В феврале 1941 года военврача Георгия Константиновича Подтыкайлова перевели из Бреста в небольшой пограничный городок Беловежа. Месяц спустя из Воронежской области приехала к нему вся его семья: жена Александра Матвеевна, четырехлетняя дочь Валя и старший сын Юра…

Уютный городок понравился всем. И хотя в Белоруссии таких городов немало, однако Беловежа показался Юре самым лучшим на свете.

Георгий Константинович работал в госпитале врачом, Александра Матвеевна хирургической сестрой. Бывая у них в госпитале, Юра видел, с каким уважением относились к отцу больные и медицинский персонал. Юра гордился этим и сам мечтал стать врачом.

В начале июня отца командировали, в Смоленск на курсы военных врачей. Он часто писал жене, детям. Александра Матвеевна торжественно вскрывала конверт и вручала персональные послания дочери и сыну. Затем удалялась на кухню и внимательно читала письма мужа.

Валя усаживалась на диван и с важным видом рассматривала присланные отцом цветные открытки.

Юра же уходил в сад, в самый дальний его уголок, и по нескольку раз перечитывал отцовское послание. А потом долго сочинял ответ.

И сегодня было что написать. Завтра, в воскресенье, работники госпиталя собираются отдыхать в лесу. Для мамы он специально набрал клубники. Выбрал самую крупную, красную и сочную. Но ей об этом не сказал. Скажет утром, по дороге в лес. И Валю угостит, конечно. Правда, она иногда капризничает, но он все равно любит ее.

Юра сбегал на станцию, бросил письмо в почтовый вагон проходящего поезда. Домой возвратился не сразу. А когда вернулся, то еще во дворе почувствовал приятный запах. Юра знал, что сегодня мать печет пироги.

Из окна соседнего дома слышался оживленный разговор. Юра уловил радостный голос дочки комиссара госпиталя Веры. Ей только что вручили в райкоме комсомольский билет. Счастливая!

Юра закрыл за собой калитку и вошел в дом. Мать, разрумянившаяся у печки, повернулась к нему и ласково улыбнулась.

— Садись, сынок, поешь пирожков. Смотри, какие славные получились.

Юра не успел съесть и одного пирожка, как в дом влетела Вера. Она светилась необыкновенной радостью; высоко и торжественно подняв над собой новенький комсомольский билет, закружилась по комнате.

Появилась Валя, уселась на диване и с удивлением следила за Верой. Рядом присел Юра, и оба они не спускали с Веры завороженных глаз. Такой они еще ее не видели…

Потом Юра подошел к Вере, спросил осторожно:

— Покажи билет, а?

— На, смотри, — Вера открыла заветную книжечку, но в руки не дала и, всматриваясь в награды, с гордостью добавила: — Я никогда, никогда не подведу комсомол, понял?

— Понял, — сказал Юра и снова попросил: — Дай в руках подержать.

— Ты что?! Билет не передают, а ты даже и не пионер еще.

— Скоро буду, — буркнул обиженный Юра и, недовольный отказом, пошел к двери.

Вера догнала у порога и преградила дорогу.

— Ладно уж, на, подержи.

Юра затаив дыхание смотрел на билет. Он не видел, как мать подошла к комоду и достала новенький пионерский галстук. А Вера догадалась, для чего Александра Матвеевна достала его, и вдруг заторопилась:

— Ну все, Юра, хватит; глянь, что мать приготовила тебе.

Александра Матвеевна подошла к сыну и тихо, но торжественно произнесла:

— Вот, сынок, возьми. Я пионервожатой в школе была, его секретарь райкома за лучший пионерский отряд вручил мне.

Юра был ошеломлен. Галстук, о котором столько мечталось, — вот он, протяни руку — и он твой, твой навсегда! Юра пытливо посмотрел в глаза матери.

— Бери, бери. — Материнские руки легли ему на плечи. — Скоро он тебе понадобится, а пока храни как самое дорогое!

Юра бережно взял галстук. От радости на глазах блеснули слезы. Мать понимающе переглянулась с Верой, но обе промолчали.

С дивана торопливо сползла Валя, подбежала к матери и вдруг решительно потребовала:

— А мне галстук? Я тоже хочу быть пионеркой!

Александра Матвеевна растроганно улыбнулась, взяла дочь на руки и с материнской нежностью стала ее целовать…

В эту ночь Юра долго не мог заснуть. Подумать только: он имел теперь свой, настоящий красный галстук.

Не вступив еще в пионеры, он уже сегодня был счастливым, верил, что обязательно будет хорошим пионером. Ему очень, очень этого хотелось! Заставляя себя заснуть, Юра с сожалением подумал, что поторопился отправить отцу письмо, не написал про красный галстук. Ну, да ладно, вернутся они завтра из леса, и он еще напишет большое-пребольшое письмо…

На следующее утро Юру разбудили рано. Разбудили с каким-то нетерпением, нервозностью. Просыпаясь, он спросил недовольно:

— Что, уже пора? — открыл глаза и увидел заплаканное лицо матери.

Юра встревоженно приподнялся. Что-то случилось! Он прильнул к матери, но она отстранилась.

— Одевайся, сынок, да быстрее! — В ее голосе была тревога.

— Разве мы не в лес? — предчувствуя беду, спросил он.

— А ты не слышишь, как стреляют?

Юра прислушался. Действительно, где-то стреляли, что-то взрывалось, гудели самолеты. И как это он сразу не услышал?

— Не до прогулок теперь. Война.

Валя никак не могла проснуться, ее одевали сонную…

До госпиталя добрались быстро. Во дворе суетились люди, грузили в машины имущество, медикаменты. В «санитарки» садились больные.

Юра впервые услышал и понял слово «эвакуация». Он ни за что не хотел уезжать, просил подождать отца. Он думал: приедет отец, и они вместе уедут отсюда. Иначе где же ему найти их?

Александра Матвеевна пустилась на хитрость, убеждая, что они едут к отцу. Юра не верил. Уже все знали, что госпиталь эвакуируется в Волковыск, а не в Смоленск.

Подошел Петрович, шофер госпитальной полуторки, высокий, широкоплечий богатырь.

— Ты, малыш, не буянь, — сказал он спокойно, но внушительно. — Война тебе не игрушка, а потому не капризничай. Полезай в кузов и замри. Для своей же пользы, понял?

Он легко подхватил Юру и усадил на какие-то узлы рядом с Валей. Она смотрела на все широко открытыми, непонимающими глазами.

Кто-то отозвал Александру Матвеевну в сторону. И тут Юра увидел Веру. Вера вскарабкалась в кузов, приняла от Петровича свой чемоданчик, санитарную сумку и стала с беспокойством ждать, когда появится ее мать, Ольга Васильевна.

Вернулась Александра Матвеевна и сказала Вере, что ее мать поедет с больным лейтенантом… Александра Матвеевна устроилась около детей. Петрович запустил мотор.

Вдруг Юра перепрыгнул через борт и помчался за ворота госпиталя.

— Куда? — испуганно крикнула Александра Матвеевна.

— Я сейчас! — махнул он рукой и во весь дух припустил по улице.

Мать растерялась. Из кабины выглянул Петрович:

— Вы меня, что ль, спрашиваете, куда? — и сразу заметил исчезновение Юры. — А он куда делся?

— Домой побежал. Я догоню, — сердито ответила Вера.

— Сиди! — остановил ее Петрович. — Вместе догоним.

Он с силой захлопнул дверцу и, круто развернувшись, повел машину к дому Подтыкайловых.

Юра выбегал уже из дома, когда подкатила полуторка. Петрович высунулся из кабины, с гневом хотел что-то крикнуть, но, увидев в руках Юры красный галстук и корзиночку с клубникой, сменил гнев на милость.

— А ну, сигай в машину! И без разрешения ни шагу. Не то вместо батьки всыплю, чтоб дисциплину уважал. Сообразил? Чего стоишь? Лезь!

Юра торопливо сунул галстук за пазуху, подал матери корзиночку с клубникой, ловко забрался в кузов. Он весь взмок, волосы прилипли ко лбу. Мать прижала к себе сына и ласково поцеловала разгоряченные щеки.

Когда вернулись к госпиталю, из ворот уже выезжала колонна машин.

Шел седьмой час. Солнце поднялось высоко. На голубом небе — ни облачка. День ожидался жаркий. Со стороны Бреста слышались орудийные раскаты; было видно, как небо над городом затягивалось густым дымом. И чем ближе подъезжали, тем яснее понимали, что там идет настоящее сражение.

Было решено — объехать город стороной. Свернули в лес. Поехали быстрее. Сильно трясло на ухабах, но скорость не сбавляли. Вскоре лес кончился. Началось зеленое ржаное поле. Слабый ветерок волнами бороздил его.

Юра посмотрел на мать и, как никогда, почувствовал всю остроту ее переживаний. Ему стало не по себе. Он готов был сделать все что угодно, но только бы не видеть ее в таком состоянии.

Александра Матвеевна заметила тревожный взгляд сына, поняла, о чем он думает, и прижала его к своей груди.

Юра вспомнил про клубнику, протянул матери самую большую ягоду.

— Для тебя набрал. Смотри, какая красная, спелая.

Александра Матвеевна благодарно улыбнулась сыну.

— Спасибо, сынок, но лучше потом, хорошо? — Она говорила тихо, растроганно, а в глазах стояли слезы.

— Хорошо, — согласился Юра и передал Вале корзиночку и предупредил, чтоб не рассыпала. Почувствовав общую беду, девочка словно повзрослела и понимающе кивнула ему головой.

Вера слышала разговор, но сама в него не вступала. А увидев в глазах Александры Матвеевны слезы, сказала:

— Не надо, прошу вас.

Александра Матвеевна смахнула слезинки и, стараясь улыбнуться, еще крепче прижала к себе детей. Неужели материнское сердце чуяло беду?..

Юра заметил, как Вера встревоженно посмотрела влево, вправо, вверх. И тут услышал нарастающий непривычный гул самолетов. Юра уставился в небо. Сколько их! На крыльях одни кресты. Все небо закрыли. Теперь оно не казалось таким голубым и чистым. Несколько самолетов повернули на колонну. От них стали отделяться черные точки. Послышался свист. Юра невольно втянул голову в плечи и плотнее прижался к матери. Дрогнула земля. Огромные клубы земли вскинулись в небо, закрыли солнце, стало темно и страшно. Вдруг кто-то подхватил и выкинул Юру из машины…

Очнулся он в большой воронке. И первое, что увидел, — солнце, низко висевшее над лесом. Пахло гарью. Юра пошевелился и почувствовал пронизывающую боль в спине и ногах.

— Ма..а..ма! — позвал он, но никто ему не ответил.

С трудом приподнялся. С головы и плеч посыпалась земля. Превозмогая боль, привстал на колени, отряхнулся и медленно полез наверх.

По всей дороге дымились исковерканные, обугленные машины. Зеленое поле стало неузнаваемым, серым, изрытым. Юра растерялся, присел на край воронки и несколько минут просидел в оцепенении. Затем подошел к ближнему перевернутому грузовику, заметил санитарную сумку матери, нагнулся поднять ее и обмер: из-под обломков на него смотрело искаженное родное лицо — мертвыми глазами. Чуть дальше лежала Валя. Под рассыпавшуюся клубнику подтекала кровь.

— Мама?! Мамочка! Валя?!

Тишина. Слышались только слабые стоны умирающих. Юра глянул на смятую, обугленную кабину, из нее торчало почерневшее тело Петровича. В стороне от грузовика, уткнувшись лицом в землю, неподвижно лежала Вера.

Юра понял, что произошло страшное, непоправимое несчастье. Упал на землю и горько-горько зарыдал.

…Вечерело. Оставаться одному среди погибших было страшно. И, полный ужаса, Юра решил вернуться домой, позвать людей на помощь, привести их сюда и потом, дома, дожидаться возвращения отца…

Уже ночью Юра подошел к лесу и остановился в нерешительности. Трудно найти человека, который отказался бы побывать в лесу днем или ранним утром, полежать на залитой солнцем поляне. Но это когда светло, когда все видно. А в темноте?

Юра стоял перед сплошной темной массой леса и, страшась войти в него, колебался. Появилась луна. Обозначила контуры деревьев, голубым светом отразилась на листьях.

Подбадривая себя, Юра осторожно вступил в лес.

Ветки кустарников стегали его по плечам, царапали лицо. Юра плакал и с опаской шел вперед. Только бы добраться до города, рассказать людям, что здесь произошло, и они обязательно поспешат сюда на помощь!

Он понимал, что мать и Валя погибли. И в то же время не верил, не хотел верить. Ему хотелось бежать, кричать, чтобы его услышали, пришли на помощь — тогда все станет по-прежнему. Но мрачный лес сковывал ноги, душил голос. Юре казалось, что его кто-то догоняет, что еще миг и… Трудно представить, что произойдет дальше… Юра затаил дыхание. Он был уверен, что если хоть чуть-чуть повернется, то… нет, нет!

Вдруг жуткий вопль раздался над головой. Юра присел от страха. Он был ни жив ни мертв. Вопль повторился сильнее.

— Ма-а-ма! — закричал он и прижался к дереву.

В наступившей тишине он слышал, как бьется его сердце. «Это филин, всего-навсего филин», — успокаивал он себя, но возбуждение от незримой опасности не проходило. Зловещие шорохи ползли к нему со всех сторон.

Снова вспомнились мама, Валя, Вера, Петрович. Пересиливая страх, Юра зашагал вперед. С каждым шагом он чувствовал себя увереннее. Он должен торопиться в город, за помощью, к людям.

Вскоре он устал. Лес, казалось, никогда не кончится. Юра присел отдохнуть, прислонился спиной к стволу дерева и сразу почувствовал, как усталость расслабила все тело, неудержимо потянуло ко сну…

Проснулся он, когда яркие лучи солнца, пробившись сквозь листву, коснулись его лица. Юра открыл глаза, не понимая, почему он в лесу, и, вдруг вспомнив вчерашний день, быстро вскочил.

Несколько минут от стоял раздумывая. В какую сторону ему идти? Надо вспомнить, с какого бока было солнце, когда они вчера выезжали из города… И опять он услышал знакомый нарастающий гул вражеских самолетов. В просвете деревьев увидел самолеты с крестами на крыльях.

Куда они летят? Бомбить Брест? Или возвращаются обратно? И что делать ему?! Искать дорогу в Брест? А если в городе немцы? Тогда что? Не лучше ли идти сразу к отцу, в Смоленск? Юра подобрал валявшуюся на земле сухую крепкую палку и почувствовал себя сильнее. Нет, в Смоленск потом, сначала он все расскажет людям.

Где-то сбоку послышалось урчание тяжелого мотора. Неужели трактор? Как он здесь оказался? Прямо через кусты Юра помчался навстречу звуку. Есть наконец кому рассказать о вчерашней беде!

Но что это? Между деревьями мелькнула фашистская свастика. Немцы!!! Юра остановился как вкопанный. Присел затаив дыхание. За первым танком показался второй, третий. Люки открыты. В черных комбинезонах на башнях сидели танкисты. Улыбались. Наслаждались русской природой.

Юра впервые видел живых немцев. Сам не зная для чего, стал считать танки. Им, казалось, не будет конца. За танками появились мотоциклисты. В касках, с засученными по локоть рукавами, они весело и громко переговаривались.

Сорок танков и семьдесят мотоциклов насчитал Юра. После них долго пахло бензиновой гарью. Юра вышел на дорогу. Сомнений уже не было: враг проехал по дороге, которая вела из города. Значит, немцы уже и там. Туда ему идти не надо. Остается одно: идти к отцу. К своим. В ту сторону, куда уехали немцы.

И он пошел. Он узнал вчерашний лес. Скоро начнется ржаное поле, и он снова увидит… Лес редел, становился ниже. Вот оно, это поле. Перед глазами Юры разбитая колонна. Рядом с изуродованными машинами стояли немецкие мотоциклы. Немцы копошились в обломках, чего-то искали, трясли уцелевшие чемоданы и сумки.

Видеть это было невыносимо. Юра свернул левее, чтобы лесом обойти ужасное место и идти дальше, в сторону, откуда слышится стрельба. Там, конечно, находятся наши. Юра в последний раз посмотрел на поле и, прощаясь, повернул в глубину леса.

Лес становился для него родным домом. Здесь можно было укрыться. Утолить голод и жажду земляникой. Дать волю своим чувствам.

Теперь его единственным стремлением стало добраться до своих, выпросить винтовку и вместе со всеми уничтожить фашистов. Отомстить за смерть матери, Вали, за всех-всех!

Юра шел долго. С каждым шагом ноги наливались свинцовой тяжестью, идти становилось труднее, хотелось отдохнуть, полежать в мягкой густой траве.

Белоствольные березки обступали со всех сторон. Стройные, кудрявые, зеленые… Юра любил рисовать, особенно акварелью. Весною на школьном конкурсе он занял второе место. Лесной пейзаж получился веселый, солнечный. Среди цветов Юра посадил под березкой зайчат. Они смотрели так, словно приготовились сфотографироваться. Картина всем понравилась.

А как радовались родные, когда принес домой грамоту! Отец подарил новые краски и альбом для рисования.

Юра совсем устал, в изнеможении бросился в мягкую траву. Хорошо бы лежать с открытыми глазами, смотреть в далекое-далекое небо и ни о чем не думать.

А вдруг и в Смоленске немцы? Сколько танков и мотоциклов по дороге проехало, а сколько таких дорог. И по железной дороге не меньше провезли. А самолеты? Все летят, летят и летят… Нет, не может быть, чтобы немцев далеко пустили. Наши разобьют фашистов, и тогда, тогда… Он заснул мгновенно, как в яму провалился.

…Рядовой Николай Прохоров пробирался лесом. Слегка сутулясь, часто останавливался и вслушивался в лесную тишину. Слева от него продвигался старшина Иван Бондаренко. За эти два дня войны они многое испытали: не раз дрались в рукопашной, на их глазах гибли товарищи. Удивительно, как они уцелели, как вырвались в лес.

Вдруг Прохоров насторожился и, всматриваясь в мелкую поросль кустарника, негромко позвал:

— Товарищ старшина, я мальчишку нашел, плашмя лежит.

— Живой?

— Дышит. Значит, живой.

Прохоров нагнулся, тронул Юру за плечо:

— Эй, парень, боевая тревога!

Юра с трудом открыл глаза, увидел военного, винтовку и потянулся за палкой.

— Ишь ты! Личное оружие имеешь? — улыбнулся Прохоров.

— Вы кто? — не узнавая своего голоса, спросил Юра.

— Свои, не бойся, — произнес подошедший Бондаренко и сказал Прохорову: — Отверни винтовку-то, не пугай хлопца.

— Так она ж не стреляет, товарищ старшина. Последний патрон на фашиста истратил. Теперь она так, для виду.

— А штык? С ним и патроны и чего хочешь раздобудем. Тебя как звать-то малыш?

— Юра. Юра Подтыкайлов.

— Ты что, Юра Подтыкайлов, заблудился или от своих отстал? — спросил старшина, присаживаясь рядом.

Юра молча кивнул головой. Бондаренко поставил между ног винтовку, сжал ее коленями и предложил Прохорову:

— Садись и ты, Никола, передохнем малость и дальше двинем. Ну-ка, Юра, погрызи сухарик. Небось проголодался? Бери, бери.

Юра взял сухарь. Остро запахло махоркой. Чихнул.

— Что, — засмеялся Бондаренко, — в носу защекотало? Ты уж извиняй, брат, махра в кармане просыпалась. Ты продуй. Ничего не будет.

Сухарь крепко отдавал табаком. Но Юра ел его с таким удовольствием, будто самое вкусное лакомство.

Бондаренко свернул цигарку, закурил и, затягиваясь дымом, передал кисет Прохорову.

— Небось пирожные любишь, а? — Юра кивнул. — Все любили, а теперь забудь, сухарю радуйся. Такая жизнь началась.

— Доберемся к своим, эх и щец горяченьких нахлебаемся, — мечтательно проговорил Прохоров, прикуривая у Бондаренко. — Люблю щи с черным хлебом и чесноком.

Бондаренко прилег, спросил снова:

— Так ты, я не понял, заблудился или от своих отстал?

Юра на знал, как лучше ответить. Бондаренко не торопил, лежал в траве и, поглаживая ее рукой, рассуждал:

— Если бы не война, мне отпуск обещали. Глянь, Никола, трава какая, ее косить одно удовольствие. Ну что молчишь, Юра Подтыкайлов? Или сказать нечего?

Юра перестал жевать сухарь. И, глубоко вздохнув, рассказал, что произошло вчера на дороге. Бондаренко с Прохоровым перестали курить, загасили о подметки сапог самокрутки и сидели тихо, задумавшись.

— Ты, парень, крепись, — после некоторого молчания заговорил старшина. — Главное сейчас зубы стиснуть, чтоб покрепче сдачи давать.

— Видели мы вашу колонну, — тихо произнес Прохоров. — Видели, как фашисты мертвых грабили.

— Ладно, хватит об этом. Придет время, все припомним фашистам, а сейчас к своим пробиваться надо. Подъем, Прохоров!

Юра забеспокоился. Неужели его оставят здесь, не возьмут с собой?!

— Дяденька старшина, я тоже к своим хочу!

Нехотя поднимаясь, Прохоров глянул на старшину.

— А что, — сказал он, — не бросать же его в лесу. Он и так натерпелся. У тебя, значит, никого в живых не осталось?

Юра понял, что Прохоров на его стороне.

— Отец у меня в Смоленске. На курсах.

— Как в Смоленске? — удивился Бондаренко. — Какие курсы?

— Он врачом в госпитале работал, и его на курсы послали.

Бондаренко подтянул ремень, поднял с земли винтовку.

— Ладно, Юра, берем тебя с собой. Но имей в виду, держаться молодцом. В случае чего — молчи как рыба. Иначе всем хана. В нашем деле только так. Война! На пироги и мягкую постель не рассчитывай. Ясно?

Юра кивнул головой и, готовый в дорогу, поднял свою палку. Военные переглянулись, но промолчали.

— А теперь вперед! — скомандовал Бондаренко. — И чтоб никаких разговоров.

И двинулся вперед первым.

Вечером вышли к селу. Оно лежало в низине и хорошо просматривалось. Спрятались в кустарнике, стали наблюдать. Кое-где из труб тонкими струйками тянулся дымок.

Прохоров повел носом;

— Отварной картошечкой пахнет. Люблю горяченькую с малосольным огурчиком. Объеденье!

— У тебя, Прохоров, одна еда на уме: то щи, то картошечка.

— А как же, товарищ старшина, есть хочется. Может, заглянем на дымок?

— Не торопись, Никола. В селе что-то подозрительно пусто. Может, немцев опасаются?

— Так ведь картошечка, — не унимался Прохоров. — У немцев, поди, тушенки навалом, а я ее не чую. Рискнем?

Бондаренко и сам чувствовал запах картошки, ему тоже хотелось горяченькой, но предосторожность прежде всего.

— Не спеши, — предупредил он Прохорова. — Проверить надо. А то нарвемся: и себя и мальчишку зря загубим.

— Тогда в разведку пустите. Я мигом проберусь и все узнаю.

— Опасно. Местность открытая, сразу заметят. — Старшина посмотрел на Юру. — Вот если тебе, не испугаешься?

— Я? Что вы! — не задумываясь, согласился Юра. — Да я…

— Погоди, выслушай до конца, — остановил его Бондаренко. — В случае чего, говори: заблудился. Город называй, это лучше, не запутаешься. И плачь, не жалей слез. А нет фашистов — свистни. Свистеть умеешь?

Юра даже удивился. Кто же из мальчишек не умеет свистеть? Бондаренко положил ему руку на плечо.

— Будь осторожен. Про нас ни звука. Ну будь здоров, разведчик.

— И все примечай, — посоветовал Прохоров, протягивая палку. — Так убедительнее выглядишь: один идешь, а она твоя защита.

Юра кивнул головой и отправился в село. Шел медленно, назад не оглядывался. Знал, что за каждым его шагом следили Бондаренко и Прохоров.

У крайнего дома из подворотни выскочила лохматая собачонка и с лаем кинулась на Юру. Он замахнулся палкой. Собака с визгом отскочила в сторону и залаяла злее. Скрипнула калитка. На улицу выглянула высокая пожилая женщина. Цыкнула на собаку, долгим, внимательным взглядом осмотрела Юру. Он подошел ближе, поздоровался. Женщина ответила холодно, настороженно. Голос низкий, грубоватый. Выйдя из калитки, спросила с подозрением:

— Ты, я вижу, ненашенский, чужой. Откуда взялся?

Юра решил говорить по-честному. Сказал, откуда и куда идет. Сказал про гибель родных. Глаза у женщины сразу подобрели. Она распахнула калитку.

— Проходи, сирота. Покормлю тебя чем бог послал. И на дорожку заверну.

Юра шагнул во двор. В стороне лежали перевернутые сани, колеса телеги. В центре двора стояла деревянная колода с водой. Около нее дымила железная печурка. В стоящем на ней чугунке что-то кипело. Пахло вареной картошкой.

Хозяйка закрыла калитку и задвинула засов.

— Так надежнее. К нам утром фашисты заявлялись. Все подчистили. Учителя Коломийца с женой застрелили. Недавно уехали.

Они вошли в дом.

— Антихристы! Ну, погодите, обломают вам ваши зубы. Ей-богу, обломают, — повернулась к образам — Господи, услышь людское горе, сотвори фашисту гибель.

Она перекрестилась, взяла глубокую миску и вышла. Вернулась с дымящейся, разварившейся картошкой. Поставила ее на стол, подвинула Юре. Налила в большую кружку молока. Затем развернула полотенце и отрезала несколько ломтей серого душистого хлеба.

На печи кто-то завозился, послышался шепот. Хозяйка повернулась к печи, спросила:

— Что, проголодались? А ну, слезайте сюда!

— Не… нам хлебушка дай, корочку.

На Юру смотрели две пары детских глаз. Детям было не больше пяти-шести лет.

Хозяйка отрезала две горбушки и подала. Ребята приняли хлеб и, поглядывая на Юру, с аппетитом уплетали свои горбушки.

Хозяйка проворчала недовольно:

— Что-то снохи долго нет. Наш председатель всех женщин собрал. Мужиков-то он в лес спровадил, а теперь с женщинами толкует. Семеныч у нас молодец. В гражданскую многих от белогвардейской смерти уберег. Да ты чего не ешь? Ай брезгуешь?

Юра откусил кусочек хлеба. Стал медленно жевать. Отхлебнул молока. Молоко холодное, вкусное. Юра ел и радовался, что хозяйка совсем не злая, а очень добрая. И вдруг ему стало не по себе: ведь ожидавшие его Бондаренко и Прохоров тоже хотят есть. Он сидит за столом, ест, а они? Стало стыдно. Юра прекратил жевать и отодвинул от себя еду.

— Чего так? — встрепенулась хозяйка. — Не понравилось?

— Понравилось. Да еще как! Только… меня в лесу ждут и тоже есть хотят. Я лучше уйду, спасибо.

— Ты что! — возмутилась хозяйка. — Ешь. А еще лучше — веди их сюда. Картошки и молока на всех хватит. Зови!

Юра пулей вылетел за околицу, свистнул, как условились, и тотчас из леса появились Иван Бондаренко и Николай Прохоров. Юра оглянулся. У калитки стояла хозяйка и укоризненно качала головой. Выражение лица было доброе, заботливое, материнское.

Июльские дни стояли жаркие. Даже в лесу духота была невыносимой.

К группе Ивана Бондаренко присоединился молодой пограничник Рахматулин, небольшого роста и тонкий, как девушка.

К фронту пробирались ночами. Днем видели, как по всем дорогам немцы колоннами катили на восток. Бондаренко говорил:

— Хозяевами себя чувствуют, а мы по родной земле крадемся.

Однажды Прохоров спросил Рахматулина:

— Ты хвастался, ножи хорошо бросаешь. Это точно?

— Почему хвастался? — обиделся Рахматулин. — У нас все умеют. Обычай такой. Спроси Юру, я показывал ему.

Рахматулин только вчера показывал свое искусство. На дереве вырезал круг, отмерил шагов двадцать и бросил нож точно в центр круга. Юра с трудом выдернул. Кинул сам и промазал.

Юра подтвердил умение Рахматулина. Покраснел. Ему впервые приходилось подтверждать слова взрослого человека. Бондаренко понял его смущение.

— Ну что ж, проверим в деле. Штыки от винтовок подойдут?

— Должны. Только я попробую сперва, кину раза три.

С двух винтовок сняли штыки. Рахматулин выбрал дерево, прицелился и с силой бросил — раз за разом. Сталь со звоном вонзилась в ствол кряжистого дуба.

— Ого! — присвистнул Прохоров, с трудом выдергивая штыки.

Рахматулин, довольный, подмигнул Юре.

К вечеру Бондаренко с Рахматулиным ушли в разведку. Юра с Прохоровым остались вдвоем. Прохоров вспоминал свое детство, город Калач Воронежской области.

Через несколько часов разведчики вернулись. Рахматулин подошел к Прохорову и протянул ему новенький немецкий автомат. Прохоров опешил.

— Да ты чё? А себе?

— Берите, мой в другой раз будет.

Иван Бондаренко похвалил:

— Вот это работа! В миг двух фашистов уложил, ни один пикнуть не успел. И два автомата добыл. За выполнение боевого задания бойцу Рахматулину объявляю благодарность.

— Служу Советскому Союзу! — отчеканил Рахматулин.

Юра подошел к нему, обнял, тихо спросил:

— Меня научите так бросать?

— Пожалуйста! — Рахматулин ласково потрепал его за вихры.

Старшина развязал вещмешок, достал кусочек сала, ломоть засохшего хлеба и разделил все на равные части. Принимая свою порцию, Прохоров произнес благодарно:

— Ну, бабуля, живи сто лет!

Никто не засмеялся. Все были благодарны ворчливой, но доброй старушке… Бондаренко ел не торопясь, задумчиво. Когда кончил, сказал:

— Есть идея. Получится — мигом до фронта доскочим. В селе в крайнем доме старик что-то паял: канифолью пахло. А напротив два мотоцикла стоят, о них и думаю. За одну ночь мы бы ого куда махнули! Разузнай, Юра, не будет ли для нас какой ловушки. Там теперь спохватились, могут облаву устроить. Ну как, справишься? Говори, не стесняйся. Дело это не детское, никто не осудит.

За эти дни Юра привык к опасностям. Они стали для него постоянной, обычной жизнью. О страхе уже как-то не думалось.

…Дед Остап сидел во дворе и паял старенькую кастрюлю. Рядом стояли две миски и чайник.

Юра подобрался к дому огородами, но во двор войти не решался. Окликнул тихонько деда, но тот и ухом не повел. Может, глухой? И так бывает. Поднял камешек, метнул в деда. Тот удивленно поднял голову, огляделся. Юра махнул ему рукой. Дед поднялся, подошел.

— Деда, а деда, пустите переночевать?

Дед молча посмотрел на него и открыл калитку.

— Здрасте! — громко поздоровался Юра.

— Чего орешь! — сердито обрезал дед. — У меня офицеры в хате. И потом это… если пожрать, зря время теряешь. Не проси, все забрали. А что спрятал, взять не могу, увидят. Так что будь здоров! Обоим нам есть кого проклинать.

В последних словах деда было столько ненависти, что Юра решил ему довериться.

— Понимаете, — зашептал он, — меня командир отряда к вам прислал. Просил узнать, сколько немцев в селе? И в хате, где мотоциклы стоят?

— Чё, чё? — изумился дед. — Какой командир, какой отряд? Никого не знаю!

Послышался скрип половиц. Кто-то выходил на крыльцо.

— Офицеры, — засуетился дед. — А ну дуй отсюда! Ишь ты, отряд объявился, командир какой!

На крыльце появились немцы. После ужина они вышли на свежий воздух покурить. Делая вид, что чинит забор, дед шепотом зачастил:

— Передай своему командиру, как кокнули сегодня двоих, фрицы всполошились. На трех машинах еще прикатили. Человек сто. Посты с собаками установили. А где мотоциклы, там человек десять… Небось ваших рук дело?

Юра неопределенно пожал плечами.

Сзади подошел офицер. Дед сразу закричал на Юру:

— Тебе чё, повторять? А ну, качни забор, проверим, крепко ли закрепили?

Юра изо всей силы качнул, но забор не шевельнулся. Офицер бросил на Юру удивленный взгляд:

— Малщик? Щей такой?

— Внук мой. Забор чинить помогает. Чтоб не упал. Бух — понятно? — Дед показал, как может упасть забор.

— Винук? — переспросил немец. — Сын твой сына?

— Во-во! Он самый. От дочери. Сына нет.

— А мамка… э… фрау молодой?

— Дочь-то? Найн, найн. Старая и заразная. — Дед изобразил, какие муки испытывает от болезни его дочь.

Офицер брезгливо поморщился и длинно затянулся дымом.

— Чё смотришь? — набросился дед на Юру. — А ну нажми еще разок. Устоит — нет?

Юра снова нажал, но забор опять не шевельнулся.

— Вот теперь порядок, — миролюбиво произнес дед и тихо добавил: — Заходи во двор, раз фриц тебя видел.

Юра вошел. В данной ситуации офицер был не страшен.

Подмигнув украдкой, дед сильно дернул Юру за рукав.

— Небось опять у матери не отпросился и сюда приперся? Так?

— Так, — Юра виновато опустил голову.

Дед сокрушенно всплеснул руками.

— Чуяло мое сердце! Где у тебя совесть? Ведь лет десять поди?

— Девять с половиной.

— Все одно сопляк. Сидел бы дома и не шатался.

Офицер стоял рядом. Слушал, улыбался. Ему нравилось, как русский дед ругает своего внука.

— Вот неслух! Прямо беда. Хоть убей, а он все жрать просит. У вас там, господин офицер, поесть не осталось? Накормить бы паршивца и домой отправить, темнеет уже.

— Кушать? Ха-ха-ха… Хитрый мальщик. Иди к свой мамка, кушай ремень. Ата-та, ата-та. — И, довольный, пошел к крыльцу.

Дед зло сверкнул вслед глазами.

— Наелся?! Сюда больше носа не показывай. И передай своим — держитесь подальше… Да, чуть не забыл, по дороге отдашь Федоту чайник. Вон Федот на крыльце сидит. Скажи, дед Остап запаял, может пользоваться. И потом это… все расскажешь ему. Он поймет. И провизией поможет. Ну, с богом!

И дед легонько подтолкнул Юру вперед.

Федот сидел на крылечке и курил. Рядом сидела старенькая мать. Ее белый платок хорошо виднелся на фоне темнеющего неба.

Юра поздоровался, отдал чайник.

— Спасибо, — поблагодарил Федот. — А ну, маманя, налей водички в чайник, проверь, не течет ли?

Бабка нехотя поднялась, взяла чайник и покорно удалилась в дом. Юра заметил, что у Федота нет обеих ног.

— Не удивляйся. Я уже привык. В четырнадцатом году на германском фронте оставил. Как видишь, выжил. И не зря. Опять с ними встретился, но им это даром не пройдет.

Федот говорил громко, без всякой опаски. Юра невольно оглянулся на калитку.

— А ты не оглядывайся, я их не боюсь. Видишь? — Он сделал быстрое движение, и при тусклом свете луны Юра увидел в его руках противотанковую гранату.

— Понял, что я для них припас? А ты чей будешь-то? Я тебя раньше здесь не примечал. Пришлый, что ли?

Юра замялся. Федот дружелюбно пригласил его присесть. Юра сел рядом и откровенно рассказал, кто он и зачем пришел в село.

— Теперь понятно, — произнес Федот. — Мамань, а мамань, где ты там пропала?

— Иду, иду. Чего тебе?

— Ты это… заверни-ка чего-нибудь. Ну, сальца, хлебца, картошечки.

Мать возмутилась:

— Который день заворачиваю, а что сами есть будем?

— Не жадничай, маманя, — ласково сказал Федот. — Если не помогать, кто же фрицев бить станет? Ты — старая, я — калека. Мы как-нибудь перебьемся, добрые люди помогут.

Мать в сердцах махнула рукой. Глядя ей вслед, Федот произнес с гордостью:

— Старуха у меня мировая. За восемьдесят перевалило, а смотри, какая шустрая и сердце доброе. Уважаю таких, а ты?

Юра согласился, но внимание его больше привлекла граната. Он погладил ее, подержал в руках и просительно глянул на Федота. Тот понял, о чем думает Юра, и резко крутнул головой:

— Не дам! У меня с фрицами свои счеты. Выберу момент и шарахну. А вот этими поделюсь.

Он оперся руками о крыльцо, перенес свое тело в сторону, вынул небольшую дощечку, и Юра увидел несколько «лимонок».

— Держи, своим передашь, — Федот протянул две «лимонки». — Мне их один капитан оставил. Его солдаты на носилках несли. Нога осколком раздроблена, а он сам норовил идти…

Рассказывая, Федот вставил на место дощечку и снова перенес себя на нее. Юра взял гранаты, сунул за пазуху и сразу ощутил неприятное прикосновение холодного металла.

Появилась мать, спросила:

— В чем, Федотушка, дать-то? Все корзинки и ведра роздали. Последнее ведро осталось. Как хочешь ругайся, его не дам.

— Возьми на погребе мешок, для этого дела пойдет.

Мать ушла. Федот протянул Юре расшитый кисет:

— Ребятам от меня. Лет десять, как память, храню. Жена вышивала. Зимой простыла, врачи спасти не сумели… — Он покопался в кармане, вытащил помятую газету. — Ее тоже прихвати, пригодится.

Вернулась мать. В руках небольшой узкий мешочек с картошкой, салом, хлебом.

— Порядок, — одобрил Федот и, прощаясь, сунул Юре два сухаря. — Возьми, на черный день пригодится. Может, вспомнишь когда безногого Федота. Ну, бывай здоров! — и крепко пожал руку…

Огородами Юра направился к лесу. Стал поджидать своих в условленном месте. Первым появился Рахматулин. Сложив ладони, трижды прокричал совой. Появились остальные. Юра подробно рассказал о встречах в селе и передал Прохорову мешок с провизией, кисет с табаком и газету.

— Дед прав, — выслушав Юру, решил Бондаренко. — Надо уходить. А ты молодец!

Он обнял Юру и, почувствовав что-то твердое, спросил:

— Что это у тебя за пазухой?

— Гранаты.

— Гранаты?! — не поверил Бондаренко.

— А ну, покажь! — загорелся Прохоров и, не дожидаясь, когда Юра достанет, потрогал через рубашку. — Ого, две штуки!

Юра достал одну, протянул Бондаренко.

— «Лимонка», — обрадовался старшина. — Давай вторую.

Юра замялся:

— Мне тоже нужна!

— Ладно, береги у себя, а там разберемся, где она нужнее, — сказал Бондаренко.

И они пошли дальше. Вокруг шумели сосны, над головой мерцали звезды, ярко светила луна.

Группа Ивана Бондаренко упорно продвигалась к линии фронта. Питались лесной ягодой, иногда грибами. Варили в котелке, без соли. Вкус был непривычный, неприятный. Ели с отвращением и прислушивались, не слышно ли артиллерийской канонады. Днем не слышали, а по ночам доносились далекие орудийные раскаты.

В начале июля погода стала портиться. Ждали дождя. По едва заметной тропинке группа осторожно пробиралась цепочкой. Населенные пункты обходили стороной: в селах стояли многочисленные немецкие части.

Вдруг Рахматулин насторожился и поднял руку. За ним остановились все. Каждый гадал — в чем дело? На всякий случай спрятались за деревья и присели. В просвете деревьев показался боец. В пилотке, с вещмешком за плечами. Прислушиваясь к лесным звукам, он осторожно пробирался по лесу. Вот он остановился, огляделся и тихонько свистнул. Рядом появилось еще несколько человек.

— Покажись, — шепнул Бондаренко Рахматулину, — а ты, Юра, ударь своей палкой по дереву чтоб услышали.

Юра ударил. Бойцы мгновенно повернулись на звук. Бондаренко махнул им рукой. Боец, которого увидели первым, подошел ближе, спросил строго, подозрительно:

— Кто такие?

— А ты не видишь? — вынырнул из молодой поросли Прохоров и встал рядом со старшиной. Готовый ко всему Рахматулин следил за движениями новичка. Тот кивнул своим, и четверо подошли к нему. Увидев старшину, каждый представился. Выяснилось, что они тоже пробиваются к линии фронта. Старшим в группе был рядовой Савушкин.

— Вы нас, товарищ старшина, в подчинение принимайте, — сказал он. — Правда, патронов у нас маловато, с десяток осталось, но ничего — раздобудем.

Бондаренко приказал всем построиться. Юра стоял в стороне и наблюдал, как, почувствовав дисциплину, все подтянулись, становились в строй.

— А тебя что, не касается? — спросил Прохоров Юру и показал ему место рядом с собой. — Быстро становись!

Юра встал, приставил к ноге свою палку, как винтовку. Бондаренко прошел вдоль строя, пристально оглядел каждого.

— Теперь нас вдвое больше, и осторожность нужна вдвойне. Предупреждаю: дисциплина и устав — для нас закон. Главная наша задача — вырваться из окружения и бить фашистов до последнего, без всякой пощады, понятно?

— Так точно! — дружно ответил строй. Все были довольны: есть дисциплина, порядок, цель.

— Рядовой Савушкин, выйти из строя! — приказал Бондаренко.

Савушкин четко, как положено, выполнил приказание.

— Назначаю вас своим заместителем, ясно?

Савушкин покосился на своих товарищей, но все восприняли назначение как должное.

— Итак, — продолжал Бондаренко, вернув Савушкина в строй, — тридцать минут на отдых — и в путь. В случае опасности — каркайте. Это каждый умеет. Но не больше двух раз.

Не успела группа расположиться на отдых, как совсем рядом началась беспорядочная стрельба. Стреляли из винтовок и автоматов. Бондаренко послал Рахматулина выяснить обстановку. Прохоров вручил ему автомат и «лимонку».

Рахматулин тут же растворился в лесу. Группа замаскировалась и ждала возвращения разведчика…

Стрельба утихла неожиданно, как и началась. Каждый терялся в догадках — что же произошло? Стояла гнетущая тишина. Только ветер прошелестел листвой, и опять вокруг все тихо.

Появился Рахматулин. Взмокший, побледневший. Попросил воды. Ему дали фляжку и в напряженном молчании ждали, когда он напьется и расскажет, что же там случилось.

— Там… была засада… Много наших погибло… Часть людей вырвалась, в лес ушла… По следам проверил… Немцы не преследуют… Может, побоялись или подкрепления ждут… На бугре, у леса, деревня — с немцами… Так что нам лучше всего…

— Все ясно: ловушка! — Бондаренко не раздумывал ни секунды. — Но нам, товарищи, необходимо догнать своих и соединиться. Ведите, Рахматулин!

Группа пошла ускоренным шагом. Рахматулин уверенно вел по следу. Различал следы, которые никто не мог разглядеть. Юра постоянно проверял за пазухой то галстук, то гранату. Боялся потерять. От частых проверок «лимонка» стала перекатываться с одного бока на другой. Юра переложил ее в карман. Бондаренко заметил это.

— Что, мешает?

— Нет-нет! — торопливо ответил Юра, боясь, что ее отберут.

— Ну-ну, — Бондаренко подмигнул. — Славный ты парень. Я о таком сыне мечтал. А родилась дочь. Хорошая дивчина, люблю ее. И жинка у меня добрая, ласковая. Если батьку твоего не разыщем, сыном будешь…

Впереди остановились. Бондаренко пошел узнать причину.

Рахматулин стоял в густых кустах, вытянувшись на носках, вслушивался в лесной шум. Бондаренко осторожно приблизился. Рахматулин шепотом доложил:

— Голоса слышу, а чьи — не разберу. Разрешите уточнить?

Бондаренко разрешил, но предупредил — будь осторожен!

Рахматулин исчез. Вернулся через несколько минут.

— Те самые! Человек двадцать. Командует лейтенант Коваль.

— Неплохо! — сказал Бондаренко и повел группу за Рахматулиным.

На небольшой поляне, куда привел их Рахматулин, отдыхали бойцы. Многие были ранены, кровь проступала сквозь бинты. Некоторые стонали.

К Бондаренко, прихрамывая на левую ногу, подошел лейтенант Коваль. Бондаренко доложил о своей группе. Лейтенант слушал внимательно. Затем, повернувшись к Юре, сухо спросил:

— А этого где прихватили? Почему его жизнью рискуете?

Бондаренко рассказал историю с Юрой. Лейтенант кашлянул.

— Это меняет дело, извини, старшина! — И обратился к прибывшим: — Располагайтесь, товарищи, а мы со старшиной обсудим ситуацию. У кого есть бинты, помогите раненым.

Группа расположилась на поляне. Кто чем мог оказывал помощь. Юра с Прохоровым подошли к лежавшему в тени сержанту. Лицо у него было забинтовано. Сквозь бинты слышалось невнятное бормотанье. Прохоров наклонился, пытаясь разобрать что-нибудь, но понять ничего не смог. Лежащий рядом боец пояснил:

— Опять он в горячке. Сегодня на немцев наткнулись, его автоматной очередью срезало. На руках несли. — Боец шевельнул плечом, поморщился от боли. — Спасибо лейтенанту, не растерялся, а то бы все там остались.

Он устал говорить, отвернулся, уставился в голубое небо и, помолчав, добавил с грустью:

— Эх, Никита Воробьев, не видать тебе своей милой Катерины, не купаться больше в родной Волге…

— Ты, друг, того, — упрекнул его Прохоров. — Рано себя хоронишь. Мы фашисту еще за все припомним. Что С плечом-то?

— Осколком гранаты трахнуло. Ломит, хоть криком кричи. Может, осколочек извлечешь, а? Я стерплю. Своим предлагал — боятся. Ножичек у меня имеется. Не так чтоб острый, но сгодится. На огоньке лезвие прокалить и… согласен? Зажигалка у меня тоже есть, бензинчику хватит.

Прохоров за свою жизнь курицы не тронул, а тут живой человек. Нет, не согласен. Воробьев обиделся. Глаза, вспыхнувшие было надеждой, погасли. Юре стало жаль его.

— А врача здесь нет, да?

Прохоров вздохнул с сожалением. В глазах Юры он увидел настоящее беспокойство повзрослевшего человека. Увидел осуждение.

— Эй, Рахматулин! — позвал он. — Помоги… Ты человек степной, привычный. Крови не боишься. Будь добр. Извлеки ему осколок…

Рахматулин присел рядом с Воробьевым, осмотрел рану, достал свой нож, располосовал вокруг плеча гимнастерку. Но снять окровавленный лоскут поостерегся: ткань присохла к ране.

— Ты того, — простонал Воробьев. — Водичкой смочи. Легче отстанет. Не бойся, я вытерплю. Осколок-то рядом. Колупни — и он сам упадет. Не погибать же из-за этой чепухи! Во фляжке спирт, протрешь потом рану.

Юра отвернулся…

Лейтенант Коваль присел в тени, поудобнее положил на траву раненую ногу, извлек из новенькой планшетки карту и разложил на коленях.

— Видать, недавно планшетку получили? — поинтересовался старшина, садясь рядом.

— Больше месяца. После саратовского училища. — Лейтенант что-то вспомнил. — Какая дивчина там осталась. На октябрьскую пожениться собирались. Теперь не до свадьбы. — Посмотрел на старшину и нагнулся над картой.

За железнодорожной веткой тянулся на восток лесной массив. Лейтенант вынул из планшетки голубую линейку. Измерил расстояние. До массива получилось около десяти километров. Не так и далеко.

— А если железная дорога охраняется?

— Днем на рожон не полезем. Ночь подождем…

Кто-то громко вскрикнул. Коваль и Бондаренко оглянулись. Рахматулин и Прохоров склонились над Воробьевым. Юра что-то рассматривал в руках.

Бондаренко подозвал Прохорова и Рахматулина. Руки Рахматулина были в крови.

— В чем дело? — спросил Бондаренко.

Рахматулин замялся. Выручил Прохоров.

— Он, товарищ старшина, у бойца осколочек из плеча вынул. А руки вымыть не успел.

— Вы что, действительно осколок извлекли?

— Так точно, товарищ лейтенант, извлек, — несмело козырнул Рахматулин. — По его личной просьбе.

— А если заражение? Вы об этом подумали?

— Подумал, товарищ лейтенант. Я рану спиртом обработал, как санинструкция требует.

Лейтенант переглянулся со старшиной, но ничего не сказал.

— Разрешите идти? — спросил Рахматулин.

— Не разрешаю, — отказал Коваль. — Вас для другого дела пригласили. У меня во фляжке есть вода, вымойте руки.

Взяв флягу, Прохоров и Рахматулин отошли в сторону, а когда вернулись, выслушали задание и ушли к железной дороге, в разведку…

Лежавший рядом с Воробьевым сержант больше не стонал и не бредил. Юра даже испугался — почему? Воробьев, превозмогая боль, объяснил:

— Отмучился бедняга. Долго со смертью боролся. Одолела его.

Юра испытывал чувство жалости и тоски.

— Про войну только книжки интересно читать, — вздохнул Воробьев. — А когда в живом теле ножичком ковыряют, другое удовольствие чувствуешь. Ты, парень, не расслабляйся. Может, страшнее испытать придется…

Бинт, которым перевязали рану, пропитался кровью. На лице Воробьева, как он ни крепился, отражались муки.

Чем Юра мог помочь ему? Чем облегчить боль? Да и что ждет их всех! Как понимать слова: «Может, страшнее испытать придется»?!. А может, наоборот, лучше станет, ведь их теперь вон сколько…

Совсем близко раздался неожиданный лай обозленных собак, прострочила автоматная очередь. Лейтенант дал команду углубиться в лес. И в этот миг на поляне появился Прохоров.

— Засада! — выпалил он. — Собаки нас учуяли.

Лейтенант глянул на Бондаренко.

— Ну, что, старшина, дорога теперь одна: в соседний лес.

Снова донесся лай. Полоснула короткая автоматная очередь, и все услышали визг раненых собак. Затем частая, сплошная стрельба заглушила все звуки.

— Где Рахматулин? — строго спросил Бондаренко, хотя отлично понимал, что он там, где идет сейчас бой.

— За собой повел, — мрачно произнес Прохоров.

Стрельба стала удаляться.

Раздался взрыв, и наступила тишина. Все замерли.

Гранату бросил, догадался Бондаренко. Но почему тихо? Неужели и себя взорвал, чтоб в плен не угодить?

Прохоров стоял рядом и молчал. Юра понял, что с Рахматулиным что-то случилось, но что, как и все, не знал.

— Вперед, товарищи: фашисты могут сообразить, что Рахматулин отвлек их, и вернутся назад. Собаки быстро след возьмут.

И правда, послышался приближающийся лай немецких собак. Немцы спешили по следам отряда.

Лейтенант торопил. Раненые не выдержали темпа, стали отставать. Пришлось идти медленнее. Лай собак приближался. Но вот лес начал редеть. Показалась железнодорожная насыпь. Это придало всем сил, зашагали бодрее. Взобрались на насыпь и… ахнули! Вдоль дороги рядами стояли немецкие танки, дымились походные кухни, пахло горячей едой. Вокруг танков, расстегнув черные комбинезоны, с сигаретами в зубах лежали, сидели, стояли фашисты. Отдыхали после сытного обеда.

Заметив русских, они открыли бешеный огонь.

Отряд повернул назад. Кубарем скатились с насыпи. Но из леса, отрезая путь отряду, широкой цепью появились преследовавшие их немцы. Сзади, на насыпи, вырастали черные фигуры танкистов. Пули засвистели со всех сторон. Бондаренко толкнул Юру на землю и сам упал рядом. Послышались вскрики и проклятия раненых. Как-то странно повалился на бок Воробьев, сжался в комок и уже не шевелился.

Юра хотел вскочить, подбежать к нему, но его остановил окрик старшины: «Лежать!»

Над головой Юры застрочил автомат Бондаренко. Горячие гильзы падали рядом. Вокруг свистели пули, рвались гранаты, стонали люди… Вскоре немцы поняли, что перед ними практически безоружные люди, и стали окружать отряд.

— Прохоров! — крикнул Бондаренко. — Заходят слева. Держи гранату! Эх, жаль, патронов нет — дороже бы стоили…

Юру тряхнуло взрывной волной, сверху посыпалась земля.

Плотно окружая, немцы двинулись в атаку. Лейтенант вскочил им навстречу, взмахнул пистолетом.

— За Родину! Вперед! — И первым ринулся в рукопашную.

Обливаясь кровью, за ним поднялось несколько человек. Остальные лежали неподвижно.

Бондаренко торопливо протянул Юре партбилет:

— Спрячь, прошу тебя! — схватил автомат за ствол и, высоко подняв над головой, бросился на помощь лейтенанту. Таких глаз у старшины Юра еще никогда не видел. Они сверкали ненавистью, жаждой мести, неудержимым порывом.

Юра сунул партбилет за пазуху, завернул в красный галстук, прижал к себе.

Лейтенант с кучкой бойцов дрались в рукопашной. Фашисты все плотнее сжимали кольцо. Бондаренко и Прохоров спешили на помощь, но путь им преградили танкисты. Завязалась борьба. Юра вскочил и побежал на выручку. Но его с силой оттолкнули. Юра упал и больно ударился головой.

Бондаренко оглушили прикладом, подкравшись сзади. Он закачался и медленно опустился на землю. Несколько фашистов навалились на Прохорова и скрутили ему руки.

Там, где с горсткой бойцов дрался лейтенант, тоже было все кончено. Немцы торжествующе строили пленных.

У Бондаренко по лицу стекала кровь. Он лежал на земле и морщился от боли. Танкист тыкал его сапогом в бок, приказывая встать. Бондаренко пытался подняться, но не мог. Фашист ударил сильнее. Прохоров подставил старшине плечо, помог встать. Обоих подвели к группе лейтенанта и повели в сторону насыпи. Бондаренко едва держался на ногах. Прохоров, как мог, поддерживал его.

Довольные результатом боя, фашисты торопили пленных, отстающих подталкивали дулами автоматов.

Юра шел рядом с Бондаренко. На глазах мальчика блестели слезы, но он не плакал. Подошел танкист, с силой оттолкнул его в сторону. Юра не устоял на ногах, упал. Фашисты засмеялись. Поднявшись с земли, Юра решительно встал рядом с Бондаренко.

— У… у! — загудели немцы. Решительность мальчика им, вероятно, понравилась. Но тот, кто оттолкнул, вновь размахнулся, чтоб ударить. Юру загородил собой Прохоров. Его суровый вид остудил намерение фашиста. Он задержался с ударом. Ударил Прохорова, однако значительно слабее.

Бондаренко нагнулся к Юре и зашептал:

— Уходи, пока не поздно. Добирайся до города Щорса. Не забыл мой адрес? Примут как родного. Все, что видел, расскажешь семье. Прощай!

К ним подскочил немец, ударил Бондаренко прикладом. Старшина качнулся, но на ногах устоял. Усмехнулся:

— Фашисты! Иначе не могут…

Новый удар свалил его с ног. От удара о землю из ушей хлынула кровь. Фашист наставил автомат. Еще миг — и раздастся выстрел. Не раздумывая, Юра бросился к старшине, заслонил его собой. Ему на помощь пришел Прохоров. Вдвоем они подняли отяжелевшего Бондаренко и повели. Немец цокнул языком и отошел в сторону.

Пленных вели к железной дороге. Сзади раздались выстрелы. Юра оглянулся. Несколько фашистов в упор стреляли в лежащих на земле людей.

— Раненых добивают. Сволочи! — сквозь зубы процедил Прохоров.

Лагерь для советских военнопленных был расположен на большом покатом бугре и обнесен колючей проволокой. Сторожевые вышки с пулеметами и прожекторами четко выделялись на фоне голубого неба. Под бугром — ржаное поле. И только вдали — большой лесной массив. Тот самый лес, до которого пытались добраться советские бойцы. Прикидывая до него расстояние, Иван Бондаренко глубоко вздохнул и посмотрел на Юру. Он чувствовал себя перед ним виноватым: не сумел убедить мальчика остаться на свободе.

Около ворот пленных остановили. Навстречу вышел капитан. К нему подскочил молоденький обер-лейтенант, что-то бодро доложил. Указал на советского лейтенанта. Капитан кивнул головой. Два немецких солдата схватили Коваля и увели. Больше его никто не видел.

Остальных обыскали и втолкнули в ворота. Не стали обыскивать только Юру: мал еще, чтобы его опасаться.

— Зря ты за нами увязался, — упрекнул Прохоров Юру. — Видишь, куда угодили.

— Не пугай, — остановил его Бондаренко. — Не велика крепость, убежим. Вон нас сколько, и лес близко. Только бы до него добраться, а там днем с огнем не сыщешь. Приличный отряд можно сколотить.

Тоска овладела Юрой. Через колючую проволоку смотрел он на голубое небо, на колосившееся поле, на спасительный лес, куда не успели добраться. Юра понимал, что Бондаренко успокаивал их, вселяя надежду, а на самом деле не так-то просто отсюда выбраться.

Там, за этим полем, за лесом были наши, была линия фронта, шли бои. А здесь стонали раненые, взывали о помощи, просили пить, умоляли хоть как-то облегчить страдания, проклинали фашистов, грозили отомстить.

Смотреть на муки людей, чувствовать, что не можешь им помочь, было нестерпимо тяжело. Но Юра не жалел, что он здесь. Ведь он не бросил товарищей в беде — ради своей свободы, не струсил, и потому совесть его чиста. Вспомнил про красный галстук, порадовался ему.

Бондаренко опустился на землю рядом с белоголовым бойцом. Около него сели и Юра с Прохоровым. Боец поправил на голове потемневшую от крови и пыли повязку, спросил спокойно:

— Где они вас, старшина, накрыли? Тоже у леса?

— Да нет, за насыпью. Оружие у нас было, а патронов нема. И раненые почти все. Легко с нами разделались. Ну, ничего, злее будем.

— А ты давно здесь? — спросил Прохоров.

— Третий день жаримся на солнце. Вчера какой-то бурдой накормили, сегодня горсточку распаренной пшеницы дали. До завтра кормить не будут, — он поморщился от боли. — Как со скотиной обращаются. Подавились бы сами этой едой!

К ним повернулся раненный в руку сержант:

— Пшеничку даже не посолили, фрицы поганые!

— Не паникуй, Лукьянов! Смотри, нас сколько. Навалимся разом — не устоять фашистам.

— С кем же ты, Телегин, навалишься? — усмехнулся сержант. — С такими же инвалидами, как ты да я?! Забыл, как позавчера из этих пулеметиков наших уложили? До проволоки не добежали… Лично я на рожон не полезу.

— Ладно, поживем — увидим, — миролюбиво ответил Телегин.

Вдоль колючей проволоки с овчарками на поводке не спеша прохаживалась охрана. За воротами дымилась кухня, слышался веселый немецкий смех. Фашисты чувствовали себя по-праздничному.

Метрах в тридцати от проволочного ограждения Юра заметил несколько необычных строений, собранных из деревянных щитов. Время от времени туда заходили раненые. Туалеты, догадался он.

Стоял полдень. Солнце палило нещадно. Спрятаться было некуда: навесов не хватало. Люди маялись на солнце, мучились от ран, очень хотели пить.

Бондаренко протянул Юре носовой платок с завязанными уголками.

— Прикрой голову, чтоб солнечный удар не хватил.

Юра натянул на голову платок, благодарно посмотрел на старшину. Тот нагнулся к нему, прошептал:

— Партбилет не потерял?

— Нет-нет, что вы! Могу показать, в красный галстук завернул. — Юра даже расстегнул рубашку.

— Не надо… Пусть у тебя хранится.

— А с гранатой что делать?

— С какой гранатой?!

— Какая была. — Юра нащупал «лимонку», прижал к себе.

Бондаренко не растерялся:

— Вот что, двигайся ближе. Выроем ямку, в нее и спрячем.

Юра придвинулся, вместе выкопали небольшую лунку, положили в нее «лимонку», присыпали землей.

— Вот и все, — сказал Бондаренко. — Так надежнее будет.

Лег на спину, прикрыв собой гранату, задумался. Побег из плена стал ближе, ощутимей. Прохоров все видел и, выждав удобный момент, шепнул:

— С одной вряд ли прорвемся. Народ надо поднимать. Фрицев здесь не так много. Оружие у них захватим.

— Ты прав. Но сначала оглядимся. Не на всякого положиться можно. Не каждый жизнью рисковать станет…

Лежали на горячей земле. Думали о побеге. Сколько так прошло времени, никто не знает. Наконец Прохоров нарушил молчание:

— Эх, сейчас бы кружечку ключевой водицы, да краюху свеженького хлебца с солью!

У Юры сохранились два сухарика, которые дал ему безногий Федот. Юра берег их на черный день. Хотя какой он, этот черный день и когда будет, не знал. А сейчас почему-то решил, что этот день настал. Юра вынул из кармана оба сухарика, разломил каждый на три части. Всем досталось по два небольших кусочка. Но и этому были рады. Спасибо тебе, дорогой Федот!

Свою долю Юра проглотил мигом, хотя и старался тянуть удовольствие подольше, сосал каждый кусочек как леденец.

…Надвигалась ночь. Жара спадала. Постепенно стихали стоны. Голодные, измученные люди засыпали на жесткой остывающей земле под открытым небом. Никто из них не знал, что многие скоро погибнут здесь под пулеметным огнем, что многих немцы настигнут в лесу и зверски расправятся с ними. Но это потом. А сейчас засыпали с надеждой, что завтрашний день принесет им радость избавления.

У Юры это была первая ночь в неволе. Он запомнил ее на всю жизнь.

Прошло несколько мучительных дней в плену. Юра видел, как фашисты расстреливали тяжелораненых.

После очередной расправы на территорию лагеря въезжал громадный грузовик, и охрана заставляла военнопленных грузить на него погибших. Затем строили человек десять, давали им лопаты и уводили под усиленной охраной вслед за грузовиком.

Вскоре они возвращались. Мрачные, с опущенными головами. Молча ставили лопаты и расходились по своим местам. Их ни о чем не спрашивали. Всем было ясно, куда и зачем их водили.

Кормили два раза в день. Давали распаренную, прогорклую пшеницу, иногда жидкую похлебку.

Появились больные дизентерией. Их не лечили, переводили в другую зону, где многие умирали. За любой проступок, возмущение, требование улучшить условия жизни — расстрел.

…Десятый день июля начался серым, пасмурным утром. Было похоже, что будет дождь. Часов около девяти в лагерь въехал огромный, крытый брезентом фургон. Немцы открыли задний борт и пачками выбрасывали старые, поношенные ботинки.

— Для нас привезли, — догадался Бондаренко. — Видать, сапоги наши потребовались.

— Точно, — согласился Телегин, глядя на свои новенькие запыленные сапоги.

Прохоров, менявший повязку Лукьянову, кивнул головой: дескать, тоже так думает.

В лагере появилось начальство. Пленных построили. Кто был в сапогах, оставили в строю, остальных вернули на свои места. Затем группами, по десять человек, пленных подводили к кучам ботинок и заставляли переобуваться. Сапоги связывали попарно и бросали в кузов.

Дошла очередь и до Бондаренко с Прохоровым. Лукьянов с Телегиным попали в другую группу. Бондаренко выбрал свой размер, ботинки попались невзрачные, потертые, но еще крепкие. Когда он вернулся на место, шепнул Юре:

— Как стемнеет, партбилет переложу под стельку. На такую обувку вряд ли кто позарится.

Вернулись Лукьянов с Телегиным.

— Ну, гады! — ругался Лукьянов. — Войной пошли, а у самих обуться не во что!

— Тише ты! — предупредил Прохоров. — Они, может, для таких, как мы, взяли. На них вся Европа работает, а в рудниках и шахтах в таких ботиночках много не наработаешь. Бесплатные сапожки почему не взять?!

Телегин нащупал в ботинке большой гвоздь, разозлился:

— Чем я его загну?

— Камешком, — посоветовал Бондаренко.

Покончив с гвоздем, Телегин шепнул Бондаренко:

— Нужного человека сейчас встретил, вместе ботинки подбирали. Поговорить с вами желает. Вы, товарищ старшина, прогуляйтесь до ветру… — Телегин показал глазами в сторону туалетов.

Бондаренко удивился такому неожиданному предложению и проследил за взглядом Телегина. К туалетам, прихрамывая, медленно подходил невысокий плечистый военный без петлиц.

Бондаренко неопределенно пожал плечами. Телегин пояснил:

— Вы вчера меня в свой план посвятили. Ну я и доложил нашему комбату Красникову. Он тоже о побеге думает. Вот и хочет с вами встретиться.

Бондаренко помедлил, размышляя, затем поднялся и не спеша пошел к наскоро сколоченным строениям.

Через несколько минут они вышли. Юра, не сводивший с Бондаренко глаз, видел, как старшина зашептался о чем-то с Прохоровым. Не выдержал и подошел к ним. Услышал:

— А вы не спросили, где мы находимся?

— Спросил. Недалеко от города Слоним. В следующий раз к майору ты пойдешь, хочет с тобой познакомиться. Пароль: «Уж больно, говорят, лето жаркое, правда?» Ответ: «Ничего, что жаркое, зато зима студеная будет». Запомнил? Повтори…

Бондаренко повернулся к Юре:

— Вот такие у нас пироги. С горькой начинкой. Ну, ничего, пережуем и это. Надо только верить. Понял?

— Понял. А когда мы отсюда убежим?

— Когда? — переспросил Бондаренко. — Ты своего Федота помнишь? Молодец! Вот тебе привет от него, подкрепляйся. Один сухарик я того, а этот для тебя сохранил. Набирай силенки, они скоро пригодятся.

— Кушайте сами, это ваша доля, я не хочу.

— Не старайся. Все одно не возьму. Ешь, тебе говорю!

Юра повертел-повертел в руках маленький засохший, как камень, хлебный кусочек и, решившись, с жадностью стал грызть этот незабываемый сухарик.

К вечеру погода испортилась окончательно. Небо потемнело. Порывистый ветер низко гнал тяжелые тучи.

В ожидании дождя люди плотнее жались под навесы. Но места под крышей хватало не всем.

Мимо прошел высокий, с перебинтованной рукой боец. Он пристально посмотрел на Телегина, а когда их взгляды встретились, отвернулся. Телегин поднялся и пошел за ним к навесам. Вернулся минут через двадцать. Прилег рядом с Бондаренко. Зашептал:

— Вот что, старшина, принято решение: быть готовым к прорыву. Возможно, сегодня ночью рванем отсюда. Чуете, какая погодка надвигается? Самая для нас подходящая.

— А как же проволока? Ее голыми руками не порвешь.

— Разберем туалеты. Видели, из каких досок они сделаны? И столбики не очень глубоко врыты. Это все, на что мы можем рассчитывать. Для прорыва наша группа разбита по два человека: мы с Лукьяновым, вы — с Прохоровым. Другие тоже имеют задание. Понятно?

— Понятно.

— Наш участок левее этой вышки. Ориентируемся от туалетов.

— Пулеметы и прожекторы перед носом. Нелегко будет…

— Если дождь хлынет, — лучшего момента не придумаешь. Прохорову сами обо всем скажете, а я — Лукьянову. Лукьянов, хоть и сержант, но говорливый. Жить хочет, а рисковать боится. В нашем же деле без риска не обойтись, все равно кому-то не повезет.

Бондаренко вспомнил про «лимонку»:

— Слушай, Телегин, мне срочно с майором переговорить надо. Про гранату ему не сказал, забыл. Она подо мной зарыта.

— Ну? — не поверил Телегин. — Откуда взялась? Ведь обыскивали.

— У Юры была. Его не обыскивали.

— Молодец! Не испугался… А к майору нельзя. Запретил, чтоб не вызвать подозрений. Вдруг провокаторы имеются? Тогда все пропало.

— В таком случае сам сходи, доложи. Эта штука посильнее доски будет. Порадуй его.

— Не могу: приказ! Может, Юру пошлем? Вроде как от дождя пацан прячется, место под навесом ищет…

Красникова Юра нашел не сразу. В плотной массе людей, одетых в одинаковую военную форму, узнать его было трудно.

Но Юра сообразил: рядом с Красниковым сидел тот самый боец с перевязанной рукой. Юра присел около них. Все потеснились, уступая ему место. Многие удивлялись появлению мальчика в лагере военнопленных, некоторые знали его историю. Разглядывали Юру с интересом.

— Сколько тебе лет, малыш? — спросил кто-то.

— Десятый, — буркнул Юра и свернулся калачиком, давая понять, что хочет спать и разговаривать не желает.

Больше вопросов ему не задавали. Сквозь прищуренные веки Юра наблюдал за Красниковым. Тот что-то говорил бойцу с перебинтованной рукой. Боец выслушал, встал и, перешагивая через людей, удалился. Юра придвинулся к Красникову и как бы между прочим сказал:

— Духота какая. Никак не уснуть. Неужто дождик будет? Люди промокнут.

Красников внимательно посмотрел на него, спросил:

— Тебя как звать-то?

— Юра. А вас?

— Зови дядей Васей, не ошибешься.

— А что, дядя Вася, уж больно, говорят, лето жаркое, правда?

Услышав пароль, Красников круто повернулся всем телом.

— Вы чего молчите? Я неправильно сказал?

— Повтори, о чем ты меня спросил…

Юра повторил слово в слово. Красников ответил:

— Ничего, что жаркое, зато зима студеная будет.

Юра почувствовал облегчение.

— Ты вот что, Юра, если тебе не спится, двигайся ближе, поговорим по душам.

Юра приблизился. Красников обнял его, спросил шепотом:

— Что случилось? Говори, но только тихо.

Юра сказал, зачем пришел сюда. Красников обрадовался.

— Спасибо, хорошую весть принес. Граната нам очень пригодится. Ты полежи, а я с товарищами посоветуюсь…

Вернулся Юра минут через тридцать. Полил дождь, где-то вдали сверкнула молния, загремел гром.

— Ну, что? — нетерпеливо спросил Юру Бондаренко.

Прохоров, Телегин и Лукьянов подползли ближе.

— Гранатой велено вывести из строя вот эту угловую вышку. У нее два прожектора и два пулемета. Их надо уничтожить. В двенадцать бросайте гранату. Вот часы, чтоб точно было.

Юра передал Бондаренко часы. Ему было приятно, что он выполнил поручение.

— Больше ничего?

— Просил, чтоб не промахнулись.

Дождь шел все сильнее. Порывами налетал ветер, хлестал холодными дождевыми струями.

Бондаренко глянул на часы. Было около десяти. Да-а, не очень-то приятно под таким дождичком ждать двенадцати. Но что делать? Приказ есть приказ. Бондаренко прижал к себе Юру, спрятал, как мог, от дождя, предложил вздремнуть. Но Юра не мог спать, он был взволнован надвигающимися событиями. Неужели они вырвутся из фашистского лагеря?! Дождичек, миленький, лей сильнее!

Юра плотнее прижался к широкой груди Бондаренко. К ним кто-то подполз. Юра сразу узнал Красникова и толкнул Бондаренко.

— Ты чего? — нагнулся к нему старшина, увидел Красникова. — Товарищ майор?

— Он самый… Ушел ваш посыльный, а я засомневался: не перепутал бы он чего! Давайте еще раз обсудим план…

Дождь уже лил как из ведра. Бурлили ручьи, сверкали молнии, грохотал гром. Но Юра не испытывал страха. Он радовался ливню, молниям и грому. В этой стихии была долгожданная свобода. Она вселяла уверенность, прибавляла силы.

И все, кто знал, что должно вскоре произойти, были полны решимости, ждали заветного часа…

Стрелки часов приближались к двенадцати. Бондаренко выкопал «лимонку» и осторожно сунул в карман.

— Ну Юра, адрес мой помнишь? Если что, смело заявляйся к моим и живи. От меня привет передашь. Договорились?

Говоря это, Бондаренко не спускал глаз со сторожевой вышки. Сквозь дождь прожекторы виднелись расплывшимися желтыми пятнами.

— И моим в Калач пару слов черкни. Не забудешь? — сказал Прохоров.

От земли приподнялся Лукьянов, справа от него замаячила фигура Телегина. Лукьянов бурчал:

— И откуда столько воды в небе? Целое море, не меньше.

— Может, мне, старшина, гранатку дозволите? — подал голос Телегин. — Я неплохо бросаю.

— Не могу. Приказано мне. Твоя задача — с Лукьяновым проходы пробивать.

Старшина помолчал немного, потом вдруг сознался:

— Скажу вам, хлопцы, честно: волнуюсь — не промахнуться бы! Все дело загубить могу, потому и на душе неспокойно.

Все понимали ответственность, возложенную на него. Подбадривая, Прохоров посоветовал:

— Поближе подползти надо, чтоб наверняка было, вот и все.

До двенадцати оставались минуты. Бондаренко тронул Прохорова за локоть, похлопал Юру по плечу и растворился в темноте.

Все осторожно двинулись за ним. При плотном дожде прожекторы не просвечивали местность. Шум дождя мешал сторожевым собакам что-либо услышать.

Юра полз вместе с Прохоровым. Больше он никого не видел, но был уверен, что по этой мокрой, скользкой земле ползли и другие группы, готовые при взрыве гранаты броситься к проволочному заграждению и пробивать себе путь к свободе.

Вдруг Прохоров остановился и тихо предупредил:

— Дальше нельзя, будем ждать здесь… Жаль, что бога нет. Я бы сейчас любую молитву сотворил, только бы старшина врезал фашистам в самое яблочко.

Юра слушал Прохорова и молчал. Лежать на земле под проливным дождем было холодно. Он начал дрожать. Чтобы согреть мальчика, Прохоров стал легонько шлепать его по мокрым плечам и спине.

— Терпи, казак, атаманом будешь.

Юра терпел. Не ради атаманского звания, а ради общей свободы.

Метнулась по небу молния, с треском рассыпался над головой перекатистый гром и покатился вдаль, затихая. Юра втянул голову в плечи и прижался к Прохорову.

Дождь хлынул еще сильнее. Хотя все ждали взрыва, но он прозвучал неожиданно и глухо. На угловой вышке погасли прожекторы, стало совсем темно. Прохоров сильно дернул Юру.

— За мной, быстро!

Около туалетов они задержались. Прохоров мигом оторвал две доски и устремился к ограждению. Бондаренко ждал их, схватил у Прохорова одну доску, и они вдвоем стали сбивать колючую проволоку. Глухие удары слышались слева и справа.

Взревела сирена. На соседних вышках заметались едва заметные лучи прожекторов. Раздались пулеметные очереди. Нетерпеливым лаем залились сторожевые псы.

Обгоняя друг друга, люди стремительно мчались вперед.

Юра не помнил, как в общей сутолоке проскочил ограждение, за что-то зацепился и упал. Его подхватил Бондаренко, потащил в сторону леса.

Прохоров стал отставать.

— Что с тобой? — тревожась, спросил Бондаренко.

— Не могу идти. Коленом ударился. — Прохоров оступился, упал. — Вы уходите, а я как-нибудь один.

— Ты что, с ума спятил! — Бондаренко подскочил к нему, взвалил на плечи и повернул в поле. — Юра, сворачивай в рожь. До леса не успеем, ну, живее!

Юра свернул в поле. Бежать стало труднее. Ноги скользили и вязли в грязи. Рядом тяжело дышал Бондаренко.

— Пусти, — просил Прохоров, пытаясь вырваться.

Бондаренко крепко выругался и сильнее стиснул Прохорова. Тот смирился и замолчал.

Частая стрельба, бешеный лай собак, надрывный рев мотоциклов — все это удалялось в сторону леса.

Бондаренко, тяжело дыша, медленно продвигался по вязкой земле.

— Отдохните, — шептал Прохоров, — хоть самую малость.

— Нет! — Бондаренко пытался ускорить шаг, но сил уже не было. Прошел еще несколько метров и остановился совсем. От слабости кружилась голова… Прохоров соскользнул на землю.

— Я постою пока, отдохните.

— Как нога?

— Распухла… Да это чепуха. Главное — вырвались.

— Верно, вырвались… Ну-ка, держись, Никола, я партбилет достану.

Бондаренко достал из ботинка партбилет. Переложил в карман.

— Промок-таки. Ну и дождичек! Всю жизнь помнить буду… Давай, Никола, полезай на свое место. Поехали.

Прохоров обхватил старшину за плечи, но вдруг что-то вспомнил, достал из кармана размокший сухарь и протянул его Юре.

— Держи. Тоже для тебя берег. Ешь и Федота своего вспоминай. — Сухарь был пресный, безвкусный, и, только разжевав его, Юра почувствовал знакомый хлебный вкус.

Дождь не прекращался. По-прежнему сверкали молнии, перекатывался гром. Казалось, ливню не будет конца.

Группа медленно удалялась от зловещего места. Ни выстрелов, ни лая, ни рева мотоциклов уже не было слышно. Шли полем. Ноги глубоко вязли, идти становилось все труднее и труднее. Часто останавливались, отдыхали.

Наконец выбрались на проселочную дорогу. Под ногами почувствовали твердый грунт. Идти стало намного легче. Но Бондаренко отказался от дороги:

— Нельзя! Она на бугор к лагерю, а вниз — к насыпи. Опять опасно. Полем пойдем. Надежнее. А как рассветет, увидим, куда дальше двигаться.

И они снова нырнули в мокрое ржаное поле, ощутили ногами вязкую жижу. Бондаренко нес Прохорова, Юра поддерживал сзади.

Юра крепился как мог. Но усталость брала свое. Ноги не слушались. Ужасно хотелось отдохнуть, посидеть, полежать. Он стал отставать.

Ни Бондаренко, ни Прохоров этого сразу не заметили. Первым хватился Прохоров.

— А где Юра?!

— Как где? — Бондаренко остановился, оглянулся назад.

Прохоров сполз на землю. Оба всматривались в темноту. Но вокруг шумел дождь. Несколько раз окликнули. Юра не отозвался. Решили возвращаться.

Юра вынырнул из темноты неожиданно.

— Ты чего? — встревоженно спросил Бондаренко.

— Устал, — признался Юра. — Ноги не идут. — И бессильно опустился на землю.

— Товарищ старшина! — горячо заговорил Прохоров. — Возьмите Юру и уходите. Я один доберусь. Смотрите, он совсем изнемог.

Бондаренко промолчал, поднял Юру на руки, прижал к себе. Дождевая вода ручьем катила с обоих. Что делать?! Прохорова бросать нельзя, и Юра вконец обессилел, да и сам едва на ногах держится. А идти надо. Не попадаться же снова фашистам.

— Сынок, — обратился он к Юре, — крепись, родной! Ты же знаешь, фашисты рядом. Доберемся до леса и отдохнем, сколько захочется. Ну? Помаленечку, потихонечку идем, дорогой.

Юра пригрелся на груди старшины и начал засыпать. Слова Бондаренко доходили до него откуда-то издалека. Но при слове «фашисты» очнулся, открыл глаза, представил новый плен…

— Идем…

Бондаренко крепко обнял и поцеловал Юру.

— А дождик-то перестает. Вы чуете, дядя Ваня?

…Прохоров шел в середине, опираясь на плечи старшины и Юры. Он скрипел зубами, стонал, но упрямо заставлял себя идти.

Шли не разговаривая. Каждый в душе мечтал просушиться, поесть, хорошенько выспаться в тепле. Об этой обычной жизни мечталось, как о величайшем человеческом счастье!

Поле кончилось неожиданно. Под ногами был скользкий, но твердый грунт. Ливень сменился мелким, нудным дождем.

Вышли к небольшому домику. У плетеного забора наткнулись на кучу дров. Присели. Дрова сырые, холодные. Но какая радость — ощутить, что добрались наконец до жилья, до людей.

— Подождите, я сейчас, — сказал Бондаренко и исчез.

Отсутствовал он недолго. Возвратился с маленькой, худенькой старушкой.

У старушки оказался густой, уверенный бас. Чувствовалось, что она любит и умеет командовать… Вошли в хату.

— Дед, а дед? Вставай, слышь!

— Чего тебе? — отозвался дед откуда-то из-за печки.

— Шевелись живее. Одежу сыновей на двоих подай и на мальца теплое подбери. Отогреть, обсушить людей надо.

— Кого отогреть?

Бабка вскипела:

— А ну вылазь из своей берлоги! У людей зуб на зуб не попадает, а он еще кочевряжится, медведь ленивый!

Под дедом тяжело скрипнула кровать, он шумно вздохнул, засопел. И вскоре появился — большой, лохматый, очень похожий на медведя.

Увидев нежданных гостей, дед сипло прокашлял, буркнул приветствие и запустил пятерню в кудлатую голову. Бабка недовольно повела носом:

— Накурился уже, табачищем прет — сил нет! Открывай сундук, переодевай мужиков. Э, пока ты раскачаешься, совсем рассветет. Иди баню затопи — я сама все достану. Дрова-то отсырели, ты керосинчику плесни, да пожара не сделай. От тебя ведь всего ожидать можно. А вы садитесь, люди добрые.

Она подала всем широкие прочные табуреты.

Дед накинул пиджак и вышел, но тут же вернулся за спичками и бачком с керосином.

…В низенькой деревянной баньке, вросшей в землю, было еще прохладно. Дрова в печурке весело потрескивали. Сухую одежду, которую дала бабка, повесили на вбитые в стену гвозди.

Юра присел у огня погреться, вытянул к пламени руки. Взрослые закурили, разговорились. Дед, как бы между прочим, поинтересовался, что за люди, откуда появились в столь поздний час. Бондаренко рассказал. Медлительный дед сразу засуетился. Принес березовый веник:

— Вчера два десятка заготовил. Парьтесь на здоровье, полезно.

Затянулся дымом глубоко, с наслаждением.

— Так вы как, дальше пойдете аль побудете денька два?

— Дальше пойдем, — ответил Бондаренко. — До города далеко?

— До Слонима? Нет. Если по большаку, рукой подать. Но нельзя. По нему день и ночь фрицы от границы катят.

— А сюда заглядывали?

— Заглядывали. Раза два. Но все наскоком, торопились. — Дед потрогал воду в котле. — Полезайте наверх, погрейтесь.

Стали раздеваться. Мокрая одежда поддавалась с трудом. Дед заметил, как Прохоров мучается с ногой:

— Ранен?

— Нет, зашиб.

Дед снял с гвоздя керосиновую лампу, нагнулся к ноге.

— Эх, разнесло как!.. Ты ее с горчичкой попарь.

Он сходил домой, принес почти полную пачку.

— На, лечись. Опухоль как рукой снимет. В этом обрезе и парь. — Дед пододвинул к Прохорову обрезанную бочку и вышел.

В котле зашумела вода, стало жарко. Юра никогда не испытывал такого удовольствия в бане, как сейчас. Бондаренко и Прохоров поочередно, с наслаждением, стегали друг друга веником. Угостили и Юру. От жары стало трудно дышать. Юра сполз на две ступеньки ниже и чаще умывался холодной водой.

Прогревшись, Прохоров парил ногу горчицей.

Когда оделись, вошел дед, стал рассказывать:

— У меня тоже два сына воюют. Один срочную служил, тут, под Брестом, а другого на второй день войны вызвали в военкомат… Записку прислал, что их погрузили в эшелон, но куда повезут, не знает… Сам я на фронт идти не могу: стар и глаза не те. В гражданскую-то я лихо беляков рубал. Пришлось силенками потягаться и с генералами, адмиралами и всякими там атаманами.

Дед достал бутылку вина, огурцов с хлебом, кружки. Налил сначала Бондаренко, потом Прохорову, потом себе. Юра сидел в стороне, не спеша ел огурец с теплым пшеничным хлебом, слушал:

— Вам в город нельзя. От него круто на север берите, держитесь лесом. Обойдете город, опять на восток выворачивайте.

В дверь требовательно застучали. Все настороженно переглянулись.

— Кого черт несет? — выругался дед. — Кто там?

— Да я, кто же еще. Еду принесла. Открой, мокну ведь!

Все облегченно вздохнули. Дед откинул крючок. Бабка сунула ему узелок с провизией, протянула старенький чайник.

— Спать на сеновал отведешь, одеяла я отнесла туда.

Когда поели и напились горячего чая, дед отвел всех на сеновал и, запирая шаткую деревянную дверь, предупредил:

— Если что — отопру. А сейчас спите, я посторожу. Из окна видно, кто с большака в село сворачивает. Только никто в такую погоду сюда нос не сунет. Дорогу-то вон как развезло, не скоро просохнет. Ну, бывайте, — сказал и ушел.

Проснулись к вечеру. Дождя не было, солнца тоже. Небо серое, хмурое. Дул сырой, холодный ветер. Около сеновала возился с лопатой дед. Услышал их голоса, воткнул лопату в землю и вошел в сарай.

— Ну что, горемыки, выспались? И мастаки же вы храпеть.

— Выспались, отец, спасибо тебе.

— Плохую я вам весть принес. Васька Терентьев в село вернулся. Кулацкая порода. Отца в тридцатом посадили, а он скрыться успел. Теперь объявился. В фашистскую форму обмундирился. Думает, ему все позволено. Ошибается, гадюка, найдутся люди — вырвут жало… Нога-то как, лучше?

— Вроде лучше. Боль еще чувствую, но уже не то, что было.

— Я тебе палочку изготовил. Походишь с ней пока.

— Спасибо!

Прохоров встал, потоптался на месте, пробуя ногу.

— Порядок. Потихонечку ходить можно… А что, дед, где сейчас предатель?

— Вон его хата, против моей стоит. Матрену с тремя детьми выгнал. У нас теперь они. Пообещал всем за отца припомнить.

Прохоров посмотрел на Бондаренко. Старшина понял его взгляд, отрицательно покачал головой:

— Нельзя, Никола. Ухлопаем его, а фашисты всех уничтожат.

Дед понял, о чем разговор, но промолчал. Протянул узелок.

— Вот, бабка на дорогу собрала. — Он опустил голову. — В дом нельзя. Извиняйте. У этого кобеля нюх собачий.

— Да не волнуйся, отец, — сказал Бондаренко. — Мы понимаем. Спасибо за хлеб-соль, сейчас уйдем.

— Сейчас нельзя, — возразил дед. — Стемнеет, тогда и тронетесь. А пока перекусите картошечки, огурчиков, сальца вот.

Он глянул на Юру добрыми глазами, добавил:

— Молочка, парень, нэма. Матрене отдали детей кормить.

И, обращаясь ко всем, развернул принесенный ранее узел.

— Одежа тут ваша. Бабка заштопала, погладила…

Переодевшись и подкрепившись едой, все снова залезли на сеновал и с удовольствием растянулись на сене. Юра тут же уснул. Проснулся, когда Бондаренко тронул его за плечо:

— Вставай, сынок, пора. Стемнело уже.

Юре никак не хотелось вставать. Хотелось еще поспать, полежать в тепле, но только не выходить на этот холодный ветер, в эту грязь, тащиться в темноте неизвестно куда.

— Вы уж меня не того, сами понимаете! А до леса провожу и по какой дорожке, путь укажу.

Вышли на улицу. Было ветрено, сыро, темно. Юра поежился от холода и зевнул. Тянуло в тепло, ко сну. Бондаренко понимал его состояние, обнял за плечи и сказал:

— Крепись, пионер. Главное, мы на свободе!

— Я не пионер, — поправил Юра. — Меня еще не приняли.

Бондаренко сказал уверенно, торжественно:

— Как не пионер? Пионер! Считай, что мы тебя приняли. Верно, Никола?

— Конечно, — подтвердил Прохоров.

А Бондаренко продолжал:

— Как считаешь, отец, после всего, что было, заслужил он пионерское звание или нет?

— Заслужил, — одобрил дед. — Такое выдержал, что с чистой душой может галстук носить. Жаль, под рукой ног.

— Есть! — воскликнул Юра. — Вот он!

Дед не поверил и, удивленный, разглядывал в полумраке красный шелк галстука.

На душе у Юры пели соловьи. Он испытывал настоящее счастье. Пусть это не пионерская линейка, где принимают в пионеры, но дядя Ваня коммунист, ему можно верить. Он был готов перенести новые испытания, преодолеть новые трудности. Он должен быть настоящим пионером, он будет им! Не знал счастливый мальчик, что судьба уготовила ему новые беды, что впереди у него не будет волнующего радостью детства.

В скитаниях и тревогах миновал июль. Группа Ивана Бондаренко медленно продвигалась к линии фронта. Питались случайно, раздобыв какую ни на есть еду.

Чаще всего в селение посылали Юру. Для него это стало обычным делом. Нередко на деревенских улицах он встречал фашистских солдат. Но страха перед ними не испытывал. Страх остался позади: на дороге, где погибли мать и сестра, в лесу, когда бродил в отчаянном одиночестве, у железнодорожной насыпи, в концлагере. Зато, увидев во дворе или проулке русского человека, подходил к нему с волнением.

Больше всего встречались женщины. И ни одна не оттолкнула мальчика, не отвернулась от него. Юру сажали к столу, старались накормить чем могли. Но он, подавляя в себе голод, отворачивался от еды и тихо говорил свое:

— Извините, меня ребята в лесу ждут, они тоже есть хотят.

Многие, конечно, догадывались, какие «ребята» дожидались в лесу, и понимали, почему он отказывался от гостеприимства. Его слова вызывали уважение, и не было случая, чтобы он возвращался с пустыми руками. Хотя все, к кому он обращался, знали, что за эту помощь им грозила смерть. И все же рисковали! Рисковали ради советских людей, ради общего дела, ради победы. И Юра уносил с собой картошку, хлеб, соль, яйца, кусочки сала.

Голодные, усталые, но уверенные, что доберутся до позиций Красной Армии и с нею вернутся назад, освобождая свою землю, три советских человека настойчиво продвигались вперед.

В середине августа вышли к реке Сож, неподалеку от города Речица Гомельской области. Спрятались в мелком кустарнике, стали наблюдать. У реки — роща. Чуть правее реки виднелась деревня. Там хозяйничали фашисты. За околицей, в ложбине, стояли танки. Вдоль леса тягачи растаскивали пушки, а метрах в пятидесяти от них немцы рыли окопы.

— Неужели добрались до линии фронта? — скорее удивился, чем обрадовался Бондаренко.

— Верно, добрались, — подтвердил Прохоров.

Все трое смотрели, как немецкая орудийная прислуга копошилась вокруг длинноствольных пушек, приводя их в боевую готовность. Слева и справа слышалась канонада тяжелой артиллерии, доносились пулеметные и автоматные очереди.

— Хлопцы, за рекой наши! Добрались-таки, черт возьми!

Все трое обнялись, прижались крепко друг к другу, ощущая в себе эту неожиданную и долгожданную радость.

— Неужто у своих? — ликовал Прохоров. — Ведь всего и осталось — перемахнуть речку и… привет фашистам! Приведем себя в порядок, и сами на них навалимся…

А Бондаренко всматривался туда, где стояли танки, пушки, тянулись окопы, и что-то прикидывал в уме.

Прохоров проследил за его взглядом и вздохнул:

— Жаль, бумаги нет, зарисовать бы все. Ну-ка, Юра, у тебя глаз острее — посчитай, сколько здесь танков и пушек спрятано?

Юра посчитал. Получилось тридцать два танка и двенадцать орудий… Тягачи, расставив пушки, скрылись в лесу. Но вскоре появились, таща за собой деревья. Продвигались ложбиной так, чтобы с другого берега их не было видно. Около реки деревья отцеплялись, и тягачи вновь исчезали в лесу.

— Переправу для техники готовят, — предположил Бондаренко. — Эх, наши не знают. Их бы с воздуха накрыть или из орудий по ним ахнуть. Ни один бы танк не ударил — и пушкам каюк.

— Не знают? А мы на что?! Эту позицию запомнить надо и у наших потом на карте указать.

— Я умею рисовать. — Юра вопросительно посмотрел на старшину.

— Умеешь? — просиял Бондаренко. — Молодец, сынок! Бумагу я тебе сейчас раздобуду. Огрызок карандаша у меня есть.

Он подполз к молодой березке, срезал ровный пласт белой коры и вернулся назад. Внутренняя поверхность была гладкая, чистая.

— Здесь и рисуй. Начинай от реки. От нее самый верный ориентир будет. Располагай все, как видишь. Ну, приступай, а мы с Николаем разведаем, не прячут ли фашисты еще где боевую технику.

Часа два разведчики ко всему присматривались, прислушивались, уточняли расположение войск противника.

У Юры на коре появилась четкая схема немецкой обороны. Прохоров радовался:

— А неплохо, Юрик, у тебя получается. Не с пустыми руками к своим заявимся. Изобразил, как на фото, все понятно!

Когда Юра закончил, старшина взял эту необычную карту, сличил с местностью, сделал несколько пометок и сказал довольный:

— Такую карту и самому товарищу Сталину не стыдно показать, только бы не намочить ее при переправе.

Прохоров посмотрел на Юру:

— Привяжем Юре под рубашку, а его перевезем через реку.

— Точно! Снимай, Юра, рубашку; примерим военно-художественное донесение.

Юра снял рубашку, бросил на траву, сверху бережно положил красный галстук. Подсохшая кора своим полуовалом впору пришлась к худенькому телу мальчика. Бондаренко оторвал от нижней рубашки длинную полоску и ею прикрутил березовую карту.

— Готово! — произнес он. — Теперь вперед, к нашим! Двигаемся низиной, чтоб фашисты не заметили. Может, коряга какая попадется, на нее военного художника посадим.

Пригнувшись, чтоб их не заметили немцы, разведчики низиной приближались к реке. Но, как ни осторожничали, как ни прятались, немцы заметили их. Сбоку ударил пулемет, застрочили автоматы. Над головой засвистели пули.

— Ложись! — Бондаренко резко толкнул Юру на землю. Прохоров упал в нескольких шагах от них. Пули свистели, вонзались в землю. Прохоров схватился за грудь, вскочил, затем странно и медленно стал оседать. Опустился на колено и рухнул всем телом.

Бондаренко в два прыжка подскочил к нему.

— Николай! Что с тобой?!

Прохоров отнял руку от груди и показал: рука была в крови. Бондаренко все понял.

— На берегу я заметил… челн. Для Юры приго… дится, — дальше Прохоров не мог говорить, совсем слабея, закрыл глаза.

Стрельба продолжалась. Оставаться здесь было опасно.

— Юра, в кустарник, живо!

Немцы усилили огонь. Юра успел проскочить опасное место и скрылся в кустах. С того берега ударили советские минометы. Не желая себя окончательно обнаружить, фашисты прекратили стрельбу. Минометы тоже замолчали.

Бондаренко взвалил на себя отяжелевшее тело друга, пополз вслед за Юрой к кустам…

— Нет, Юра, с нами нашего Николая, скончался.

— Как? — не поверил Юра. — Он же только ранен.

— Был ранен, а теперь… Эх, Никола, Никола, до линии фронта добрались, до своих рукой подать — и вот на тебе!

Прохоров, вытянувшись во весь богатырский рост, спокойно лежал с закрытыми глазами, с побелевшим, застывшим лицом. Юра прижался к старшине.

— Крепись, дружок!

Живые долго сидели возле мертвого. Смотрели на него.

— Вот что, Юра, похороним нашего боевого товарища как положено. Видишь ровик?

— Вижу, — глухо ответил Юра. — Только… просто так положим и землей засыплем, да?

— Другого выбора у нас нет.

— А потом? Когда скажем родным дяди Коли, его возьмут отсюда?

— Обязательно. Лишь бы война кончилась. Давай свой галстук, накроем Николая как боевым знаменем и похороним с воинской почестью.

Юра протянул галстук. Старшина разложил на груди погибшего красный шелк, расправил концы, прижал ветками, чтоб ветром не сдуло.

Когда стемнело, они подтащили Прохорова к небольшому рву, отрытому, вероятно, нашими бойцами для укрытия, аккуратно уложили в него тело. Прощаясь, Бондаренко нагнулся к другу:

— Ты уж, Никола, прости нас. Такая вокруг обстановка, сам понимаешь…

Засыпали руками. Земля была рыхлая, поддавалась легко. Несколько минут постояли перед могилой.

— Прощай, наш боевой товарищ! Мы никогда не забудем тебя. Клянусь, Никола, мы отомстим за твою смерть! Пусть земля русская будет тебе вечным пухом. — Дальше говорить Бондаренко не мог, отвернулся в сторону, смахнул слезу.

Юра нагнулся к могиле:

— Прощайте, дядя Коля. Я не забуду вас. И мы отомстим за вас и за всех-всех. Честное пионерское!

Когда совсем стемнело, они осторожно спустились к реке. Звездное небо было ясное, спокойное. Кое-где верещали сверчки.

Бондаренко вошел в реку, запустил в воду широкую ладонь.

— Теплая. Искупаться бы, да не время. Ты посиди здесь, а я вдоль берега поищу.

Минут через пятнадцать Юра услышал тихие всплески. Присмотрелся к реке: в его сторону двигалось что-то длинное и темное. Челн, догадался Юра.

— Дядя Ваня, я здесь!

Бондаренко развернул челн, приблизил к берегу. Юра сел в него, вцепился в бугристые бока, пригнулся.

— Еще ниже можешь?

— Могу.

— Порядок, — одобрил Бондаренко и протянул сверток. — Возьми партбилет. Сунь за пазуху. И схему береги от воды. А главное — держи равновесие. Ну, поехали!

Челн качнулся, и Юра почувствовал, как медленно поплыли поперек реки. Шершавая древесина карябала щеку. Но Юра не обращал на это внимания. Он смотрел на воду. В мелкой волне забавно колыхались отражения звезд и луны.

Бондаренко одной рукой придерживал скользкую корму, другой сильно загребал воду. Разбухший челн был тяжелым, и усилий одной руки было явно недостаточно.

Наконец толкнулись в противоположный песчаный берег.

— Приехали. Подъем, капитан! — Бондаренко вышел из воды. Следом за ним Юра.

Оба сделали несколько шагов, как вдруг из ближних кустов раздалось негромкое, но требовательное:

— Руки вверх!

Щелкнул затвор.

Юра и Бондаренко обернулись на голос и тут же зажмурились. Яркий луч фонарика ударил в лицо.

— Что молчите? Кто же вы?

— Свои.

— Свои, говоришь, а где документы?

— Какие документы? — переспросил старшина.

Юра впервые услышал в его голосе растерянность.

— Дядя Ваня, у нас же есть документы. Партбилет и березовая кора с танками и пушками.

— Погоди, сынок. Слушайте, товарищ, я не вижу вашего звания, но очень прошу срочно доставить нас к командиру.

— Может, самолет вызвать и прямо в Москву, а?

— Дело, о котором я должен доложить, серьезное. Нельзя упускать момент.

— Да не сердись ты, старшина. Мы за вами давно наблюдаем. И фашистов на прицеле держали, к вам не подпускали. А где третий? Вас же трое было.

— Там остался. Навсегда!

— Понятно… Вы подождите здесь, а я майору доложу. Соболев!

— Слушаю, товарищ лейтенант.

— Уведи гостей, чтоб не видно было.

От кустов отделилась высокая фигура Соболева.

— Пошли!

— Ну вот и добрались мы до своих. — Бондаренко потрепал Юру за жесткий вихор. — Доволен?

— Еще бы! — обнял он старшину.

…Соболев привел их на небольшую полянку. Здесь кружочком сидели несколько бойцов и тихо переговаривались.

— Теперь, Юра, снимай рубашку, я отбинтую нашу картинку. И партбилет верни, не намочил его?

— Нет, не должно.

Юра вернул партбилет и снял рубашку. Бондаренко никак не мог развязать узлы.

— Братцы, ножичек есть у кого? Свой был, да на той стороне остался. Здесь такое дело прикручено, а узлы затянулись, развязать не могу.

Один из бойцов протянул нож и спросил:

— Что же такое у пацана привязано, если не секрет?

— Ты бы лучше вместо вопросов пожевать дал. Два дня во рту маковой росинки не было. Я-то, ладно, потерплю, а вот парнишка совсем ослаб.

— Извини, друг, я сейчас.

Бондаренко срезал узлы, отбинтовал березовую кору:

— А ну, хлопцы, посвети, у кого огонек имеется.

Высокий усатый боец чиркнул спичкой, загораживая ее свет:

— На, держи, да чтоб на той стороне не заметили, а то сразу шарахнут. Там тоже не спят, на нас поглядывают.

Бондаренко взял горевшую спичку, прикрыл широкими согнутыми ладонями, стал внимательно рассматривать чертеж. Все было в порядке. Вода коры не коснулась.

— Ну чего там интересного нашел, старшина?

— Хочешь посмотреть? На, но только осторожно, за углы держи, чтоб не смазать.

Над корой нагнулись несколько человек.

— Слушай, старшина, и это все против нас расположено?

— А где же еще! Вот Юра и зарисовал все.

— Молодец парнишка, понятно обстановочку срисовал. Да вы переоденьтесь. Ребята, у кого есть из одежды что, давай сюда.

Кто-то полез в вещмешок, кто-то сходил куда-то, и у ног Юры и Бондаренко появились гимнастерки, брюки, нижнее белье.

Они переоделись. Хоть и лето, и вода в реке теплая, а все-таки плохо ночью быть в мокрой одежде. К ним подошел еще один боец, от него резко пахло луком, борщом.

— Ну кто здесь с той стороны?

— Сюда, Серега, неси. Вот они.

Старшина аппетитно жевал говядину, шумно запивал чаем и рассказывал о скитаниях своей группы: коротко, без прикрас.

Юра ел молча и устало прислушивался, что говорил Бондаренко, словно тот рассказывал о ком-то другом, очень близком и знакомом. Неудержимо клонило ко сну. Юра привалился к широкой спине старшины, почувствовал тепло и задремал. Под впечатлением воспоминаний старшины приснилось ему ржаное поле, бой у железнодорожной насыпи, концлагерь, побег, смерть Николая.

Проснулся, потому что его настойчиво тормошили за плечи.

— Сынок, а сынок, очнись. Не стони. Лейтенант вернулся, к командиру вызывают.

Юра встал и тут же присел от нестерпимой боли.

— Что с тобой? — испугался Бондаренко.

— Нога. Не могу больше идти.

— А ну, покажи!

Юра снял ботинок и вытянул ногу. Бондаренко наклонился, лейтенант включил фонарик, и оба ахнули. По всей ступне расползся огромный сине-желтый нарыв.

— Тю! — поразился Бондаренко. — Как же ты терпел?

Увидев распухшую ногу, все удивлялись и советовали немедленно отправить Юру в госпиталь.

Мальчика подняли на руки, закутали в жесткую шинель и куда-то понесли. По дороге совали кусочки сахара, говорили добрые, ласковые слова.

На заботливых руках Юра снова заснул. Даже боль не в состоянии была пересилить великую силу сна.

Юре было все равно, куда его несли и зачем. Он был у своих, на душе было легко-легко, и хотелось только одного: спать, спать, спать.

Когда Юра проснулся и открыл глаза, то сразу зажмурился от яркого солнца и больничной белизны. В палате стояла тишина. На потолке и стенах — солнечные зайчики. Где он? Куда попал? Юра вспомнил вчерашний вечер и все понял.

В правой ноге ощутил нудную, тупую боль и, чувствуя сдавленность, догадался, что нога перевязана.

Юра повернулся, увидел стол, на котором, как чудо, стоял стакан молока, накрытый краюхой белого хлеба. В распахнутые окна врывался, теплый ветерок, шевелил тюлевые занавески, обдавал запахом полевых цветов. Вроде и не было войны, горя, трудностей, оставшихся позади, в тылу врага. Все это показалось Юре ужасным, прошедшим сном. Да-да, сном!

У окна сидела женщина. В белом халате и белой косынке, Она что-то быстро писала на тумбочке. Она так была похожа на его мать, что сердце невольно сильно забилось. Юра не сомневался, что это, конечно, она, мама. Кто же еще, как не она, придет к нему?! Счастливый, Юра вскочил с кровати.

— Ма-а-ма!

Женщина моментально повернулась.

— Проснулся, сынок?

Юра увидел ее доброе, ласковое лицо, совсем как у мамы, но это была не она… И Юра понял, что своей мамы он никогда-никогда не увидит. Уткнувшись в подушку, он заплакал. Безудержно, навзрыд.

Медсестра Анна Федоровна подошла к Юре, присела рядом. Стала успокаивать его. Она все знала. Ей обо всем рассказал старшина Бондаренко. Он просил по-матерински поухаживать за мальчиком. Но ее и просить не надо было. Какое женское сердце останется равнодушным, узнав о горе ребенка?.. И с вечера, после операции, она всю ночь, не смыкая глаз, просидела у кровати Юры. Слышала, как он настойчиво звал мать, жалел какого-то дядю Колю, грозил фашистам, метался, разыскивая красный галстук.

Немного успокоившись, Юра немигающим взглядом уставился в далекое голубое небо. Перед глазами, в который раз, представилась страшная картина всего, что он видел, испытал, перенес. Юра закрыл глаза — что же будет? Что делать, как быть? А если и отец погиб?..

Ласковые женские руки легонько коснулись его головы. Нет-нет, только не это. Юра отдернул голову и накрылся простыней.

— Что с тобой, сынок?

Юра промолчал. Анна Федоровна продолжала говорить тихо, с материнской заботой:

— Одежонку твою, родной, я заменила. Хотела подлатать, да на ней живого места не осталось. Смотри, вот брючки, рубашечка, давай примерим?

Она надеялась, что Юра ответит, заговорит. Когда человек говорит, ему легче помочь. Но Юра молчал…

Прошло два дня. Нога заживала. Юра с Анной Федоровной подружились. Он уже знал, что ее муж погиб в первые дни войны, а сын воюет где-то на Севере и что от него второй месяц нет весточки.

Анна Федоровна по-матерински заботилась о Юре, но ему это не нравилось. Ему не хотелось, чтобы кто-то заменял родную маму. Анна Федоровна понимала Юру и вела себя ненавязчиво. Постепенно сердце мальчика оттаивало и тянулось к этой доброй женщине.

Через несколько дней появился Иван Бондаренко. Он словно ворвался в палату. Неузнаваемо бодрый, чисто выбритый, в новенькой форме. Его трудно было сравнить с тем Бондаренко, с которым Юра скитался, был в плену, выходил из окружения. Глаза сияли радостью.

Увидев его, Юра обрадовался и вскочил с кровати.

— Дядя Ваня, наконец-то!

Они обнялись, как отец с сыном после долгой разлуки. Анна Федоровна отвернулась, украдкой смахнула слезу.

— Ну, что, я пришел прощаться.

— Как? Насовсем?!

— Да нет. Назначение получил в часть, сейчас двигаем на передовую.

Бондаренко положил на край стола несколько кусочков сахара и присел на стул.

— Ты, Юра, поправляйся быстрее и к моим поезжай. Они тебя как родного встретят. Я им письмо отправил, все описал про нас, так что ты не стесняйся! Начальник госпиталя обещал мне отправить тебя с попутной машиной. — Бондаренко повернулся к Анне Федоровне: — А вам, сестричка, большое спасибо за него. Здоровья вам побольше и чтоб сын вернулся целым-невредимым.

За окном засигналила машина. Бондаренко резко выпрямился.

— Ну вот, сынок, пора, зовут уже. — Голос старшины дрогнул, он крепко прижал к себе Юру, уткнулся лицом в его жесткие выгоревшие вихры. — Извини, ждут. Пиши, как доберешься до нашей хаты. Привет моим. После войны мы с тобой во как наговоримся! — Расцеловал Юру, быстрым решительным шагом направился к выходу, остановился в дверях, оглянулся. — Будь здоров! — и закрыл за собой дверь.

Юра бросился к окну. У низкого штакетника стоял новенький ЗИС-5. В кузове ровными рядами сидели бойцы, тоже в новенькой форме, в поблескивающих на солнце касках.

Из подъезда выбежал Бондаренко, обернулся на окно, увидел Юру, махнул рукой и прыгнул на подножку кабины… Грузовик вырулил на дорогу и, поднимая пыль, покатил, набирая скорость, в сторону орудийных раскатов — туда, где шли жестокие бои. Вскоре он скрылся за поворотом. Юра стоял у окна и смотрел на опустевшую дорогу.

— До свидания, дядя Ваня!

Почему так сжалось у него сердце? Неужели предчувствовало, что не увидеть больше дорогого старшину?!

Подошла Анна Федоровна, положила на плечи маленькие добрые руки.

— Ну чего нос повесил? Вернется твой дядя Ваня. Видал, сколько силы в нем, разве одолеть такого фашисту? Иди в сад, погуляй малость, а там и завтрак поспеет. На больную ногу не наступай, береги ее. Ну-ка, примерь костылик, самый маленький подобрала.

Послышался гул моторов. Анна Федоровна выглянула в окно и всплеснула руками:

— Батюшки! Опять раненых везут.

И заспешила навстречу раненым.

Раненых поступило много. Из своей палаты Юра перешел в маленькую комнатку Анны Федоровны, бывший кабинет завуча.

Анна Федоровна день и ночь дежурила около раненых. Юра даже удивлялся: когда же она спит? Он стоял у книжного шкафа и перебирал запылившиеся книги. Юра взял «Историю древнего, мира» и с интересом рассматривал картинки.

Он так увлекся, что не слышал, как вошла санитарка Катя. Ее родители погибли при первой бомбежке, а она попала в госпиталь, выздоровела, да так и осталась здесь помогать. Катя очень картавила, это смешило его. Девочка обижалась, краснела, старалась подыскивать слова, в которых дефект речи был незаметен. Вот и сейчас она произнесла всего три слова:

— Иди, начальник зовет, — и ушла.

Начальник госпиталя майор Ишин, хирург по профессии, разговаривал с кем-то по телефону. Требовал срочно прислать медикаменты. Ему, вероятно, возражали. Тогда Ишин попросил пригласить к телефону полковника Лазаренко…

Увидев Юру, Ишин подмигнул ему, кивнул на стул.

— Ну, фронтовик, как нога? Не хромаешь?

— Немножко.

— Немножко можно. Анна Федоровна, разбинтуйте рану.

Рана заживала и уже подсыхала. Опасений, что она загноится, не было. Ишин остался доволен осмотром.

— Чисто я тебя, парень, выскоблил. Через день-другой плясать сможешь. Не бинтуйте больше, природа без бинтов долечит… Алло?! Товарищ полковник? Нет его? Ищите и доложите ему, что у меня медикаменты на исходе, а я доложу командиру дивизии.

Ишин положил трубку.

— Я вас вот зачем позвал. Ефрейтор Андреев поедет сейчас за медикаментами. Твой старшина, Юра, заходил ко мне, просил к нему на родину тебя отправить. Так что собирайся в дорогу. А вас, Анна Федоровна, прошу взять у Бутурлина трехсуточный паек. Андреев до железной дороги Юру довезет и на черниговский поезд посадит. Там до Щорса недалеко. Желаю успеха, фронтовик, и не хромай!

Ишин крепко пожал Юре руку и занялся своими делами. Юра и Анна Федоровна вышли из кабинета растерянные…

Провожали Юру Анна Федоровна и Катя. У машины остановились. Прощаясь, Юра заметил у Кати слезы, и ему стало жалко ее — и что она картавит, и что он так нехорошо над этим смеялся. Когда Юра попросил у нее прощения, Катя удивилась. Неожиданно наклонилась к нему, поцеловала в щеку и убежала, вытирая платочком глаза. Тем временем Анна Федоровна заботливо наказывала шоферу, как надо ехать, когда и чем покормить Юру.

…Старенькая полуторка тарахтела, дребезжала, но ходко катила по проселочной дороге. Андреев оказался разговорчивым. Ловко расспросил Юру, почему он попал в госпиталь и кем доводится ему старшина Бондаренко.

Юра обо всем рассказал. Андреев косился, хмыкал, явно не всему верил.

Дорога была изрыта воронками от бомб. Приходилось сбавлять скорость и объезжать ямы. Выруливая машину на ровную дорогу, Андреев ни с того, ни с сего вдруг спросил:

— Про Кольский полуостров слышал?

— Нет.

— И про Мурманск, значит, не знаешь?

— Про Мурманск нам в школе рассказывали. Там залив зимой не замерзает и тюлени на льдинах плавают, правда?

— Правда! В таком случае считай, что мы с тобой земляки, договорились?

— Ага.

В разговоре километры летели быстро. Они говорили весело, непринужденно, будто забыв о войне.

Внезапно машину тряхнуло и повело в сторону. Андреев нажал на тормоза. Юра едва не ударился в лобовое стекло.

— А, черт, прозевали выбоину! — в сердцах выругался Андреев. — Неужели передний скат не выдержал?

Он вылез из кабины. Следом за ним спрыгнул на дорогу и Юра. Андреев присел у переднего ската и с огорчением слушал, как со свистом выходил воздух.

— Придется одно заднее колесо на передок перебросить. Запаску не успел сделать, за лекарствами торопили. Ее в двух местах на передовой пробило. Тащи, земляк, инструмент из-под сиденья. Менять будем.

Юра достал ключи.

— А домкрат где? Мать честная! Я ж его Сидоренко дал, а он на передовую укатил. Будем ждать проходящую, другого выбора нет.

Андреев не спеша начал сворачивать цигарку.

— А проходящая скоро будет? — спросил Юра.

— Да как тебе сказать, — Андреев затянулся дымом. — Смотри влево и вправо, завидишь над дорогой пыль, вот тебе и проходящая, сообразил?

Юра кивнул головой и стал внимательно смотреть в обе стороны. Минут через десять увидел приближающиеся клубы пыли:

— Смотрите, смотрите, проходящая, и не одна!

Андреев глянул на дорогу, жадно курнул несколько раз и, далеко отбрасывая окурок, приподнялся с земли.

— Везучий ты, Юра, я покурить толком не успел, а ты уже увидел. Никак тягачи пушки тянут.

Звук мощных моторов нарастал. Уже хорошо были видны зачехленные орудия, в кузовах сидели артиллеристы. Андреев поднял руку. Передний тягач остановился, за ними остальные. В окно кабины выглянул кудрявый, усыпанный веснушками сержант:

— Что, браток, мотор заклинило? Извини, запасных не возим.

— Мне бы, товарищ сержант, домкратик минут на пять. Заднее колесо на передок перебросить. Я мигом, дело привычное.

— Не могу, друг, задерживаться. К эшелону опаздываем.

— А вы эшелоном в какую сторону? Может, нам по пути?

— Не о том спрашиваешь. В такое время родной маме не все говорят, понял? Ну, будь здоров!

— Я ж не ради любопытства. Ради мальца. Может, по пути, взяли бы.

Андреев не видел, как сбоку подошел капитан.

— Понимаете, парнишка недавно через линию фронта перешел, мать потерял. Так ему к родне добраться надо.

— И далеко ему? — спросил капитан.

Андреев оглянулся на голос, увидел офицера, вытянулся и, отдавая честь, ответил с готовностью:

— В Щорс, товарищ капитан. От Чернигова совсем рядом.

Капитан внимательно посмотрел на Юру, решая, правду ли говорит ефрейтор, или так, чтобы только взяли. Юра выдержал взгляд и повернулся к Андрееву:

— Не надо просить. Других подождем. Все равно кто-нибудь поможет домкратом.

— Ну, вот что, мальчик с пальчик… Полезай в кузов, живо!

Не зная, как ему поступить, Юра глянул на Андреева. Тот кивнул головой и заторопился передать пакет с продуктами. Артиллеристы сдвинулись, освободили Юре место.

— А вы все-таки куда, товарищ капитан?

— За кудыкины горы. Слыхал про такие места? Нет? Тогда не задавай лишних вопросов. По пути нам, ясно? Потому и берем. Остальное — военная тайна, понял? — Усаживаясь рядом с водителем, посоветовал: — Следом вторая колонна идет. Там аварийка имеется. Обратишься к лейтенанту Перевалову, скажешь, что капитан Васильев приказал помочь. Будь здоров!

Взревели моторы. Колонна двинулась дальше. Встречный ветер взъерошил мальчишеский чуб. Юра долго оглядывался и смотрел на одинокую фигуру Андреева, оставшегося на дороге.

В середине августа Юра с попутным воинским эшелоном прибыл в город Щорс.

Дом и улицу разыскал сразу.

Когда подходил к небольшому белому домику с зеленым палисадником, заволновался — как его примут и примут ли вообще.

На крылечке сидела худенькая девочка лет двенадцати. Она теребила тонкими пальцами короткие косички и о чем-то сосредоточенно думала. Глаза были грустные, заплаканные.

Наверное, Оля, дочь дяди Вани, решил Юра. И потянул на себя калитку. Скрипнули петли. Девочка от неожиданности вздрогнула, увидела незнакомого мальчика, вскочила и вдруг громко закричала в открытое окно:

— Мама, бабуля! Юра приехал! — и побежала навстречу.

Юра в нерешительности остановился. Оля подбежала, схватила его за руку и потащила за собой во двор. Юра едва успевал за ней.

На крыльцо выбежала высокая молодая женщина с тугими черными косами. Она приветливо улыбалась. Следом за ней на крыльце появилась полная, небольшого роста пожилая женщина, очень похожая на Ивана Бондаренко.

Оля, как и взрослые, радовалась приезду Юры. Повернувшись к матери и бабушке, она торопливо говорила:

— Это же Юра, Юра приехал, ты же ведь Юра, правда?

— Правда, — несмело подтвердил он и, окончательно смутившись, тихо добавил: — Я от дяди Вани приехал. Он привет всем передавал.

Женщины бросились к нему. Они обнимали, целовали, перебивая друг друга, расспрашивали про Ивана. Оля стояла в стороне и во все глаза смотрела на Юру.

Вдруг женщины спохватились, разом охнули и торопливо повели Юру в дом. Усадили за стол и стали угощать отварным мясом, яйцами, холодным молоком.

Юра проголодался, но ел несмело, медленно разжевывая еду. Женщины молча смотрели на него. А когда он поел и выпил кружку молока, его снова спрашивали про Ивана. Как он там себя чувствует, не ранен ли, когда приедет домой?

Вечернее солнце опускалось уже за крыши, когда с работы вернулся старший Бондаренко. Михалыч, как называла его Олина бабушка, вошел во двор, щелкнул запором калитки. Юра с Олей сидели на крыльце и разговаривали. Вернее, говорил один Юра. Он повторял рассказ о ее отце.

Когда дед ближе подошел к ним, Оля дернула Юру за рукав:

— Гляди, дедушка наш пришел… Дедуль, а это Юра приехал.

Юра встал навстречу. Михалыч тихим, спокойным голосом, словно удивляясь, произнес:

— Так вот ты какой, Юра Подтыкайлов? — и как взрослому протянул ему руку. — С прибытием тебя. Устал небось?

— Нет-нет, что вы! Я с бойцами ехал, всю ночь и все утро спал.

— Дедуль, ты не спрашивай Юру про папу, хорошо? Я тебе сама все-все расскажу, ладно? А то бабушка с мамой просто замучили его.

— Там видно будет, — уклончиво ответил дед и направился в дом. В дверях он обернулся, сказал просто, доброжелательно: — Я, Юра, быстренько умоюсь с дороги, и мы потолкуем с тобой…

Дед прикрыл за собой дверь.

— Юра, пойдем погуляем? Я тебе город покажу, нашу школу. А то у меня настроение такое… Не очень, понимаешь?

Юра прислушался, как дед громыхал в сенях рукомойником, и отказался:

— Нехорошо получится, — сказал он тихо, но твердо. — Ему про дядю Ваню узнать хочется, а я уйду. Нечестно будет, обидится.

— Вообще-то ты прав, — вздохнув, согласилась Оля. — А потом сходим, ладно?

— Потом можно.

Некоторое время они сидели молча. Вскоре Оля не выдержала молчания:

— Ты книги любишь читать?

— Люблю. Особенно сказки.

— Я тоже сказки люблю. С ними хорошо мечтается.

Она снова печально опустила глаза. Юра чувствовал, что ее все время что-то тревожит, волнует.

— Что с тобой?

— Ничего.

— А почему до меня плакала? Обидел кто-нибудь, да?

Оля нахмурилась, опустила голову… Вдруг повсюду завыли тревожные гудки. Оля вскочила.

— Воздушная тревога!

Подбежала к окну!

— Мам, идем!

Повернулась к Юре:

— Мы у соседей в подвале прячемся, когда фашисты бомбят. А дедушка в своем погребе. Идем с нами, места хватит.

Юра не знал, что ответить, но почему-то решил, как дед скажет, так он и сделает.

Послышалась частая стрельба зениток и сразу приближающийся гул самолетов. Из дома торопливо вышла Катерина. Взяла за руку Олю, позвала с собой Юру. Но появившийся следом дед сказал:

— Ты, Катерина, иди с внучкой, а мы с Юрой в своем погребке пересидим, о жизни потолкуем. Так что идите, идите.

По шаткой крутой лесенке, вслед за Михалычем Юра спустился в погреб. Пахло сыростью. Дед засветил свечку, и Юра увидел маленький столик, прижатый к стене, рядом стояла коротенькая дубовая скамеечка, едва вместившаяся сюда.

Вдвоем уселись на скамеечку.

— А почему бабушка не идет? — спросил Юра.

— Она не спускается. Сколько раз объяснял ей, что пуля — дура, шлепнет — и поминай как звали! Она и слушать не хочет. Меня гонит, а сама не идет! Да и трудно ей спускаться, на сердце жалуется… Ну, Юра, расскажи про сына, время у нас теперь имеется, говори по порядку, не спеши.

Дед закурил, привалился боком к столу, уставился в одну точку и, слушая, медленно и глубоко затягивался дымом…

Где-то совсем рядом вздрогнула, загудела земля. Взрывы бомб, стрельба зениток, надрывный самолетный гул — все смешалось воедино.

Некоторое время Михалыч и Юра сидели молча, вслушиваясь и стараясь представить, что же творится наверху. А когда звуки боя стали удаляться, дед не спеша загасил цигарку, сказал веско:

— Видать, немец и у нас скоро объявится. Жмет, проклятый, со всех сторон, — помолчал с минуту и добавил с горечью: — По восемнадцатому году хорошо его помню. Кровавые следы оставил. А этот похлеще прежнего будет. Одним словом — фашисты!

Михалыч замолчал, задумался. Юра смотрел на него и чувствовал неотвратимое приближение новой беды.

— Что к нам приехал — молодец! Спасибо тебе. О твоей беде все знаем, сын написал. Живи, Юра, у нас как дома. — Дед прислушался к далеким разрывам. — Никак наше депо на станции Сновск бомбят. Я там, дорогой мой, всю жизнь работаю. С детства каждый уголок, каждая пядь земли роднее родного стали. А он, стервец, вторую неделю бомбами замучил. Подъездные пути ремонтировать не успеваем. Ну, ничего, соберутся наши силой, всыпят еще по заслугам — обратно фрицы бегом побегут. Наполеон и в Москве побывал, а что из этого получилось? То-то и оно! Народ наш не такой, чтоб его покорить можно. Так что, Юра, доскажи-ка мне про Ивана, как вы с ним расстались и когда?..

Вечером семья Бондаренко была в сборе. Ужинали поздно. С работы вернулась Маринка, сестра Ивана. Она работала в исполкоме инспектором. Энергичная и приветливая, она сразу понравилась Юре. Вела она себя так, словно давно знала Юру. Непринужденно и быстро выспросила про брата и снова собралась уходить.

Мать всполошилась:

— Ночь на дворе!

Дед посмотрел на Маринку и промолчал.

— Фашисты близко. Вот секретарь райкома с председателем и собирают актив. О чем пойдет речь, не знаю. Вернусь — расскажу. Ну все, я побежала, а то опоздаю.

— Чай хоть допей, — вздохнула мать.

Маринка отхлебнула глоток, накинула на плечи кофту и заторопилась к двери.

— Марин, — остановила ее Оля, — ты придешь провожать?

Маринка задержалась в дверях:

— Ой, Катенька, Оленька! Давайте простимся, а то вдруг не успею вернуться, и вы без меня уедете.

Она подлетела к Оле и Катерине, обняла обеих, расцеловала и убежала.

Несколько минут в доме царило неловкое, напряженное молчание. Нарушил его Михалыч. Он встал из-за стола, покашлял и сказал как бы между прочим:

— Значит, так, Катерина, решила эвакуироваться?

Катерина вздрогнула, прикусила нижнюю губу, кивнула головой. Юра понимал, что ей об этом не хотелось говорить; было неудобно перед родителями мужа, что она уезжает.

Их эвакуировали всем цехом, организованно, семьями. Начальник строго предупредил: не хныкать, не колебаться, раз Родина в опасности, значит, все приказы — закон для всех. И предупредил, чтоб явились на эвакуационный пункт без опозданий.

Так вот почему плакала Оля, догадался Юра. Значит, они уезжают!

— Может, Юра, и ты с нами поедешь? Вам с Олей будет веселее, поехали?

Юра в нерешительности посмотрел на деда. Но тот категорически отрезал, что мальчик останется здесь, а там жизнь подскажет, как поступить дальше.

Катерина с Олиной бабушкой ушли в другую комнату готовиться к отъезду. Взять нужно было только самое необходимое… Оля позвала Юру во двор. Дед тоже вышел следом, сел на крыльцо, закурил.

Вечерняя прохлада надвинулась незаметно. Звездное небо было чистое, спокойное, мирное. Словно и не было войны. Но в душе каждого таилась тревога — за завтрашний день, за будущую неизвестную судьбу, за все, что ожидало их впереди…

Катерину и Олю провожали на станцию дед с Юрой. На эвакуационный пункт пришли вовремя. Народу здесь собралось много. Хотя всех и предупреждали не брать лишних вещей, однако большинство людей были с огромными узлами, тяжелыми чемоданами.

Над станцией Сновск стоял тревожный человеческий гул. Кто-то кого-то просил, убеждал, уговаривал, давал советы, обещания.

Подошел поезд. Толпа качнулась и хлынула к вагонам. Послышался прощальный плач.

Катерина обняла деда, поцеловала в колючую щеку, чмокнула Юру и, смахивая слезу, подхватила чемоданчик. Поцеловала деда и Оля. Юре же подала руку, а у самого вагона ему шепнула:

— Как приедем, я обязательно тебе напишу. Только смотри — отвечай! И папе пиши. Хорошо, что мы ему общее письмо послали. Он будет рад, правда?

Юра кивнул. У него щемило сердце. Приехав в Щорс, он думал, что его война позади, а тут опять фронт не за горами, снова слезы людей, приближение новой беды.

Домой они вернулись поздно. Дорогой ни о чем не разговаривали. Открыла им дверь бабушка. Она не ложилась спать, ждала их, переживала. Маринка уже спала. Юра быстро разделся и лег. Стараясь заснуть, долго ворочался…

Проснулся, когда солнце стояло уже высоко. Из соседней комнаты слышались возбужденные голоса. Выделялся негодующий голос бабушки:

— Ну, какая из тебя партизанка? Такое дело не всякому мужику под силу, а ты девчонка! Глянь в зеркало, куда тебе против фашиста? Не пущу! Сиди дома — и все тут!

В разговор вступил дед:

— Ну вот что… Раз дочь решила — не перечь! Себя вспомни. Кто в восемнадцатом году помогал нашему отряду? Кого арестовали? То-то! Теперь нашим детям пришел черед защищать свою землю, и потому не мешай.

Дед помолчал немного, затем уже другим тоном посоветовал:

— Береги себя, дочка. Зря голову не суй куда не следует. И не кипятись, имей выдержку. С холодной головой жизни на дольше хватает. А мы тут по-своему с фашистами счеты сводить будем. Деповские тоже кое-что обмозговали, райком оружием и взрывчаткой помог…

Было слышно, как бабушка всхлипнула.

— Какой же ты отец, если родное дитя не жалеешь? Нет, чтобы отговорить, он еще дорогу указывает.

— Ладно, хватит! — сердито отрезал дед. — В райкоме и исполкоме не дураки сидят. Раз народ собирали, значит, все обдумали, рассчитали, потому и решили отряд организовать. Тут, мать, военная тактика имеется, понимать надо. Если всюду так, то фашисту от этого одна беда. Иван наш тоже воюет. В общем, помогай, дочка, брату…

Через город на помощь фронту проходили войска. В тыл на машинах, на подводах везли раненых. Жители поили их молоком, совали яблоки, помидоры.

Линия фронта неумолимо приближалась к городу. Все яснее доносились отзвуки ожесточенных боев.

Ранним утром с группой коммунистов и комсомольцев ушла в лес Маринка. Мать плакала, а дед хмурился и чаще курил.

Юра никогда не забудет последний разговор с ней. Они сидели на крылечке, ели яблоки и старались болтать о всяких пустяках. Неожиданно Маринка глубоко вздохнула, посмотрела на Юру долгим, внимательным взглядом и спросила — любит ли он маленьких детей?

Юра неопределенно пожал плечами. Он не знал, что ей ответить.

— А я люблю и даже очень! — Маринка произнесла это тихо, сокровенно. — Кончится война, выйду замуж, и у меня обязательно будет много детей. Я буду самая счастливая мать на свете! Вот увидишь…

Ее нет, ушла в партизаны. И Оля уехала с матерью. В доме непривычная, тоскливая тишина.

…Немцы появились на рассвете. На танках, машинах, мотоциклах они буквально заполонили город.

Начались аресты. На маленькой городской площади появились первые виселицы. Беда пришла в каждый дом. Люди редко выходили из квартир, вечерами не зажигали свет, чтобы не привлекать внимание немцев.

Дня через два кто-то осторожно пробрался в темноте к дому Бондаренко и тихо постучал в окно. Юра проснулся и услышал тревожный голос бабушки:

— Дед, а дед? Стучат. Глянь в окно, может, Маринка вернулась.

Скрипнула кровать, дед затопал босыми ногами к окну.

При лунном свете было отчетливо видно, как к стене прижимался человек. Дед узнал Андрея Павлова и распахнул створки.

— Ты чего, Андрюха?

Павлов заговорил торопливо, с оглядкой:

— Уходи, Михалыч, из города. Предатель объявился. Артема Макарова и Назара Сердюка арестовали. И про тебя донесли, что коммунист и сын тоже… Про дочь знают и что сына красного командира приютил. Оба уходите. Утром нагрянут…

Андрей легко перемахнул через забор и скрылся за углом соседнего дома. Услышав страшную весть, бабушка ахнула и, присев, закрыла лицо руками.

— Господи! Что же творится на белом свете? Среди своих негодяи нашлись. Какую им кару придумать? Будьте вы трижды прокляты!

— Да… а, — протянул дед и пошел за куревом.

Сборы были недолгие. Юру будить не пришлось. Он слышал весь разговор и поднялся сам. Потрясенная, бабушка суетилась, собирала в дорогу обоих.

Но дед вдруг наотрез отказался уходить.

— Никуда я не пойду! — решительно заявил он и сел к столу. — Что с меня, старика, взять? Что? Про наши деповские дела они из меня и клещами не вытянут. Так что, мать, распрягай мою сумку. А Юру я провожу, укажу дорогу. Оставаться здесь ему нельзя, все знают друг друга.

И, как бы извиняясь, сказал Юре.

— Предатель объявился — добра не жди. Фашистам что большой, что малый — одной меркой меряют. Поэтому уходи, дорогой. Может, живой останешься. Видишь, как жизнь повернулась. А Ивану я объясню, что нельзя было иначе.

— Оба уходите! — требовала бабушка. — Я одна дома управлюсь, не впервой!

Но дед как отрезал — не пойду, и все тут! Бабушка настаивала, требовала, уговаривала, все было бесполезно. Единственно, чего она добилась, что он уйдет к своему старому другу железнодорожнику, который в одиночестве жил на другом конце города.

Через несколько минут дед и Юра вышли на пустынную улицу и окраинами стали выбираться из города. В котомке у Юры лежали кусок сала, вареные яйца, три луковицы и горбушка черного хлеба. Шли быстро, постоянно оглядывались. Уже на окраине дед спросил:

— Ты говорил, что в Богучаре бабушка живет, так?

— Да.

— К ней и направляйся. Далековато, правда, но путь держи туда. Где пешком, где добрые люди подвезут. Запомни дорогу: Бахмач — Конотоп — Старый Оскол, а там до Богучара совсем рядом. Запомнил?

Юра повторил названия городов. Дед показал рукой в сторону светлевшего неба.

— Видишь, рельсы блестят? Так вдоль полотна и иди, но за посадками, на виду опасно.

Юра посмотрел в неизвестную даль, тяжело вздохнул.

— Если дядя Ваня пришлет письмо, вы его мне отправьте, ладно? Я тоже почитать хочу.

Вместо ответа дед развел руками. Юра понял, почему: разве дойдет письмо от Ивана Бондаренко, если в городе немцы?

На прощанье дед пообещал, что после войны они с Иваном разыщут Юру и приедут к нему. А если у Юры не найдется отец, то они заберут его к себе. Места в доме всем хватит…

Они расстались. Юра часто оглядывался и видел, что Михалыч стоял и смотрел, смотрел ему вслед.

Юра понимал, что дед тревожился за него, переживал, не хотел уходить, хотя самому грозила опасность.

Юра остановился, помахал рукой, увидел, что ему тоже помахали…

Тихая, звездная ночь кончалась. Небо начинало светлеть.

С конца сентября начались затяжные дожди. Дороги размыло. Грузовики еще как-то проезжали, а легковушки застревали…

Юго-восточнее Курска две «эмки» пытались преодолеть раскисшую от дождей проселочную дорогу.

— Ладно, Пронин, не рви мотор, — сказал шоферу начальник штаба сороковой армии генерал-майор Рогозный и открыл дверку. — Смотри, по самое брюхо зарылись. Трос-то есть у тебя?

— Так точно, товарищ генерал, есть! — с готовностью ответил Пронин и тоже открыл свою дверцу, намереваясь вылезти из машины вслед за генералом.

Разминаясь, Рогозный с трудом сделал несколько шагов вперед.

Из второй машины вышел начальник армейской разведки полковник Черных.

Рогозный и Черных возвращались с передовой в Старый Оскол, где располагался штаб армии. Два дня они находились на линии фронта, изучали сложившуюся обстановку и теперь торопились в штаб, где их ждал командующий фронтом…

— Ну что, Степан Иванович, помощи ждать будем или пешком вперед двинем, как ты считаешь? — спросил генерал, когда к нему подошел начальник разведки.

— Лучше пешком. Километрах в трех отсюда село имеется, там резервный батальон капитана. Нестерова стоит. По такой дороге часа за два до них доберемся. Так что засветло будем там, а за машинами тягач пришлем.

— Ну, что ж, в таком случае идемте!

Черных вернулся к своей машине, взял планшетку а документами и поспешил за генералом…

Из машины начальника разведки вылез Петр Смык, щупленький, но очень проворный водитель. Он обошел вокруг своей «эмки», посмотрел на глубоко увязшие скаты и, усмехнувшись с досады, крикнул генеральскому шоферу:

— Что, сержант, вынужденный перекур получился?

— Выходит так, — отозвался тот. — Видишь, по самое брюхо сел. Придется тягача ждать. Давай пока перекусим малость. Перебирайся ко мне, есть охота.

Петр Смык, обходя лужи, перебрался в генеральскую машину. Оба уселись на заднее сиденье. Пронин развязал вещмешок, достал хлеб, консервы, две алюминиевые кружки и фляжку с чаем.

— Как думаешь, добрались наши до села или нет?

— Вряд ли. По такой дороге особо не разбежишься…

— А ветер вроде бы сильнее стал?

— И правда, — всматриваясь в забрызганное окно, согласился Пронин, — оно даже к лучшему, тучи разгонит.

За окном промелькнула человеческая фигура. Водители моментально повернулись в ее сторону, потянулись за оружием.

Перед дверцей машины остановился мальчик, легко одетый, мокрый, оборванный. Он смотрел на них через забрызганное грязью стекло.

— Откуда он взялся? — удивился Пронин.

— Как с неба свалился, — не меньше Пронина удивился Петр Смык и, открыв дверцу, спросил: — Ты откуда, пацан, появился?

— Оттуда, — мальчик показал в сторону фронта, — из-под Бреста. Сегодня ночью фронт перешел. Немцы ракетами светили, но меня не заметили. Я больше ползком двигался.

— Чего-чего? Откуда? — не поверил Пронин. — Ты парень, того… меру знай. Из-под Бреста. Ишь ты, фронт перешел! Да знаешь ли ты, что это такое, а? Маленький, а как ловко заливает.

Юру обидело, что ему не верили, да и тон у сержанта был откровенно насмешливый. И он обратился к Петру Смыку официально, по-деловому…

— Скажите, товарищ боец, далеко ли еще до Старого Оскола?

Пронин усмехнулся, ответил вместо Смыка!

— Ну, если машиной, то не очень, а пехом — далековато покажется. Километров двадцать, не меньше. Осилишь?

— Больше прошел и это пройду! — Юра резко повернулся.

— Э… эй, стой! — остановил его Петро. — А ну, вертайся! Погода вон какая, и темнеет уже. Куда ты один? Садись сюда!

Петро Смык шире распахнул дверцу, пригласил настойчивее:

— Иди, иди, — и, видя, что Юра медлит, потеснился на сиденье.

Юра встал на подножку.

— Мать честная! — поразился Смык. — Да на тебе сухой нитки нет! Ну-ка, залазь быстрее.

Прежде чем сесть в машину, Юра снял рваные, разбитые ботинки, вылил из них грязную жижу и босиком ступил на теплый, мягкий коврик.

— Ну-ка, парень, снимай свое барахло, — приказал вдруг сержант.

— Снимай, снимай, — приветливо повторил Петро. — Я тебе другую одежду принесу.

Юра едва успел сбросить с себя мокрое белье, как Смык вернулся с охапкой теплой одежды, сказал весело:

— Одевайся. В офицерах пока походишь. Полковник не обидится, а приедем, что-нибудь по твоему росту раздобудем…

Уплетая за обе щеки хлеб и консервы, Юра наблюдал, как Петро, взяв канистру, разложил на капоте его одежду и стал брызгать на нее бензином.

— Полезная профилактика! — Пронин слегка улыбнулся и подмигнул Юре…

Минут через сорок послышался тяжелый рокот мотора.

— Никак танк за нами идет? — вслушиваясь в приближающийся звук, определил Петро.

— Он самый, — подтвердил Пронин и пошел доставать трос.

За своим тросом отправился и Смык. Оба водителя стали готовить машины к буксировке.

И действительно, через несколько минут к ним подкатил легкий танк. Танкисты выглянули из люка, развернули танк на месте, показали, за что надо цепляться, и, как игрушки, потянули за собой обе машины…

В село добрались часа через полтора. Дождь перестал, холодный ветер подмораживал сырую землю.

На окраине села их встретил лейтенант с петлицами связиста и передал приказ генерала, что водителям штабных «эмок» разрешается отдохнуть здесь до утра, но в семь тридцать приказано быть в Старом Осколе. Сам же генерал уехал с полковником на вездеходе в штаб армии.

Лейтенант показал дом, в котором должны остановиться водители, и ушел.

В доме жила молодая хозяйка с больной матерью и двумя маленькими девочками. Мужа в первые дни войны призвали в армию. От него пришло несколько писем. Но уже больше месяца не было никаких известий…

Петр Смык перенес в дом укутанного во взрослое белье Юру и на удивленный взгляд хозяйки коротко объяснил ей, почему мальчуган так необычно одет. Она понимающе закивала головой, постелила всем на полу, пригласила выпить чаю.

Все рады были выпить горяченького и с удовольствием приняли приглашение.

Прежде чем сесть за стол, Петро спросил хозяйку, где можно просушить Юрины штаны, рубашку, майку. Женщина взяла вещи мальчика, развесила их в низких, полутемных сенях и очень удивилась, что от белья сильно пахло бензином.

— Что это вы, в бензине стирали, что ли?

— Да как вам сказать, — улыбнулся Смык, — фронтовой метод применяли против паразитов. Дело вполне проверенное.

Они сидели за столом и, обжигаясь, пили горячий чай. Пронин все время нетерпеливо поглядывал на Юру, затем не выдержал и спросил с ноткой сомнения:

— Слушай, ты правду сказал, что оттуда… из-под самого Бреста? И все пехом, не врешь?

Не вдаваясь в подробности, Юра коротко рассказал, как это было. Женщина прислушивалась к разговору и все время ахала. А когда Юра кончил рассказывать, протянула ему последний кусочек сахара. Но, глядя на маленьких девочек, Юра решительно отказался. И, как она ни уговаривала его, не взял.

Спать Юра лег рядом с Петром. Между ними уже протянулась незримая, дружелюбная нить: почувствовав доброжелательность Петра, Юра душой потянулся к нему.

Уснул Юра мгновенно. Не слышал, как ночью хозяйка прополоскала в теплой воде все его вещи, развесила во дворе, чтоб быстрее просохло, и только после этого сама легла.

Встала она раньше всех, сняла с веревок еще влажное белье, заштопала и затем прогладила горячим утюгом.

Не слышал Юра и того, как около пяти утра солдатские руки бережно перенесли его в машину и уложили на заднее сиденье.

Проснулся он, когда обе машины въезжали в Старый Оскол.

У здания штаба армии остановились. В небольшом палисаднике группами стояли, курили и о чем-то оживленно говорили между собой командиры.

Юра повернулся к Петру Смыку, спросил:

— Чего они собрались в такую рань?

— Военный совет, покурить вышли. Вон того полковника видишь? Черный такой, скуластый?

— Вижу.

— Так это сам начальник армейской разведки Степан Иванович Черных, мой командир, понял? Ты его не бойся, он с виду такой строгий и требует, конечно, но человек добрый, с понятием, зря не обидит.

Юра стал внимательнее рассматривать полковника.

— А левее от него, — продолжал Смык, — начальник штаба армии генерал-майор Рогозный. С другим генералом разговаривает. Этого я не знаю. Наверное, из Ставки прибыл.

Подъезжали автомашины, увозили командиров. Генерал Рогозный проводил до своей машины незнакомого Смыку генерала. «Эмка» круто развернулась. Проезжая мимо, Пронин приветливо махнул Юре рукой и прибавил газ. Выбрасывая из-под колес грязь, машина помчалась быстрее и вскоре скрылась за углом. Рогозный проводил ее взглядом и вернулся в штаб.

Степан Иванович Черных подошел к своей «эмке», увидел Юру и с удивлением посмотрел на Смыка. Понимая его взгляд, Смык заговорил как провинившийся:

— Понимаете, товарищ полковник, вы ушли с генералом, а он, значит, мокрый, оборванный, по грязи мимо нас топает. Темнело уже, а он один и пешком. И тоже в Старый Оскол… Из-под самого Бреста. Он, товарищ полковник…

И Смык коротко доложил обо всем, что сам знал от Юры. Полковник слушал объяснения своего шофера, а сам внимательно разглядывал худенького парнишку, который, опустив голову, притаился на заднем сиденье и ждал: что же будет дальше — высадят его из машины или нет?

Петр Смык кончил докладывать, предложил осторожно:

— Может, товарищ полковник, мы у себя его оставим? Мальчишка сообразительный и испытал немало. А так куда ему, сироте, податься?

Черных молчал. Мальчишка ему чем-то нравился. Конечно, оставить можно, разведчики в обиду не дадут, но имеет ли он, начальник разведки, такое право?.. Рисковать жизнью ребенка!

— Ладно, Петро, поживем — увидим. Поехали домой, чертовски спать хочется. — И он легко и ловко сел в машину.

Петр Смык был явно недоволен неопределенным ответом и медленно повел машину к дому, где они жили.

Юра сидел тихо-тихо, как мышь. Гадал: оставят его здесь или нет? И решил: нет, не оставят, отправят куда-нибудь подальше, в тыл… Ну какой из него боец? Одна помеха.

Смык стал тормозить. Черных повернулся к Юре, положил широкую ладонь на его обросшую голову, потрепал за вихры и произнес:

— Вот что, Петро, приведи-ка его в порядок: постричь, помыть, переодеть. И через час-полтора ко мне, ясно?

— Ясно, товарищ полковник! — обрадовался Смык. — Только во что переодеть? У старшины нет его размера.

— А это, Петро, сам придумай, прояви сообразительность!

…Через час остриженный, напаренный в бане и одетый в чистую одежду, которую для него раздобыли, Юра сидел на крылечке и смотрел, как Петро Смык облил его одежду бензином и поджег. Пламя рывком взметнулось вверх, весело затрещало, заколыхалось, и через считанные минуты от его одежды на земле осталось черное, обгоревшее пятно да небольшая куча серой дымящейся золы.

— Вот и все, — подытожил Смык, присаживаясь рядом с Юрой. — Я думаю, полковник тебя оставит. Степан Иванович у нас такой, сразу обещаний не дает, а дело делает.

На крыльцо вышла женщина лет пятидесяти, широкая, крепкая и глуховатым, твердым голосом позвала:

— Идите в хату, Степан Иванович зовет.

— Он что, проснулся уже? — удивился Петро.

— Проснулся, — усмехнулась хозяйка дома, — он и не ложился. Все на карту смотрел да писал что-то. А услышал ваши голоса — за вами послал. Так что идите — ждет…

Степан Иванович, навалившись на стол, склонился над картой, чертил какие-то линии то синим, то красным карандашом, делал пометки в блокноте. Увидев вошедших, быстро обернулся и приветливо улыбнулся Юре.

— Ну что, привел себя в порядок? Молодец! Совсем другой вид имеешь. Сейчас завтракать будем. Ладно, живи пока с нами. Матвеевна вон уже и кровать тебе приготовила. Хозяйничай!

— Спасибо!!!

Зазвонил телефон. Степан Иванович снял трубку.

— Шестой слушает. Так, так… Отлично! Ведите пленного в штаб, минут через пять буду.

Степан Иванович быстро сложил карту.

— Разведчики «языка» привели, да не простого — офицера СС. Хочешь посмотреть — приходи. Я скажу — пропустят.

— Я на них насмотрелся, — Юра смутился, почувствовав свою нескромность.

— Ах да, ты их всяких уже повидал! В общем, отдыхай пока с Петром. Чаевничайте без меня…

…Юра вышел на крыльцо и наблюдал, как Смык открыл капот, разложил на левом крыле ключи и нагнулся над мотором.

В душе Юры пели птицы. Неужели Степан Иванович оставит его здесь, среди разведчиков?! Вот было бы здорово! И в разведку бы ходил. Дело знакомое, только бы разрешили. С разведчиками вообще интересно. Он же им во всем помогать будет!

Не думал Юра, что эта случайная фронтовая встреча превратится в большую дружбу — на всю жизнь…

Утреннее солнце медленно поднималось по серому, осеннему небу. Было прохладно и ветрено.

Юра сидел на крыльце, смотрел на Петра Смыка и вспоминал свой путь до Старого Оскола. Ему даже не верилось, что он преодолел эту невероятно длинную и трудную дорогу от самой границы… Если бы еще знать, где сейчас Бондаренко и что творится в Щорсе, что с Михалычем, с Маринкой, со всеми? И найдет ли он отца?

Петр затянул последнюю гайку.

— Теперь порядок! — Он собрал ключи, проверил скаты, зачерпнул в колодце воды и стал смывать с машины налипшую грязь.

Юра принялся помогать, но Смык остановил его:

— Не крутись, еще обольется, а вода-то холодная. Я сам мигом управлюсь. Сядь посиди.

Нет, Юра не хотел сидеть. Он взял ведро и направился к колодцу.

— Тогда вот что! Бери сухую тряпку и вытирай за мной следом.

Вдвоем они управились быстро. Старенькая «эмка» заблестела на солнце зеленой краской. Неожиданно Петро предложил:

— Знаешь что, пошли к Степану Ивановичу. На этого эсэсовца посмотреть. Никогда живых эсэсовцев не видел…

Степан Иванович сидел за небольшим столиком рядом с высоким смуглым капитаном. Перед ними стоял рыжеватый, среднего, роста, довольно плотный, с нагловато-высокомерным взглядом обер-лейтенант.

Полковник Черных спрашивал, капитан переводил, а немецкий офицер вызывающе усмехался и отказывался отвечать. Он был уверен в быстром освобождении и потому вел себя почти нагло.

Юра присел с Петром около двери, недалеко от часового. Степан Иванович сразу заметил вошедших и кивнул часовому, разрешая им присутствовать при допросе. Потом он внимательно посмотрел на Юру и стал быстро перебирать документы пленного, что-то отыскивая. Наконец нашел фотографию. Улыбающаяся белокурая женщина держала на коленях двух смеющихся девочек, очень похожих на этого обер-лейтенанта.

Видя, как советский полковник рассматривает фотографию жены и детей, эсэсовец насторожился. Не поворачиваясь к переводчику, Степан Иванович сказал негромко, но многозначительно:

— Сейчас мы проверим его показную храбрость. Переведи ему, капитан, что район Берлина, где проживает его семья, этой ночью сильно пострадал от налета нашей авиации. Вполне возможно, что его семья погибла.

Капитан перевел. Обер-лейтенант изменился в лице и, мотнув головой, заговорил горячо, возбужденно:

— Найн, найн! Не может быть! Зенитные части и авиация Геринга не допустят этого! Небо Берлина хорошо охраняется. Гитлер не позволит, чтобы русские бомбили столицу рейха. Нет, нет! Не обманывайте, я все равно ничего не скажу. Фюрер скоро будет в Москве, наши войска пройдут по Красной площади. Вот увидите.

Эсэсовец сомневался в том, что бомбили Берлин, и все же возмущался, как смели русские сбрасывать бомбы на женщин и детей, убивать беззащитных! Это жестоко! Варвары! Убийцы!

Эсэсовец кипел негодуя. Глядя на него, Степан Иванович покачал головой. Он и без перевода понимал смысл возмущения обер-лейтенанта. Но капитан переводил дословно.

Жестоко? Они хорошие, а мы — варвары?! Перед Юрой мгновенно пронеслась ужасная картина налета немецких бомбардировщиков, гибель родных и многих беззащитных людей. За что, за что они погибли? Юра, не помня себя, подскочил к эсэсовцу, с негодованием закричал ему в лицо:

— А мою маму убили и других убили, это не жестоко, да? Не жестоко?!

Юра оглянулся вокруг, думая, чем бы огреть фашиста. Увидел в руках часового винтовку, подскочил к нему, выхватил и бросился на обер-лейтенанта. Тот испуганно отскочил в сторону, едва увернувшись от штыка. Степан Иванович перехватил Юру и стал успокаивать. Но Юра не мог успокоиться, он ненавидев этого фашиста и всех остальных, сколько бы их ни было. Ненавидел жгучей ненавистью, на какую способен человек.

Капитан, знавший про Юру от полковника, торопливо переводил эсэсовцу, почему мальчик бросился на него с винтовкой. Растерянный, сникший, тяжело дыша, немец со страхом смотрел на русского мальчишку.

Часовой взял у Юры свою винтовку и замахнулся прикладом на эсэсовца.

— Не сметь! — успел предупредить часового Черных и приказал: — Уведите!

Часовой зло глянул на пленного и, кивнув на дверь головой, штыком подтолкнул к выходу.

— Погодите, Чухаев! — остановил Черных часового. — Переведите, капитан, что мы не знаем точно, погибла его семья или нет, но налет нашей авиации на Берлин был. И пусть подумает, кто действительно проявляет жестокость и кто вынужден отвечать на нее. Через два часа вызовем. И если не скажет, какие части против нас сосредоточены и в каком направлении намечен главный удар, то пощады ему не будет! Пусть это запомнит. Все!

Капитан перевел. У немецкого офицера вырвался вздох облегчения. В словах капитана была надежда на жизнь. Глаза обер-лейтенанта вспыхнули радостью, но глянули на Юру и тут же погасли.

Пленного увели. Капитан повернулся к Черныху.

— Я бы на него, товарищ полковник, не тратил времени зря. Когда, вы ему про бомбежку Берлина сказали, он даже в лице изменился, видать, струхнул. Да и за свою шкуру испугался — под штыком в руках Юры. Одним словом, фашист. С нашими они другим языком разговаривают, стреляют в женщин, детей, стариков, и совесть их не мучит. — Капитан сложил в папку протокол допроса и документы эсэсовца. — Разрешите идти, товарищ полковник? Через два часа я буду здесь.

— Идите, — разрешил Черных и, закуривая, посмотрел на Юру. — Здорово ты его припугнул.

— Я не пугал, — буркнул Юра. — Я убить хотел!

Все переглянулись, но промолчали. Тон, которым были произнесены эти слова, не вызывал сомнений…

Вскоре Степан Иванович освободился. Юра с Петром Смыком ожидали его в палисаднике на скамеечке под молодыми березками.

— Вы еще здесь? — удивился Черных. — Ну раз так, пойдемте прогуляемся, чтобы спать не тянуло.

Он с удовольствием вдохнул в себя свежий утренний воздух.

— А ты, Юра, молодец. Быстрее нас сбил спесь с эсэсовца. Конечно, все нужные нам данные он сообщит. Правда, мы и без него многое знаем, но перепроверить и уточнить необходимо. Сегодня в тыл врага снова ушли две группы разведчиков, от них тоже ждем важных сведений.

Они проходили по тихой улочке Старого Оскола. Война пока не тронула этот небольшой, уютный городок. Все улицы были усеяны пожелтевшей осенней листвой.

На развилке дорог остановились. Степан Иванович почему-то повернул не к дому, а в другую сторону. Петро с Юрой замешкались: куда это он?

— Чего встали? — оглянулся Черных. — Шагом марш за мной! Идем в армейские мастерские. Тебе, Юра, обмундирование закажем. Будешь по всей форме бойцом Красной Армии! Не возражаешь?

Юра даже не поверил. Ему закажут настоящую военную форму?! Степан Иванович смотрел на Юру добрыми, отцовскими глазами.

И Юра мгновенно представил себя в пилотке с красной звездочкой, новенькой гимнастерке под широким ремнем с пряжкой, форменных шароварах, заправленных в сапоги. Все было на своем месте. Не хватало только… И совершенно неожиданно для себя Юра спросил:

— А винтовку дадите?!

— Винтовку? — переспросил Степан Иванович. — Там видно будет. Одно скажу — вместе фашистов бить придется!

Он произнес это твердо, уверенно, и они втроем быстрее зашагали в сторону армейских мастерских.

Андрей Суслов лежал на кровати и, облокотившись о подушку, рассказывал Юре, как они взяли в плен эсэсовского обер-лейтенанта. Слушая, Юра чистил и смазывал его трофейный пистолет. Разведчик внимательно следил за правильностью смазки и сборки оружия.

По характеру Андрей был общительный, веселый. И потому в рассказе у него все получалось просто, легко, хотя на самом деле все обстояло гораздо сложнее и опаснее…

К деревне Орловка разведчики вышли в пять часов утра. Было морозно, дул холодный, пронизывающий ветер. Деревня спала. Только в одном окне виднелся тусклый огонек.

Старший группы лейтенант Пирогов поручил Суслову и Верещагину выяснить, кто находится в этом доме, а заодно разведать обстановку в деревне.

К дому разведчики подбирались осторожно. Видели, что вдоль улицы в походном строю застыли танки, тягачи, крытые грузовики. Вероятно, колонну застала ночь, и немцы остановились здесь до утра.

Во дворе нужного дома стояла легковая автомашина.

— «Мерседес», — шепнул Верещагину Суслов. — Здесь определенно начальство ночует.

За окном маячила длинная тень немецкого солдата. Он что-то делал. Наклонялся, выпрямлялся. Казалось, чего-то ждал.

— Не спится фрицу… — шепнул Суслов. — Доложи лейтенанту, что в доме находятся немцы, а в деревне стоит колонна немецкой техники.

Верещагин бесшумно исчез. Суслов выбрал удобное место и стал наблюдать за домом.

Отворилась дверь, на крыльце появился немец с ведром воды. От ведра клубами шел пар. «Воду на печке грел» — догадался Суслов. Немец подошел к машине, открыл капот, залил в радиатор горячую воду. Попробовал запустить мотор. Холодный двигатель капризничал: чихал и не хотел заводиться.

К Суслову подполз Пирогов.

— Похоже, подъем скоро. И в других домах свет зажгли.

— Товарищ лейтенант, может, «язычка» нам здесь взять? Прямо с постельки, тепленького, пока не очухались, а?

Немец принес второе ведро горячей воды. Мотор заработал, запахло бензиновой гарью.

— Берем! — решил Пирогов. — Суслову с Иванцовым заняться шофером, а мы с Верещагиным врываемся в дом. Если что, глушим фашистов гранатами и отходим к лесу.

Прижимаясь к стене дома, Суслов пополз к машине. Вдруг шофер убавил газ, взял пустое ведро и направился к сараю. Он шел прямо на Суслова. Еще несколько шагов, и он увидит советского разведчика. Что делать, как спасти положение?! Пирогов поднял какую-то чурку и швырнул в шофера. Тот остановился удивленный. Суслов в прыжке сбил его с ног, прижал к земле. На помощь бросился Иванцов. Они скрутили шофера, забили в рот кляп.

Пирогов дернул Верещагина и первым ворвался в дом. В полумраке два офицера медленно одевались.

— Хенде хох! — крикнул Пирогов и замахнулся гранатой.

Верещагин схватил лежавшие на столе пистолеты. Немцы не растерялись, бросились на Верещагина. Завязалась борьба.

— Не стрелять! — предупредил Пирогов, сшибая с ног немецкого майора.

Верещагин катался по полу с эсэсовским обер-лейтенантом. Прежде чем Пирогов пришел на помощь, немец выстрелил.

— Эх, дьявол, успел-таки, — зло выругался Пирогов.

Вбежал Суслов. Втроем они быстро скрутили фашистов и повели во двор. Немцы не сопротивлялись, но тащиться с ними было небезопасно.

— Фашисты всполошились, сюда бегут! — доложил Иванцов.

Пирогов скомандовал:

— В машину, живо! Суслов, за руль! — и втолкнул майора на переднее сиденье.

Разведчики быстро уселись на заднем сиденье, приготовились к бою. Эсэсовца положили в ноги.

Машина с места рванула вперед. Выстрел действительно поднял по тревоге всех фашистов. Они отовсюду спешили к дому.

Суслов крутанул вправо, увидел бежавших навстречу врагов, свернул в проулок и до предела нажал газ. Вслед загремели выстрелы.

Из-за угла выскочили другие фашисты, тоже открыли по машине стрельбу. Автоматные очереди прошили кузов, вдребезги разлетелось стекло. Пирогов, Иванцов, Верещагин пригнулись. Суслов пригнуться не мог: он вел машину. Вел прямо на врага! Отскакивая в сторону, фашисты продолжали стрелять. Суслова резко толкнуло в плечо, прожгло болью. Рядом вскрикнул и тут же затих майор.

Опустив стекла, разведчики в упор стреляли в немецких солдат. Машина вырвалась на проселочную дорогу и помчалась в темную осеннюю степь. Суслов понимал, что ранен, но молчал. Крепился, сознавая критическое положение всей группы. Сейчас дорога была каждая минута.

— Сворачивай в лес, Андрей, — приказал Пирогов. — Дальше опасно. Засаду могут устроить.

Рука онемела, Суслов с трудом поворачивал руль.

— Что с тобой?

— Кажется, ранило.

— Тормози!

Суслов остановил машину.

— Товарищ лейтенант, а майор, кажется, того, — произнес Иванцов, брезгливо указывая на мертвого фашиста.

У майора забрали документы, а тело бросили в кювет.

Машину повел Пирогов. Перевязывая Суслова, Иванцов басил:

— Легко ты, Андрюха, отделался. Видать, в рубашке родился. Не то что этот майор. Туда ему и дорога.

Въехали в лес. Углубились, насколько позволила узкая дорога, и остановились. Вылезли из машины и направились в глубину леса, ведя перед собою связанного эсэсовца.

Прошли немного, вдруг Иванцов бегом вернулся к машине, порезал шины и снова догнал своих.

Эсэсовец оправился от первого испуга и, как загнанный зверь, поглядывал по сторонам: Пирогов понял его намерение и выразительно показал ему свой увесистый кулак — с пистолетом…

— Вот и вся история, — кончил Суслов и подмигнул Юре.

Юра давно уже привел пистолет в порядок и затаив дыхание слушал рассказ о разведчиках.

В конце октября наступило резкое похолодание. Начались сильные заморозки.

…В штабе армии шло совещание. На нем присутствовали командиры соединений, дивизий, корпусов. Вел совещание генерал Рогозный. Он сообщил о положении на фронте и предоставил слово Черных. Полковник доложил о дислокации немецких частей, их численности, о сосредоточении сил противника на правом фланге. Сведения армейской разведки совпадают с данными авиаразведки и показаниями пленных. Сомнений нет: немцы скоро начнут новое мощное наступление. К этому их торопит и приближение зимы.

Генерал Рогозный предложил план упредительного удара. После обмена мнениями и принятия согласованных действий всех родов войск совещание закончилось. Все стали расходиться.

В новенькой военной форме, в начищенные до блеска сапожках Юра с дежурным офицером четко отдавал честь проходившим мимо генералам, полковникам… Юру уже знали, улыбались ему.

Последними выходили генерал Рогозный и полковник Черных. Увидев Юру, генерал подошел к нему, протянул руку.

— Ну, здравствуй, боец! Выглядишь, скажу тебе, орлом. Молодец полковник, обмундировал полагается, по-боевому. Чем же он у тебя, Степан Иванович, занимается?

— Без дела не сидит, товарищ генерал. Разведчикам оружие чистит, дежурит, поручения разные выполняет. И в столовой помогает — картошка, моркошка и прочее.

— Значит, армейский хлеб даром не ест? Похвально. Но ты, Степан Иванович, его не балуй, настоящего человека из него расти. И от трудностей не оберегай, пусть характер закаляет. Кого жизнь хорошенько учила, те всему цену знают, настоящими людьми становятся: ты понял, боец Подтыкайлов?

— Так точно, товарищ генерал! — козырнул Юра и, довольный, просиял улыбкой.

Степан Иванович одобряюще подмигнул ему и приказал одеваться. Юра торопливо натянул новенький полушубок, шапку-ушанку с яркой звездочкой и направился к выходу, вслед за командирами.

Уже в машине Степан Иванович объяснил Юре, что сейчас они заедут к одному школьному учителю, который обещал подобрать учебники для третьего класса, чтобы Юра продолжал учиться.

Старого учителя дома не оказалось. Дверь открыла его жена Анна Петровна, женщина высокая, полная, но с болезненно-желтым лицом. Приходу Степана Ивановича и Юры она обрадовалась.

В комнате пахло лекарствами. Анна Петровна подошла к старому, потрескавшемуся книжному шкафу, достала с полки небольшую стопку книг и тетрадей, протянула все это Юре.

— Здесь не только учебники, но и детские книжки есть. Это все, что мы с Андреем Андреевичем могли собрать… Так вот ты какой, Юра! Выглядишь как бравый солдатик.

Юра смущенно глянул на нее, поблагодарил за книги и стал их рассматривать.

— Учись, Юра. Не ради того, чтобы переходить из класса в класс, а ради знаний, ради сознательной жизни. Мы с Андреем Андреевичем желаем тебе успеха. Жаль, что его нет. Ты ведь еще придешь к нам, не правда ли?

Юра закивал головой и вдруг спросил:

— Скажите, а красного галстука у вас нет?

И весь вспыхнул от своей просьбы. Хозяйка вздохнула с сожалением:

— Нет, милый. Чего нет, того нет. А был бы — разве жалко, с удовольствием подарили бы.

— Извините, — сказал Юра и просительно посмотрел на полковника.

Степан Иванович поблагодарил Анну Петровну за книги, стал прощаться.

— Да куда же вы? Чайку попейте, посидите. Может, и Андрей Андреевич заявится.

Она глянула в одно окно, в другое, но снаружи никого не было.

— Вы уж извините, Анна Петровна, но я лично не могу ждать. Сами понимаете, война!

— Да-да, вы правы, — согласилась хозяйка и погладила по голове Юру. — Очень прошу тебя, учись хорошо. Чего бы ни стоило, учись! Только в знаниях разумная жизнь, запомни, Юра!

— Спасибо, — прижимая к груди книги, ответил Юра. Добрые слова глубоко запали ему в душу.

Пожелав хозяевам здоровья, гости уехали.

Всю дорогу Юра радовался книгам. И тому, что с ним будет заниматься сам Степан Иванович…

Полковник Черных все время пропадал на передовой. Возвращался, как правило, поздно ночью. Уставший, почерневший, он сразу валился на койку и тут же засыпал. Но часа через два просыпался, умывался холодной водой и осторожно будил Юру. Юра просыпался сразу, как только чувствовал, что его трогают за плечо. Он понимал, что другого времени у Степана Ивановича нет, и с готовностью раскладывал на столе учебники. Решал задачи, писал диктанты, рассказывал правила.

Степан Иванович радовался, что Юра добросовестно выполняет все его задания, что учится без понуканий и уговоров. Это стало привычкой, превратившейся потом в постоянную необходимость.

Не знал тогда Степан Иванович, что с его легкой руки это желание учиться останется в характере Юры на всю жизнь…

Обстановка на фронте с каждым днем осложнялась. Дав Юре новое задание и наскоро перекусив, Степан Иванович мчался на передовую.

Вместе с полковником уезжал и его шофер. Петро похудел, глаза ввалились, он стал выглядеть совсем маленьким, хотя старался держаться бодрым, веселым, неуставшим.

…Ноябрь начинался снежной порошей, глубоким снегом и крепкими морозами. Враг наседал со всех сторон. Бои шли напряженные, затяжные — и днем и ночью.

Юра помогал в штабе. Несколько раз просил пустить с разведчиками в тыл врага. Его не пускали. Юра обижался.

— Зря, Юра, обижаешься, — сказал ему однажды Степан Иванович. — Нет пока необходимости тебя посылать. Потребуется — пошлем. Но от души скажу, радуюсь за тебя, что не трусишь, не боишься рисковать жизнью за Родину.

Юра молчал. Конечно, приятно было слышать такие слова от Степана Ивановича, но лучше бы он разрешил идти в разведку. И Степан Иванович понимал, что не очень убедил мальчика, и старался подыскать более нужные слова.

— Понимаешь, Юра, — говорил он, — фашисту все равно придет конец. Днем раньше, днем позже, но придет. А таким, как ты, еще много дел после войны будет. Так что учись пока, набирайся ума, воспитывай в себе настоящего человека. В жизни это очень пригодится. Поверь мне, я не зря говорю.

Степан Иванович был прав. Жизнь подтвердила его слова.

Утром 7 Ноября Юра сидел у окна и читал книгу про Чапаева. Книга была ветхая, растрепанная, но читать еще можно. Где раздобыл ее Степан Иванович, Юра не знал.

Разве мог он заметить, как за окном промелькнула фигура Петра Смыка? Петро ворвался в комнату и, переведя дух, выпалил с порога:

— Живо в штаб! Бежим!

Юра встревожился: не случилось ли что со Степаном Ивановичем? Петро сообразил, о чем подумал Юра, и нетерпеливо закричал:

— Да все в порядке, все! Парад в Москве, понял? Сталин говорит. Я за тобой примчался, да быстрее же…

Юра схватил полушубок, шапку и, одеваясь на ходу, выскочил вслед за Петром.

Генерал Рогозный, полковник Черных и инструктор политотдела Полоник находились в это время в одной из дивизий на правом фланге, где шли тяжелые оборонительные бои. От того, выдержит дивизия натиск врага или нет, зависело положение всего фронта.

Петру было приказано находиться в штабе, никуда не отлучаясь. И когда он, запыхавшись, вернулся с Юрой в штаб, то все сидели не шелохнувшись. Голос Верховного Главнокомандующего был нетороплив, спокоен, уверен. Сталин обращался ко всем защитникам Отечества:

— Война, которую вы ведете, есть война освободительная, война справедливая. Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков — Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова! Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина!

За полный разгром немецких захватчиков!

Смерть немецким оккупантам!

Да здравствует наша славная Родина, ее свобода, ее независимость!

Под знаменем Ленина — вперед к победе!

Голос смолк. И там, на Красной площади, грянул оркестр. В боевом порядке мимо Кремля, мимо Мавзолея двинулись на фронт новые полки.

— Эх, не все слышал, — с сожалением проговорил Смык и попросил капитана Андросова пересказать речь Сталина.

Взволнованный, тот не сразу сообразил, что от него хотят, а когда понял, развел руками:

— Погоди малость, дай в себя прийти. Одно скажу: мы победим!

Майор Брусилов разъяснил:

— Завтра, Петро, во всех газетах опубликуют, так что почитаем не спеша и не один раз. Потерпи до утра.

Вечером вернулся Степан Иванович. Он рассказал, как в окопах, блиндажах, укрытиях бойцы и командиры через громкоговорители слушали Сталина.

Немцы пытались мешать, стреляли из орудий, пулеметов, минометов, поднимались в атаку, но заглушить голос Москвы им не удалось.

— Да, Юра, не видать фашистам своего праздника на московских улицах. Он будет нашим. И на берлинских площадях…

От полковника пахло пороховой гарью.

— Степан Иванович, а отпуск на войне дают?

— Какой отпуск?!

— Обыкновенный. Мы бы с вами в Богучар к бабушке съездили.

Степан Иванович круто повернулся.

— У тебя есть бабушка? Улицу, дом помнишь?

Телефонный звонок прервал их разговор. Полковника срочно вызывал командующий. Степан Иванович быстро оделся и ушел в штаб. Вернулся, как всегда, ночью. Юра не спал, ждал его возвращения. Они долго разговаривали в темноте, лежа на своих кроватях…

На другой же день в город Богучар Воронежской области полетела телеграмма, отправленная Степаном Ивановичем.

Ответ пришел быстро. Анастасия Егоровна ничего не знала о судьбе семьи своего сына Георгия, и письмо ее было полно вопросов и тревоги. Она благодарила Степана Ивановича за внука и просила отправить его к ней.

Степан Иванович привык к Юре, относился к нему как к сыну. Но война есть война, рисковать жизнью мальчика он не имел права…

Два офицера службы тыла направлялись в Москву. Их путь лежал через Воронеж. Провожали Юру Степан Иванович и Петр Смык. Разведчики щедро собрали в дорогу продукты.

У Юры на глазах блестели слезы. Ему не хотелось уезжать. Но он познал военную дисциплину и не спорил.

Степан Иванович обнял его и дрогнувшим голосом сказал:

— Мы с тобой, Юра, еще встретимся. Не знаю когда, но встретимся. Я верю в это, верь и ты! — и поцеловал на прощание.

Петр Смык, силясь улыбнуться, похлопал Юру по плечу.

Они расстались. Где-то впереди длинного эшелона дал протяжный гудок паровоз. Дернулись и покатились вагоны в сторону Воронежа…

Январским морозным утром 1942 года Юра шел по заснеженному Богучару. Люди с удивлением оглядывались на него и гадали: в какой же дом свернет этот необычный гость?

Никто не узнавал в маленьком солдатике богучарского мальчишку Юрку Подтыкайлова.

Он спешил. Спешил как никогда. А вот и родной дом.

Юра вбежал на маленькое крылечко, толкнул дверь, перешагнул порог…

Бабушка возилась у печи, передвигала ухватом черные чугунки. На скрип двери обернулась, выпрямилась в полный рост, спросила:

— Вам кого?

— Тебя, бабуля.

— Юра! — ахнула Анастасия Егоровна и выронила ухват…

Посмотреть на Юру сбежались соседи. Смотрели на него с уважением, расспрашивали про войну, про немцев, про то, когда наконец прогонят их с нашей земли. Юра отвечал серьезно, толково, с полной уверенностью в скорой победе.

Бабушка сидела в стороне, слушала внука и не узнавала его. Юра заметно вырос и рассуждал значительно старше своего возраста. Чувствовалось, что он многое повидал и уже смотрел на жизнь повзрослевшими глазами.

Когда все разошлись, Анастасия Егоровна подошла к Юре, обняла его и горько заплакала.

— Ну, расскажи, как все случилось…

Юра говорил медленно, заново переживая всю трагедию. Анастасия Егоровна не перебивала, только горестно качала головой и беспрестанно вытирала слезы…

К вечеру она слегла. Юра как мог, успокаивал ее, но лучше ей не становилось.

Часов в восемь пришел директор Богучарской МТС, дальний родственник Подтыкайловых — Георгий Павлович Мочалов. Большой, шумный, он как-то сразу заполнил собой весь дом. Громко поздоровался, стиснул Юру в своих объятиях, коротко расспросил о скитаниях и ушел, пожелав ему и бабушке доброго здоровья.

После его ухода Анастасии Егоровне стало совсем плохо, и она послала Юру за своей старой подругой Ксенией Захаровной. Запыхавшись, та примчалась сразу, засуетилась вокруг больной. Разыскала какие-то лекарства, размешала с водой, заставила выпить. Затем, вспомнив что-то, заспешила домой.

Вернулась быстро. Достала из принесенного свертка щепотку сушеной травы, насыпала в маленькую кастрюльку, залила кипятком. Через полчаса напоила бабушку отваром и, видя, что та задремала, немного успокоенная, ушла домой.

Несколько дней Анастасия Егоровна не вставала. Юра часто ловил на себе ее печальные, молчаливые взгляды и почему-то отворачивался. От этих взглядов ему становилось не по себе.

Ксения Захаровна навещала их несколько раз в день. Молчаливая, не очень разговорчивая, она делала все сразу: лечила бабушку, варила еду, наводила в доме порядок.

Анастасии Егоровне становилось лучше. Легче стало и на душе у Юры… В конце недели, вечером, в дверь постучали, и Юра увидел на пороге свою первую учительницу Валентину Васильевну Дарину.

— Вы уж извините, что так поздно пришла. Здравствуйте! Ой какой ты большой стал, Юра. В военной форме тебя и не узнать. Ты что же, не собираешься учиться дальше, так, что ли?

— Что вы, что вы! — запротестовал Юра. — Завтра приду. Бабушке полегчало, одна теперь остаться может. Обязательно приду, честное слово!

— Извините, Валентина Васильевна. Мы уже говорили о вас, да вот беда со мной приключилась… А Юра завтра непременно придет. И дружок его Ванюшка Кусуров за ним утром зайдет, они сговорились уже… Да вы проходите, садитесь. Весь день на ногах, устали, поди. Да и поужинаем заодно вместе.

Бабушка поднялась с кровати, засуетилась у стола. Но Валентина Васильевна отказалась, стала прощаться. На пороге остановилась:

— Понимаешь, Юра, с учебниками у нас туговато, но ничего, что-нибудь придумаем, ребята соберут.

— Зачем? — удивился Юра. — У меня есть!

— Правда?!

— Правда, правда, — подтвердила бабушка. — С фронта привез. Там у него полковник остался. Он ему и за командира, и за учителя, и за отца с матерью был. Хороший, видать, человек, добрый… Только вот в школу Юре не в чем ходить. Военное все, а другого ничего нет.

— Ну и что? Пусть в военном и ходит. Такой всем понравится. Ты, Юра, всему классу расскажешь, где был, что видел, как сюда добрался, ладно?

— Мне что, жалко, что ли, — буркнул Юра. Ему, если откровенно признаться, не очень-то хотелось выступать перед всем классом. Одно дело — рассказывать свою историю взрослым, совсем другое — сверстникам. Но разве скажешь об этом учительнице?

— Вот и хорошо. Ребята будут рады. До свидания!

Юра вышел проводить ее…

Утром Ванька Кусуров явился раньше, чем нужно. В нахлобученной отцовской шапке, больших валенках, в фуфайке с рукавами до колен, он вошел без стука, встал на пороге, огляделся и, увидев, что Юра еще спит, громко выпалил:

— Здравствуйте! Ты чё спишь? Вставай! — и стянул с себя шапку.

Юра проснулся, поднял голову, увидел друга и сонно протянул:

— А… а, это ты. Доброе утро. Никак, я проспал?!

— Да нет, ты не проспал, — Кусуров несмело мялся у порога. — Это я раньше приперся.

Вошла бабушка, бросила у печки вязанку дров, спросила:

— Что это вы в такую рань собрались? Школа-то еще закрыта.

— А мы тихонько пойдем. Я расскажу, как мы тут без Юры жили. И про Мухину кобылу скажу, как она в речку его с себя скинула.

Бабушка это раньше слышала. Все смеялись над мокрым Мухиным, который сел на лошадь, хлебнув лишнего. Поначалу он озлился, ударил кулаком, а потом начал уговаривать, чтобы та вышла из воды. Но обиженная лошадь топталась на месте, крутилась, перестала подчиняться хозяину.

Долго потом потешались над Мухиным. Зато пьяным не видели.

В школу друзья шли медленно. Кусуров все еще стеснялся, но возвращению друга радовался от души. На улице взрослые здоровались с ними первыми, удивленно разглядывали Юру, и Ванька очень гордился, что они шли вместе.

В классе уже сидела Римма Чехова.

— Ой, Юра приехал! — воскликнула она. — Какой же ты, военный, хороший! Садись рядом со мной.

Кусуров не выдержал:

— Ты, Чехова, это, не того… Короче, переезжай к Власову, он уже меньше луку ест, не задохнешься. А мы вдвоем на твою парту сядем.

— Дудки тебе! Мне и здесь хорошо! — Ее глаза блестели. — Садись, Юра. Очень тебя прошу.

Юра посмотрел на нее, на Кусурова. Ему было приятно в своей школе, своем классе. И чтобы никого не обижать, он прошел к окну и сел на свою парту.

— Здесь сидит кто-нибудь?

— Нет, никто, — как-то неуверенно ответила Римма.

— Вот и хорошо! Я на свое место сяду. Здесь еще мой отец с писателем Шолоховым учились, на этом месте сидели…

Вскоре собрался весь класс. Ребята окружили Юру. Перебивая друг друга, спрашивали про войну. Валентина Васильевна вошла как-то незаметно, села за свой стол и слушала, о чем говорил ее ученик…

Через несколько дней в класс неожиданно вошел директор школы Илья Яковлевич Бовкунов. Необыкновенно сияющий:

— Дорогие мои, только что сообщили: под Москвой разгромили фашистов!

На миг воцарилась такая тишина, какой никогда еще не было. И вдруг поднялась неудержимая буря. Ребята кричали «ура!», хлопали партами, прыгали, плясали, и за это их никто впервые не ругал.

Когда страсти немного поутихли, Илья Яковлевич продолжал:

— Все мы ждали этого дня и не сомневались, что фашистам не победить русский народ, не сломить нашу волю. Вот, например, Юра Подтыкайлов. Он дважды перешел линию фронта, ходил в разведку, был в плену. Его граната помогла нашим вырваться из концлагеря. Смотрите на него, разве он боится фашистов?! Нет! Советских людей не запугаешь, мы до конца будем бороться за свою Родину, за свою свободу…

В классе стояла тишина. Все смотрели на Юру.

— Фронтовая жизнь Юры сложилась так, что он не был принят в пионеры, как вы. Но своими боевыми делами он оправдал пионерское звание. И в честь победы под Москвой предлагаю принять его в славные ряды ленинской пионерской организации. Кто за — прошу поднять руку.

Все были за. Все подняли руку.

Юра был ошеломлен. Так быстро и неожиданно все произошло.

— Ну, пионер, поздравляю! — Илья Яковлевич пожал Юре руку и развернул сверток. — За галстук извини, не достали новый, но и этот добрый, носи с честью! Чехова, повяжи.

Римма зарумянилась и торжественно повязала Юре красный галстук.

Домой Юра летел как на крыльях. Ночью не спалось. Вспоминалось, как мать дарила ему свой галстук, как пронес он его через фашистский концлагерь, как похоронили с ним Николая Прохорова… И вот теперь…

Зима держалась суровая, вьюжная, с крутыми морозами. Люди жили тревогами войны. Редко проходила неделя без похоронки. Война объединила всех. И не было силы, которая смогла бы нарушить эту священную сплоченность людей.

Зима тянулась непривычно долго. Даже старики удивлялись — давно такого не было.

Весна начиналась короткими оттепелями, редкими солнечными днями. Но в начале апреля забурлила земля весенними ручейками. Зазвенели птичьими голосами богучарские сады.

Радовались люди теплу, солнцу, весне. Но с весенней радостью появились и тревожные вести: фашисты начали наступление. В бой вводились новые танковые соединения, свежие дивизии. Из сводок было ясно, что бои шли с переменным успехом. И все-таки чувствовалось превосходство противника в военной технике.

…Занятия в школе кончились. Все перешли в четвертый класс, но особой радости ребята не испытывали. Надвигались другие испытания.

Глядя на людей, Юра ощущал уже знакомое чувство, как тогда в Щорсе: — перед появлением немецких войск. Неужели и сюда придут фашисты, думал Юра. Опять пули, смерти…

Ранним июльским утром его разбудила бабушка. Лицо встревоженное, растерянное, на глазах слезы.

— Просыпайся, родной, — торопила она Юру. — Слышишь, как стреляют? Фашисты сюда рвутся. О господи, и когда же все это кончится?!

Она стояла перед Юрой с небольшим узелком и нетерпеливо ждала, когда он оденется.

— А мы? — спросил Юра, стараясь быстрее застегнуть гимнастерку, но пальцы не слушались, пуговицы не попадали в петли.

— За Дон, милый. Вся наша МТС туда двинулась. Георгий Павлович забегал, велел немедля идти следом. Ну, идем, идем, дорогой застегнешься.

В калитке они столкнулись с Ксенией Захаровной. Она тоже была в слезах. Прощаясь, подруги обнялись. Затем Ксения Захаровна поцеловала Юру и трижды перекрестила.

— Ты уж, Ксюша, за домом пригляди, прошу тебя…

— За дом не волнуйся, пригляжу. Ну, с богом! Торопитесь.

Они еще раз простились, и Юра заспешил с бабушкой в степь, где клубилась над дорогой пыль вслед удаляющейся тракторной колонне.

Слева и справа колосился ячмень. Бабушка сокрушалась:

— Неужто это богатство проклятому фашисту достанется?..

В Богучаре взревели сирены воздушной тревоги. Бабушка пошла быстрее, Юра не отставал. Вскоре они нагнали колонну. Замыкали ее несколько пар быков, тянущих телеги с инструментом, запчастями, имуществом МТС. Впереди двигались колесные тракторы «Универсал», за ними тянулись тяжелые гусеничные тракторы с прицепными вагончиками. По обе стороны дороги, понурившись, шагали люди…

В Богучаре рвались бомбы, стреляли зенитки. Юра оглянулся и обмер: город пылал. Горели дома, полыхала родная школа. Юра невольно остановился. Остановилась и вся колонна. У всех в городе остались родные, знакомые… Что ждет их? Может быть, лучше вернуться?

Но прозвучала команда, и колонна снова двинулась вперед. Солнце нещадно палило, день становился знойным. Хотелось пить. Но Юра терпел. Понимал, что никто второпях не прихватил воды.

Вдалеке, выгнувшись полукружьем, блеснула светлая полоска Дона. Чем ближе подходили к ней, тем шире становилась она.

У паромной переправы толпились люди, много было разной техники, скота. Но паром не работал, его еще вчера разбомбили немецкие самолеты.

Директор МТС Мочалов приказал, не задерживаясь, двигаться к деревне Осетровке. Там Георгий Павлович решил организовать свою переправу. Колонна развернулась и снова двинулась в путь.

Из толпы вынырнул Витька Власенко. Он раньше заметил Юру и протискивался к нему. Оба обрадовались встрече. Власенко жили рядом, и Витька частенько бывал у Подтыкайловых. Веселый, дотошный, он очень любил технику. В шестнадцать лет уже водил трактор, а в семнадцать стал трактористом в МТС.

— Пойдемте к нам, в нашем вагончике места хватит. Безуглов все равно в кабине спит, привычка такая. Идемте, а?

Юра мгновенно согласился, но бабушка возразила:

— Нет, нет, мы как все, пешком пойдем.

— Зря боитесь, — уговаривал Витька. — Директор всем разрешает, если есть место. И потом, он же родной вам.

— Потому и не сядем, чтоб пальцем ему не тыкали за нас, — бабушка была непреклонна.

Юра шел рядом с бабушкой. Витька шел рядом с Юрой. Так они и дошли до Осетровки…

Мочалов уже командовал у реки. Бригада плотников с помощью тракторов подтаскивала к берегу бревна. Эти бревна связывали на воде в плоты. На плоты грузили технику, имущество и канатом тянули все на другой берег.

Нашлось несколько лодок, на них переправляли людей. Юра и Витька Власенко плыли на плоту с Безугловым и его трактором. С ними переправлялся и механик Петр Иванович Лобосов. Наспех скрепленные скобами, бревна колыхались под тяжестью трактора, и казалось, что они вот-вот расползутся и трактор пойдет ко дну. Но все пока обходилось благополучно. Плот медленно приближался к берегу.

Бабушка сидела в лодке и все время оглядывалась на Юру.

Друзья расположились на краю плота, ждали, когда причалят к берегу. Трофим Тихонович Безуглов с механиком Лобосовым привалились к трактору и молча дымили самокрутками. Вдруг Лобосов что-то вспомнил:

— Хлопцы, а вы знаете, что в этих местах Петр Первый делал, готовясь к походу на турков?

Хлопцы переглянулись и пожали плечами.

— Так вот, Петр Первый хотел, чтобы Россия имела выход к морю. И на юге тоже. Но на пути стояла крепость Азов, а в ней сидели турки. И царь решил построить флотилию, чтоб окружить крепость и взять ее приступом. Вот здесь и строил он корабли. А когда построили, вывели всю флотилию в приток Дона и царь повелел учинить им смотр. По его приказу открыли бочки с вином и всех угощали. А когда ему налили, он выплеснул вино в реку и сказал: «А это — богу чарка!» С той поры речка зовется Богучарка, а город — Богучар. Ясно, в каких краях вы живете?

Вдруг из-за кручи над Доном выскочили «мессершмитты». Повернули вдоль реки. Застрочили пулеметы. Частыми всплесками закипела река. На лодках заторопились, чаще заработали веслами. Послышались крики о помощи.

К Юре и Витьке подскочил Лобосов.

— Хлопцы, живо в воду, подныривайте под бревна! — и первым, в чем был, спрыгнул в воду, уцепился за край бревна и — нырнул под плот.

За ним последовали все. А когда вынырнули, то не сразу заметили изрешеченный пулями трактор.

Крики о помощи неслись со всех сторон. Несколько продырявленных лодок быстро тонули, люди барахтались в воде, цеплялись за борта. На берегу стоял Мочалов и, размахивая руками, что-то приказывал плывущим в других лодках людям. Лодки меняли направление и спешили к пострадавшим.

А в небе, завалившись на бок и набирая высоту, самолеты разворачивались для нового захода.

— Из воды не вылазь! — строго предупредил всех Петр Иванович. — Готовьтесь снова нырять.

Вдруг Витька громко закричал:

— Глядите, глядите, наши!

Вывалившись из облаков, два краснозвездных ястребка стремительно неслись на вражеские самолеты.

«Мессершмитты» круто взмыли вверх, стараясь скрыться в облаках.

— Удрать, стервецы, хотят! — зло выругался Безуглов. — А ну, голубчики, поддайте им жару.

Все самолеты скрылись в облаках. Какое-то время слышалась стрельба, а затем все стихло.

Трофим Тихонович первым заметил изрешеченную кабину своего трактора, разбитые стекла.

— Эх, дьявол! — поразился он. — Что с трактором-то стало. Пожалуй, и нас бы так изрешетили. Спасибо тебе, Иваныч, за себя и за ребят. Спас ты нас! А ну, хлопцы, вылезай из воды, сушись на солнышке.

Он помог Юре и Витьке взобраться на плот и стал осматривать трактор. К нему подошел Лобосов.

— Ну что? — спросил он Безуглова.

— Центральный провод перебило. Но это пустяки. Пока до берега дотянут, заменить успею. Помнишь, Иваныч, ты ругался, провод давать не хотел, зачем он мне? Видишь, пригодился. Где бы ты его сейчас взял, а? Вот так!

— Ну и злой же ты мужик, Безуглов, ужас!

— Не злой, а хозяйственный. Дай-ка ножичек, конец оголю.

Лобосов достал ножик, и они вдвоем стали устранять неисправность. Когда плот подтянули к берегу, трактор своим ходом по зыбким бревнам сошел на берег.

Пострадавшим единственный врач оказывал на берегу помощь. Но двоим его помощь была уже не нужна, они скончались еще в лодках.

Похоронили их здесь же, на зеленом берегу Дона.

Переправлялись до позднего вечера. Неповоротливые плоты двигались по реке медленно и грузно. И когда переправили упиравшихся быков, колонна через Старую Криушу и Новохоперск двинулась в Ново-Анненский район Сталинградской области.

Несколько недель богучарская МТС находилась в пути. Зной и степная пыль не щадили людей. Двигались медленно, в дороге ломались тракторы, не хватало запчастей, горючего.

Только в начале августа прибыли в колхоз имени Чапаева. Здесь богучаровцев ждали и уже тревожились, почему их долго нет. Предполагали всякое: то ли немцы разбомбили, то ли еще что случилось.

Юру с бабушкой разместили у Матрены Силаевой, маленькой, сгорбленной и подслеповатой старушки, потерявшей мужа еще в гражданскую войну. Домик был небольшой, с низкими потолками и двумя оконцами — одно на улицу, другое во двор. Вокруг домика — покосившийся плетень.

Виктор Власенко поселился с Безугловым напротив, в доме местного тракториста Ивана Коржова. Семья Коржова состояла из него самого, жены и девятилетнего внука Петьки. Дочь Ирина жила с мужем в Мончегорске и на лето привозила Петьку к деду. Привезла его и в сорок первом, но началась война, и застрял Петька у деда. С Юрой они подружились в первый же день.

Дня через два Мочалов пригласил к себе Юру с Петькой и поручил им пасти быков.

— Нечего вам, ребята, попусту небо коптить, — сказал он, — и дело доброе сделаете, и кусок хлеба заработаете.

И предупредил, чтобы завтра утром не проспали, иначе ругаться будет. Бабушке он определил место в полеводческой бригаде — помощницей у поварихи Полины, веселой и разговорчивой женщины. При ней всегда находились две малолетние девочки, очень похожие на нее. Такие же большеглазые и проворные.

Богучарскую МТС объединили с Деминской, разбили на бригады и приступили к уборке урожая. Не хватало людей, машин. Работали ночами при свете фар. С Виктором Власенко Юра совсем не виделся. Тот и дневал и ночевал с трактористами в поле.

Уставшие, но знающие настоящую хлеборобскую цену выращенному урожаю, люди отдыхали полтора-два часа и снова работали.

С бабушкой Юра виделся лишь поздно вечером.

Стояла жара. Густо пахло полынью. Быков пасли в балке, ближе к воде. Сгоняя назойливых слепней, быки размеренно махали хвостами и лениво щипали траву.

Юра с Петькой лежали в тени редкого кустарника и грызли ржаные сухари. Чуть дальше, на той стороне балки, проходила железная дорога. Ребята видели идущие по ней эшелоны с танками, пушками, войсками.

— И все в Сталинград, — провожая взглядом очередной состав, задумчиво произнес Петька. — Дед говорит, что там сейчас очень жарко. Немцы изо всей силы к Волге рвутся, а наши не пускают, стоят насмерть, и фрицы ничего не могут поделать.

— И не пустят! Ты же видишь, какая помощь туда идет. И танки новые, я раньше таких не видел.

— И машины какие-то непонятные, все брезентом крытые. У каждой часовой стоит. Секретные, что ли?

— А может, это «катюши».

— «Катюши»? — Петька даже привстал, чтобы рассмотреть получше.

Когда состав скрылся из глаз, Петька повернулся к Юре, спросил с любопытством:

— Ты сам-то их видел? — Петьке было интересно знать, что ответит Юра: соврет или правду скажет?

Юра ответил правду. «Катюш» он не видел и, какие они, сказать не может. Это разочаровало Петьку. Он почему-то был уверен, что Юра все видел и все знает. А тут вдруг — не знаю, не видел. Хитрит, не хочет рассказывать, вот и все. Недовольный, Петька повернулся на другой бок и ахнул: прямо перед ним, шагах в десяти, стоял огромный черный пес и спокойно смотрел на него. Шерсть пыльная, свалявшаяся. Бока впалые. Едва дыша, Петька ногой толкнул Юру.

— Смотри, кобель какой, не шевелись, а то еще кинется.

Юра повернулся, увидел здоровенного пса, удивленно спросил:

— Откуда он взялся?

— А я почем знаю? Гляди, не меньше теленка.

— Наверно, настоящий волкодав! — Юра на всякий случай подтянул к себе суковатую крепкую палку.

Пес постоял еще немного, затем не спеша спустился вниз к ручью. Ребята с облегчением вздохнули. Напившись воды, пес улегся в тени на густой траве и смотрел на мирно пасшихся быков.

— Слушай, — тревожно заговорил Петька, — а если он быка загрызет? Он же, зверюга, голодный. Нам ведь перед колхозом отвечать придется.

Но Юра видел, что пес настроен миролюбиво, и потому Петькиной тревоги не разделял.

— Давай позовем сюда, сухарь дадим, вдруг к нам прибьется? — Юра с надеждой смотрел на друга.

— Ты что! — испугался Петька. — Пусть там лежит, может, совсем уйдет, а то бродячие они знаешь какие…

Юра не стал слушать дальше и начал осторожно спускаться к ручью.

Пес настороженно приподнял морду и внимательно следил за мальчиком. Не доходя шагов пятнадцати, Юра остановился и протянул сухарь. Пес потянул носом, облизнулся, но с места не двинулся. Юра сделал еще несколько шагов и снова остановился. Пес по-прежнему спокойно лежал. Юра бросил ему сухарь. Пес нехотя поднялся, обнюхал пересохшую корку хлеба и с жадной торопливостью начал грызть. Крепкие зубы легко перемалывали сухарь.

Пес косился на Юру и, помахивая хвостом, довольно быстро расправлялся с едой. Затем не спеша подошел к Юре, лизнул шершавым языком руку и сел рядом, словно ожидая еще чего-то.

Через несколько минут они вернулись к Петьке уже друзьями. Но Петька еще долго боялся этого огромного лохматого пса и сторонился его… Назвали собаку Лыско.

…В этот день пригнали быков позднее обычного. Бабка Матрена засветила уже керосиновую лампу и, как всегда, подвесила ее ближе к образам.

Следом за Юрой появилась бабушка. Она подошла к столу, развязала узелок, выложила кусочки черствого хлеба и две луковицы.

— Вот и хорошо, что хлебушка принесла, — обрадовалась Матрена. — Я супчик сварила, а хлебушка ни крошки. Садитесь, похлебаем, пока не остыл.

Но бабушка от еды отказалась и устало прилегла на сундук, застеленный потертым полушубком.

— Вы ешьте, ешьте, — сказала она, — а я полежу, ноги что-то устали. Ты, Матрена, пораньше утром разбуди, а то, не дай бог, просплю с усталости. Полина опять завтра снопы вязать будет, а мне одной готовить придется да за ее детьми присматривать, так что не забудь.

— Не забуду, — пробурчала Матрена, недовольная тем, что бабушка отказалась от ужина.

Бабушка отвернулась к стене и глубоко вздохнула. Юра сел за стол, взял деревянную ложку и ждал, когда Матрена подаст суп. Матрена налила ему в глубокую миску два половника, столько же налила себе.

Но поесть они не успели. В дверь громко постучали, и в комнату ввалился Георгий Павлович Мочалов.

— Здравствуйте! Извините, что я так поздно. А где же наша бабуля? — Голос громкий, возбужденный.

Бабушка встревоженно поднялась с сундука.

— Ай случилось что?

— Да нет, не случилось. Однако новость есть. В райкоме разрешение дали, на фронт ухожу!

— Как? А хлеб убирать?

Георгий Павлович сел рядом:

— Ничего страшного. Без нас уберете. Фашист сегодня опаснее всего, его в первую очередь убрать с нашей земли надо! — Посмотрел на Юру, добавил: — Может, твоего отца встречу, скажу, где вы находитесь. И твоего дружка Власенко берут в танкисты. Вообще богучарских нас пятеро на фронт уходит. Ну, ладно, отдыхайте, завтра увидимся.

Георгии Павлович ушел, а бабушка прислонилась к стене боком и сидела тихо, задумчивая. Юра подошел к ней.

— Не надо, бабуль. Все сейчас воюют, и наши пошли. Может, и правда батю встретит. Ведь он же живой, правда?

В этот день Юра пас быков без Петьки. Друг остался дома, присмотреть за приболевшим дедом.

Быки паслись по склону оврага и, прячась от жары в тени деревьев, лениво щипали траву. Лыско лежал рядом с Юрой и следил за быками, чтобы они не разбредались далеко.

Пес оказался понятливым и сразу усвоил роль пастуха. Если какой бык уходил в сторону от своего маленького стада, Лыско тут же догонял его и грозным рычанием возвращал на место…

В лесу созрела земляника, мелкая, но сладкая. Юра неторопливо собирал ее. Вдруг совсем рядом он увидел какой-то странный желтоватый узел, втиснутый в густой кустарник. Что бы это могло быть?

Юра подошел ближе. Парашют?! Откуда он взялся? Вчера его здесь не было. Иначе бы он еще вчера бросился в глаза. Значит… Юра внимательно осмотрел кусты, но ничего больше не обнаружил.

Приказав Лыско сидеть на месте, Юра пулей помчался к Деминской МТС. Ближе ничего не было, хотя и до нее километров пять.

Запыхавшись, влетел он в ворота МТС и застал одного Харитоныча. Дед сидел на крылечке конторы и спокойно чадил самосадом. Он выполнял обязанности сторожа и неотлучно находился у телефона. Все работники МТС были в поле на овощеводческих плантациях.

Юра рассказал деду о находке. Харитоныч невозмутимо выслушал его, пошамкал губами и, почесав в задумчивости затылок, заявил без всякого удивления:

— Ну и что из того, что парашют? Может, он брошенный, ненужный, а мы панику учиним? Да ты присядь пока, отдохни, водицы испей. И потом это… Севастьян вот-вот вернется, с ним и смотаетесь за парашютом, сюда привезете.

Юра с жадностью выпил кружку воды, но не сел, а, наоборот, потребовал, чтобы дед срочно звонил куда угодно, но только не сидел сложа руки и не ждал возвращения Севастьяна.

Деду явно не понравилась настойчивость мальчика, однако, недовольно качнув головой, он нехотя заковылял к телефону.

Прежде чем снять трубку, переспросил:

— Звонить-то куда? Разве найдешь кого сейчас. Время обеденное. Может, в пожарку? Там завсегда кто-то есть.

Юра согласен был на все, лишь бы что-то делать. В пожарку так в пожарку, но только быстрее, а там видно будет. Про себя же он рассуждал, что если парашют действительно брошенный и ненужный, то зачем его прятать в кусты. Хорошо, если его бросили наши, а если он чужой, вражеский?.. Нет, пусть лучше проверят, чем вот так сомневаться и гадать.

И тут он вспомнил, как однажды в разговоре с кем-то Георгий Павлович упомянул, что в райкоме и исполкоме дежурят круглосуточно. Сказал об этом деду. Тот пожал неопределенно плечами и стал усердно накручивать ручку телефонного аппарата. Затем снял трубку и, услышав голос, протянул ее Юре.

— На, сам докладай.

Отвечал коммутатор. Юра попросил райком, исполком, но только побыстрее.

В райкоме ответила девушка. Юра торопливо рассказал о парашюте и где его нашел. Девушка выслушала, попросила подождать, пока по другому телефону она с кем-нибудь свяжется.

Ждал он недолго. Девушка сообщила, что сейчас говорила с военкомом и он обещал немедленно прислать людей, только их необходимо встретить у леса и указать, где лежит парашют.

Юра поблагодарил и помчался назад. Удивленный Харитоныч только и успел крикнуть:

— Севастьяна-то прислать, нет?

Юра на бегу оглянулся, махнул рукой.

По дороге его догнала старенькая, довоенная полуторка. В кузове сидели вооруженные бойцы, из-за борта выглядывала голова овчарки. Шофер резко притормозил. В окно кабины высунулся лейтенант, спросил, не он ли тот Юра Подтыкайлов, который должен указать дорогу к парашюту.

Юра кивнул головой. Лейтенант пригласил его сесть рядом.

Когда подъехали к оврагу и Юра показал парашют, лейтенант неожиданно строго спросил:

— К нему подходил, трогал?

— Нет.

— Молодец, правильно поступил. Вещь фашистская.

Повернулся к машине, скомандовал:

— Сергеев, пускай Казбека, может, след возьмет. Остальные цепью и не отставать!

Сергеев выпрыгнул из кузова и с овчаркой подбежал к парашюту. Собака ткнулась носом в ткань, обнюхала вокруг траву и рванулась в лес. Сергеев едва поспевал за ней. Выстраиваясь на ходу цепью, бойцы устремились следом.

Побежал за всеми и Юра. Но лейтенант остановил его и приказал помочь водителю погрузить парашют на машину и дожидаться их возвращения.

Боец Коровин вылез из кабины, подошел к парашюту и, прежде чем поднять его, внимательно присмотрелся к нему. Юра хотел вытащить парашют и шагнул было в кусты, но Коровин запретил:

— Не трогай! Может, минированный, за тебя тогда лейтенант с меня голову снимет, понял?

Коровин стал оглядываться вокруг, выискивая палку подлиннее, увидел быков и очень удивился:

— А скотина откуда взялась?

— Колхозные, я их здесь пасу.

В тени под деревом Коровин заметил собаку. Лыско мирно сидел на задних лапах и преданными глазами смотрел на Юру.

— И собака твоя?

— Моя.

— Слушай, а если кобель парашют с места сдернет? Может, он вовсе не минированный, проверить надо.

Юра подозвал к себе Лыско. Тот подбежал, лизнул руку и, обнюхивая подозрительно Коровина, обошел вокруг него. При виде такой громадины Коровин струхнул и попросил Юру быстрее убрать от него пса.

…Парашют Лыско вытащил свободно, без всяких приключений. Развернув шелк, Коровин подтвердил, что он действительно немецкий, и похвалил Юру за находчивость.

Из леса донесся обозленный лай овчарки. Послышались выстрелы. Перестрелка длилась недолго и прекратилась так же неожиданно, как и началась.

Прислушиваясь к тишине, Коровин свернул цигарку, раскурил ее, медленно произнес:

— Вот и вся карусель. Видать, накрыли хозяина этой штуки.

Из леса появился запыхавшийся боец, передал Коровину приказ объехать овраг и углубиться в лес. Уже тише сообщил, что убили Васичкина и что парашютистов оказалось двое, взяли обоих. При них нашли килограммов сто взрывчатки. Хотели что-то взорвать, а что — не говорят.

— Эх, Серега, Серега, — пожалел Васичкина Коровин. — Все на фронт рвался, а смерть в тылу подстерегла! — и, с ненавистью бросив в кузов фашистский парашют, он вскочил в кабину, запустил мотор и, развернувшись, погнал машину в объезд оврага…

Вечером Юра сидел на крыльце у Петьки и рассказывал, что произошло днем. Петька слушал и завидовал. Очень сожалел, что его не было в лесу.

Неожиданно к дому, где проживали Подтыкайловы, подъехала знакомая полуторка. Из кабины выпрыгнули Мочалов и высокий капитан. Георгий Павлович повел его в дом. В руках капитана был аккуратно свернутый пакет. Они вошли в дом. Петька вскочил и горячо поклялся:

— Ей-богу, к тебе! Иди, иди, я точно говорю!

Но Юра замешкался. На крыльцо вышла Анастасия Егоровна, увидела ребят, позвала Юру домой.

— Ну, что я тебе говорил?! А мне с тобой можно?

— Конечно…

Капитан встал ребятам навстречу, поздоровался. Узнал, кто из них Юра, поблагодарил за помощь. Потом развернул пакет и подал Юре новенькие хромовые ботинки, буханку свежего хлеба, консервы и несколько кусков сахара.

— Получай, герой, солдатский паек. Командование награждает тебя за проявленную бдительность. Заслужил.

Юра поблагодарил капитана и смущенно принял пакет.

Бабушка стояла у окна и волновалась. Она только сейчас узнала, что произошло сегодня в лесу.

Взглянув на часы, капитан спросил Юру:

— Так ты знаешь, за что тебя наградили?

От всего происходящего Юра даже растерялся. И на вопрос капитана ответил вопросом:

— Что-нибудь случилось, да?

— Не случилось только благодаря тебе. Точнее, сегодня ночью у станции Филоново фашисты хотели взорвать железнодорожный мост. Это большой удар по нашему фронту. А ты помешал, понял? За это и благодарность. Ну еще раз спасибо и извини, мне пора.

Капитан простился со всеми и вышел. За окном заработал мотор, грузовик тронулся, свернул за Петькин дом и исчез совсем.

Георгий Павлович подошел к Юре, крепко пожал ему руку.

— Молодец, жаль отец с матерью не знают, гордились бы сыном.

Бабушка подошла к столу, посмотрела на хлеб, прижала к груди, постояла в задумчивости, спохватилась, торопливо нарезала хлеб ломтями, наколола небольшими кусочками сахар и, как на великий праздник, подала все это ребятам.

Мобилизованных на фронт провожали всем селом — за дальнюю околицу. И долго не расходились люди, делясь своей бедой и нынешним житьем-бытьем.

Ночью пошел дождь. Быков пасти не пришлось: их забрали в бригады вытаскивать буксующие в поле машины.

Юра сидел у окна и видел, что Петька тоже сидел у окна и тоскливо смотрел на дорогу.

На другой день дождь кончился. Погода была пасмурная, серая. Юра зашел к Петьке. Тот еще валялся на печи. Увидев Юру, нехотя слез с печи и, запустив пятерню в лохматую голову, почесал затылок.

— На работу, что ли, идти, да?

— Да нет, я просто так зашел, может, на речку сходим? После дождя рыба хорошо клюет, пошли?

— Не хочется, — отказался Петька. — Как ты думаешь, наши уже на фронте, нет?

— Не знаю. Может, уже и воюют.

— Три дня прошло, а писем нет. Вам Мочалов прислал что-нибудь?

— Рано еще, — успокоил Юра Петьку и почувствовал, как здорово переживает тот за своего деда.

На речку они все-таки пошли. Слабый ветерок рябил воду, прыгали на волне самодельные поплавки, дразнили рыболовов, но клева не было. Домой вернулись без настроения, обозленные на погоду, на рыбалку.

Бабушка тоже рано вернулась с поля и сердито ворчала:

— И что за погода? Ни проехать ни пройти! Не дай бог дожди затянутся, сколько хлеба пропадет.

Но за ночь прояснело. Утром сквозь серые тучи пробилось солнышко. Ребята сидели на крыльце и гадали, какая погода будет завтра.

Вдруг они насторожились. Издалека послышался нарастающий рокот мощных моторов. Ребят с крыльца как ветром сдуло. Они выскочили на улицу и тут же отпрянули назад. По селу неслась колонна танков. Поблескивали яркие звезды, длинные стволы пушек зачехлены, люки закрыты. Не задерживаясь, колонна умчалась в степь, в сторону Сталинграда.

— Вот это сила, — проговорил Юра, провожая взглядом стальные громадины. — Виктору тоже, наверное, такой дадут.

Юра заранее радовался за Власенко. Радовался и не знал, что в первом же бою тяжело раненный Виктор таранит вражеский танк, подожжет его, но и сам погибнет…

Петька смотрел вслед промчавшейся танковой колонне и о чем-то сосредоточенно думал. Затем глянул на Юру и сказал:

— Быстрее бы наши с фашистами разделались, домой охота, сколько отца с матерью не видел.

Юра посмотрел на него и удивился — разве могут люди в одну и ту же минуту одинаково думать? Он сам хотел это сказать, а Петька опередил его.

Обнявшись, друзья вернулись на крыльцо. Разговоры и мысли были об одном — что под Сталинградом? Понимали, что бои там идут тяжелые. По ночам отчетливо слышны орудийные раскаты, над селом чаще пролетали краснозвездные самолеты. И танки как промчались. И все туда, на Сталинград. Конечно, они торопились на помощь нашим…

Проходили дни, недели, месяцы. Под Сталинградом по-прежнему шли упорные бои.

Пришла осень. Во двор стучалась зима. Немцы осаждали Сталинград, но взять его не хватало сил. Сколько там погибло наших людей? Раненых каждый день через село везут.

Шел декабрь. Морозный, холодный, снежный. Юра с утра колол дрова и складывал их под ветхий навес старенького сарая. Вдруг во двор влетел Петька. Весь возбужденный, радостный, сияющий. Бросился на Юру, стал обнимать, смеяться, прыгать. Таким его Юра еще ни разу не видел.

— Ты что? — удивился он. — Письмо от деда получил, да?

Но Петька говорить не хотел, он в пляске изливал свою радость, дурачился, куражился и, довольный, поглядывал на Юру.

— Что случилось — скажи? — Юра с размаху воткнул топор в здоровенный чурбан.

— А ничего, — продолжал кривляться Петька и вдруг выпалил: — Твой Богучар освободили, понял?

— Как?! — от неожиданности Юра даже присел на чурбан. — Когда?

— По радио только что передали, своими ушами слышал. Домой собирайся, понял? А там и я скоро поеду. Ура-а! — И, радуясь, Петька готов был пуститься в любую пляску.

У Юры перехватило дыхание. Он сидел не шелохнувшись, боясь спугнуть радость.

На крыльце появилась встревоженная Анастасия Егоровна, напустилась на Петьку.

— Чего орешь? Делать нечего?

— Бабуль, наши Богучар взяли.

— Ой! — схватилась она за сердце и опустилась на крыльцо. — Неужто правда?

Юра подбежал к ней. Сбоку подскочил Петька.

— Правда, правда, — уверяли они. — По радио сказали.

— Погодите, погодите, дайте в себя прийти. Сердце что-то зашлось. Ой, родненькие вы мои, радость-то какая!

Немного погодя она накинула на себя старенькую фуфайку, накрылась серой шалью и заспешила к Петькиной бабушке.

Женщины расцеловались, от радости прослезились и стали размышлять, какая теперь жизнь начнется. Раз погнали немцев, значит, всем облегчение придет.

Анастасия Егоровна готова была хоть завтра отправиться в родной Богучар. Но судьба распорядилась по-своему. Бабушка простудилась и надолго слегла в постель. И только весной сорок третьего добрались они с Юрой до Кантемировки, а оттуда до Богучара было уже рукой подать.

Весна быстро сгоняла снег. Под теплым солнцем дружно зазеленела трава. По-весеннему пахло распустившимися почками.

Отощавшие, с провалившимися боками лошади с трудом тащили по проселочной дороге телегу. На соломе лежала больная Анастасия Егоровна. Дед Макар семенил рядом. Юра шел обочиной и придерживался за край телеги.

Дед все время поглядывал на потемневшее небо, хмурился и торопил уставших лошадей.

Вдоль обочины и прямо в поле виднелись искореженные, обгоревшие, разбитые немецкие танки, машины, орудия. Вся земля была изрыта воронками…

Вдали показался долгожданный, родной Богучар. Тревожной радостью забилось сердце. Почуяв знакомые места, веселее зашагали лошади.

Полуразрушенным, осиротевшим предстал перед Юрой город.

Первым встретился Витя Лелекин. Он сидел на завалинке своего дома и вроде бы грелся на солнышке. Кивнув в его сторону, дед Макар сказал:

— Сиротой парень остался. Его сестру немцы в Германию угнали, мать у школы убили. За дочь вступилась. Так он все время на завалинке сидит, сестру ждет. А она погибла. С девчатами бежать вздумали, да не повезло им, всех фрицы из автоматов расстреляли. Эх-хе-хе! Сколько беды людям война принесла, всего и не перескажешь. — Дед крутанул вожжами, крикнул: — А ну, окаянные, пошли живее, ишь вы, совсем обленились! — Спросил бабушку: — Вас домой аль к Ксении? Ваш-то дом к жилью непригоден. Зима студеная была, дров не было, вот люди в брошенных домах кто полы, кто переборки разобрал. За это людей не судите, всем выжить хотелось. И я ваш сарай на дрова перетаскал. Но я вам другой, еще лучше сделаю. Поможешь? — спросил он Юру.

— Помогу.

Бабушка попросила остановиться.

— Что так? — удивился дед. — Я ж довезу.

— Ничего, ничего, спасибо. Теперь дойдем. По родной земле пройтись охота, соскучилась. А ты поезжай. Чемоданчик наш Ксении завези.

— Ну, смотрите, я как лучше хотел.

И дед уехал. Юра с бабушкой пошли медленно, разглядывая опустошенный город.

Ксения Захаровна сажала в огороде морковь, когда к дому подкатил дед. Узнав о возвращении домой Подтыкайловых, она тотчас бросила свои дела и, вытирая о фартук руки, помчалась навстречу.

На другой день утром появился Ванька Кусуров, остановился на пороге, радостно гаркнул:

— С прибытием вас!

Друзья обрадовались встрече и Долго сидели в тени за домом, рассказывая друг другу, как жили они все это время. Потом Юра сказал, что видел вчера Лелекина, но говорить с ним не говорил и предложил сходить вдвоем. Кусуров согласился, но не сейчас, а позднее.

— Ты знаешь, как Лелекин за мать и сестру мстил?! У пяти машин все колеса шилом истыкал. Немцам драпать нужно, а уехать не могут. Так и удрали пешком. В одной легковушке он отверткой радиатор изуродовал, на прицепе уволокли. Только теперь Лелекин тихий стал. Говорят, это от нервного потрясения у него…

— Школа-то вся сгорела?

— Почти, но ее уже ремонтируют. Все наши ребята помогают. Ты придешь?

— Конечно!

— Кроме того, мы в колхозе работаем, в овощеводческой бригаде. Землю готовим под посадку капусты и огурцов. За это нас кормят.

На крыльце появилась Ксения Захаровна, позвала ребят:

— Идите к столу, картошка сварилась.

Кусуров замялся, но она прикрикнула на него, и он покорно вошел в избу вслед за Юрой…

С каждым днем фронт удалялся на запад. На душе у людей становилось светлее. В освобожденных районах налаживалась прежняя жизнь. Дети во всем помогали взрослым. Никого не приходилось уговаривать, убеждать. Все работали, не считаясь ни со временем, ни со здоровьем.

Юра заметно подрос. Военная форма стала ему маловата. Да и пообносилась давно. Бабушка не раз штопала ему и гимнастерку и брюки.

Обычно Юра спал очень крепко. Быстро засыпал. Только один раз никак не мог уснуть, ворочался с боку на бок. Задремал перед утром и увидел во сне отца. Весь перебинтованный, в шинели, отец сидел в окопе с автоматом в руках. Сверху на каску сыпалась земля. Отец поднял голову, увидел Юру, протянул к нему руки. Счастливый Юра прыгнул отцу навстречу и… тут же проснулся! После этого сна он уже совсем не мог заснуть. Встал, тихонько оделся и пошел к своему дому помогать деду Макару строить сарай. Неделю назад дед привез откуда-то старые доски и начал из них сколачивать стены. Юра, конечно, помогал ему. Дед всегда приходил рано, чуть свет, но сегодня его еще не было, и Юра стал выдергивать из досок ржавые гвозди, выпрямлять и складывать в старый солдатский котелок.

Солнце поднялось уже высоко, а деда все не было. Заболел, что ли, подумал Юра и услышал, как скрипнула за его спиной калитка. Юра оглянулся. Но вместо деда перед ним стояла сияющая бабушка с каким-то незнакомым улыбающимся майором медицинской службы.

— А ну, солдат, доложи, как твои дела? — обратился к Юре майор.

Юра невольно подтянулся, козырнул, как бывало.

— Все в порядке, товарищ майор… — и вдруг обмер. Из-под офицерской фуражки на него смотрели родные, отцовские глаза. Да, да! Это был он, он!

— Па-а-пка! — Юра пулей бросился вперед.

— Сынок мой, родной!..

Скорый поезд Караганда — Москва мчался в Москву.

Запоздалое октябрьское солнце выглянуло из-за синей дымки, скользнуло по вершинам гор, отразилось в белизне первого снега. Утро просыпалось свежее, бодрое, приветливое.

Около окна вагона стоял стройный молодой человек лет тридцати. Его седая голова была удивительно белая, как первый снег за окном. Молодой человек задумчиво смотрел на солнце, горы и о чем-то сосредоточенно думал.

Это был первый секретарь Целинного крайкома комсомола Юрий Георгиевич Подтыкайлов. И думал он о своей жизни. Невольно вспоминал тяжелые годы войны. Нет, не все получается, как мечтаешь. Не вернулся с войны Иван Бондаренко. Не испытала материнского счастья Маринка. Возвращаясь с боевого задания, погибла в партизанских лесах. Выследили гестаповцы Михалыча. Принял он смерть на фашистской виселице…

Поезд, замедляя ход, катил под уклон. Мимо прошел проводник, весь какой-то кругленький, веселый.

— Все смотрите? Я вот чайку сейчас заварю. Любит его народ, ой как любит! — и удалился с желанием сделать людям приятное.

Почему этот проводник напомнил Юрию Георгиевичу безногого Федота, передавшего ему «лимонки» и два незабываемых сухарика? О, память, память, как благодарить тебя…

Его тоже не забудут. Через, двадцать лет ветераны 40-й армии разыщут Юрия Подтыкайлова. Из украинского города Нежина придет волнующее письмо от генерала в отставке Степана Ивановича Черныха. Слова привета прилетят из Житомирской области от Петра Смыка. А затем встречи, встречи…

Из купе, потягиваясь, выглянул Миша Довжик, бригадир первой целинной комсомольско-молодежной бригады совхоза «Ярославский».

— Что, не спится, Юрий Георгиевич?

— Не спится.

— И мне тоже. Лежу всю ночь, ворочаюсь, а сон не берет. Неужели в столицу едем, в Кремль, на съезд партии. Даже не верится!

Миша задумался.

— Сам себя спрашиваю, а заслужил ли я право быть делегатом на этом съезде? Ведь есть же люди, которые лучше меня работают. Не хочу думать, что меня избрали по ошибке или по чьему-то настоянию…

— Нет, дорогой Михаил Егорович, ошибки нет. Ты заслужил это право, и пусть совесть не мучает тебя. Я говорю правду, можешь мне верить.

Миша облегченно вздохнул. Разве мог он предполагать, что его скоро представят к званию Героя Социалистического Труда, а его первая целинная палатка будет установлена в Центральном музее Революции СССР.

…Москва торжественно встречала делегатов XXII съезда КПСС. Всюду музыка, цветы, улыбки.

В один из дней делегатов съезда приветствуют пионеры. Они заполняют проходы, балконы, сцену. Звучат приветственные слова. В руках пионеров яркие красные галстуки. Их повязывают делегатам съезда.

К Юрию Георгиевичу подбегает маленькая, сияющая радостью пионерка. Он наклоняет к ней голову. Он не может оторвать глаз от красного галстука. Он взволнован. Девочка старательно повязывает ему галстук и вдруг вздрагивает. Вздрагивает от слез. На ее руках — его слезы.

Она с удивлением смотрит на молодого поседевшего человека. Что с ним? Почему он улыбается и плачет?

Она слышит его голос:

— Спасибо! Спасибо, родная, за пионерский галстук, за мою боль, за мою мечту!

Под сводами Дворца гремит оркестр.

Юрий Георгиевич поднимает ее на руки. Сверкающий зал плывет перед глазами.

И он крепко прижимает к себе эту маленькую растерявшуюся девочку.

Нет, не может, не имеет права существовать на земле жизнь без счастья, без радости человеческой!

А счастье — оно там, где жизнь, славные дела, добрая память людей…

Меня, участника гражданской и Великой Отечественной очень взволновала своей увлекательной правдивостью «Повесть о красном галстуке».

Она оживила события военных лет. Вспоминая то время, невольно поражаешься небывалому массовому героизму советского народа в годы фашистского нашествия.

Сколько было таких мальчиков, как Юра Подтыкайлов, у которых война отняла дом, родных, и они приходили к нам в армию, чтобы отомстить фашистам за все. Сколько было в них смелости, взрослого умения и выдержки в борьбе с коварным врагом!

Когда я проводил Юру к бабушке в Богучар, наши дороги надолго разошлись. И встретились, только через двадцать лет после Великой Победы.

За это время Юра окончил институт, был секретарем Рязанского обкома комсомола, работал в аппарате ЦК ВЛКСМ, стал секретарем Целиноградского обкома партии.

Мы встретились. Слезы радости не смущали нас. Мы плакали, обнимая друг друга, и были счастливы, что увиделись снова.

Тяжелое ранение давало себя знать. Меня положили в госпиталь, и Юра, мой дорогой Юра часто приезжал ко мне, привозил подарки.

Товарищи говорили, какой у меня хороший и внимательный сын. А когда узнали, что он фронтовой сын, то удивлению и расспросам не было конца…

Для меня ничего нет дороже, чем настоящая фронтовая верность и дружба.

Она закалена порохом, проверена жизнью!

Генерал-майор С. И. ЧЕРНЫХ