот. Алхимики лежали недвижимо.

— Что ж ты молчишь? — спросил государь. — Тебе нечего сказать! Вот потому-то я, скрепя сердце, решил умертвить тебя и твоего подручного, а заодно и шпиона — он уже мертв. Так что никто не узнает, получили ли вы земное железо и как вам это удалось. Прощай!

С этими словами маркграф вышел. Алхимики словно не заметили его ухода. Септимус лежал, закрыв глаза, а в темных зрачках Берга никто не сумел бы прочесть его мыслей, да никого это и не интересовало.

С того дня прошло без малого полгода, когда однажды, ранним утром, государь был поднят с постели перепуганным казначеем. С железными слитками и инструментом алхимиков произошло нечто непонятное. Их густо покрывал налет наподобие зеленой пленки, что ложится на старую медь, но грязно-рыжего цвета.

Раймунд взял в руки удивительный молот Берга. На ладонях остались желтые пятна. Государь презрительно усмехнулся и промолвил:

— Все-таки я оказался прав. Истинное железо не ржавеет. А это, обратился он к казначею, — вычистить до блеска, набить из него полновесной монеты и тайно, по частям, пустить в обращение.

И, помолчав, добавил:

— Деньги чеканьте французские.

И эта последняя фраза более всего убеждает историка, что все вышерассказанное является чистой, неприукрашенной правдой.

- ...есть и иные авторы, но все они подобны названным. Слушай, я читаю: "Возьми по части сладкой соли, горькой соли, соли каменной, индийской, поташа и соли мочи. Прибавь к ним хорошего нашатыря, облей водой и дистиллируй. Поистине, выходит острая вода, которая сразу же расщепляет камень". - Стефан Трефуль поднял голову и, глядя в полумрак перед собой, сказал: - Я не проверял рецепта, но думаю, что он верен. То, что артист производил сам, можно легко отличить по ясности письма. Но даже у честного адепта внешняя цель - делание золота - оттесняет цель высокую познание истины. Нетерпение рождает ошибку, и тогда является камень, красный, белый или же иной, от ртути, урины или тартара, и, по словам адепта, совершает превращение неблагородного в прекраснейшее. "Возьми на фунт свинца унцию тонкого серебра и положи туда белого камня, и свинец превратится в серебро, коего количество будет, смотря по доброте камня".

Этот рецепт я повторил и получил металл белый и твердый, коим можно обмануть незнающего. Испытание же крепкой водой показывает прежний свинец с малой долей серебра. Не зная натуры, мастер принял мечту за истину. Всякое алхимическое сочинение страдает тем же смешением.

Отсюда заключаю: все изложенное здесь - ложно!

Стефан ударил ладонью по груде книг и манускриптов, отчего поднялся столб пыли, а одна из свечей погасла.

- Сильный тезис, - признал Мельхиор Ратинус.

Из узкогорлого кувшина, стоящего в неостывшей золе очага, он налил в кружку горячего вина с пряностями, попробовал и, как это делал всегда, добавил сахара, процитировав одну из бесчисленных "Диетик": "А сахару много есть не повелеваем, но в скорбности..." - и лишь затем закончил начатую ранее фразу:

- Чем же ты собираешься заменить столь решительно отвергаемое тобой знание?

Был вечер четверга. Вот уже много лет кряду еженедельно по четвергам профессор и доктор канонического права Мельхиор Ратинус приходил в гости к своему коллеге и приятелю Стефану Трефулю и проводил вечер, беседуя о тайнах естества и неторопливо прихлебывая из серебряной кружки пиво, если дело было в жаркую пору, либо, когда на дворе стояла стужа, горячее вино, которое Стефан собственноручно варил в одной из печей своей лаборатории.

Обычно приятели обсуждали проблемы чистой науки и к тому времени, когда в кувшинчике показывалось дно, доходили до парадоксов и неразрешимых противоречий. Последнее очевидно, если учесть разницу привычек и темпераментов. Мельхиор Ратинус был поэт, весьма искусившийся в героическом латинском стихосложении, и все свободное от наставничества время проводил в тесных книгохранилищах аббатства Сен-Мишель. Стефан Трефуль читал школярам натуральную историю, а среди горожан прославился как алхимик, близко подошедший к открытию тайны. Только двое учеников и друг Ратинус знали, что Стефан ищет среди реторт не золото и серебро, а истину. Поэтому Мельхиор и был удивлен неожиданным выводом Стефана.

- В книгах нет правды, - сказал Трефуль, - что и другие признают. Парацельс пишет: "Ежели мастерство не изучено будет у искусившегося художника, то через чтение книг оно не приобретется". Однако и в опыте не отыщешь абсолютной истины, ибо руки и глаза имеют свойство ошибаться. Но можно заставить говорить саму природу, она не умеет лгать, надо лишь дать ей уста.

- И как ты это хочешь сделать?

- Вот здесь, - Трефуль поднялся, - в этой самой лаборатории, от ветра, воды и камней я создам иной микрокосм, искусственного человека, вполне совершенного гомункулуса, всезнающего и открытого!

Мельхиор уважительно оглядел смутно освещенные стены, шкафы, набитые приборами, печи, жернова ручной мельницы, остов хищной птицы у потолка. Да, здесь могло произойти всякое, но все же въедливый профессор усомнился:

- Чтобы синтезировать гомункулуса, нужно владеть камнем, состав которого ты собираешься узнать у самого гомункулуса. Нет ли здесь противоречия?

- Камень ищут одни златолюбцы, - сказал Трефуль, - камень не может быть живым, а мне нужно живое.

- Тогда повторю вопрос: как ты намереваешься этого достичь?

- Я еще не знаю. Ясно лишь одно - ничего совершенного нельзя сделать иначе, как подражая природе. О дальнейшем - молчи.

Ратинус приложился к напитку и, переводя разговор на другую тему, сказал:

- Стефан, я слышал, будто у твоей племянницы появился воздыхатель.

- Мне об этом ничего не известно, - сказал Трефуль, - но если это правда, то я дам Кристине приличное приданое, чтобы она могла честно выйти замуж.

- Я думал, ты бережешь ее для себя.

- Я берегу ее для искусства! - отрезал Трефуль.

Кристина была бедной девушкой, которая три года назад пришла учиться медицине, чтобы потом сдать экзамен перед собранием цирюльников, принести присягу и стать, так же как и ее мать, "присяжной бабой" - повитухой для богатых.

В коллегию, где Трефуль читал краткие курсы анатомии и фармации, женщины поступали довольно часто. Это были либо потомственные акушерки, которым судьба не оставила иного пути, либо постаревшие университетские проститутки, не желающие терять привилегий. Ясно, что Трефуль смотрел на учащихся женщин с легким презрением, но... Теперь он сам не мог вспомнить, как случилось, что он, прежде не имевший учеников, разрешил Кристине появляться в лаборатории, а потом даже объявил ее своей племянницей незаконной дочерью покойного брата.

За три года Стефан привык к помощнице, которой можно было доверить многое. Новость, принесенная Мельхиором неприятно поразила его, хотя, по совести говоря, Стефан не слишком в нее поверил. То есть воздыхатель, конечно, мог появиться, но вряд ли у него серьезные намерения, все-таки, Кристина дочь акушерки. А на легкую интрижку девушка не согласится, в этом Стефан был уверен.

Кроме Кристины, в лабораторию имел доступ еще один человек - Пьер Тутсан, уличный мальчишка ловкий в работе и мелком жульничестве. Он не верил ни во что и не признавал никого, кроме своего мудрого и всеблагого хозяина, который отыскал когда-то Пьера на городской свалке, накормил, вымыл, одел маленького звереныша и с помощью ласки, окрика, а порой и трости превратил его в человека. В ведение Пьера были отданы горны и печи, заплесневелые бочки для мацерации и широкие плошки для хрусталлизации соли - все то, что не требовало опытности, а лишь постоянного догляда.

К ломкому химическому стеклу Пьер относился благоговейней, чем к святым дарам, а Стефана почитал за природного своего господина. Однажды, когда в пылу полемики Мельхиор Ратинус допустил не вполне корректное высказывание, обозвав Стефана безмозглой скотиной, Пьер, как оказалось, притаившийся за креслами, выскочил оттуда и молча вцепился в обидчика. Оторвать его от жертвы удалось лишь с большим трудом, и с тех пор Трефуль не позволял Пьеру присутствовать в зале во время четверговых собеседований.

Придя к Трефулю во второй четверг марта, Мельхиор Ратинус обнаружил в лаборатории изрядные новшества. Самый зал, казалось, разросся в размерах от неожиданной чистоты и порядка. Все малые печурки, керотакисы, горшки для кальцинации и пробирные тигли куда-то делись, зато немало появилось приборов из прозрачного, непомутневшего еще стекла - признак, указывающий, что совсем недавно ловкий стеклодув произвел эти причудливой формы склянки.

- Стефан! - воскликнул Ратинус. - Ты нашел путь?

- Нашел, - сказал Стефан. - Садись, Мельхиор. Вот твое кресло, вот вино, вот сахар.

- Ты открыл его сам или все же отыскал в книгах? В чем он заключается? Не бойся, я стар, толст и ленив, я не украду твоего секрета. Но я любопытен, Стефан! Отвечай скорее, иначе моя селезенка лопнет от нетерпения.

- Чем совершеннее вещь, тем ближе она к совершенству, - задумчиво произнес Трефуль. - Не так ли?

- Истинно так! - подхватил Ратинус. - Стефан, ты великий софист!

- Безупречный гомункулус, - мерно продолжал Трефуль, - должен быть составлен из самых чистых, самых благородных и совершенных сущностей, взять которые можно лишь из того, что и так совершенно. Глядя на три царства природы: минеральное, прозябающее и животное, видим, что последующие из них благороднее, а значит, и чище предыдущих...

- Твое утверждение легко оспорить, - вставил Мельхиор, - однако большинство писателей согласно с таким мнением, ведь именно в этом порядке творил господь, а никто в работе не переходит от более совершенного изделия к менее совершенному.

- Венцом же творение справедливо почитается человек, значит, именно из него можно извлечь нужные в работе чистейшие эссенции.

- Мысль старая, как сама алхимия, - заключил Ратинус.

- Но из ее делали неверные выводы! - возвысил голос Трефуль. Невежды вываривали эликсир из урины, ковыряли живую серу в ушах и извлекали философскую ртуть из выделений носа. А ведь это все отбросы, то нечистое, что уходит из тела! Чистое остается. Вот где путь! Гомункулус может быть получен только из человека, не от ветра, вод и камней, а от мяса, хрящей и крови!

- Это похоже на правду, - признал Ратинус. - Хотя, по моему разумению, для подобных целей больше подходит женская плоть, поскольку именно женщина была сотворена последней, а значит, более чистой, причем сотворена не из земли, а из уже очищенного материала - ребра мужчины. Остальное возражений не вызывает. Я поздравляю тебя!

- Ты ничего не понял! - простонал Стефан. - Я не нашел путь, я потерял его! Чтобы создать гомункулуса, надо убить человека!

Слово "лаборатория" означает место, где работают. И как бы ни были обширны залы, темны и прохладны погреба, хитро устроены отражательные и воздушные печи, все это нельзя назвать лабораторией, пока не одушевил их вдохновенный труд алхимика.

Стефан Трефуль сидел один, оглядывая непривычно чистую комнату. С утра он приказал навести здесь порядок, и вот инструменты до блеска начищены золой, посуда перемыта и разложена по высоким полкам, пережженные в прах куски металла, осколки стекла, иной мусор - выметены. Кристина, весело напевая, обмела покрытые жирной копотью лохмотья паутины, вытерла пыль, и теперь Стефан не узнавал комнаты, в которой провел годы.

Посреди зала в центральном анаторе с трудом помещается небывало огромный аламбик, многогорлый, толстостенный, с великими муками выдутый враз пятью ремесленниками по заказу Стефана. Такая махина может послужить яйцом философов, но она пуста и чиста немыслимой звенящей чистотой. Стефану Трефулю нечего положить туда - микрокосм происходит лишь от недоступных прозрачнейших эссенций, очищенных человеческим телом.

Туго натянут желтый шелк на фильтрах, вертушка карусели, ускоряющей седиментацию, смазана маслом и тускло блестит, промытые бычачьи пузыри ожидают веществ для тонкого растворения. А посреди стола тяжко стоит огромная ступа, вырезанная из цельного агата. Все готово и ждет только прихода демиурга. Но демиург не придет, поскольку, прежде чем микрокосм сможет появиться в яйце, надо бросить под каменный пест живого человека.

Дверь, тонко скрипнув, приотворилась. В комнату скользнула Кристина.

- Почему ты здесь? - удивился Трефуль. - Тебе давно пора быть дома. Рассуди, что подумают люди, и что скажет твоя мать?

- Мастер, - серьезно сказала Кристина, - что могут говорить о дочери акушерки? А матери скорее всего тоже нет сейчас дома.

- Ты же знаешь, - промолвил Трефуль, - что я забочусь о твоей судьбе. Ты моя племянница и, когда захочешь, сможешь составить замечательную партию...

"Жаль, что Пьер так молод, - подумал он, - будь иначе, мне не пришлось бы беспокоиться сейчас о неведомых воздыхателях".

- Я не хочу замуж, - сказала Кристина. - Вы же сами не женились, ибо посвятили себя науке, а я хотела бы и дальше учиться у вас, если это возможно.

- На такое возражение должно ответить, - произнес Трефуль традиционную фразу ученого диспута, - что целибат не в обычае у алхимиков. Я холост, поскольку мне доверена кафедра в университете, а женатый профессор смешон и потому не может учить. Что же касается алхимиков, подлежащих слабому полу, то и Мария Коптская, прославившая нашу науку изобретением водяной бани, и Брунгильда - ученый автор "Легкой милосердной химии", и многие другие были верными женами и матерями счастливых семейств. Так что нет беды в том, что когда-нибудь тебе придется выходить замуж. Я же хотел бы лишь одного: не потерять тебя, отдав мужу.

Трефуль замолчал, а потом добавил:

- Это и был тот вопрос, ради которого ты прибежала сюда ночью?

- Нет, мастер, - голос Кристины дрогнул. - Я прошу снисхождения... но я слышала, о чем вы говорили... с домине Мельхиором Ратинусом. И я знаю, почему вы не спите сейчас... и о чем думаете. Я хотела бы быть полезной вам, мастер. Домине Мельхиор утверждал, что женское тело, как более чистое, лучше подходит для... извлечения начал...

- Перестань! - прервал девушку Трефуль. - Как ты могла подумать, что даже ради самой заманчивой цели я могу пойти на убийство? Я размышлял о другом.

- Не надо убивать... Часть тела, достаточно большая, чтобы хватило материала, но... отсутствие которой... позволило бы мне жить... гордиться вами и, может быть, иногда помогать... - Кристина говорила, запинаясь, речь, так тщательно подготовленная, уже не казалась ей убедительной.

- Уходи, - сказал Трефуль, - и не возвращайся, пока не оставишь этих мыслей.

Кристина медленно повернулась и вышла из лаборатории.

Но именно теперь мысли, которые он запретил своей ученице, впились в его собственный мозг. Ведь в самом деле, вовсе не надо убивать, достаточно руки, левой руки, без которой легче прожить.

Стефан выдвинул ящик с хирургическими инструментами, принялся немеющими пальцами перебирать бритвы и буксовые ножи. Потом достал с полки тяжелый тесак, какими мясники разрубают туши. Закатал рукав и с неожиданным интересом взглянул на свою руку: худую, с извилистым рисунком вздувшихся вен. Темные следы старых ожогов пятнали запястье.

Стефан с грохотом швырнул тесак под стол.

Ну хорошо, он отдаст руку, но ведь затем боль опрокинет его в беспамятство и не даст закончить начатое. Он готов отдать делу всего себя, но тогда некому будет проводить операции. Пьер добросовестный и верный помощник, но в таком вопросе доверять нельзя никому.

Стефан взял свечу и поднялся в мансарду, где в маленькой каморке, служившей прежде чуланом, спал Пьер. Стефан коснулся плеча, позвал по имени. Пьер сразу проснулся, сел на постели, протирая заплывшие со сна глаза. Узнав хозяина, он принялся натягивать куртку, шарить ногами по полу в поисках деревянных башмаков, готовый немедленно бежать, куда прикажет хозяин, выполнить любое поручение.

- Пьер, - спросил Трефуль, - любишь ли ты алхимию?

- Как вы, мастер, - ответил мальчик.

- Любишь ли ты ее больше всего на свете, сильнее даже, чем собственную жизнь? Согласен ли ты ради искусства отдать всего себя?

- Как вы, мастер, - повторил Пьер.

- Идем, - сказал Трефуль.

Они спустились в лабораторию.

- Пьер, - сказал Трефуль, - мне нужна твоя рука. Не пугайся, ты не умрешь, у тебя будут самые лучшие доктора, а потом самые ловкие слуги. У тебя ни в чем не будет недостатка. Ты будешь мне вместо сына, больше чем сын, но сейчас мне нужна твоя рука. Рука живого человека.

Пьер медленными механическими движениями снял куртку и положил на стол руку. Трефуль высоко поднял тесак и с силой опустил.

В самое последнее мгновение он вдруг до ужаса зримо представил, что сейчас произойдет, и успел рвануться назад, ударив мимо. Тесак вонзился в стол, расколов его до половины. Одновременно Пьер, жалобно и тонко вскрикнув, дернул руку, вскочил и, ударившись о дверь, выбежал вон.

Трефуль взял брошенную куртку, поднялся в комнатушку мальчика. Там было пусто.

- Пьер, - позвал Трефуль.

Он спустился вниз. Входная дверь была распахнута, на пороге валялся оброненный деревянный башмак. Трефуль постоял, глядя вдоль улицы, поднял башмак и прикрыл дверь. Он понял, что Пьер не вернется.

Стефан Трефуль остался один. В лаборатории поселилось запустение, лишь по четвергам зажигался огонь в печах и свечи на столе. Мельхиор Ратинус рассказывал городские новости. О Пьере он ничего не слышал, а Кристина, по его словам, как и прежде, жила вдвоем с матерью. Молодой человек, домогавшийся любви Кристины, не преуспел в своем намерении и, впав в отчаяние, хотел даже жениться на ней, но неожиданно получил отказ и, оскорбленный, уехал куда-то.

Трефуль, кивая, слушал речь друга, а оставшись наедине с собой, сидел, безотчетно о чем-то думал или дремал.

Однажды в конце лета, он, как обычно забылся, сидя в своем кресле. Проснулся от какого-то шума и сначала не мог сообразить, где он и что с ним. Он с трудом узнал потонувшую во мраке лабораторию, а затем понял, что в кресле напротив, где обычно устраивался Ратинус, кто-то сидит.

- Кто здесь? - спросил Трефуль.

- Это я, мастер, - ответила Кристина. - Простите, что я нарушила ваш запрет и пришла сюда, но у меня очень важное дело.

Стефан зажег свечу, поставил ее на край разрубленного стола подальше от себя.

- Учитель, - сказала Кристина, - я должна признаться... Я не кинула бы алхимии, выйдя замуж, я отказала ему совсем по другой причине... но он не верит, что я хожу сюда только ради вас, он подстерег меня на улице, обругал, а потом взял нож и ударил...

- Ты ранена?! - Трефуль подскочил. - Куда? Я сейчас перевяжу...

- Не надо. Гиппократ учит, что если рана нанесена в живот и из нее изливается мало крови, то такая рана смертельна. Я хорошо запомнила ваши уроки, мастер.

- Перестань! - закричал Трефуль. - Ты не умрешь! Я приведу сюда весь медицинский факультет...

- Учитель, - прошептала Кристина, - дайте мне сказать. Вы должны кончить ваше делание. Я вернулась для этого. Когда я начну умирать, вы возьмете все, что вам надо, и проведете синтез. У вас получится, я знаю... И еще... Я хотела сказать, что люди должны появляться на свет обычным путем, пусть даже не совершенными и не всезнающими. Так лучше... Не моя вина, что вы думаете по-другому...

Голова Кристины поникла, пальцы рук сжались в кулаки, потом медленно распрямились. Стефан Трефуль, замерев смотрел на тело своей ученицы. И вдруг вскочил.

Кристина, умирая, добралась от своего дома сюда, чтобы он мог закончить этот проклятый опыт! А он сидит, смотрит, как тепло уходит из ее тела, и ничего не делает!

Одну за другой Трефуль подпалил двенадцать свечей в высоком шандале и бросился к ящику с инструментами.

День и ночь в запертой лаборатории звенели, падая в фаянсовые чаши, капли, свистел пар и дребезжало стекло. Стефан Трефуль, состарившийся и полубезумный, колдовал вокруг большого аламбика, который теперь воистину был яйцом философов. На теплую стенку яйца он смотрел с ненавистью, но никогда не забывал питать его процеженными экстрактами, тончайшей живой материей, извлеченной из плоти новорожденных ягнят или печени теленка.

День и ночь в дальней комнате горел огонь, чтобы воздух, идущий по трубам умеренной теплотой согревал аламбик. За всем Стефан следил сам, не пуская наемных рабочих дальше двора, так что даже еженедельные беседы с Ратинусом не имели вида прежней степенной неторопливости, ибо хозяин то и дело срывался с места, чтобы проверить действие анаторов и работу дистилляторов.

Одна ненависть двигала Трефулем. Он обязательно должен довести до конца свой труд. И когда огненный и безупречный человек появится на свет, Стефан задаст ему всего один вопрос: "Правда ли, что тебе известно все в прошлом, настоящем и будущем?" - и, услышав гордое: "Да", добавит: "Значит, ты знаешь, что сделаю я с тобой сейчас..."

Сорок недель огонь пожирал сухой березовый уголь, искрились растворы, просачиваясь сквозь плотный шелк, гремел агатовый пест, дробивший части животных, и надсадно жужжала карусель. Яйцо философов, в котором неуклонно созревал микрокосм, дышало теплом.

И срок пришел.

Яйцо раскололось, впустив внутрь свет и воздух. Стефан стоял в двух шагах, сжимая в кулаке тонкий стилет, и ждал, когда из глубины поднимется ему навстречу дивное существо, отнявшее у него все, что только можно отнять у человека. Но никто не поднимался, зато неожиданно в полной тишине раздался громкий детский крик.

Стефан подался вперед. На дне яйца лежал младенец, новорожденная девочка. Говорят, что во время первого крика у новорожденного то лицо, какое вновь будет годы спустя у взрослого человека. Трефуль узнал Кристину.

Он выронил стилет, схватил живой вопящий комочек, покрасневший от холодного воздуха, мгновенно утративший сходство с оригиналом, прижал к груди, не зная, куда девать его в успевшей почернеть и пропахнуть крепкими кислотами лаборатории...

В четверг вечером как всегда в это время пришел Мельхиор Ратинус. Молча оглядел помещение, вновь изменившееся до неузнаваемости, с тяжким вздохом опустил себя в кресло, двумя руками придвинул кружку с горячим вином, попробовал и привычным движением добавил кусочек сахара. И только потом неторопливо начал разговор:

- В городе говорят, что ты завершил свой труд. Честное слово, разум отказывается верить в подобные вещи.

- Разум отказывается верить в огромное количество куда более простых вещей, - откликнулся Стефан, - и тем не менее, они существуют.

- Значит, делание закончилось удачно... - протянул Ратинус. Он опасливо глянул в сторону занавески, скрывающей часть комнаты, и шепотом спросил:

- Это там?

- Да.

- А что делает?

- Спит.

- Вот уж не думал, что подобное существо нуждается во сне. Но он, во всяком случае, открыл тебе сокровенные тайны мироздания?

- Я узнал вчера величайшую тайну сущего, - твердо сказал Трефуль.

- Какую же, позволь спросить? - оживился Мельхиор.

- Это трудно объяснить...

- Да, конечно, - Ратинус закивал головой. - Признаюсь, что я и сам никому не стал бы передавать драгоценные откровения гомункулуса.

- Мельхиор Ратинус! - произнес Стефан. - Предупреждаю, что если ты еще раз назовешь ее этим мерзким словом, то я тебя ударю!

Ратинус замер с открытым ртом. Наконец он справился с изумлением, хотел что-то спросить, но Стефан, предостерегающе подняв руку, заставил его молчать.

Неведомо каким чувством Стефан Трефуль угадал, что девочка, лежащая в люльке за занавеской, открыла глаза. Чуть слышно бормоча какие-то успокаивающие слова, наивные и нелепые в устах пожилого профессора, Стефан двинулся к колыбели, и лишь через секунду оттуда послышался плач.

Ребенок звал маму.

Церковь в Эльбахе не славилась ни высотой строения, ни скорбно вытянутыми скульптурами, ни святыми чудесами. Но все же тесные объятия свинца в портальной розе заключали сколки лучшего иенского стекла, и солнечными летними вечерами, когда свет заходящего солнца касался розы, внутренность церкви наполнялась снопами разноцветных лучей. Сияние одевало ореолом фигуру богоматери и повисшего на распятии Христа, золотилось в покровах. Тогда начинало казаться, будто церковь улыбается, и даже хрипловатые вздохи изношенного органа становились чище и яснее.

Больше всего Мария любила бывать в церкви в этот тихий час. Но сегодня, хотя время было еще рабочее, в храме собралось на редкость много людей. Белая сутана священника двигалась, пересекая цветные блики солнца, невнятная латинская скороговорка перекликалась с органом, но все это было как бы привычным и ненужным фоном для поднимающегося от скамей тревожного шепотка прихожан.

Жители Эльбаха обсуждали проповедь, сказанную пришлым монахом отцом Антонием. Недобрую речь произнес святой отец и смутительную. Читал от Луки: "Мните ли, я пришел дать мир земле? Нет, говорю вам, но разделение... И ты, Капернаум, до неба вознесшийся, до ада низринешься... и падут от острия меча и отведутся в плен все народы". Читал отец Антоний со гневом, а толковал прочитанное грозно и не вразумительно.

Что бы значило сие, и кого разумел монах под Вавилоном и Капернаумом? Не так прост был отец Антоний и не чужд суете мирской. Проповедника не раз видели в замке Оттенбург, и многие держались мысли, что близится распря с молодым графом Раоном де Брюшем, а значит, пора прятать скот и зерно, вообще, готовиться к худшему. Иные, впрочем, не верили, ибо кто же воюет весной, когда не окончен еще сев?

Мария слушала толки, уставя неподвижный взгляд в гулкую пустоту купола, и неслышно шептала:

- Господи, не надо войны!

Не раз уже вздорили графы де Брюш с недобрыми своими соседями имперскими баронами Оттенбургами, и каждый раз пограничная деревушка Эльбах оказывалась на пути войск. Обе стороны признавали ее своей вотчиной, но всякий, вошедший в селение, почитал его законной добычей. В мирные дни эльбахским крестьянам удавалось иной раз вовсе никому не платить повинностей, но зато в дни гнева сеньоры с лихвой брали свое.

Во время прошлого столкновения стальная гвардия Людвига фон Оттенбурга обложила графскую крепость Монте. Мелкая, никем за границу не чтимая речушка отделяла замок от Эльбаха. Офицеры осаждающей армии селились в домах, солдаты резали скот, и хотя сиятельный барон объявил, что подданным за все будет заплачено, но до сих пор поселяне не видели от войска ни единого талера.

Через пару месяцев полки ушли, оставив после себя загаженные дома, опустевшие овины и растерявших женихов брюхатых девушек. Следующей весной одни за другими проходили в эльбахской церкви нерадостные крестины детей войны.

И тогда же, во время бесплодной, никому ничего не принесшей распри, погиб отец Марии. Был праздник, и один из перепившихся ландскнехтов вздумал показывать удаль на стае уток, мирно плескавшихся в луже. Ландскнехт похабно ругался, бестолково размахивая алебардой, утки вопили, спасаясь бегством. Почему-то это зрелище, более смешное, чем страшное, задело за живое проходившего мимо Томаса.

- Что ты делаешь, изверг! - крикнул он и попытался вырвать древко.

Мародер оттолкнул Томаса, ударил плашмя алебардой. Он не хотел убивать, но лезвие в непослушных руках повернулось, и Томас, вскрикнув, схватился за рассеченное плечо. Кровь удалось остановить, но к вечеру в рану вошел огонь, началась горячка...

После похорон отца в благополучный прежде дом заглянул голод. Спасти семью могло только удачное замужество Марии. Жених у матери на примете был. Генрих - нескладный парень двумя годами старше Марии, некрасивый с редкими белесыми волосами, большим вечно мокнущим носом и незначительным выражением бледного лица. Зато поля двух семей лежали рядом, и свадьба была выгодна всем. Мария понимала это и спокойно ожидала будущего.

Но теперь отец Антоний произнес страшную проповедь, и в памяти ожили крики и плач, пожары, затоптанные поля, мертвое лицо родителя. И еще иссохший призрак нищеты.

Мария раскачивалась, стоя на коленях, вцепившись побелевшими пальцами в спинку скамьи, и надрывно шептала:

- Мира дай, господи! Мира!..

Мост через Зорнциг тоже считался спорным, хотя стоял очень далеко от Эльбаха. Возле моста сражений не бывало, поскольку бой чреват пожаром, а мост приносил немало дохода обеим сторонам. У одного схода взимали дань в пользу графов де Брюш, у другого ожидали мытари барона. Однако, двойная пошлина обижала купцов, так что многие стали ездить в обход через неудобный, а порой и опасный брод. Тонуть в реке было незыблемым правом купцов, но и за переправу вброд тоже надлежало платить. Разгорелся спор кому владеть бродом. Близилась Франкфуртская ярмарка, и потому военные действия начались ранее обычного. И снова первым почувствовало войну селение Эльбах.

На этот раз деревню заняли люди де Брюша. Латники в итальянских бургиньотах с кольчужной завесой и в острогрудных, гусиным брюхом вперед, кирасах. Тяжелая конница в иссеченных доспехах без султанов и перьев, зато со стальными шипами на груди коня. Граф мечтал обойти Оттенбург. Там, в сердце баронского хинтерланда, легко можно прокормить войско и взять богатую добычу.

Но на следующий день к Эльбаху подошла рать Людвига. Барон, как всегда соблазнился надеждой овладеть плохо укрепленной крепостцой Монте, чтобы оттуда угрожать вотчинам де Брюша.

С утра предстояло быть сражению.

У Людвига фон Оттенбурга насчитывалось больше наемной пехоты, у Раона де Брюша - блестящей дворянской конницы. В соответствии с этим и разработаны были планы баталии. Заодно мстительный Раон де Брюш решил наказать эльбахских обывателей, принесших в прошлый раз присягу противнику. На рассвете, в полной тишине, без труб сопелок и барабанной дроби, войско графа покинуло деревню, отойдя к берегу речки. В поселке остался лишь небольшой отряд копейщиков. У каждого из них вокруг кованного рожна обвивался пук пропитанной смолой и салом пакли.

На берегу пропела фанфара, и по этому сигналу копья превратились в трещащие факелы. Поджигатели побежали по опустевшей деревне. Крестьяне, согнанные на другой берег, бессильно смотрели, как гибнет их имущество Соломенные крыши весело вспыхивали от прикосновения чадящих копий, гонтовые загорались труднее, но горели жарче: дранка, скрючиваясь и рассыпая искры, огненными бабочками перелетала по воздуху, все дальше разнося пожар.

Через полчаса улицы Эльбаха превратились в преграду, непреодолимую для баронских латников, фланг де Брюша был надежно защищен. А в обход деревни по незасеянному полю звонко двинулась конница.

Однако, искушенный в битвах фон Оттенбург ожидал атаки. С десяток легких всадников вылетели навстречу конной лавине, а когда до нацеленных копий оставалось совсем немного, круто повернули лошадей и помчались прочь, разбрасывая подметные каракули - упруго разворачивающиеся клубки тонкой проволоки с торчащими во все стороны колючками. Двое рыцарей, не успев остановиться, полетели с коней, остальные поскакали вспять.

Ободренный первым успехом, Оттенбург сам перешел в наступление, бросив свой конный отряд прямо сквозь пекло горящей деревни. Защищенные броней воины грузным галопом двигались по центральной улице, когда навстречу им из-за поворота выплеснулась конница графа. Атака на поле оказалась лишь отвлекающим маневром, основные свои силы мессир Раон тоже решил послать через пожарище.

С треском и звоном всадники столкнулись. Некоторые были тут же вышиблены из седла и корчились на земле, не в силах подняться. Огонь неуклонно подбирался к ним, и несчастные громко кричали, напрасно призывая оруженосцев и чувствуя, как раскаляется их железная скорлупа. Прочие побросали ненужные больше копья и, сорвав с перевязей мечи, вступили в бой. Рубились, неловко отмахивая скованной доспехами рукой, звенели граненым лезвием по латам противника, старались ударить под мышку, метили тонко оттянутым лезвием ткнуть сквозь погнувшуюся решетку глухого забрала. Но больше всего берегли коней и стремились поскорее уйти от дыма и грозящего пламени.

Вскоре рыцари де Брюша вытеснили врага из деревни и погнали к лесу.

- Победа! - выкрикнул граф Раон, направляя коня в самую гущу сражения. Ударом кончара он оглушил противника и левой рукой, сжимавшей кинжал, ударил его в щель разошедшихся доспехов.

- Победа!.. - истово прошептал наблюдавший за сражением со стороны фон Оттенбург. Графская конница уже совсем близко от леса. Сейчас оттуда полетят стрелы затаившихся арбалетчиков, и пришельцы один за другим повалятся с коней...

Первые стрелы с тонким свистом пронзили воздух, барон приподнялся на стременах, сорвал шлем, чтобы лучше видеть. И он увидел, как его воины лезут через засеки и бегут полем, бросив оружие и не обращая внимания на врага. В лесу раздались крики, треск и глухой, ни на что не похожий рев. И вот из кустов ракитника, разбросав бревна засеки, вырвалось невиданное чудовище, живая гора, покрытая черно-рыжей шерстью. Чудовище мчалось, выставив перед собой, словно таран, желтовато-белый острый рог. А вокруг его ног тонко вилась, впиваясь в плоть, струна подметной каракули.

Зверь ревел от боли, но скорости не сбавлял. Один из тяжеловесных всадников не успел увернуться с его пути, чудовище мотнуло низко опущенной мордой, поддев преграду рогом, и всадник с конем взлетели на воздух и рухнули где-то сзади.

Целую нескончаемую минуту видение носилось по полю боя, уничтожая все, что попадалось на дороге, а потом ринулось в лес и исчезло там.

Оба войска в беспорядке бежали.

Только к вечеру отдельные смельчаки появились у догорающей деревни. Разглядывали удивительные следы, оставленные могучей лапой, толковали о дьяволе. Отец Антоний был среди первых. Оглядел глубокие вмятины, отпечатавшиеся в земле, поднял ввысь палец и промолвил:

- То не дьявол. Посланцы сатаны имеют копыто раздвоенное, здесь же видим как бы персты, для крестного знамения сложенные. То божья гроза единорог! Быть беде за грехи наши!..

Через сутки о том знала вся округа.

После пожара семья Марии поселилась в погребе. Еще прежде сюда был запасливо стащен кое-какой скарб, так что первое время можно было прожить. Гораздо хуже, что сгорел амбар. Зерно частью обуглилось, а то, что лежало в центре, крепко пропахло дымом, однако, на семена годилось. Но сеять не спешили, понимали, что война не кончена и скоро опомнившиеся войска вернутся на поля Эльбаха. Кое-кто, впрочем, полагал, что сеять надо, иначе можно остаться без хлеба, а что касается войны, то она должна окончиться раньше, чем взойдут яровые. Вот только, чем кормиться до нового хлеба?

Каждый день с утра Мария с корзинкой в руках и плетеным коробом за плечами отправлялась в лес - искать перезимовавшие под снегом, почерневшие орехи лещины и разбухшие, с нежным носиком проклюнувшегося ростка желуди. Мария торопилась заготовить впрок побольше липкой коричневатой муки, ведь через перу недель прошлогодние плоды уже никуда не будут годиться, а братьев и сестер надо кормить.

Малышей в лес не пускали - боялись чудовища. Сама же Мария не то чтобы не верила в единорога, но просто не могла себе его представить и не думала о нем. Потому, может быть, и произошла их встреча.

В тот раз Мария особенно далеко забралась в заросли лещины. Орехов попадалось много, с осени их почти не брали, ибо тогда еще помнили закон. Мария двигалась согнувшись, не поднимая головы, быстро ощупывала пальцами ковер влажной прелой листвы. Распрямлялась, только когда корзинка наполнялась до половины. Тогда Мария шла и пересыпала орехи в короб. По сторонам глядеть было некогда, так что низкое предостерегающее ворчание застало ее врасплох.

Сначала Мария ничего не могла рассмотреть. Тело лежащего зверя сливалось с бурой листвой, рог чудился побелевшим от непогоды обломком сухого дерева. Но вдруг все словно выплыло из ниоткуда. Единорог лежал в трех шагах, казалось невероятным, как Мария сумела подойти так близко, не заметив его. Хотя, разглядеть его впервые было также трудно, как потом потерять из виду.

Мария смотрела, медленно переводя сомнамбулический взгляд: рог, округло расширяющийся от светлого острия, тупая морда, заросли темной с рыжинкой шерсти, сливающиеся с прошлогодней листвой. Глаза - большие, коричневые, совершенно коровьи... Кривой ствол ноги, вытянутой вперед, и на ней огромная, с тарелку, рана, сочащаяся медленно застывающей сукровицей. Из раны косо торчал обломок стального прута. Верно зверь рвал зубами собственное тело, пытаясь выдернуть колючку, сорвавшуюся со злосчастной каракули.

Мария шагнула вперед, присела на корточки, ухватила двумя пальцами заржавленный конец шипа и что есть силы дернула. По шкуре единорога волной прошла дрожь. Мария сама не соображала, что делает. Ей виделись только круглые, густо-карие глаза единорога. Никакое это не чудовище, а просто очень большая корова, сдуру забравшаяся в терновник, исколотая, несчастная, которую теперь надо лечить.

Водой из глиняной отцовской фляги Мария промыла рану, оторвала от подола нижней юбки длинную полосу полотна и перевязала истерзанную ногу. Единорог вздрагивал, шумно дышал, но терпел. На болоте Мария нарвала молодых побегов рогоза, принесла целую охапку, положила перед зверем. Коснулась рукой холодной кости плавно изгибающегося рога и сказала:

- Ты никуда не уходи. Завтра я приду опять.

Разогнанные мираклем войска вскоре удалось собрать. Мессир Раон, граф де Брюш, покинул укрепление Монте и вышел навстречу дружине фон Оттенбурга. На этот раз сражение предполагалось безо всяких военных хитростей. Войскам предстояло столкнуться в кровавой каше, в той неразберихе, когда победу или поражение могут принести один-два храбреца или несколько дружно побежавших трусов. Но в любом случае воинов надо было привести в неистовство, внушить им боевой азарт. Ждали поединка.

Раон тронул шпорами бока лошади, послал ее вперед. Оруженосец подал господину одетый в серебро рог, граф поднял голову к небу и протрубил вызов. От противного стана отделился рыцарь Фридрих, боец доселе непобедимый на турнирах, но не испытавший еще себя в настоящей боевой схватке. Одинаковым движением соперники опустили забрала, намертво закрепив их в сброшенном положении, поправили тяжелые копья, опирающиеся на грудной рычаг, и устремились навстречу друг другу. Они сшиблись, мессир Раон принял копье на щит, а юный Фридрих был выброшен из седла и с грохотом рухнул в борозду. Но никто на всем поле уже не смотрел на дуэлянтов. Взгляды были обращены к реке, откуда неотвратимо приближалось знакомое и страшное видение.

Оно прошло по самому берегу, там, где сплетавшиеся кусты шиповника вставали неприступной стеной на защиту заповедных владений водяных крыс и лисиц. Единорог двигался быстро и плавно, словно привидение, а на спине его, промеж горбатых лопаток, вцепившись рукой в рыже-бурые космы, сидела девушка. Она размахивала в воздухе свободной рукой и кричала что-то неслышное за пением валторн.

Секунду собравшиеся толпы оторопело взирали на чудо, а затем слабый голос девушки, веско подкрепленный целеустремленным бивнем чудовища, прорезал внезапно упавшую тишину:

- Стойте! Хватит драться! Мира!..

Один испуганный вскрик, любое резкое движение могли в эти минуты обернуться всеобщей паникой, бегством, десятками насмерть затоптанных и утонувших в смехотворном пограничном ручейке, но войска, загипнотизированные происходящим, молчали, а необыкновенная всадница продолжала увещевать, поочередно поворачиваясь то к одной, то к другой шеренге:

- Зачем вы хотите умирать? Для чего вам убивать других? Опомнитесь! Дайте Эльбаху мир! Вы, благородные, сильные, умные - помиритесь, говорю вам. Раон де Брюш и вы, господин барон, подойдите сюда и подайте друг другу руки!..

Вожди оглянулись на войска. Шеренги медленно заколебались, солдаты один за другим опускались на колени.

- Сегодня их драться не заставишь, пойдем разговаривать, - промолвил фон Оттенбург и, отделившись от группы советников, направился, куда звала его мужицкая дочь Мария.

- Дьявольщина! Трусы!.. - проскрежетал де Брюш, но понимая, что ему ничего не удастся изменить, покинул ворочающегося в черноземе Фридриха и тоже поспешил на зов.

Взрывая комья земли, он первый подскакал к единорогу, хотел что-то сказать, но лошадь, испуганно заржав, шарахнулась и понеслась по полю. Только великое искусство уберегло Раона де Брюша от позора и помогло удержаться в седле.

Барон Людвиг опустил коню на глаза стальной щиток, но и ослепший иноходец нервно дергал головой и раздувал ноздри, страшась тягучего чужого запаха, волной идущего от невообразимо огромной туши единорога.

Подскакал граф Раон, с трудом справившийся со своим скакуном.

- Благородные сеньоры, пожмите ваши руки и поклянитесь в дружбе и вечном мире... - Мария запнулась, позабыв придуманные заранее слова, смешалась и добавила уже вовсе не торжественно: - Я вас очень прошу.

Мгновение рыцари колебались, но вид единорога разрушил их сомнения. Монстр стоял, изготовившись к удару, горячий воздух с шумом вырывался из груди, выпуклые глаза медленно наливались кровью. Только слабая рука всадницы охраняла сейчас жизнь суверенных владык.

- Так хочет бог! - проговорил фон Оттенбург, первым протянув руку.

Одна железная перчатка звякнула о другую. Мир был заключен. Забрала государи не подняли.

Пошла вторая неделя празднеств. Первые семь дней Оттенбург гостил в замке Брюш, затем кавалькада рыцарей, сопровождающая легендарного зверя и его прекрасную хозяйку, должна была перекочевать в земли Оттенбургов. С первого дня каждое утро тьмы народа собирались взглянуть на удивительное представление: невысокая девушка в белом платье подходила к чудовищу, в холке вдвое превышающему самого крупного быка, и воплощение гнева господня опускалось на колени, чтобы повелительнице удобнее было сесть верхом. Кроме Марии к единорогу никто не смел подойти, всякий знал, что только девственница может укротить великана и только ей он подчинится всегда и вполне.

Поднявшись над толпой, Мария произносила одни и те же слова - о том, что люди устали от войны, что не надо больше убивать друг друга и топтать чужие поля. Затем раздавался голос отца Антония, призывающего к покаянию и пожертвованиям. Изобильно текли медяки на восстановление пострадавшей эльбахской церкви. Отец Антоний, измысливший эти сборы, неприметно выдвинулся на первый план, стал как бы пастырем юной святой. Его проповеди неизменно собирали толпы верующих, но уже не пугали их. Сладчайшим голосом отец Антоний обещал скорое пришествие тех времен, когда в мире "будет едино стадо и един пастырь", отечески журил, напоминал, как в первые века "верующие были вместе и имели все общее".

Христиане умилялись и жертвовали на построение общины и грядущий золотой век. Но чаще просто откровенно глазели, изумляясь величине чудовища, непомерной его силе, волнам грязной шерсти, таранящему рогу и удивительным копытам - не лошадиным и не двойным, как у коровы, а построенным из окостеневших пальцев, плотно прижатых друг к другу.

На ристалище перед графской цитаделью под медный звон горна бились на турнирах рыцари, воинской доблестью прославляя сошедший вечный мир. Мессир Раон налетал молнией, с протяжным треском расщеплялись копья, и соперник громко падал на утоптанный круг. Барон Людвиг дважды выезжал преломить копье со знатными из дома Брюшей, но с самим графом не встретился, опасаясь за лета свои и сказав, что мирная клятва не допускает поднять хотя бы и легкое копье против друга.

Вырвав на состязании рыцарский приз, граф де Брюш, как и полагается, поднес его даме, но не графине и не иссохшей супруге барона, а грозной наезднице, покорительнице божьего знамения. Впервые потомок де Брюшей подъехал к единорогу без шлема и прямо взглянул в лицо Марии. Удивленно пожевал породистыми губами и не выдержал, сказал:

- Как странно, издали ты гораздо красивее. Подумать только, у тебя обветренное лицо и цыпки на руках. Ты ничем не отличаешься от обычной деревенской девки...

- Я и есть деревенская, - сказала Мария.

- Так не должно быть! - твердо произнес граф и, не добавив более ничего, ускакал.

В тот же вечер Марии было поднесено белое шелковое платье, в котором она отныне показывалась перед народом, парчовые туфли с изогнутыми длинными носками и золотой, сияющий камнями драконьей крови гребень, чтобы девушка скрепляла им волосы и не носила крестьянского чепца, повергающего простолюдинов во вредный соблазн. Издали Мария стала походить на знатную даму.

Единорог же нимало не изменился. В присутствии Марии он был кроток и смирен, оставленный один, послушно ожидал ее, но никого более не признавал. Он не нападал, но в его ворчании слышалось нечто такое, что отбивало даже у самых отчаянных охоту приближаться к зверю вплотную.

В замке барона и в городе намечались те же празднества, что и у графа. Де Брюш, собираясь в дорогу, брал с собой лучших лошадей и полную повозку хрупких турнирных копий. Предстояли охоты, балы, пиры. Готовились молебны. Отец Антоний собирался даже ехать вперед, готовить торжественную встречу, но потом передумал и остался подле Марии.

В среду во второй половине дня государи со свитами, сопровождая святую девственницу, прибыли в замок Оттенбург.

- Так что же ты можешь сказать нового?

- Новостей немало, ваша светлость. Мы славно потрудились у де Брюша. Армия полностью развалена и воевать не сможет. Народ говорит только о мире, так что графа можно брать голыми руками. К несчастью теперь девственница прибыла к нам и, значит, уже начала свою разрушительную работу.

- А ты спокойно смотришь на это?

- Ваша светлость, девица на редкость строптива, она вбила себе в голову, что ей поручена божественная миссия. Она отказала своему жениху и теперь собирается в мирный крестовый поход по всем королевствам империи. Она соглашается со мной во всем, кроме самого главного. Да, говорит она, было бы замечательно, если бы обе области управлялись одним владыкой, в том был бы лучший залог благополучия и процветания, но стоит мне заикнуться, что объединения можно добиться и силой, как девица становится похожей на свое чудище, упирается и ничего больше не желает слушать. Здесь-то и скрыта главная трудность, потому что никто кроме девственницы, не сможет повернуть единорога в угодную нам сторону...

- Черт побери, кто бы мог предполагать, что в навозном Эльбахе хотя бы одна девка умудрится сохранить невинность до пятнадцати лет! И кстати, любезный, если все упирается только в строптивость Марии, то неужели ее нельзя заменить? Или во всей стране невозможно больше сыскать ни одной девственницы?

- Ваша светлость, это уже предусмотрено мной. Еще прежде вашего прибытия, в замок доставлена некая благонравная девица, юная и привлекательная, хорошего рода. Вчера она была допрошена матронами из знатных семейств и осмотрена в их присутствии повивальными бабками. Невинность и добропорядочное поведение девицы твердо установлены, и следует полагать, что единорог будет ее слушать. Сама же она выказала полную покорность и согласие следовать по указанному вашей светлостью пути.

- Тогда, за чем же дело?

- Все не так просто, ваша светлость. Марию знают в народе, внезапная замена святой вызовет нежелательные толки. Следовало бы сделать так, чтобы само знамение господне - единорог указал верующим истинный путь. И мне кажется, я знаю, как этого добиться...

После ужина двое пажей привели Марию в отведенные ей покои, поставили подсвечники на стол, пожелали спокойной ночи, поклонились и исчезли.

Мария вздохнула с облегчением. Она никак не могла привыкнуть к суматошной сверкающей жизни, обрушившейся на нее. Хотелось домой, к матери, к маленьким братьям и сестрам, посмотреть на новый дом, заложенный на пепелище. Жаль было родных полей, речки, на несчастье свое оказавшейся пограничной. Жаль и Генриха, с покорной обреченностью принявшего ее отказ. Генрих ничего не сказал, только чаще обычного шмыгал носом. Мария боялась разговора с бывшим женихом и потому испытала двойное облегчение - от того, что Генрих ни в чем не упрекнул ее, и от того, что не придется осенью выходить замуж за этого человека. И все-таки Генриха было тоже жаль.

Но так было надо. Поняв тяжесть ответственности перед измученным войной народом, Мария со всей серьезностью старшей дочери взвалила на себя этот крест и собиралась нести его до конца. Только вечерами, оставшись одна, она позволяла себе расслабиться.

Мария вытащила из волос гребень, поднесла его к свету и еще раз с детской радостью полюбовалась игрой камней, отражающих дрожащее пламя свеч. Потом, фукнув несколько раз, одну за другой погасила все свечи. Раздеваться в такой большой комнате при свете было стыдно. Мария на ощупь откинула полог, сунула золотой гребень под подушку. И в этот миг ее крепко схватили сзади, плотно зажав рот и не давая вырваться.

Второй человек появился из-за портьер, медленно подошел к Марии. Девушке был виден только черный силуэт на фоне окна, но она сразу узнала подошедшего.

- Вот так-то... - раздельно произнес барон Оттенбург и попытался потрепать Марию по щеке, но, наткнувшись пальцами на ладонь, зажимающую рот, усмехнулся и опустил руку.

- Ваша светлость! - незнакомо зашептал тот, кто держал Марию. Гораздо лучше будет, если это сделаю я. Грех получится больше, понимаете?

- Понимаю... - протянул Оттенбург. - Старый греховодник! Что же, желаю удачи.

Барон вышел, прикрыв дверь. Ключ несколько раз повернулся в замке. Ладонь, зажимавшая рот, сползла на грудь, мужчина дернул шнуровку лифа, пытаясь распустить ее.

- Побалуемся, красотка? - спросил он.

Только теперь она признала этот хриплый шепот. Еще не веря происходящему, она рванулась, но отец Антоний ухватил ее за руку и с неожиданной силой швырнул на кровать.

- Детка, тише!..

Когда все было кончено, монах приподнялся на постели и негромко, хорошо поставленным голосом опытного проповедника произнес:

- Ты сама виновата во всем. Это твой грех. Ты своей выставляемой напоказ непорочностью ввела меня в искушение. Господь простит меня. "Истинно говорю вам, будут прощены сынам человеческим все грехи и хуления, какими бы ни хулили". Соблазнившийся будет спасен, но горе искусителю! Особенно тому, кто соблазнил слугу господа!

Мария молчала. Отец Антоний издал короткий смешок и сказал:

- Ладно, к этому мы вернемся утром, а сейчас у нас впереди целая ночь. Признайся, девочка, тебе понравилось со мной? Францисканцы - лучшие любовники на свете... Молчишь? Ну ладно, спи пока... Об этом мы тоже поговорим ближе к утру... - отец Антоний повернулся на бок и сонно пробормотал: - С великой радостью принимайте, братия мои, когда впадаете в различные искушения...

Монах уснул. Мария тихо, опасаясь разбудить его, отодвинулась в дальний угол широкой кровати и попыталась привести в порядок разорванное платье. В замке было тихо, лишь башенные часы гулко отбивали четверти, да иногда слышался тяжелый удар и треск досок - единорог не спал в загоне, пробуя прочность стен. Мария связывала лопнувшие шнурки, не глядя на свое жалкое рукоделье. И думала, думала, в сотый раз повторяя в мыслях одно и то же.

Это конец. Придется распрощаться с чудесной мечтой, снизошедшей на нее, когда она в слезах прибежала к логову единорога, жалуясь, что войска пришли вновь, и вдруг поняла, как просто слабая девушка и большой добрый зверь могут остановить кровопролитие. А потом мудрые речи отца Антония, того самого Антония, что храпит сейчас рядом, навели ее на мысль примирить всех государей и все народы.

Но теперь мечта погибла, и виновата в этом сама Мария. Вероятно, она действительно слишком подчеркивала свою юную безгрешность, да еще надела проклятое белое платье с открытой грудью и коротким пышным рукавом. Бесстыдно распустила волосы и закалывала их драгоценной брошью. Она подражала родовитым дамам, но у нее не было знатного имени, защищающего принцесс от посягательств мужчин. К тому же нельзя было брать в исповедники нестарого еще человека, через день приходить на исповедь и тем соблазнять его, соблазнять всякий час, пока он не впал в отчаяние и не нарушил обета целомудренной жизни. С какой стороны ни посмотри, всюду виновата она. Вот только, зачем был в комнате барон Оттенбург и почему он не остановил монаха? Или здесь вообще никого не было и все просто почудилось ей в бреду?

На улице послышался шум, крики, скрежет металла, мелко посыпалось стекло, потом по камню упруго простучали копыта коня, беготня во дворе усилилась, еще несколько всадников скорым галопом промчались внизу, после чего все стихло. За оконным переплетом медленно голубело утро.

Часы пробили шесть. За дверью четко прозвучали шаги, ключ повернулся, и в зале появился фон Оттенбург.

- Спишь? - спросил он у продирающего заплывшие глаза отца Антония. Давай, быстро готовь ее к выходу, - барон мотнул головой в сторону Марии и зло добавил: - Де Брюш сбежал.

- Как?! - отец Антоний подскочил от неожиданности.

- Вот так! На неоседланной лошади!.. В одной сорочке!.. Это ты, сука, наделала, - барон повернулся к замершей Марии. - "Распахните ворота замков, опустите мосты!" Черта с два он удрал бы у меня, если бы ворота были заперты! А!.. - фон Оттенбург махнул рукой и быстро вышел.

Отец Антоний поспешно одевался.

- Платье поправила? - деловито спросил он. - Молодец. Скорее, народ уже собрался, нас ждут.

- Вы же знаете, мне больше нельзя к единорогу, - убито прошептала Мария. - Я не пойду.

- Пойдешь... - зловеще протянул отец Антоний. - Я вижу, ты, милочка, ничего не поняла. Сейчас надо исправить тот вред, что ты нанесла своими безбожными речами. Войско готово в поход, и народ собрался. Но никто не станет воевать, пока верит твоим словам, так что дело за тобой. Слышишь, как бушует твой зверь? Господень гнев не терпит блуда! Идем!

Так вот в чем дело! - У Марии словно открылись глаза. - Значит не было никакого невольного соблазнения, и отец Антоний обидел ее вчера не в приступе любовной горячки, а из низкого желания услужить господину. А сам Оттенбург клялся ложно, целовал распятие, вынашивая в груди планы предательства. И все для того, чтобы и впредь бронированная конница могла вредить безоружным жителям Эльбаха. А она-то, глупая, надеялась примирить хищником! Да они страшнее сотни чудовищ...

Отец Антоний взял Марию за локоть, повел за собой. Мария шла покорно с потухшими глазами. В голове моталась одна-единственная фраза, сказанная некогда священником эльбахской церкви и почему-то запавшая в память: "Не бойтесь убивающих тело и потом не могущих ничего сделать".

Рядом с замком, на ристалище, где скакали, бывало, борющиеся рыцари, толпился народ. Высокие скамьи, на которых обыкновенно восседали знатные дамы, на этот раз были открыты для простого люда. Оттенбург желал, чтобы как можно шире распространились в народе рассказы о том, как, посланное богом чудовище расправилось с ложной девственницей, посмевшей призывать к позорному миру.

Единорог, оставленный здесь на ночь, безостановочно кружил по арене, толкал рогом гнущиеся доски барьера. Время от времени верхняя губа его вздергивалась, обнажая квадратные желтые зубы, и из широкой груди вырывался клокочущий рев. Зверь был голоден и разъярен, на губах и черном носу выступали капли крови. Дело в том, что Оттенбург хотя и поверил в план отца Антония, но помнил, однако, и обстоятельства первого появления дива и потому предусмотрительно засунул в кормушку с овсом обрезок излюбленного оружия - подметной каракули.

Трубачи взметнули в зенит фанфары, на ристалище появился светлейший барон Людвиг, облаченный в легкие праздничные латы, верхом на богато убранном коне. Следом отец Антоний вел бледную Марию. Оттенбург отъехал в сторону, молча дал знак рукой. Конь его, привыкший за последнее время к единорогу, стоял спокойно, лишь прядал иногда ушами.

- Братья во Христе! - звучно пропел отец Антоний. - Вот перед вами юная и непорочная девственница, призвавшая князей к миру. В подтверждение своей чистоты, а также того, что слова ее действительно внушены господом, девственница обуздает сейчас грозное чудовище, посланное за наши грехи. Да свершится воля всевышнего!

Отец Антоний подтолкнул Марию и прошептал:

- Смотри, они будут одинаково рады любому исходу. Бедняга, "жестоко тебе против рожна прать".

- Сладко, - ответила Мария и сама прошла на арену.

Она подошла вплотную к единорогу, встала на колени, так что низко опущенный рог приходился прямо напротив груди, и тихо попросила:

- Убей меня...

Единорог неторопливо повернулся боком и опустился на землю. Мария упала в ложбину между двумя горбатыми лопатками и только здесь, с головой зарывшись в густую теплую шерсть, впервые за все время сумела расплакаться.

- Врешь, шлюха! - прорычал фон Оттенбург и, пришпорив коня, рванулся вперед. В левой руке его блеснул смертельный треугольник даги. Барон направлял удар в спину девушке, но единорог резко поднялся на ноги, и дага безвредно скользнула по жесткому волосу.

Колосс мгновенно повернулся и коротко ударил. Первый удар пришелся под ребра коню. Ноги коня еще не успели подогнуться, когда покрасневшее от крови острие поразило барона в грудь, пронзив его насквозь и выйдя со спины. Трибуны дружно ахнули, а единорог тряс головой, стараясь сбросить с бивня повисшую на нем нелепую жестяную куклу. Когда это удалось, единорог поднял взгляд на захлопнувшиеся ворота, подбежал к ним и нажал. С громким хрустом дубовые створки слетели с петель. В толпе, собравшейся на поле, началась паника. Но зверь, не обращая ни на кого внимания, мерно двинулся по дороге от замка.

Мария приподняла голову, увидела небо, косые верхушки тополей; временами в такт шагам зверя, мелькала земля, мечущиеся люди... Черная фигура качнулась где-то в стороне. Отец Антоний, осознавший случившееся раньше всех, спасался бегством. При виде монаха Марию начала бить дрожь. Мария сжалась, стараясь спрятаться, стать незаметной. Единорог, уловив ее движение, свернул с дороги, в два широких маха догнал бегущего, всхрапнул, вращая красным глазом, и поддел рогом подпрыгивающую спину. Коротко вякнув, отец Антоний взлетел на воздух и, уже не похожий на человека, смятым черным мешком рухнул на землю, попав под тяжеловесное копыто.

Теперь единорог понял, кто его враги, и зорко высматривал среди бегущих серую сутану странствующего священнослужителя или блестящий нагрудник оруженосца...

Когда дорога перед ними опустела, единорог не замедлил бега, он продолжал двигаться все так же, широкой наметистой рысью, уходя на север, куда тянул голос давно исчезнувших предков. След его пересекал земли, расселяя легенды о дивной всаднице и о жестокости зверя, о необъяснимой его ненависти ко всем закованным в латы и укутанным в рясу.

И наконец, слух о них потерялся в диких лесах далекой Сарматии.

Всю ночь Гийома Юстуса мучили кошмары, и утром он проснулся с тяжелой головой. Комната была полна дыма, забытый светильник чадил из последних сил, рог, в который была заключена лампа, обуглился и скверно вонял. Юстус приподнялся на постели, задул лампу. Не удивительно, что болит голова, скорее следует изумляться, что он вообще не сгорел или не задохнулся в чаду. Хорошо еще, что ставень плотно закрыт, и свет на улицу не проникал, иначе пришлось бы встретить утро в тюрьме: приказ магистрата, запрещающий жечь по ночам огонь, соблюдается строго, а караул всегда рад случаю вломиться среди ночи в чужой дом.

Юстус распахнул окно, вернулся в постель и забрался под теплое одеяло. Он был недоволен собой, такого с ним прежде не случалось. Возможно, это старость; когда человеку идет пятый десяток, слова о старости перестают быть кокетством и превращаются в горькую истину. Но скорее всего, его просто выбил из колеи таинственный господин Анатоль.

Слуга Жером неслышно вошел в комнату, поставил у кровати обычный завтрак Юстуса — тарелку сваренной на воде овсяной каши и яйцо всмятку. Юстус привычно кивнул Жерому, не то здороваясь, не то благодаря. Есть не хотелось, и Юстус ограничился стаканом воды, настоянной на ягодах терновника.

Город за окном постепенно просыпался. Цокали копыта лошадей, скрипели крестьянские телеги, какие-то женщины, успевшие повздорить с утра, громко бранились, и ссору их прекратило только протяжное «берегись!..», донесшееся из окон верхнего этажа. Кумушки, подхватив юбки, кинулись в разные стороны, зная по опыту, что вслед за этим криком им на головы будет выплеснут ночной горшок.

Книга, которую Юстус собирался читать вечером, нераскрытой лежала на столике. Такого с ним тоже еще не бывало. Вечер без книги и утро без пера и бумаги! Господин Анатоль здесь ни при чем, это он сам позволил себе распуститься.

Юстус рассердился и встал, решив в наказание за леность лишить себя последних минут утренней неги. Едва он успел одеться, как Жером доложил, что мэтр Фавори дожидается его.

Мэтр Фавори был модным цирюльником. Он редко стриг простых людей, предоставив это ученикам, за собой же оставил знатных клиентов, которых обслуживал на дому. Кроме того, он контрабандой занимался медициной: не дожидаясь указаний врача, пускал больным кровь, вскрывал нарывы и даже осмеливался судить о внутренних болезнях. Вообще-то Гийом Юстус обязан был пресечь незаконный промысел брадобрея, но он не считал это столь обязательным. Рука у молодого человека была твердая, и вряд ли он мог натворить много бед. К тому же мэтр Фавори прекрасно умел держать себя. Он был обходителен, нагловато вежлив и вот уже третий год ежедневно брил Юстуса, ни разу не заикнувшись о плате.

Мэтр Фавори ожидал Юстуса в кабинете. На большом столе были расставлены медные тазики, дымилась паром чаша с горячей водой и острым стальным блеском кололи глаза приготовленные бритвы. Юстуса всегда смешила страстишка цирюльника раскладывать на столе много больше инструментов, чем требуется для работы. Хотя бритвы у мэтра Фавори были хороши.

Юстус уселся в кресло; Фавори, чтобы не замарать кружевной воротник, накинул ему на грудь фартук, молниеносно взбил в тазике обильную пену, выбрал бритву и приступил к священнодействию. Прикосновения его были быстры и легки, кожа словно омолаживалась от острого касания бритвы. Юстус закрыл глаза и погрузился в сладостное состояние беспомощности, свойственное людям, когда им водят по горлу смертоносно отточенной бритвой. Голос Фавори звучал издалека, Юстус привычно не слушал его. Но тут его ушей коснулось имя, которое заставило мгновенно насторожиться:

— ...господин Анатоль сказал, что жар спадет, и рана начнет рубцеваться. Я был с утра в палатах, любопытно, знаете... И что же?.. Монглиер спит, лихорадка отпустила, гангрены никаких следов. Если так пойдет и дальше, то послезавтра Монглиер снова сможет драться на дуэли. Кстати, никто из пациентов господина Анатоля не умер этой ночью, а ведь он их отбирал единственно из тех, кого наука признала безнадежными...

— Их признал неизлечимыми я, а не наука, — прервал брадобрея Юстус, человеку же свойственно совершать ошибки. Наука, кстати, тоже не владеет безграничной истиной. Иначе ученые были бы не нужны, для лечения хватало бы цирюльников.

— Вам виднее, доктор, но в коллегии нам говорили нечто прямо противоположное. Ученейший доктор Маринус объяснял, что в задачи медика входит изучение вполне совершенных трудов Галена и Гиппократа и наблюдение на их основе больных. Аптекари должны выполнять действия терапевтические и наблюдать выполнение диеты. Цирюльники же обязаны заниматься manus opera, сиречь оперированием, для чего следует иметь тренированную руку и голову, свободную от чрезмерной учености. Таково распределение сословий во врачебном цехе, пришедшее от древних...

— Во времена Гиппократа не было цирюльников! — не выдержал Юстус, — и Гален, как то явствует из его сочинений, сам обдирал своих кошек! Доктор Маринус — ученейший осел, из-за сочинений Фомы и Скотта он не может разглядеть Галена, на которого так храбро ссылается! Если даже поверить, что великий пергамец знал о человеке все, то и в этом случае за тысячу лет тысяча безграмотных переписчиков извратила всякое его слово! К тому же, небрежением скоттистов многие труды Галена утеряны, а еще больше появилось подложных, — прибавил Юстус, слегка успокаиваясь.

— Господин доктор! — вскричал мэтр Фавори, — заклинаю вас всеми святыми мучениками: будьте осторожны! Я еще не кончил брить, и вы, вскочив, могли лишиться щеки, а то и самой жизни. Яремная вена...

— Я знаю, где проходит яремная вена, — сказал Юстус.

Фавори в молчании закончил бритье и неслышно удалился. Он хорошо понимал, когда можно позволить себе фамильярность, а когда следует незамедлительно исчезнуть. Юстус же, надев торжественную лиловую мантию, отправился в отель Святой Троицы. Идти было недалеко, к тому же сточные канавы на окрестных улицах совсем недавно иждивением самого Юстуса были покрыты каменным сводом, и всякий мог свободно пересечь улицу, не рискуя более утонуть в нечистотах.

Отель Святой Троицы располагался сразу за городской стеной, на берегу речки. Четыре здания соприкасались углами, образуя маленький внутренний дворик. В одном из домов были тяжелые, окованные железом ворота, всегда закрытые, а напротив ворот во дворе устроен спуск к воде, чтобы удобнее было полоскать постельное белье и замывать полотно, предназначенное для бинтования ран. Отель Святой Троицы стоял отдельно от других домов, все знали, что здесь больница, и прохожие, суеверно крестясь, спешили обойти недоброе место стороной.

Под навесом во дворе лежало всего пять тел: за ночь скончалось трое больных, да возле города были найдены трупы двух бродяг, убитых, вероятно, своей же нищей братией. Юстус ожидал в этот день найти под навесом еще четверых, но вчера поутру их забрал себе господин Анатоль, и, как донес мэтр Фавори, все они остались живы.

Юстус совершил обычный обход палат. Все было почти как в былые дни, только исчезли взгляды больных, обращенные на него со страхом и ожиданием чуда. У молвы длинные ноги, чуда теперь ждут от господина Анатоля. Вероятно, они правы, господин Анатоль действительно творит чудеса.

Сначала Юстус не хотел один смотреть вызволенных у смерти больных, но господина Анатоля все еще не было, и Юстус, махнув рукой на сословные приличия, и без того частенько им нарушаемые, отправился в отдельную палату.

Брадобрей был прав: четверо отобранных господином Анатолем больных не только не приблизились к Стигийским топям, но и явно пошли на поправку. Монглиер — бретер и, как поговаривали, наемный убийца, получивший недавно удар ножом в живот, — лежал закрыв глаза, и притворялся спящим. Он должен был умереть еще вечером, но все же был жив, хотя дыхание оставалось прерывистым, а пульс неполным. Состояние его по-прежнему представлялось очень тяжелым, но то, что уже произошло, повергало в изумление. Ни у древних, ни у новейших авторов нельзя найти ни одного упоминания о столь быстром и непонятном улучшении.

Остальные трое больных представляли еще более отрадную картину.

Нищий, переусердствовавший в изготовлении язв и получивший вместо фальшивой болячки настоящий антонов огонь, выздоровел в одну ночь, воспаление прекратилось, язва начала рубцеваться.

Золотушный мальчишка, сын бродячего сапожника, день назад лежавший при последнем издыхании, прыгал на тюфяке, а при виде Юстуса замер, уставившись на шелковую мантию доктора. Осматривать себя он не дал и со страху забился под тюфяк.

Четвертый больной — известный в городе ростовщик, богач и сказочный скареда, решивший лучше лечь в больницу, чем переплатить докторам за лечение, — страдал острым почечным воспалением. Его вопли в течение недели не давали покоя обитателям отеля Святой троицы. Теперь же он сидел на постели, наполовину прикрытый одеялом, и при виде доктора закричал, грозя ему скрюченным хизагрой пальцем:

— Не вздумайте утверждать, будто применили какое-то дорогое лекарство! Вы не выжмете из меня ни гроша! Господин Анатоль обещал лечить меня даром! Что, любезный, не удалось ограбить бедного старика?

Юстус повернулся и, не говоря ни слова, вышел. Ростовщик ударил его в самое больное место: господин Анатоль не брал денег за лечение, а огромные гонорары Гийома Юстуса вошли в поговорку у местной знати. Конечно, господин Анатоль прав — грешно наживаться на страданиях ближних, но ведь для бедных есть больница, а за удовольствие видеть врача у себя дома надо платить. Еще Аристофан заметил: «Вознаграждения нет, так и лечения нет». К тому же, это единственный способ заставить богачей заботиться о бедных. Город выделяет средства скупо, и почти все улучшения в больнице произведены за счет «корыстолюбивого» доктора. Этого даже господин Анатоль не сможет отрицать.

Господин Анатоль сидел в кабинете Юстуса. Доктора уже не удивляло ни умение молодого коллеги всюду принимать непринужденную небрежную позу, ни его смехотворный костюм. Одноцветные панталоны господина Анатоля были такими широкими, что болтались на ногах и свободно свисали, немного не доставая до низких черных башмаков. Одноцветный же камзол безо всяких украшений не имел даже шнуровки и застегивался на круглые костяшки. Под камзолом виднелось что-то вроде колета или обтягивающей венгерской куртки, но, как разузнал мэтр Фавори, короткое и без рукавов. Только рубашка была рубашкой, хотя и на ней нельзя было найти ни вышивки, ни клочка кружев, ни сплоенных складок. Сначала наряд господина Анатоля вызвал в городе недоумение, но теперь к нему привыкли, и некоторые щеголи, к вящему неудовольствию портных, даже начали подражать ему. Ни шпаги, ни кинжала у господина Анатоля не было, к оружию он относился с презрением.

— Приветствую высокоученого доктора! — оживился господин Анатоль при виде Юстуса. — В достаточно ли равномерном смешении находятся сегодня соки вашего тела?

— Благодарю, — отозвался Юстус.

— Вы долго спали, — продолжал господин Анатоль, — я жду вас уже двадцать минут. Излишний сон подобен смерти, не так ли?

— Совершенно верно, — Юстус решил не объяснять господину Анатолю, что он уже вернулся с обхода. — Если вы готовы, мы могли бы пройти в палаты.

— Следовать за вами я готов всегда!

Молодой человек поднялся и взял со спинки кресла белую накидку, без которой не появлялся в больнице. Юстус никак не мог определить, что это. На мантию не похоже, на белые одеяния древних — тем более. Немного это напоминало шлафрок, но куцый и жалкий. Господин Анатоль облачился и они отправились в общие палаты.

Там их ждало совсем иное зрелище, нежели в привилегированной палате господина Анатоля, где каждому пациенту полагалась отдельная кровать и собственный тюфяк. В первом же помещении их встретила волна такого тяжелого смрада, что пришлось остановиться и переждать, пока чувства привыкнут к дурному воздуху. На кроватях не хватало места, тюфяки были постелены даже поперек прохода, и их приходилось перешагивать.

— Лихорадящие, — кратко пояснил Юстус.

Господин Анатоль уже бывал здесь раньше и теперь чувствовал себя гораздо уверенней. Он, не морщась, переступал тела больных, возле некоторых останавливался, спрятав руки за спину, наклонялся над лежащим. Тогда пациент, если он был в памяти, приподымался на ложе и умоляюще шептал:

— Меня, возьмите меня...

Однако, на этот раз господин Анатоль не выбрал никого. Он лишь иногда распахивал свой баульчик и, выбрав нужное лекарство, заставлял страдающего проглотить порошок или маленькую белую лепешечку. Порой он извлекал на свет ювелирной работы стеклянную трубку со стальной иглой на конце и впрыскивал лекарство прямо в мышцу какому-нибудь счастливцу. Впрочем, некоторые больные отказывались от подозрительной помощи господина Анатоля, и тогда он, пожав плечами, молча шел дальше.

А Юстус вдруг вспомнил, как горячился господин Анатоль в таких случаях в первые дни после своего появления. Что же, время обламывает всех. Разве сам он прежде позволил бы кому-нибудь распоряжаться в своих палатах? Особенно такому малопочтенному лицу, каким представлялся господин Анатоль. Молодой человек не походил на врача, он не говорил по-латыни, весело и некстати смеялся, порывисто двигался. Не было в нем степенной важности, отличающей даже самых молодых докторов. Ведь именно уверенность в своем искусстве внушает пациенту доверие к врачу. Главное же — господин Анатоль боялся больных. Юстус ясно видел это и не мог себе этого объяснить.

Но сейчас скептические мысли оставили старого эскулапа. Он наблюдал, как от лепешечек и порошком господина Анатоля спадает жар, утихают боли, как умирающие возвращаются к жизни и болящие выздоравливают. Это восхищало, как чудо и было столь же непонятно.

Сомнения вернулись лишь после того, как господин Анатоль наотрез отказался идти в палату чесоточных. Юстус, который уже был там сегодня, не стал настаивать, и они вместе двинулись туда, где четверо спасенных ожидали своего избавителя.

Господин Анатоль первый вошел в палату и вдруг остановился в дверях.

— Где больные? — спросил он, повернувшись к Юстусу.

Юстус боком протиснулся мимо замершего Анатоля и оглядел палату. Два тюфяка были пусты, в помещении находились только Монглиер и ростовщик. Монглиер на этот раз действительно спал, а меняла лежал, натянув одеяло до самого подбородка, и мелко хихикал, глядя на вошедших.

— Удрали! — объявил он наконец. — Бродяга решил, что язва уже достаточно хороша для его промысла, и сбежал. И мальчишку с собой увел.

— Идиоты! — простонал господин Анатоль. — Лечение не закончено, а они вздумали бродяжничать! Это же самоубийство, стопроцентная вероятность рецидива! Вы-то куда смотрели? — повернулся он к старику. — Надо было остановить их.

— А мне что за дело? — ответил тот. — Так еще и лучше, а то лежишь рядом с вором. Да и по мальчишке небось виселица давно плачет.

Господин Анатоль безнадежно махнул рукой и, достав из баульчика трубку с иглой, склонился над лежащим Монглиером.

После осмотра и процедур они вернулись в кабинет. Господин Анатоль сбросил накидку, расположился в кресле и, дотянувшись до стола, двумя пальцами поднял лист сочинения, над которым накануне собирался работать Юстус.

— Можно полюбопытствовать?

Некоторое время господин Анатоль изучал текст, беззвучно шевеля губами, а потом вернул его и, вздохнув, сказал:

— Нет, это не для меня. Не объясните ли неграмотному, чему посвящен ваш ученый труд?

Признание Анатоля пролило бальзам на раны Юстуса. Уж здесь-то, в том малом, что создал он сам, он окажется впереди всемогущего господина Анатоля!.. Кстати, как это врач может не знать латыни? Преисполнившись гордости, Юстус начал:

— Трактат толкует о лечебных свойствах некоего вещества. Чудесный сей состав может быть получен калением в керотакисе известных металлургам белых никелей. Летучее садится сверху и называется туцией. Свойства туции, прежде никому не известные, воистину изумительны. Смешавши мелкий порошок с протопленным куриным салом и добавив для благовония розового масла, я мазал тем старые язвы и видел улучшение. Раны мокнущие присыпал пудрой, из туции приготовленной, и они подсыхали и рубцевались. Туция, выпитая с водою чудесных источников, утишает жар внутренний и помогает при женской истерии.

Господин Анатоль был растерян.

Не знаю такой туции, — признал он. — И вообще, никель не бывает белым.

Юстус поднялся и выложил на стол сосуд с туцией, скляницу с мазью и осколок камня.

— Ничего удивительного нет, — сказал он, — потому что я первый изучил это тело. А вот — белый никель, или, в просторечии, обманка.

Лицо господина Анатоля прояснилось. Он высыпал на ладонь немного порошка, растер его пальцем.

— Ах вот оно что! — воскликнул он. — А я уж подумал... Только это не никель, а цинк. Кстати, он внутрь не показан и от истерии не помогает, разве что в качестве психотерапевтического средства. Тоже мне, нашли панацею — цинковая мазь!

Господин Анатоль нырнул в баульчик, вытащил крохотную баночку и протянул ее Юстусу. Баночка была полна белой мази. Юстус поддел мизинцем немного и, не обращая внимания на удивленный взгляд господина Анатоля, попробовал на вкус. На зубах тонко заскрипело, потом сквозь обволакивающую приторность незнакомого жира пробился чуть горчащий вкус туции. С помрачневшем лицом Юстус вернул баночку.

— Я упомяну в трактате о вашем первенстве в этом открытии, — сказал он.

— Право, не стоит, — Анатоль дружелюбно улыбнулся, — к тому же... он не договорил, махнул рукой и повторил еще раз: — Ей-богу, не стоит.

Юстус убрал со стола лекарства и рукопись, а потом негромко напомнил:

— Сегодня операционный день. Не желаете ли присутствовать?

В операционной царила немилосердная жара. Стоял запах сала от множества дешевых свечей, жаровня наполняла комнату синим угарным дымом. Цирюльники — мэтр Фавори и приезжий эльзасец мастер Базель готовили инструменты. Базель говорил что-то вполголоса, а мэтр Фавори слушал, презрительно оттопырив губу. Аптекарь, господин Ришар Детрюи, примостился в углу, взирая на собравшихся из-под насупленных седых бровей.

Предстояло три операции, первый больной уже сидел в кресле около стола. Это был один из тех ландскнехтов, которых недавно нанял магистрат для службы в городской страже. Несколько дней назад он получил рану во время стычки с бандитами, и теперь левая нога его на ладонь выше колена была поражена гангреной. Наемник сидел и разглядывал свою опухшую, мертвенно-бледную ногу. От сильного жара и выпитого вина, настоянного на маке, взгляд его казался отсутствующим и тупым. Но Юстус знал, что солдат страдает той формой гангрены, при которой человек до самого конца остается в сознании и чувствует боль. И ничто, ни вино, ни мак не смогут эту боль умерить.

Господин Анатоль, вошедший следом, брезгливо покрутил носом и пробормотал как бы про себя:

— Не хотел бы я, чтобы мне вырезали здесь аппендикс. Квартирка как раз для Диогена. Врач-философ подобен богу, не так ли? — спросил он громко.

Юстус не ответил.

Последним в помещении появился доктор Агель. Это был невысокий полный старик с добрым домашним лицом. Он и весь был какой-то домашний, даже докторская мантия выглядела на нем словно уютный ночной халат. Доктора Агеля любили в городе, считая врачом особо искусным в женских и детских болезнях, и, пожалуй, один только Юстус знал, сколько людей отправил на тот свет этот добряк, назначавший кровопускания при лихорадках и иных сухих воспалениях.

Больного положили на стол и крепко привязали. В правую руку ему дали большую палку.

— Жезл вращайте медленно и равномерно, — степенно поучал доктор Агель.

Солдат попытался вращать палку, но пальцы не слушали его. Тогда он закрыл глаза и забормотал молитву.

Юстус склонился над больным. Господин Анатоль тоже шагнул вперед.

— Здесь обязательно нужен общий наркоз, — испуганно сказал он.

Юстус не слушал. Им уже овладело то замечательное состояние отточенности чувств, благодаря которому он успешно проводил сложнейшие операции. И только потом горячка и операционная гангрена уносили у него половину пациентов.

Юстус взял узкий, похожий на бритву нож и одним решительным движением рассек кожу на еще не пораженной гангреной части ноги. Комнату наполнил истошный, сходящий на визг вопль.

Далее начался привычный кошмар большой операции. Солдат рвался, кричал, голова его моталась по плотной кожаной подушке, он отчаянно дергал ремни, стараясь освободить руки с намертво зажатой в побелевших пальцах палкой. Господин Анатоль что-то неслышно бормотал сзади. А Юстус продолжал работать. Рассеченные мышцы округлыми буграми вздувались у основания бедра, мелкие артерии вспыхивали фонтанчиками крови. Наконец, обнажился крупнейший сосуд бедра — ответвление полой вены. Он туго пульсировал под пальцами, напряженный, болезненный. Перерезать его — значит дать пациенту истечь кровью.

— Железо! — крикнул Юстус.

Тут же откуда-то сбоку подсунулся мэтр Фавори с клещами, в которых был зажат багрово-светящийся штырь. Железо коснулось зашипевшего мяса, вена сморщилась и опала, крик пресекся. В нахлынувшей тишине нелепо прозвучал голос доктора Агеля, державшего больного за свободную руку:

— Пульс ровный.

Юстус быстро перерезал сосуды и оставшиеся волокна, обнажил живую розовую кость и шагнул в сторону, уступая место мастеру Базелю, ожидавшему с пилой в руках своей очереди. Мастер согнулся над столом и начал пилить кость. Безвольно лежащее тело дернулось, наемник издал мучительный булькающий хрип.

Базель торопливо пилил, снежно-белая костяная стружка сыпалась из-под зубьев и мгновенно намокала алым. Наемник снова кричал тонким вибрирующим голосом, и в этом крике не было уже ничего человеческого, одна сверхъестественно огромная боль. Детрюи ненужно суетился около стола, отирая несчастному влажной губкой пот со лба. Доктор Агель сидел, положив для порядка пальцы на пульс больному, и поглядывал в окошко, за которым виднелись круглые башенки городской стены.

И тут... Крик снова резко пресекся, тело ландскнехта изогнула страшная судорога, потом оно вытянулось и обмякло. Белые от боли глаза остекленели.

— Пульс пропал, — констатировал доктор Агель. Он помолчал немного и добавил: — Аминь.

«Как же так? — Юстус непонимающим взглядом обвел собравшихся. Зачем, в таком случае, все они здесь? Милая тупица доктор Агель, цирюльники, аптекарь со своим негодным вином, он сам наконец?..»

Странный звук раздался сзади — то ли икание, то ли бульканье. Там у стенки скорчился господин Анатоль. Господину Анатолю было худо. Но он быстро справился с собой и поднялся на ноги, пристально глядя в лицо Юстусу. Юстус молча ждал.

— Муж прекрасный и добрый! — истерически выкрикнул господин Анатоль. — Мясником вам быть, а не доктором!

Молодой человек выбежал из комнаты. Юстус медленно вышел следом.

В свой кабинет Юстус вернулся совершенно разбитым. Во рту сухо жгло, ноги гудели и подкашивались, и, что хуже всего, дрожали руки. Две операции пришлось передать другим, и мэтр Фавори, вероятно, режет сейчас этих бедняг под благожелательным присмотром доктора Агеля. Ну и пусть, он тоже не железный, к тому же врач не обязан сам делать операции, для этого есть цирюльники.

Юстус поднялся, отомкнул большим ключом сундук, стоящий у стены, двумя руками достал из его глубин костяной ларец.

Гомеопатия учит нас, что избыток желтой желчи вполне и безо всяких лекарств излечивается здоровым смехом. Поднятие же черной желчи следует врачевать спокойным созерцанием. Ничто так не успокаивало доктора Юстуса, как редкостное сокровище, хранящееся в ларце. Осторожно, один за другим Юстус раскладывал на черном бархате скатерти потускневшие от времени медные ножи, долота, иззубренные ударами о кость, погнувшиеся шила, пилу со стершимися зубьями. Странно выглядела эта утварь, отживший свое инструмент на роскошной бархатной ткани. И все же для Юстуса не было вещи дороже. В ларце хранились инструменты Мондино ди Люцци, великого итальянца, воскресившего гибнущую под властью схоластов анатомию, первого доктора, отложившего книгу, чтобы взять в руки скальпель.

Скрипнула дверь, в кабинете появился мэтр Фавори. Перехватив удивленный взгляд Юстуса, он поспешил объяснить:

— Я уступил свое место мэтру Боне. У старика много детей и мало клиентов. Пусть немного заработает.

Это было очень похоже на обычные манеры модного цирюльника, не любившего больничные операции, так как за них, по его мнению, слишком мало платили.

Фавори подошел к Юстусу и, наклонившись, произнес:

— Монглиер умер.

— Как? — быстро спросил Юстус.

— Ему перерезали горло. Вероятно, убийцы влезли в окно. Скотина ростовщик уверяет, что спал и ничего не видел. Врет, конечно.

Юстус тяжело задумался. Мэтр Фавори некоторое время ожидал, разглядывая разложенные на скатерти инструменты. Ему было непонятно, что делает здесь этот никуда не годный хлам, но он боялся неосторожным замечанием вызвать вспышку гнева у экспансивного доктора. Наконец он выбрал линию поведения и осторожно заметил:

— Почтенная древность, не правда ли? Нынче ими побрезговал бы и плотник.

— Это вещи Мондино, — отозвался Юстус.

— Да ну? — изумился брадобрей. — Это тот Мондино, что написал «Введение» к Галену? И он работал таким барахлом? — глаза Фавори затянулись мечтательной пленкой, он продолжал говорить как бы про себя: Жаль, что меня не было в то время. С моими методами и инструментом я бы затмил всех врачей того времени...

— Вы остались бы обычным цирюльником, — жестко прервал его Юстус. Возможно, поначалу вам удалось бы удивить ди Люцци и даже затмить его в глазах невежд, но все же Болонец остался бы врачом и ученым, ибо он мыслит и идет вперед, а вы пользуетесь готовым. И звание здесь ни при чем. В вашем цехе встречаются истинные операторы, мастера своего дела, которых я поставил бы выше многих ученых докторов. Но это уже не цирюльники, это хирурги, прошу вас запомнить это слово.

— Да, конечно, вы правы, — быстро согласился Фавори и вышел. Он был обижен.

Но и теперь Юстусу не удалось побыть одному. Почти сразу дверь отворилась снова, и в кабинет вошел господин Анатоль. Он был уже вполне спокоен, лишь в глубине глаз дрожал злой огонек. Взгляд его на секунду задержался на инструментах.

— Решили переквалифицироваться в столяры? — спросил он. — Похвально.

Юстус молчал. Господин Анатоль прошелся по кабинету, взял свой баульчик, раскрыл, начал перебирать его содержимое.

— Вы слышали, Монглиера прирезали, — сказал он, немного погодя.

Юстус кивнул головой.

— Идиотизм какой-то! — пожаловался господин Анатоль. — Варварство! Хватит, я ухожу, здесь невозможно работать, сидишь словно в болоте...

Он замолчал, выжидающе глядя на Юстуса, но не услышав отклика, сказал:

— Запомните, доктор, чтобы больные не умирали у вас на столе, необходимы две вещи: анестезия и асептика.

Что же, в бауле господина Анатоля, вероятно, есть и то, и другое, но скоро драгоценный баул исчезнет навсегда. Потому и ждет господин Анатоль вопросов и жалких просьб, на которые он, по всему видно, уже заготовил достойный ответ. Жалко выпускать из рук такое сокровище, но что он стал бы делать, когда баул опустел бы? Два дня назад Юстус обошел всех городских стеклодувов, прося их изготовить трубку с иглой, какой пользовался гость. Ни один ремесленник не взялся выполнить столь тонкую работу.

— Скажите, — медленно начал Юстус, — ваши методы лечения вы создали сами, основываясь на многочисленных наблюдениях больных и прилежном чтении древних авторов? И медикаменты, воистину чудесные, изготовили, исходя из минералов, трав и животных, путем сгущения, смешения и сублимации? Или, по крайней мере, дали опытным аптекарям точные рецепты и формулы?

Господин Анатоль ждал не этого вопроса. Он смутился и пробормотал:

— Нет, конечно, зачем мне, я же врач...

— Благодарю вас, — сказал Юстус.

Да, он оказался прав. Баул действительно скрывал множество тайн, именно баул. Сам же господин Анатоль — пуст.

Удивительная вещь: блестящая бездарность — мэтр Фавори и всемогущий господин Анатоль сошлись во мнении по поводу вещей Мондино ди Люцци. Да, они правы, инструмент Мондино в наше время пригодился бы разве что плотнику, и все же учитель из Болоньи неизмеримо более велик, чем оба они.

Господин Анатоль кончил собираться, взял свой баульчик, несколько секунд смотрел на Юстуса, ожидая прощальных слов, потом пробормотал:

— Ну, я пошел... — и скрылся за дверью.

И только тогда Юстус презрительно бросил ему вслед:

— Цирюльник!

Марина Сергеевна подклеила заговоренный пупок кусочком лейкопластыря, устало распрямилась, улыбнулась младенцу и пальцем пощекотала ему круглый мяконький животик. Ребенок приоткрыл сонные глазки и довольно вякнул.

- Все в порядке, - сказала Марина Сергеевна, - через два дня снимете пластырь, пупочек к этому времени подживет, грыжки тоже не будет. Но на всякий случай следите, чтобы пацан поменьше плакал. А то мы у мамки голосистые...

- Спасибо вам огромное, - говорила женщина, ловко пеленая мальчика, который, как это всегда бывает после заговора, уже спал. - Мы уж просто не знали, что и делать, ни один врач не помогал, на операцию хотели класть, такого махонького... - женщина всхлипнула, - да вот научили люди к вам обратиться... Спасибо...

Она полезла в сумочку, достала приготовленный конвертик, протянула его Марине Сергеевне.

- Не надо, - тихо сказала та. - Это был совсем простой случай, я за такие деньги не беру. Вы только другим не говорите, а то ведь со стороны один заговор от другого не отличить.

- Может, все-таки возьмете? - робко предложила гостья. - Вы так нам помогли.

- Говорят, не надо! - Марина Сергеевна чуть не силком засунула конверт обратно в сумочку и пошла провожать гостью.

Вообще-то заговор был очень трудным, но Марина Сергеевна обладала невыгодной для себя способностью болезненно чувствовать, когда предлагаемые деньги шли от избытка, а когда это оказывались с трудом выцарапанные у нужды рубли. В последнем случае взять деньги казалось попросту невозможным. К сожалению, семьи с маленькими детьми редко могли похвастаться материальным достатком.

Оставшись одна, Марина Сергеевна прошла на кухню, села, прижалась лбом к холодному пластику стола.

Скрипнула дверь, на кухне появилась мать. Остановилась в дверях, пожевала губами, ворчливо спросила:

- Опять не взяла?

- Оставьте, мамаша! - зло ответила Марина Сергеевна. - Не ваше это дело!

Мать исчезла, слышно было только, как двигает она по комнате стулья, ненужной деятельностью заглушая бессильный гнев. А Марине Сергеевне словно бы полегчало после того, как она выговорила отвратительное словцо "мамаша". Слово это было ненавистно ей с детства, ведь именно так мать называла бабушку.

Бабушка жила в своем доме в лесу, или, как говорили в деревне, "на хуторке", но довольно часто появлялась в городской квартире, навещала дочь и внучку. Это всегда случалось как-то вдруг. Неожиданно маленькую Маришку охватывала дрожащая нетерпеливая радость, и она, еще ничего не слыша, мчалась открывать дверь. Очевидно, мать тоже что-то чувствовала, потому что резко мрачнела и шипела сквозь зубы:

- Приперлась, ведьма!..

Бабушка, задыхаясь от усталости, показывалась на лестничной площадке внизу, Маришка, перепрыгивая через ступеньки, с визгом мчалась ей навстречу, повисала на шее, звонко целовала дряблую старушечью щеку.

- И чего вам, мамаша, дома не сидится? - приветствовала бабушку мать.

- Ох, жаланная, - нараспев говорила бабушка, словно не замечая хмурого лица, - другой бы раз и сама рада дома посидеть, да люди не дают. Всем до старухи дело есть. Вот и этот, уж так жалился, так просил, на "волге", говорит, от порога до порога доставлю. Я и согласилась, а потом, грешным делом, думаю, дай-ко заеду к родной дочери, да и с Машенькой повидаюсь...

- Мамаша! - возглашала мать. - Сколько раз вам говорить, что девочку зовут Мариной!

- Это для тебя она Марина, а для меня - Машенька, - отмахивалась бабушка.

Она проходила на кухню, усаживалась на табурете, долго разматывала тяжелые, домашней работы шерстяные платки. Пила жиденький материнский чай. Все это время Маришка ни на шаг не отходила от бабушки, преданно заглядывала в побуревшее от солнца и ветра лицо; ткнувшись мордашкой, вдыхала далекий деревенский аромат, который хранила бабушкина кофта. Баюкала в ладошках, а потом прятала до завтра привезенную в подарок плюшку, вкусно хрустящую и пахнущую русской печкой. Бабушка запускала корявые пальцы в волосы девочки, ласково трепала ее и тихонько отвечала на незаданный вопрос:

- Ничего, Машенька, лето скоро.

Мать злилась на бабушкины визиты, однако, охотно принимала от нее сиреневые четвертные билеты, полученные от благодарных бабушкиных пациентов, и приговаривала:

- И то дело, мамаша, куда они вам? В могилу с собой не возьмете.

Но потом бабушка тяжело поднималась, говорила:

- Однако, пора. Как бы к поезду не опоздать, - и начинала одеваться, наворачивать на голову и грудь широченные, с простыню, вязаные платки, на глазах превращалась в бесформенную толстую куклу. Целовала сникшую Маришку, утешала: - Ничего, жалосная ты моя, перемелется... - и уходила.

И праздник гас.

- Ну что ты к ней липнешь? - постоянно сердилась мать. - Тоже, нашла подружку! Ведьма, она ведьма и есть. На нее взглянуть-то страшно, ночью с такой встретишься, так умереть можно с перепугу. Лицо корявое, глаза красные, во рту полтора зуба. Баба Яга да и только!

Маришка вспоминала морщинистое бабушкино лицо и убежденно говорила:

- Бабушка красивая.

- Испортит девчонку! - сокрушалась мать. - Хватит, больше в деревню не поедешь!

Но подходило лето, и мать забывала о своем решении. Она была уже немолодой, но еще очень красивой женщиной, и, конечно же, у нее была своя жизнь, которой страшно мешало присутствие большой дочки. Все каникулы от первого до последнего дня Маришка проводила на хуторке.

Там все было непохоже на город, и радостные чудеса начинались еще в пути. От станции до деревни вела грунтовая плотно убитая дорога. Было в ней семь километров, но километров немереных, которые хотелось называть верстами. За деревней кончались последние привычные человеческие приметы: радио, телевизор, электричество; впереди оставался лес, непролазное моховое болото с колышущимся под ногами клюквенником, и мимо всех этих чудес озорно извивалась тропка, приводившая к бабушкиному дому.

От старости дом осел, глядел подслеповато пыльными оконцами бесчисленных чуланчиков, дворовая крыша завалилась. Казалось, он вырос здесь из сосновых корней, такой же прихотливый, как они, и живет своей жизнью, переплетшейся с жизнью леса.

В доме Маришку встречал сладкий запах сухой травы, неповторимый, как все у бабушки. Пучки трав висели повсюду: в чуланчиках; на низком чердаке, где можно пройти лишь пригнувшись; даже в хлеву, пустовавшем с довоенных времен, но все же сохранявшем неистребимый коровий дух.

Трав не было только в единственной жилой комнате, которую бабушка величала горницей. Половину горницы занимала печь, ее черное нутро обещало прелести великолепных бабушкиных обедов. Самодельный стол помещался напротив божницы, откуда строго смотрели одетые в фольгу лики, по обеим сторонам стола на приличном от него расстоянии, располагались два гнутоногих стула, еще в восемнадцатом году вынесенных из разоряемой усадьбы. Высокая парадная кровать, крытая плетеными наволоками, разбиралась лишь в дни Маришкиных приездов, когда бабушка уступала ей заветное место на печке.

В деревне бабушку любили, в нужде и скорбности всегда обращались к ней, хотя заглазно называли и ведьмой, и Бабой Ягой. Старуха знала о том, но не обижалась.

Зимой избушку заносило снегом, сугроб на крыше почти смыкался с вьюжным наметом у стены, в горнице было постоянно темно, тени плясали от горящей в светце лучины, изогнутые угольки черными змейками падали в медный тазик, подставленный снизу. Бабушка, сидя у огонька, либо пряла, если кто-нибудь из деревенских просил помочь управиться с шерстью, либо перебирала хрусткие травяные венички; нараспев, словно давно заученное, рассказывала:

- Есть трава Смык, ростет бела, а ина желта, ростом в иглу. Добра она, ежели который человек не смыслен. Ту траву потопи в вине и в ухо пусти, травою его парь и с молоке хлебай. Бог поможет...

Летом избушка волшебно менялась. Нетоптаные лесные цветы заглядывали по утрам в окошко, маленький огородик за домом кудрявился всяким овощем, лес подступал словно бы ближе, даже сам дом начинал зеленеть: крыша покрывалась тонким мохом, на завалинках вырастала трава. Бабушка тоже менялась: ходила быстрее, веселей говорила, рассказы ее становились понятнее.

- Вот щавель коневой - сорная трава. Коли будет кто битый человек, дай с листом конопляным пить, так кровь от сердца отступится и опух улягится...

По утрам Маришка ходила с бабушкой брать земляничный цвет - на чай да очи парить, коли ресницы падают, отправлялась за ландышем, что добро сердцу творит, или искала круглые листочки сорочьего щавеля, спасающего от змеиного ожога.

Всякую травку бабушка показывала: и какова собой, и где растет, и как класть в запас. Лес был исхожен ими несчетное число раз, и не оставалось в нем ни тайны, ни страха. Маришка была там своей, даже осы не жалили ее. Из любого места девочка умела прямой дорогой выйти к дому и не понимала деревенских женщин, порой часами блуждавших в сосняке и боявшихся угодить на болоте в хлюпкое место.

- Ведунья растет, - говорили на деревне.

Но девяносто солнечных дней как-то удивительно быстро кончались, и бабушка, вздыхая, что теперь-то самое время грибы брать, начинала готовить Маришку в дорогу. Давала ей помалу всякой травки, каждую с советом и наговором, собирала узелок гостинцев, последний раз они сидели подле самовара, пили цветочный чай с медом, а потом в громыхании поезда надвигался город, и ведунья Машенька становилась школьницей Мариной Шубиной.

В квартире мать, с трудом дождавшись бабушкиного ухода, презрительно кривя губы, отправляла в мусоропровод травки и корешки, оставляя только баночку с медом да полотняный мешочек сухой черники.

- Нечего! - отрезала она, не слушая робких протестов дочери. - Блажь это. Нынче пенициллином лечатся, из плесени. А тараканов в доме разводить не дам! Берись лучше за учебники, небось позабыла все.

- Не позабыла, - тихонько отвечала Марина.

Это была правда. С того самого времени, как Марина пошла в школу и зимами стала появляться на хуторке лишь в недолгие новогодние каникулы, бабушка начала требовать, чтобы учебники она привозила с собой. Сама она купила в сельпо керосиновую лампу и круглую пятилитровую канистру под керосин. И теперь все чаще бывало, что в горнице зажигался яркий покупной огонь, и Марина, примостившись поближе к лампе, читала вслух недвижно замершей бабушке.

- Неужто так все понимаешь? - спрашивала старуха.

- Понимаю.

- Ах ты моя жаланная! - умилялась бабушка. - А я вот только буквицы выучила, да и те перезабыла. Память-от дырявая.

- Это у тебя дырявая? - не верила Марина. - Ты же все на свете знаешь...

- Все знает один господь, да и то молчит.

А однажды произошел такой разговор.

Марина читала вслух Пушкина, бабушка сидела, согнувшись над вязанием.

Свет мой, зеркальце! скажи,

Да всю правду доложи:

Я ль на свете всех милее,

Всех румяней и белее?..

размеренно произносила Марина. Бабушка вдруг подняла голову и попросила повторить. Марина перечла отрывок.

- Складно сказано, - похвалила бабушка. - Такой приговор ловко должен идтить. Хотя... скажи-ко еще.

Марина перечла в третий раз.

- Нет, - сказала бабушка. - Не сгодится. Всякий человек для себя лучшей всех, покуда в себе не усомнился. А уж как усомнился, то и без зеркальца знаешь, кто тебя превзойдет. И неужто царица того не понимает? Жалко, такой складный приговор, да дуре достался. Ты читай, читай...

- Бабушка, - сказала Марина, - а почему нам учительница говорила, что колдовства не бывает, что это просто сказки рассказывают?

- Может и так, - согласилась бабушка. - Сказки-от тоже не с головы взяты. Ты учителей слушай, они дело говорят. Может, в школе и не всю правду понимают, так то беда невелика. Одного спроси, другого - ин и выучишься.

- А чего они говорят, когда сами не знают?.. - пробурчала Марина.

- Ты, жаланная, других строго не суди. Вот дед Андрей, совсем мужик несмыслен, а как пчелу чует? И пчелки его знают, не жгут никогда. Ты баешь, у него и учиться не надо, что он кашу пятерней ест? Иль меня возьми. Я же темная совсем, в школу дня не бегала, отец не велел. Потом, уже как сиротой стала, к знахарке на выучку попала. Так и вышло, грамоте не знаю, а скорби людские все превзошла. Кажный человек свою науку имеет...

- Бабушка, - вставила Марина, - а вот мама говорит, что на травки просто мода такая, а на самом деле все лечат плесенью, и раньше так не лечили.

- Ну, это не скажи...

Бабушка прошла в угол, где под висящими иконами стояло что-то вроде тумбочки, покрытой ветхой скатеркой. Бабушка редко захаживала туда и никогда не трогала скатерть, так что Марина думала, будто под божницей всего лишь подставка для сменяемого раз в году пучка вербы. Но оказалось, что под скатертью прячется полочка, а на ней несколько толстых, черных от времени книг. Бабушка распахнула одну из них и, не глядя в страницы, пропела чужим, заученным голосом, каким, бывало, сказывала о неведомой Смык или Одолень-траве:

- "Аще у кого рана глубоко подсечена, возьми в бане из подполья ростет, аки гриб белый или пена, изсуши насухо в вольном жару; изсуша, изтолки мелко и просей ситом, смешай с добрым уксусом, упари в новом горшочке, и станет густо; тем помазуй рану перышком помаленьку из глубины наперед, а не сверху; помажешь сверху, ино не добро - верх наперед заживет, а с исподи не заживет, ино тяжело".

Маришка слушала разинув рот. Бабушка закрыла книгу, улыбнулась и спросила:

- Ладно ли я читаю?

- Ладно... - протянула девочка. - А что это?

- У меня тут и травнички, и заговоры, и Вертограды прохладные, и святые книги - все есть.

Марина осторожно, двумя руками развернула книгу. Большие, неровно обрезанные листы густо покрывала вязь рукописных строчек. На широких полях располагались рисунки: заштрихованные кресты, а порой, видно для ясности нарисованный разлапистый лист или корень о двух концах. Отдельные буквы были вроде бы знакомы, но сколько Марина ни пыталась, она не сумела прочесть ни одного слова.

- Это на каком языке? - спросила она бабушку.

- Русские люди писали, - был ответ, - вот выучишься - все книжки тебе отойдут.

Тем же летом бабушка стала приучать Марину к лечебному делу.

Как-то Марина прибежала из деревни в слезах. Она долго и бессвязно жаловалась, бабушка хлопотала вокруг нее, утирала слезы передником, наконец осерчала, цыкнула, брызнула в лицо водой с уголька, отчего слезы мгновенно высохли, и потребовала отчета.

- У Вовки Козны ячмень на глазу выбросило, - рассказала Марина. - Ты говорила: если ячмень - плюнуть надо. Я три раза плевала, и вчера, и позавчера, а он все пухнет. Ребята смеются а Вовка прибить обещался.

- Эх, Машенька, видать, не так ты плевала. Харкнуть человеку в глаза всякий может, а тут с умом надо.

Бабушка наклонилась к уху и прошептала:

- У него на глазу паук сидит.

- Какой паук? - испугалась Марина.

- Злой. Вроде клеща, а не клещ. Впился, глаз сосет, собой мохнат, желтый, глазки черные...

Марина вскрикнула. Прямо перед ней на полу сидел огромный, в локоть, паук. По жирному желтому брюху были раскиданы темные пятна и поросшие белесой щетиной бородавки. С жующих челюстей капал тягучий черный яд. Гадина глядела мимо Марины слепыми точками глаз и медленно перебирала цепкими суставчатыми лапами.

Волна чудовищного отвращения захлестнула Марину. Весь мир исчез, оставался только злой страшный паук.

- Плюнь! - откуда-то издалека истошно завопила бабушка.

Марина содрогнулась и, не соображая, что делает, плюнула. В ту же секунду паук лопнул и исчез без следа.

- Вот так и надо, - сказала бабушка. - Сейчас пойдем в деревню, и плюнешь своему Козне как положено.

- Я не пойду, - прошептала Марина.

- Что же, мальцу пропадать? - спросила бабушка. - Идем, у тебя получится.

С этого дня бабушка принялась учить Марину заговорам, тайным нашептываниям, заклятиям. Главным в этом темном искусстве оказались не слова, которые неразборчиво бормотала ведунья, а те чувства, что она вкладывала в них. Бабушка и сама вполне понимала это и строго различала заклятья, что говорятся для больного, от тех, что нужны самому лекарю.

- Коли волосатик руку ест, то парь трижды на день по три дни березовым листом, а пока паришь, читай "Отче наш" до семи раз. А на четвертый день возьми пучок Золотухи-травы, листики с ней обери да завари крепко. Руку в той воде парь с двойным заговором. А уж как дойдешь до слов: "Свят! Свят!" - то язву-от веничком и хлещи, не шибко, но сердито: "Свят! Свят!" Тут гной раной хлынет, и волосатик покажется. Ты его рукой не трогай, а на траву прими и мотай потихоньку, да заговор читай поскушнее, рука чтобы не дрожала, и больного не перепугать...

- Бабушка, а зачем молитва нужна? Ведь бога-то нет!

- Ну, коли нет, так читай стихи. Только время заметь хорошенько, а то перегреешь руку, так один вред получится. Прежде часов не было, так и яйца под "Отче наш" варили. Один раз прочтешь - всмятку, три раза - в мешочек. А совсем без заговора тоже нельзя - больной тебя слушает, ему и поспокойней.

С этим Марина соглашалась, тем более, что из книжек уже знала и о психотерапии, и об аутотренинге.

Она с лету схватывала бабушкину науку, умела заворожить младенцу пупок, изгнать из старой раны вросший осколок кости или свести с лица огромную багровую бородавку. Но она никогда не делала этого без бабушки. Стыдным казалось, даже ради психотерапии, изображать из себя верующую, брызгать по углам святой водой и бормотать неразборчиво:

- Изыди, злой дух, изверг рода человеческого, изыди аггел сатаны...

Ну о каком "аггеле" можно всерьез говорить в наши дни? Первая же скептическая усмешка разбила бы Маринкину уверенность в себе. Но в бабушкины заговоры Марина верила крепко.

Именно в эту пору Марина решила стать врачом - желание, горячо поддержанное бабушкой, но из-за которого сразу же появилось множество дел, нечувствительно отнимавших время, так что порой не было расчета ехать в деревню на короткие весенние каникулы. Потом пошли экзамены, выпускные да приемные, и суматошная студенческая жизнь с обязательной летней практикой и стройотрядами. И среди лета уже становилось трудно выбрать неделю, чтобы побывать на хуторке.

Но однажды Мариной, которая тогда училась на третьем курсе мединститута, овладело странное беспокойство. Несколько часов она металась, не находя себе места, а потом, махнув рукой на занятия и никого не предупредив, отправилась в деревню.

К тому времени до сто двадцатого километра пустили электричку, хотя дальше все равно приходилось брести пешком по раскисшему от ноябрьских дождей проселку. Однако, первым, кого увидела Марина на платформе, был Володька Козна, друг детства, ставший трактористом и лихим ухажером.

- Бабка просила встретить, подкинуть к деревне, - сообщил он. Сапоги передала, а то не пройдешь болотом.

Потом они тряслись в кабине "Беларуси" по налитым колдобинам осенней дороги, Козна увлеченно рассказывал, как живется тут и как жилось в армии. Марина почти не слушала его, только одна фраза больно рванула по сердцу:

- Бабка твоя совсем плоха стала.

Однако на деле все оказалось не так уж страшно. Бабушка встретила Марину на полпути от деревни, вдвоем они бодро дошлепали до избушки. При встрече бабушка сказала лишь:

- Приехала, Машенька? Я знала, что приедешь... Звала я тебя.

В жарко натопленной избушке было все как обычно, разве что трав по клетям сушилось в этом году менее обыкновенного. Из печки бабушка достала горячие хрустящие калитки с картошкой и кашей. Заварила душистый сборный чай. Видно было, что она старается напомнить внучке все, что так привязывало ее к лесной избушке. А Марина с запоздалым сожалением думала, что не предупредила Сережу о своем отъезде, и он, наверно, будет ждать звонка.

Вечером в горнице засветилась лучина - бабушка, как и прежде, не жаловала керосиновой вони, и под тихое потрескивание огня и звонок бессонного сверчка пошла беседа, которую Марина запомнила на всю жизнь.

- Так-от, Машенька, - начала бабушка, - девяносто пятый годок мне. Стара стала.

Марина молчала, не понимая, куда клонит бабушка.

- Мать твоя меня не больно жалует, но вины ее в том нету. Поздненькая она у меня, другие бабы в такие годы уж и не рожают. А расстались мы рано, четырех годков ей не было, как нас разлучили. Не любили тогда, ежели какая женщина ведьмой слыла. А обо мне всякое говорили, тогда еще больше, чем теперь. К тому же я единоличная. Так и подпала под закон. И нашла я ее, мамку твою, уж после войны. Совсем большая стала девка и чужая. Глупая она, но ты ее жалей, все-таки мать. Хорошо, хоть ты у меня появилась, а то бы так и осталась я без наследницы, - бабушка остановилась и вдруг попросила тихонько и жалобно: - Машенька, пожила бы ты у меня, а?

- Что ты, бабушка, - заторопилась Марина. - Я не могу сейчас, у меня институт, сессия на носу, ты же сама говорила, что учиться надо...

- Ох, жаланная, не уйдет от тебя институт, а бабушка-от скоро уйдет, не догонишь. Поживи пока у меня, поучись у старухи. Думаешь я тебе всю мою премудрость показала? Я много умею...

- А на что мы с тобой жить будем? - защищалась Марина. - Денег у меня нет, ты тоже за свою жизнь не запасла, все на мать стравила...

- На что они нам, деньги? Али плохо жили прежде, голодной была когда, исхудала? А ведь у меня кроме грибов да картохи, да травок разных, отродясь в дому ничего не бывало. Машенька, я ж для тебя всякую тряпицу самобранкой оберну, останься только. Я тебя всему выучу. Горько науку с собой уносить... Вот, гляди...

Бабушка повернулась в угол, где за печкой примостились рогатые ухваты, и один из них качнулся и медленно поднялся под потолок.

- Сама уж не могу, а тебя научу, будешь без крыльев аки птица по небу летать. И ты не думай, дурного здесь ничего нет, я уж восемь десятков лет ведунья, а черта в глаза не видала. И есть ли он где? А коли грех какой в этом деле найдется, так я его перед богом весь на себя возьму.

- Да при чем здесь черт? - воскликнула Марина. - Не верю я в чертей. Вот только как же... - Марина чуть не сказала: "Сережа", но осеклась и выдавила: - ...как же город?

- Что тебе в том городе? Телевизоров не видала, что ль? У меня есть кой-что похитрее телевизора. Дай-ко сюда перстенек твой...

Марина послушно сняла с пальца тонкое девичье колечко и протянула его бабушке. Та плеснула в миску воды, кинула туда звякнувшее кольцо и, наклонившись над водой, принялась шептать:

- Ты кажи, кажи, колечко, о ком думает сердечко...

Поверхность воды застыла, обратившись в блестящее ртутное зеркало, и в нем Марина увидела городскую улицу, подстриженные тополя, горящие фонари, в свете которых кружили первые в этом году снежинки. И по этой улице шел Сережа. Он был не один, рядом с ним, держа его под руку шла незнакомая Марине девушка. Она что-то увлеченно говорила, а Сережа то и дело зашагивал вперед и, смешно морща брови, заглядывал ей в лицо, совсем так, как глядел в лицо Марине, когда они вместе гуляли по городу. Но самое страшное, что в руках девушка несла три больших полураспустившихся тюльпана, завернутых в прозрачный целлофан. Это к ней, к Марине, он приходил на свидания с тюльпанами, а когда она спрашивала, откуда он берет среди осени такое чудо, загадочно улыбался и отвечал:

- Секрет фирмы. Только для тебя.

Верно бабушка сразу почуяла неладное, потому что забормотала:

- Не смотри, не смотри, это неправда, морок это... - а вода замутилась, тут же прояснилась снова, и Сережа оказался в какой-то комнате, сидящим над книгой. Обман был очевиден, комната казалась нарисованной, лицо Сережи неживым, словно снятым с фотографии, и книги перед ним лежали, конечно, не учебники, а скорее нечитаемые бабушкины манускрипты. Только три тюльпана, очутившиеся в стакане на краю стола, остались теми же, что и были.

- Не надо... - простонала Марина, и все исчезло.

- Ну что ты, право, - уговаривала бабушка. - Не убивайся ты, беда невелика, ну, прогулялся парень с другой, не дурное же что сделал. А хочешь, я его так присушу, что шага от тебя не отойдет?

- Не надо, - мучительно повторила Марина.

Они немного помолчали, а потом Марина тихо начала говорить:

- Бабушка, я поеду завтра в город. Ты не думай, я не из-за него, плевать я на него хотела, но просто лучше мне там быть. Не нужно мне пока твое волшебство, это все потом, а сейчас... я еще сама не знаю, что мне нужно...

Утром они попрощались возле избушки.

- Я обязательно приеду, - говорила Марина. - Вот сдам сессию и тут же к тебе. Хорошо?

Бабушка молчала и часто крестила Марину, чего прежде никогда не делала. Наконец Марина оторвалась от нее и исчезла в припорошенном чистым снежком лесу.

Больше Марину не охватывало страшное чувство беды, но она все время помнила, что с бабушкой может быть нехорошо, и торопилась разделаться с учебой как можно скорее. Это было тем легче, что Сергей исчез из ее жизни. Все произошло удивительно просто и быстро. Марина лишь спросила при встрече, как зовут ту девушку. Сергей рассмеялся, хотел что-то рассказать, но Марина вдруг ясно поняла: врет. И хотя там у него пока нет ничего, но и здесь тоже ничего нет и быть не может.

Она еще не знала, что с этой минуты обречена понимать других людей и, значит, навсегда останется одна.

Зимнюю сессию Марина сумела спихнуть досрочно и уже на следующий день мерзла в нетопленной электричке, спешащей прочь от города. Дорога до деревни была хорошо укатана, а дальше приходилось пробивать лыжню по нетронутой снежной целине. Особенно тяжело было в лесу, где снег лежал такими огромными и пушистыми холмами, что лыжи тонули в нем и не помогали, а мешали двигаться. За два часа Марине не попалось ни одного человеческого следа. Не было следов и возле избушки, перед дверью намело сугроб, ее пришлось откапывать концом лыжи.

Избушка встретила холодом и непривычным порядком. Бабушки нигде не было. А посреди стола лежало составленное у нотариуса завещание, согласно которому дом и все имущество отходили "внучке моей Машеньке - Шубиной Марине Сергеевне".

На третий день приехала мать. Она вошла в дом со скорбным выражением на лице, держа в руках заранее приготовленный платочек, но, увидев, что в избушке нет никого, кроме Марины, сразу же обрела деловитую уверенность. Не говоря ни слова, обошла горницу, поколупала ногтем стены, неодобрительно покачала спинки стульев.

- Труха! - наконец заявила она. - Все можно выкидывать. Дом удастся продать рублей за восемьсот, сейчас такие дачки в моде, я уже покупателя присмотрела. А вещи никуда не годятся, вот только взглянуть, где-то платок должен быть пуховый. И еще иконы, они теперь в цене... - мать направилась к бабушкиной божнице.

- Не смей!.. - свистящим шепотом выдохнула Марина.

- Что?.. - мать обернулась.

Несколько долгих секунд они смотрели друг другу в глаза, стояли, не двигаясь, и с лица матери сползало выражение трезвой озабоченности, и пятнами выступал страх. Неизвестно, что почудилось ей, но вдруг она ойкнула, попятилась, а потом, тихо взвыв, метнулась в сени и дальше на улицу. Только там к ней вернулся голос:

- Ведьма!.. - заголосила она и, проваливаясь по пояс в снежные заносы, бросилась прочь.

Марина сухими глазами смотрела, как барахтается в снегу эта чужая женщина.

В город Марина вернулась через неделю. О бабушкином наследстве больше не было сказано ни слова. Но именно с этих пор Марина усвоила в отношении матери злое словечко "мамаша" и перешла к оскорбительному для родителей обращению на "вы".

А мать как-то сразу сникла, здоровье ее хизнуло, из цветущей женщины, на которую даже молодые люди на улице порой оборачивались, она в одночасье превратилась в сгорбленную, морщинистую старуху. Она мгновенно растеряла аристократические замашки, перестала заботиться о внешнем блеске, стала нечистоплотной, приобрела способность непрестанно жаловаться и брюзжать.

Одна страстишка сохранилась в ее дряблом сердце - копить уже ненужные ей деньги. Целыми днями она была способна раскладывать на столе разноцветные купюры, планируя фантастические, воображаемые покупки. Марина не препятствовала ей в этом и так же, как когда-то бабушка, щедро дарила сиреневые двадцатипятирублевки.

Шло время. Из уходивших лет неприметно складывалась жизнь. Марина стала детским врачом. Вначале она ничем не отличалась от прочих участковых педиатров, разве что чаще других прописывала травы, а когда их не находилось в аптеке, то давала свои, почему-то помогавшие лучше покупных. От трав общеупотребительных постепенно она перешла к тем, что по редкости или неизвестности не попали еще в фармакопеи. И наконец, однажды, впервые со дня бабушкиного ухода, применила заговор. У нее просто не оставалось другого выхода - ребенка надо было спасать.

Но и потом, когда о ней пошла молва как о ворожее, Марина Сергеевна пользовалась бабушкиными приемами, только когда аптека уже не помогала. По-прежнему было неловко твердить замшелые молитвы, Марина Сергеевна предпочитала просто бормотать неразборчиво и лишь иногда ловила себя на том, что шепчет в такт ювелирным движениям пальцев: "Свят! Свят!"

Слухи о чудо-докторе разбегались мгновенно. О ее способностях рассказывали чудеса, но только сама Марина Сергеевна знала, как мало она умеет. Каждый отпуск и почти все выходные проводила она на хуторке. Читала писанные славянской вязью книги, собирала травы, рассматривала вещи, которыми не умела пользоваться.

Кое-что открывалось, но медленно и тяжело. Порой, когда было ради кого стараться, буквально из ничего возникал праздничный обед, иной раз удавалось непонятным образом позвать нужного человека, и он немедленно приезжал, как бы далеко ни находился. Как-то пожелтевшая от времени расписная бабушкина чашка сорвалась со стола, но не упала, а зависла в воздухе, так что Марина Сергеевна успела подхватить ее.

Марина Сергеевна долго пыталась восстановить жуткое чувство грозящей потери, которое обдало ее при виде падающей чашки. Она даже специально купила красивейший сервиз и, не обращая внимания на причитания матери, хладнокровно расколотила его в куски. Но через полгода она все-таки поймала это ощущение, когда на улице какой-то мальчишка, разогнавшись на катульке, поскользнулся, кубарем полетел под колеса спешащим машинам, но на самом краю тротуара был остановлен взглядом задохнувшейся от ужаса Марины Сергеевны.

Но тайн все же было больше. Взять хотя бы чудо с колечком: был ли это морок, как уверяла потом бабушка, стараясь успокоить Марину, или в самом деле смотрели они в тот день за полтораста километров?

Бережно собирала Марина Сергеевна случайные находки, запоминала чувства, приемы, но видела, что успеет ничтожно мало. А сколько сумеет передать? И кому?

Конечно, немало находилось народу, желающего стать ее наследниками. Шарлатаны и хапуги, вертящиеся вокруг медицины, осаждали ее со всех сторон, мечтая получить волшебный рецепт. Мистики всех сортов от тупоголовых сектантов до моднейших телепатов, являлись косяками, пытаясь заполучить в свои ряды настоящего чудотворца. Всех их Марина Сергеевна узнавала за сто шагов по непрерывно тлеющей бессильной истерике и гнала беспощадно. Встречались и бескорыстные искатели истины. С ними было особенно трудно, ведь нельзя же открыть тайное искусство кому попало, не поймет этого случайный, чужой человек. Чудо передается только с любовью.

Частенько теперь думала Марина Сергеевна, что, если бы у нее была ученица, ей самой было бы легче искать новое. К сожалению, поняла она это, когда своих детей заводить стало вроде бы уже поздновато. Если же взять чужого... Ведь он должен стать больше, чем свой, а попробуй отними малыша ну хоть у той мамы, что приходила сегодня лечить младенцу пупок...

Но когда что-то очень нужно, то рано или поздно это найдется.

Марина Сергеевна резко встала, пригладила волосы и вышла из квартиры. Спустилась на два этажа, остановилась перед дверью, плотно обитой жирным дерматином. Подняла руку и опустила, не коснувшись лаковой пуговки звонка.

К ней смутно донесся дробный топот бегущих ног, тяжелая дверь распахнулась, и худенькая девчушка лет семи с виду, радостно взвизгнув, повисла на шее у Марины Сергеевны.

- Мила, что за шум? - послышался из глубины квартиры недовольный женский голос.

- Тетя Марина пришла! - возвестила девочка.

- Заходите, Марина Сергеевна! - голос сразу изменился. - Извините, я немного неприбрана, обождите одну секундочку, я сейчас выйду!

- Тетя Марина, - тихонько спросила девочка, потянув Марину Сергеевну за край платья, - а мы поедем летом в бабушкину избушку?

- А тебя родители отпускают? - тоже шепотом спросила Марина Сергеевна.

- Мама сказала, что еще очень подумает, но я подслушала, как она говорила, что очень удачно сумела меня вам на лето спихнуть. Только они с папой боятся, что вы у них много денежек попросите...

- Ничего, - счастливо улыбаясь, шепнула Марина Сергеевна, - мне ведь не денежки нужны, а ты, правда, Машенька?