В полутемном углу воспитательской сопел и хныкал наказанный Радик. На нем была когда-то перешитая матерью полная красноармейская форма… В другом углу стоял громадный алюминиевый чудо-ящик: стоит включить рубильник, как заработает мотор, быстро завертится тяжелый, весь в дырочках диск. Потом нагреется и с треском загорится яркая, как солнце, лампа внутри. Заиграет музыка, зазвучит речь… Под лупой на крошечном, со спичечный коробок, экране появятся расплывчатые, прыгающие изображения. Присмотришься как следует — различишь человека, овцу, завод, улицу. Здорово!

Работа воспитателя Бориса Борисовича — первый в Оренбурге самодельный телевизор, гордость детприемника-распределителя, был опутан разноцветными проводами и антеннами, как леший волосами.

— Ну, прости-и-те, Борис Борисыч. Ну, в последний раз… — безнадежно тянул мальчик.

Борис Борисович не отвечал, словно не слышал. Он что-то писал. Свет настольной лампы под стеклянным зеленым абажуром падал на гору окурков в розовой пепельнице-раковине.

— Ну, в последний… Ну, Борне Борнсыч…

— Ты скоро перестанешь? — крикнул из пионерской комнаты Левка. — Тебе не три года, а в три раза больше. Замолчи! Ты нам мешаешь!

Радик обиделся. Он сморщил нос, скривил губы и изо всех сил зажмурил глаза, пытаясь выдавить хоть одну слезинку, но это не удалось. Голосить без слез не имело смысла. Слюнявить глаза тоже. Даже на добрейшего старого холостяка Цибулю, сопровождающего ребят во время переездов в детские дома и носящего мудреное название эвакуатора, это уже не производило ровно никакого впечатления.

«Жалко, нет луку, — подумал Радик. — Натер бы глаза, показал бы им всем! А Левке особенно. Брат называется!»

Радик вздохнул.

Нет, не любят его, наверно, все-таки… Если бы любили, не поставили бы в угол так надолго. И Борис Борисович был бы повнимательнее. Он только Левке помогает делать поршневой моторчик для авиамодели, а для Радика даже не может включить телевизор. Говорит, испортился.

А Радик точно знает, что не испортился. Вчера, улучив момент, когда все ребята ушли в столовую, он включил рубильник, и внутри ящика, как всегда, с треском загорелась огромная лампа. Быстро завертелся диск с дырочками. Из громкоговорителя послышалось:

— Внимание! Говорит Оренбург! Сегодня, девятнадцатого октября тысяча девятьсот тридцать седьмого года, в девятнадцать часов тридцать минут по московскому времени наша городская экспериментальная студия передает последние известия.

На экране появилось мутное прыгающее изображение диктора.

Он зашелестел бумагой и прочел:

— «На заседании президиума ЦИК СССР товарищ Михаил Иванович Калинин вручил ордена и денежные премии экипажу АНТ-25, совершившему героический беспосадочный перелет по маршруту Москва — Северный полюс — Соединенные Штаты Америки и установившему новый мировой рекорд дальности полета по прямой.

Командир АНТ-25, Герой Советского Союза полковник товарищ Громов, принимая орден Красного Знамени, обратился к президиуму с кратким словом:

— Мы заверяем вас, товарищ Калинин, и Советское правительство, что все стремления экипажа направлены на достижение еще больших успехов. Мы почитаем за счастье выполнять любое, задание нашего родного правительства».

Что еще сказал товарищ Громов, так и не удалось узнать: послышались шаги. Радик поспешно выключил рубильник и побежал в столовую вслед за ребятами…

В воспитательскую вошел учитель рисования.

— Хочу Осинского завтра поэксплуатировать, Борис Борисович. К ноябрьским надо нарисовать для фасада Дома Красной Армии большие портреты вождей. Одному мне на управиться.

— А он сам-то как? Согласен?

— Конечно, согласен, — появился в дверях Левка.

— Ну, если согласен, так добро.

Левка ушел, учитель спросил:

— За что это командир в углу стоит?

Борис Борисович передал учителю тетрадь.

— Вот, посмотри.

Тот полистал страницы, пожал плечами.

— Тетрадь как тетрадь. Отметки отличные. Дай бог моему Димке такие получать!

— И Радику Осинскому дай бог такие иметь, — усмехнулся Борис Борисович. — Принес мне сегодня эту тетрадку, говорит: «Ну вот, смотрите, я все понял, совсем исправился». — «Молодец, Радик», — обрадовался я. А посмотрел повнимательнее — вроде почерк чужой. Спрашиваю: «Твоя тетрадь?» — «Моя», — отвечает. И сразу покраснел. «Не врешь?» — «Нет!» А оказалось, что он утащил тетрадку из тумбочки у лучшего ученика, оторвал обложку, приладил новую, со своей фамилией.

А его собственная тетрадь — вот полюбуйся! — и он протянул учителю грязную, всю в земле тетрадь Радика. — Закопал ее у помойки во дворе. Честно говоря, ей там и место.

Учитель рассмеялся, проговорил:

— Зайдем ко мне. Хочу тебе один рисунок показать. Может, что посоветуешь.

Борис Борисович надел кожанку, и оба они скрылись за дверью.

Радик стремглав бросился в пионерскую комнату. Левка сидел за столом рядом с новым товарищем Мишей Кацем — тощим, горбоносым, необыкновенно длинноруким пареньком. К столу была приколота стенная газета отделения старших.

— Рисуем, да? — широко улыбнулся с порога Радик.

— Ступай на место. Ты наказан.

— Ну, Ле-о-вка…

Левка поднялся, взял Радика, как котенка, за шиворот и отвел в угол в воспитательскую.

— Я тебе это попомню! — крикнул Радик.

— Ладно, ладно, — сказал Левка, снова принимаясь за рисунок. — Попомни.

— Бор Борыч учился на художника? — спросил Миша.

— Нет. Знаешь, он мне как-то принес книгу Лермонтова. Там рисунки самого Лермонтова — во какие хорошие! А как он пел, говорят, сила! Я и думаю: если бы Лермонтов не стал писателем, из него вышел бы мировой художник, как Суриков, а не художник, так певец или еще кто-нибудь. Так и Бор Борыч. Он ко всему способный. Он и слесарем был и воевал на фронте… А воспитатель какой! Поискать. Будто родной. Жаль, что ты транзитник. Не поживешь с нами… Куда же тебя переводят?

— А бог его знает… Я уж в трех детдомах побывал. А детприемников не пересчитать. Если где не нравится — утекал. А ведь и вам с Радькой тут долго не быть… Два-три месяца, не больше. И то вряд ли. В детприемниках все транзитники: одни раньше уедут, другие позже… И вас куда-нибудь в детдом переведут.

— Знаю. А ты родом откуда?

— Из Одессы. У меня батька очень хороший был. Тихий такой… Сутулый… А вот талантов никаких… Не то чтобы телевизор, или роликовые коньки, или планер сделать, а гвоздя в стену вбить не мог… Любил говорить, что мы из театральной семьи… Какая там театральная семья — билетером стоял в цирке. Самым главным, правда. В центральном проходе продавал программки… Он из-за Шаляпина очень пострадал… Даже в тюрьме отсидел…

— Из-за Шаляпина? — удивился Левка.

— Вернее, не из-за Шаляпина, а из-за нашего богатого дальнего родственника дяди Залмана. Тот тоже любил говорить, что он из театральной семьи. Дельцом был, администратором. Такой жук, просто ужас!

— Почему был? Умер?

— Бежал в Америку после этой истории… Шаляпин о ней, конечно, ничего не знает. — Миша горько усмехнулся. — Как-то после революции на улицах Одессы расклеили афиши: «Только один концерт Шаляпина! Спешите видеть и спешите слышать! Гастроли! Впервые после эмиграции!» Вся Одесса сходила с ума — мечтали попасть на такой редкий концерт. Шутка ли! Шаляпин у нас в Одессе! Да после эмиграции! Да еще только один раз! Но на кассе висела табличка-аншлаг: «Все билеты проданы». Их можно было достать только с рук. У спекулянтов. По баснословной цене. Но ты не знаешь одесситов! Они дрались за билеты! Спекулянтов была целая армия. Ею командовал и снабжал билетами дядя Залман. За день до концерта он повесил новую афишу: «Шаляпин болен. Концерта не будет. Деньги возвращаются в кассе». И пришлось всем сдавать билеты по той цене, которая была на них написана. И вот результат: отец, которого дядя Залман посадил в кассу принимать билеты и рассчитываться, попал в тюрьму, а сам дядя Залман — в Америку…

— А как твоему отцу было не стыдно участвовать в такой махинации? — возмутился Левка.

— В том-то и дело, что он ничего не знал. Он наивный как ребенок. «Еврейское счастье, — сказал он, когда его забирали в тюрьму, — стрелочник всегда виноват». Его дядя Залман «по-родственному» обманул. «Верни деньги за билеты, — говорит. — Как жалко, что такой великий артист и заболел! Надорвался во время пения».

Левка рассмеялся, сказал:

— Да, Шаляпин — это певец! Жаль, что за границу убежал. Я бы с родины никогда не убежал!

— Я тоже, — сказал Миша.

«И я никогда», — подумал в углу воспитательской Радик.

— Борис Борисыч, можно вас на минутку? — позвал из пионерской комнаты Левка.

Воспитатель подошел к нему.

— Похож? — спросил Левка, указывая на только что нарисованный портрет Буденного.

— Похож, — ответил Борис Борисович, — я бы только чуть заштриховал гимнастерку. Вот так.

Он взял карандаш и поправил рисунок.

— Лучше?

— Лучше, — согласился Миша. — А как мой Папанин?

— Хорош твой Папанин, — похвалил Борис Борисович. — А вот медведь на льдине совсем на медведя не похож.

— Он у меня больше на ишака похож, — согласился Миша. — Не получаются у меня животные.

— Тренируйся, получится.

— А что, если Буденного на коне нарисовать? — спросил Левка.

— Как он парад на Красной площади принимает? — предложил Миша.

— Неплохо.

«Верно, — подумал Радик, — как это Буденный — и не на коне? Все равно что без усов…»

— Ну, что еще у вас тут? — спросил воспитатель.

— Это специальный выпуск к двадцатилетию Советской власти, — ответил Миша. — Под рубрикой «Но пасаран!» — испанские события, бой за Сарагосу, дальше: дети-орденоносцы — хлопковод Мамлакат Нахангова, юные животноводы Барасби Хамгоров, Коля Кузьмин, победитель международного конкурса скрипачей Буся Гольдштейн, а вот тут текущие дела старшего отделения.

— А почему же ничего нет о приезде испанских детей в Ленинград? Обязательно вставьте!

Борис Борисович вернулся в воспитательскую, взглянул на ходики и углубился в свои бумаги.

«Нет, Бор Борыч Левку больше любит, совершенно точно, — подумал Радик, — сейчас по голове его погладил, а на меня даже не посмотрел». Конечно, Левка художник мировой. Недаром его картины были развешаны на выставке в Доме Красной Армии. Потом их мать отвезла на выставку в Куйбышев, куда ездила на совещание жен комсостава. Оттуда рисунки отправили в Москву. Значит, вся Москва видела, как Радик ест яблоко.

Картину Левка назвал «Мальчик с яблоком». А мог бы назвать и поточнее: «Мой замечательный, послушный брат Радик Осинский с антоновским яблоком». Ведь, может быть, именно благодаря этой картине, именно благодаря Радику, который так здорово ест яблоки, Левку и премировали велосипедом. А теперь поди докажи! Левка так и сказал:

— Не выдумывай. Я вовсе не тебя рисовал. Мальчик-то не рыжий, не курносый, без веснушек, — видишь? Так что кататься не дам и не проси.

Левка нахально врет: он воспользовался случаем и тайком нарисовал именно Радика, когда тот спал. А закрасить волосы черной краской, убрать веснушки и пририсовать яблоко — это и Радик сумеет, дай ему те краски, которые Левке подарил отец. Только разве Левка даст их? Держи карман шире!

И все-таки Левка достоин велосипеда. Он даже ордена достоин, как Мамлакат Нахангова. Какой портрет отца висел над фисгармонией между полками с чертежами и журналами! Все было точно: и нос похож, и очки, и четыре кубика на петлицах…

— Борис Борисыч, а Буденный когда-нибудь без усов ходил? — спросил Радик.

— Я с тобой не разговариваю.

Радик тяжело вздохнул. Из пионерской комнаты донесся голос Миши Каца:

— Ты любишь музыку?

— Люблю. Я в духовом оркестре играл на трубе. Знаю ноты.

— А на гитаре играешь?

— Немножко. Только без нот.

Левка снял со стены гитару, подстроил ее и запел:

Миша подхватил высоким фальшивым голоском:

«Хорошо Мише и Левке, — подумал Радик, — хотят — поют, хотят — танцуют, а захотят — пойдут играть с ребятами в испанскую войну, а ты тут стой как истукан!»

В дверях воспитательской появились Миша с Левкой.

— Борис Борисыч! Мы погуляем до ужина?

— Конечно.

Ребята ушли. Радик умоляюще посмотрел на воспитателя.

— Ну, простите, Борис Борисыч. Пойду погуляю.

— Никаких гуляний! Иди в отделение, подумай. Завтра расскажешь, как решил загладить вину перед товарищем.

Радик мгновенно скрылся в спальне для младших, вырвал из тетрадки лист и, загородив его от ребят ладошкой, начал старательно что-то писать, помогая себе языком.

Друзья ходили по двору.

Миша спросил:

— Ты кем хочешь стать? Художником?

— Не знаю еще… Не решил… Может, и художником, только вряд ли. Вернее всего, авиаконструктором, как отец, или летчиком. А может, радиоконструктором. Знаешь, сколько я детекторных приемников построил?

— Штуки три?

— Тьму! Последний в папиросной коробке и сейчас стоит на Детской технической станции.

Ребята стояли у фонаря. Из-за угла торопливой походкой вышел Цибуля.

— Прощайся, Миша. Наряд на тебя получен. Иду на станцию за билетом. Сейчас поедешь. Не я сопровождать буду. Сменщик.

— А куда ехать-то? — спросил Левка.

— У сменщика наряд-то… Сейчас посмотрим.

— Мне все равно… — сказал Миша.

— Как так все равно?

— Очень просто. Не понравится — опять утеку! — сказал Миша.

В воспитательской пахло свежевымытыми полами. Борис Борисович и ребята сидели за письменным столом. Перед ними на разостланной газете стояла авиамодель, лежали детали поршневого моторчика, инструменты, провода. На спиртовке грелся паяльник.

В дверях показался Радик.

— Мастерим, да?

— Мастерим. Ты куда это собрался? Почему не спишь? — спросил Левка.

— Куда, куда? Закудакал! Куда царь пешком ходил, вот куда! А вы почему не спите? Отбой был.

— Мы актив. Совещаемся.

— Подумаешь, актив!

Радик остановился, посмотрел на Левку. Тот работал молча, сосредоточенно, закусив губу, отчего его чуть скуластое лицо казалось каменным.

— Какая это будет модель? — спросил Радик.

— И-116.

— Из папье-маше?

— Из папье-маше.

— А что за клей?

— Эмалит. Тебе, кажется, куда-то было нужно?

— Нужно. А из чего он делается?

— Из целлулоида и грушевой эссенции. Иди!

— А из яблок эссенция не годится? Или из арбуза?

— Такой не бывает, — сказал Борис Борисович. — Действительно, Радик, время позднее. Давай-ка быстренько куда хотел, да и спать.

— Сейчас иду. А мне эмалитику дадите?

— Дам.

Радик подошел к двери, обернулся. Увидев, что на него не смотрят, поспешно вытащил из-за пазухи вчетверо сложенный тетрадный листок и сунул его в карман кожаной куртки Бориса Борисовича.

Очень довольный собой, он отправился в комнату для мальчиков.

Когда он шел обратно, из своей комнаты выглянул заспанный эвакуатор.

— Здравствуйте, товарищ дядя Цибуля! — отчеканил Радик, отдав честь. — Миша Кац уехал?

— Здравствуй, здравствуй, красноармейчик. Отправили Мишку. Ты чего полуночничаешь?

— Особое задание. Военная тайна. Сконструировал с братом, ребятами и Бор Борычем новую модель И-116. Из папье-маше. Мотор поршневой. Вам ничего склеить, между прочим, не надо? А то у меня есть новый секретный клей из арбузной эссенции.

— Нет, не нужно.

— Жаль. А то бы склеил. Если что разобьете — скажите.

— Скажу. Зайди-ка на минуточку.

Они вошли в комнатку. Цибуля достал из шкафа облезлый, старенький фонарик и протянул его Радику:

— Держи!

— Поиграть или насовсем? — спросил восхищенный Радик.

— А тебе как хочется?

— Конечно, насовсем!

— Ну, значит, насовсем.

— Спасибо! — крикнул Радик и бросился к двери.

— Подожди. Вот тебе и батарейка запасная. Держи.

— Спасибо! Ой, ну и спасибо вам, товарищ дядя Цибуля! Вот это да! Вот это подарочек! Вот это богатство привалило!

— Ну, иди спать. Дарю при условии, что сейчас же заснешь и до утра трогать не будешь.

— О чем разговор? Честное ленинское! — Радик лихо отдал честь, повернулся через левое плечо, четко щелкнул каблуками и, печатая шаг, прошел по длинному пустому коридору:

— Ты куда? Где же твое слово?

— Только Бор Борычу показать. И Левке с ребятами.

— Они уже ушли.

— А куда?

— Ребята спать. Борис Борисыч в дежурную часть. Так что покажешь утром.

— А вы не заметили, Бор Борыч в дежурку в кожанке пошел?

— Не заметил. Кажется, в кожанке. А что такое?

— Ничего. Тайна. Как наденет, так узнает, как узнает, так вам и всем ребятам расскажет, — загадочно ответил Радик и скрылся за дверью.

Шаркая по полу шлепанцами, Цибуля удалился. Как только шаги затихли, снова показался Радик. Первым делом он подтащил к стене колченогую табуретку, вскарабкался на нее и щелкнул выключателем. Свет погас. Радик зажег фонарик, спрыгнул на пол и, освещая путь ярким лучом, вошел в темную воспитательскую. Луч вырвал из темноты диск телевизора, плакат, пустую вешалку. Очень довольный Радик загадочно и весело покосился на вешалку, выскользнул в коридор и, продолжая играть фонариком, проследовал в отделение для малышей.

Тем временем в дежурном отделении Борис Борисович успокаивал двух плачущих белоголовых девочек, одетых в одинаковые серые пальто и очень похожих друг на друга. Старшей можно было дать лет двенадцать, младшей — шесть. На скамье у стены притулился, прижав к груди огромный альбом с марками, взъерошенный скуластый мальчишка лет тринадцати в зимней куртке и прислушивался к разговору:

— Кто это глупость такую вам наболтал? Никто вас под нуль стричь не собирается. Под машинку стрижем только грязнух. А у вас все в порядке. Верно, Мария Сергеевна?

— Конечно, — ответила дежурная в белом халате.

— Как тебя зовут? — спросил он старшую девочку.

— Сабина.

— А сестру?

— Ева.

— И что же, вы обе в балетной школе учились?

— Обе.

— Так это же замечательно! Мы как раз готовим выступления к праздникам. И нам не хватает балетных номеров. Дефицит. А ты, паренек, что умеешь делать? — неожиданно обратился воспитатель к скуластому мальчишке.

— Ничего не умею, — раздраженно ответил тот.

— Ишь, какой ершистый. А зовут тебя как?

— Толей Васильевым.

— А меня Борисом Борисовичем. Запомнить легко, верно? Я воспитатель. Не умеешь — научим! Ну, пошли устраиваться. По правилам надо сейчас заполнять анкеты, заводить на вас целое дело. А вы устали. Поэтому все будем оформлять с утра. А потом начнем репетировать номера. Все будет хорошо, вот увидите. Главное, не вешать нос на квинту. Согласны? Ну, вот и отлично.

Все вышли во двор. Васильев зачем-то спросил, потирая отсиженную ногу:

— А сколько времени?

— Поздно уже.

Ногу по-прежнему покалывало. Васильев поглядел по сторонам. Просторный двор освещался ярким фонарем. Забор был настолько высок, что мальчику почудилось, что он на дне огромного колодца. Посреди двора были вкопаны бревна, сбитые П-образно. На перекладине болтались гимнастические снаряды: кольца, шест, темный толстый канат, разбухший от дождя. С него редко и тяжело отрывались капли, звонко шлепались в черную лужу. Неподалеку стоял турник, мокрый глянцевый «козел».

— Ничего страшного… — шепнула Сабина Васильеву. — Никаких решеток.

— Даже скульптуры пионеров с горнами стоят. Как в пионерлагере, — так же тихо сказал Васильев.

— Быстрее, быстрее, ребята! Успеете еще, наглядитесь, — сказал Борис Борисович. — Ты, Васильев, подожди, я девочек устрою в их отделении, во флигеле.

Васильев зевнул и примостился на скамейке. Ждать пришлось недолго. Борис Борисович вышел, осторожно прикрыв входную дверь. Поежившись от прохлады, он сунул руку в карман кожанки и недоуменно вытащил записку Радика. Подойдя к фонарю, медленно, с трудом разобрал детские каракули:

«Письмо маиму васпитателю. Дарагой Борис Борисыч! Я вам опять наврал как всигда. Я украл титрадку у Вовки Маздревича не из тумбочки, а из чимадана. Падарю ему чистую. Больше врать вам не буду. И рибятам тоже. Никому ни буду. Радик Осинский. Ваш воспитанник. Писал — тарапился чуть со стула ни свалился».

Борис Борисович громко рассмеялся.

— Вы что? — удивился Васильев.

— Ничего. Просто надо обучить грамоте одного паренька. Ну, двинули, что ли?

Ребята разбрелись по селу. Левка и Васильев и не заметили, как отделились от компании.

— Надо держать ухо востро с этими деловыми, — сказал Васильев.

Левка кивнул головой.

— Главное, всем быть вместе и ничего не спускать! Пусть только кто полезет! Узнает, чем этот кулак пахнет! Сами сумеем прищучить!

Друзья вернулись к воротам детдома. Васильев увидел на земле марку и радостно воскликнул: «Чур, на одного!»

— Это уникальная марка, — оживленно сказал он Левке, — перуанская. Очень старинная. У меня есть как раз точно такая же. Мне за нее предлагали велосипед, но я не согласился.

— Неужели марки так дорого стоят? — удивился Левка.

— Это еще что! Вот я тебе дома покажу марочку, так той вообще цены нет. Канадская!

— И сколько же ты за нее, бесценную, заплатил?

— Обменял ее на фотоаппарат и еще месяца два отдавал школьные завтраки тому парню, у которого ее выменял. Ох, и попало мне за эту коммерцию от отца! — вспомнил Васильев. — У меня несколько таких бесценных. Имеешь шанс убить белого медведя: сделаешь шпагат, и альбом твой! А пока бери. На память.

И Васильев протянул Левке зеленоватую марку. Левка в испуге замахал руками.

— Что ты! Что ты! Такую бесценную… И потом, я же марок не собираю… Вот если бы ты мне краски предложил, я бы не отказался. Или альбом для рисования… Гляди-ка! Вон еще одна валяется… Ну и растяпа этот парень! — Левка поднял с земли марку. — А эта еще лучше, по-моему. Красненькая. Что за страна?

Васильев взял марку, страшно побледнел и, воскликнув: «Моя канадская!», бросился к дому. Левка за ним.

В комнате Васильев нашел пустой футляр и в отчаянии повалился на железную сетчатую кровать.

— Ну, ну, будет, — толкнул Левка в плечо Васильева. — Не поможешь горю слезами-то. Пошли в контору к Айде. Заодно еще марки во дворе поищем.

Ребята подобрали еще три марки.

— Бузовые, — сказал Васильев, по-прежнему горько плача.

— Так канадская же, бесценная, у тебя, — успокаивал Левка.

— У меня… Я ее сразу узнал, — проговорил Васильев, всхлипывая, — у нее два зубчика справа… внизу оторваны… Ничего же, кроме альбома, из дому не взял, понимаешь? Ничего!

Ребята вошли в контору, рассказали в чем дело.

— Постараемся разыскать ваш альбом, — сказал заведующий, — только вряд ли, честно говоря… Колькины дела…

— Что за Колька?

— Ну, Машка. Его Колькой зовут… Если найдем, перешлю вам в Серебряково.

— Куда? — недоуменно спросил Левка. — В какое еще Серебряково?

— У нас, в Круглоозерном, только начальная школа, четыре группы, — объяснил заведующий. — А в Серебряково наш филиал. Семилетка.

— А как же мой брат? — спросил, холодея, Левка. — Он в третьей группе…

— Раз в третьей, значит останется здесь, в Круглоозерном.

Левка так изменился в лице, что заведующий налил ему стакан воды.

— Чего испугался? Серебряково совсем рядом! Будешь часто навещать брата. Сегодня поедешь — сам увидишь, что недалеко. Пешком можно дойти.

— Сегодня уже переезжать? — спросил Левка.

— Да. Жду подводы.

Ребята вышли на крыльцо.

Левка сказал сквозь стиснутые зубы:

— Дай закурить!

— Нет.

— Дай, говорю!

Он опустился на ступеньку. Неумело скрутил козью ножку, втянул в себя противный сизый дым, закашлялся. Тут же закружилась голова. Он отбежал в сторону, к забору. Его стошнило. На крыльце появился встревоженный заведующий.

— А кроме альбома, ничего не стащили?

— Не знаем. Не проверяли…

— А ну-ка айда за мной!

Они побежали к дому Издали услышали громкий плач детей.

— Ясно! Всех обчистили! — зло выругался заведующий.

Увидев на пороге Левку, Радик, заливаясь слезами, бросился к нему, громко крича:

— Мой фонарик, Левка! Мой фонарик!

Обоз приближался к Серебрякову. Было около четырех часов дня. Левка, Васильев и Сабина сидели на первой подводе.

— Не представляю, как он там будет без меня, — говорил Левка, — такой слабенький… с этими деловыми… Даже сдачи не сможет дать.

— Подъезжаем, — сказал возница и подстегнул лошадь.

Ребята внимательно разглядывали длинную улицу. Село мало чем отличалось от Круглоозерного. Лошади остановились перед старым двухэтажным домом с коньком на крыше. Ребята вошли в маленький двор с поломанными вербами. Во дворе никого не было.

— Сейчас местный Машка появится, — сказал Васильев. — Береги последние манатки!

Возница громко крикнул:

— Гэй! Тетка Настя!

Никто не ответил.

— Тетка Настя! Постояльцев привез! Выходи! Померла, что ли?

— Типун тебе на язык за такие слова! — раздался за спиной ребят спокойный старческий голос. — Чего глотку дерешь? Казенная, что ли?

На порог вышла небольшого роста морщинистая старуха с ухватом в руках.

— Городские? — спросила она, ласково поглядев на ребят. — По одеже видать. Милости просим! Пошли в дом. Вы, девочки, будете жить внизу, а огольцы — наверху. Устроитесь — обедом накормлю!

— Мы уже сегодня обедали, — вспомнил Васильев.

— Знаю я ихние обеды, — презрительно скривила губы тетка Настя. — И помни, малец: палка на палку не приходится, а обед на обед — нужды нет.

— Тетка Настя так накормит, что язык проглотишь, — похвалил возница.

В старом доме — два этажа. На каждом из них по темному чулану и по большой комнате. Обогреваются они одной длинной печью. Печь начинается от фундамента, кончается под крышей. В комнате, где живут девочки, пятнадцать кроватей. У мальчиков — двадцать. Все они покрыты одинаковыми байковыми одеялами. Тонкими, желтыми, застиранными. Кроме кроватей, в комнатах но большому столу и по нескольку табуретов. Под самым потолком — лампочка.

— Богато живете. С электричеством! — удивился Васильев.

— Не радуйся, — сказала тетка Настя, — часто заедает движок. Да и выключают его рано.

— А где же ребята? — спросила Сабина.

— В школе. Скоро явятся, — сказала тетка Настя. — Ну, пошли кормиться.

— Гляди-ка, Левка! — восторженно воскликнул Васильев.

На подоконнике лежала большая яркая коробка из-под красок и несколько кисточек.

— Не наша… По-китайски написано, — сказал Левка. — Или по-японски. Краски, наверное… Или карандаши… Сроду таких не видел…

— Давай откроем, поглядим!

— Нехорошо без спросу, пошли.

Обед оказался вкусным. Пока ребята ели, из школы вернулись детдомовцы. Они заглядывали в дверь и окна столовой, внимательно рассматривали новеньких.

— Идите, идите! — отгоняла их стряпуха. — Поесть спокойно не дадут!

— Что, тетка Настя, жалко, если на людей поглядим?

— Идите! Идите!

Новенькие пообедали и, уступив места детдомовцам, разошлись кто куда. Левка поднялся в комнату и не поверил своим глазам. Спиной к нему в полном одиночестве сидел и рисовал китайскими красками… Миша Кац.

На палубе матросы Курили папиросы, А бедный Чарли Чаплин Окурки собирал! —

блаженно распевал Миша.

Левка подкрался на цыпочках сзади и закрыл руками глаза друга.

— Кто это? — недовольно спросил Миша, откладывая в сторону кисточку.

Левка не ответил.

— Что за дурацкие выходки? — не на шутку рассердился Миша. — Пусти!

Левка не отпускал руки.

— Отстань! Кто это?

Левка изменил голос и ответил хриплым басом:

— Это я, твой дядя Залман! Привет от Шаляпина!

— Левка! Ты!

Миша вывернулся. Его нос обострился еще больше, кожа туже обтянула скулы.

— Ну и красочки у тебя! — сказал Левка.

— Красота, верно? — похвалился Миша. — Ты глянь, какие цвета! Какие оттенки! Какая упаковка!

— Мечта! — вздохнул Левка. — Не знаю, что бы отдал за такие краски!

— Даже не подкатывайся, — предупредил Миша. — Это подарок. Один парень подарил. Краски из Шанхая. Не откуда-нибудь!

— Дружно живете с детдомовцами? — спросил Левка.

— Ничего, терпеть можно. А вот среди деревенских коварные попадаются… Мы ведь вместе с ними в общей школе учимся. И с деловыми драки бывают… Особенно с круглоозерненскими. Там есть Машка с Крысой.

— Знаю, видел, — ответил Левка и снова подумал о Радике.

В коварстве деревенских Левка убедился через несколько дней. Ребята курили на заднем дворе школы.

— Что у тебя, новенького, за махра! — сказал Левке здоровенный рябой семиклассник. — Дрянь! Отведай-ка моего самосадику!

Он протянул Левке готовую толстую самокрутку. Тот с наслаждением затянулся… Еще… Еще… Вдруг раздался взрыв. Ослепило глаза, опалило брови, ресницы. В нос ударило запахом пороха. Левка закрыл глаза ладонями.

— Ха-ха-ха! — смеялся рябой. — Табачок специально для городских!

Левка скривился от боли, подошел к парню, который был выше его на две головы, и, не говоря ни слова, залепил ему затрещину.

— Сука! — завопил рябой, хватая Левку за грудки.

Но Левка присел и молча ударил его головой в подбородок. Парень крякнул, высоко взмахнул руками и рухнул на землю.

— Кто я? — спросил Левка.

— Не сука… Человек… Будет… — взмолился парень.

— А по-моему, мало, — ответил Левка и ударил еще раз.

Парень взвыл.

— Вот теперь хватит.

Об этом происшествии каким-то образом узнал воспитатель, странный человек лет тридцати пяти, которого ребята почти никогда не видели. Он снимал комнату у тетки Насти.

— А ты, новенький, говорят, отчаянный, здорово дерешься, — сказал он Левке. — А вот с крыши интерната можешь вниз сигануть? Со второго этажа? Дам пятерку!

— Выпадет снег — прыгну в сугроб, — пообещал Левка.

— Ладно, подожду…

— Пошлите меня в Круглоозерное за продуктами, — попросил Левка. — У меня там брат.

— Валяй.

Вместе с Левкой в Круглоозерное отправились Миша, Сабина, Васильев и еще несколько ребят, у которых там оставались младшие братишки и сестренки.

Радик встретил Левку слезами:

— Забери меня отсюда, Левушка, забери! Мучают, дразнятся, ни в одну игру не принимают… Вот, погляди… — Радик снял ботинок и показал обожженные пальцы.

— Что это? — спросил Левка.

— В первую же ночь велосипед сделали.

— Какой велосипед?

— Я спал. Мне между пальцами вставили газеты и подожгли… Сейчас не так уж больно… Уже не хромаю… Видишь, даже ботинок наделся…

Левка скрипнул зубами.

— Машка с Крысой?

— Не знаю… А другим нашим в нос вдули кому перец, кому табак…

— Кто?

— Не знаю…

— Что ты заладил — «не знаю» да «не знаю»! Боишься сказать, что ли?

Радик всхлипнул.

Левка с ребятами бросились разыскивать деловых, но их не оказалось ни в одном из домов интерната.

— Может, они в кузне? — сказал Радик. — Они там в карты играют.

Ребята вышли за околицу, подошли к старой заброшенной кузнице, черной от копоти, заглянули в щель. Деловые, сидя на толстом бревне, играли в карты, сделанные из газетной бумаги. На наковальне стояла бутыль из-под самогона.

— Не жульничай, Крыса! Схлопочешь! — сказал Машка своему первому дружку и пребольно щелкнул его колодой по носу.

Оборванцы расхохотались.

— Но справедливости! Сдавай, Машка!

Вожак отхлебнул из горлышка бутылки и взял в руки колоду.

— Стойте тут! Ждите сигнала, — шепотом приказал Левка.

— Не ходи один, опасно, — сказала Сабина.

— Ничего.

Левка вошел в покосившуюся дверь. Машка поднял голову, ничуть не удивившись его появлению.

— Чего надо? — хмуро спросил он, продолжая тасовать карты.

— Выйдем, надо поговорить, — сказал Левка, глядя на грязные, все в цыпках, Машкины руки, ловко орудующие колодой.

— Видишь, занят, — спокойно ответил Машка, высморкался двумя пальцами и вытер их о штаны. — И вообще с легавыми тюфяками дела не имею! — Он повернулся к оборванцам. — Твой ход, Крыса.

— Выйдем, — повторил Левка.

Машка молча продолжал игру.

Не владея собой, Левка метнулся к Машке, вцепился в грязные длинные волосы и что есть силы начал трясти за них.

— Пусти! Убью! — взвыл оборванец.

Деловые настолько опешили, что даже не бросились на помощь своему вожаку, жались к стенкам.

— Получай, гад! — крикнул Машка.

Он направил два расставленных пальца прямо в Левкины глаза, но Левка, знавший этот зверский прием, успел приставить к своему носу ладонь ребром. Наткнувшись на нее, Машка отдернул руку, взвизгнул от боли.

Оба стояли друг против друга, тяжело дыша.

— Левка, сзади! — крикнула Сабина, вбегая в кузницу. — Берегись!

Левка мгновенно отпрыгнул в сторону, заметив Крысу с пустой бутылкой в руках. Она пролетела над ухом Левки, ударилась о стену, но не разбилась, а, подпрыгивая, покатилась по земляному полу.

В комнату ворвались остальные ребята. В драке победили серебряковцы. По пути к детдому счастливый Радик шел рядом с Левкой.

— До свидания, Радинька! — сказал Левка, обнимая брата. — Скоро приеду опять! Теперь тебя никто не тронет!

Через два дня Левка узнал, что Машка и Крыса по-прежнему жестоко издеваются над Радиком и другими малышами. Он снова отправился в Круглоозерное.

— Пришлось наказать твоего брата, — сказал ему заведующий.

— За что?

— Выбил камнем окно в конторе.

— Не может быть…

Вызвали Радика.

— Да, выбил, — хмуро признался он, опустив голову.

— Зачем ты это сделал? — рассердился Левка.

— Так…

— Что значит «так»? Зачем все-таки?

— Ни зачем… так…

Наконец, Радик сказал правду. Одному Левке, без заведующего.

— Я должен был это сделать. Понимаешь, должен!

— Что значит — должен?

— Машка с Крысой сказали: «Если ты свой, фартовый, а не легавый, не маменькин сынок, не тюфяк, перебей в конторе стекла». Я выбил, а Крыса говорит: «Это не считается. Тебе велели стекла во всей конторе перебить, а ты только одно окошечко. Значит, ты тюфяк!» И дал ногой пенделя. Он еще хуже Машки.

Левка и Миша разыскали Машку и Крысу.

— Сделаю, что хочешь, чтобы… ты не трогал наших. Придумывай!

— Докажи, что не тюфяк, что фартовый!

— Как доказать?

— Слимонь что-нибудь!

— Украсть?

— Ну да.

— Нет, этим не занимаюсь.

Деловые переглянулись, задумались. Молчали долго.

— Ладно, — хрипло сказал Машка. — Урал переплывешь, как Чапай?

— Пошли, — сказал Левка.

— Ты спятил! — воскликнул Миша. — В такой холод…

— Молчи! Ну как, Машка?

— Брешешь! На понт берешь! В такой холод? — воскликнул и Машка, тряхнув нечесаными космами. — Если нынче поплывешь, будет от меня супрыз. Самогону выставлю. Истинный Макарка!

— Самогону не надо. Наших не тронешь?

— В морду плюнешь! Разрази гром!

Он щелкнул о передний зуб грязным ногтем большого пальца и резко провел им поперек своей шеи. Выше этой клятвы у деловых не было.

Все вышли из кузницы. Дул холодный ветер. Небо было пасмурным. Скоро подбежала толпа детдомовцев. Все ахали, спорили, громко переговаривались. Ватага направилась к реке, осторожно спустилась по срыву, увлекая за собой кучи песка и камней.

По свирепому, бурному Уралу гулял ветер. Он был гораздо сильнее, чем на берегу, нещадно трепал сухую осоку, пронизывал до костей.

— Ну?.. — неуверенно сказал Машка. — Поплывешь?

Левка посмотрел на свинцовые тучи, сплошь обложившие небо, снял пальто, передал его Радику:

— Но надо, Левушка, потонешь! — заплакал Радик.

— Не потону.

Левка захотел снять курточку, но вмешался Крыса.

— Так не в законе, — сказал он. — Чапай переплывал одетым.

— Ладно! — коротко отрезал Левка.

Он ступил в воду, почувствовал, как она залила ботинок, захлюпала в нем. Вода была такой ледяной, что пальцы на ногах тут же онемели. Левка остановился. Вода пенилась вокруг ног. Холод поднимался по телу выше и выше. По спине, по груди, по всей коже. Ребята затаив дыхание наблюдали за Левкой. Он обернулся.

— Пусть кто-нибудь на лодке плывет на тот берег, возьмет пальто. Там оденусь.

— Я! — вызвался Машка.

— Я! — крикнули Васильев и Миша.

— Я! — сказал Крыса.

Левка поглядел на далекий берег и почувствовал, как от страха засосало под ложечкой, как мелко задрожали колени.

Он сделал шаг. Порыв ветра с бешеной силой налетел на него, засвистел, заревел ему в уши. Он поскользнулся на гладком камне, покачнулся как пьяный, стараясь удержаться на ногах.

«Может, отказаться?» — подумал он.

— Ну, что же ты? Сдрейфил? Мы готовы! — крикнул Крыса.

Эти слова придали Левке мужества. Он сделал еще шаг. Вода захлестнула колени. Брюки ледяным пластырем облепили лодыжки.

«Нет, не доплыву, не выдержу, откажусь…» — подумал он.

— Долго будем ждать? — насмешливо крикнул с лодки Крыса.

Левка решился. Набрал в легкие воздуха, метнулся в реку, проплыл немного под обжигающе-ледяной водой и вынырнул метрах в трех от берега.

Лодчонка крутилась неподалеку. Левка жадно глотнул воздух. Машка опустил руку за борт лодки, тут же выдернул ее, подул на пальцы и восхищенно воскликнул:

— Ох, и студеная! Смелый, паразит!

Вода бурлила вокруг пловца и лодки. Их сносило быстрым течением. Ребята перебегали по берегу, следя за ними.

— Рули к нему, — приказал Машка Крысе, — поплывем рядом! Мало ли что!

Левка плыл как заведенный, разрезая воду сильными бросками. Изо рта шел легкий пар.

«Только бы доплыть… Только бы доплыть… — мучительно думал он. — Хватит ли сил?.. Надо отдохнуть… Не свело бы ногу…»

Он перевернулся и поплыл на спине. Мешала одежда. Особенно ботинки. Они стали пудовыми, тянули вниз.

«Как бы их сбросить?.. Как бы их сбросить?.. Нет, никак!.. И думать нечего… Шнурки… Проклятый Крыса… Не выдержу… Зря спорил… Дурак… Сволочи деловые!.. Все сволочи!..»

Плыть становилось все тяжелее. От холода немело тело. Левка с трудом перевернулся на бок и поплыл дальше. Заветный берег был почти не виден.

— Левушка! Левушка! — громко кричал на берегу Радик, вытирая слезы кулаками.

Левка не слышал его отчаянного крика. Ему казалось, что плывет не он, а кто-то другой, что мускулы этого другого вот-вот лопнут, не выдержат, не смогут выдержать. Он задыхался.

— Подобрать? — услышал он далекий, встревоженный Машкин голос.

— Нет… Чапаев… никогда… не… отступа…

Левка не закончил фразы, хлебнул воды. Его словно ударило током. Сердце заколотилось: раз-два, раз-два-три, раз-два, потом молнией подскочило к самому горлу, словно пытаясь вырваться, доводя до удушья. Виски сдавило тисками, потемнело в глазах. Но каждый нерв, каждый мускул, каждая клетка его измученного тела приказывали ему двигаться вперед, и он поплыл дальше.

Только у самого берега Левка совершил оплошность: хотел встать, но не рассчитал глубины: дна не оказалось под ногами.

«Все! Конец!» — успел подумать Левка, уходя под воду, и неожиданно коснулся ногами дна. Тут же свело левую ногу, но он оттолкнулся правой и заставил себя всплыть на поверхность.

Он увидел, как, стоя по колено в воде, ему протягивали руки перепуганные Машка, Васильев и Миша. Но он не взялся за их руки, а сам подплыл к берегу, уже царапая руками и коленями по дну. Не решаясь встать на ноги, ползком пробрался к какой-то длинной траве и схватился за нее руками. Трава вырвалась из рук, обожгла ладони. Левка упал на грудь, стукнулся подбородком о дно, поднялся, шагнул вперед и очутился на берегу. Пройдя немного слабыми, неверными шагами, он потерял сознание и упал на камни лицом вниз.

Он пришел в себя, когда почувствовал во рту, в горле, в груди какой-то жидкий огонь.

— Пей, Чапай, пей! Это самогон, не бойся, — услышал он откуда-то издалека, словно сквозь вату, ласковый голос Машки.

— Что же вы не отдаете пятерку? — сказал Левка воспитателю. — Я прыгнул с крыши еще когда, послезавтра Новый год, а вы все тянете.

Воспитатель хмыкнул. Он сидел за столом в красном углу бревенчатой избы, под потемневшими образами с желтоватой стеклянной лампадкой, в валенках, без пиджака и сам напоминал одного из святых, нарисованных на иконе.

«Только сияния над головой не хватает. А так такой же блаженный», — подумал Левка.

За окном гуляла метель. Сквозь ее вой слышался дальний монотонный звон колокола, удары по рельсу.

— Значит, только для этого ты в такую рань и пришел?

— Нет. Я дежурный. В комнатах мороз. Чернила в чернильницах замерзают. Спим одетыми. На одеялах снег. И баню топить нечем.

— А забор что, весь сожгли?

— Весь.

Воспитатель молча покивал головой. Вошла тетка Настя — принесла самовар, поставила на стол. Покосившись на оборванного Левку, подошла к буфету, достала стакан, вытерла его передником, поставила перед ним.

— Пей, малец! Грейся! Небось замерз, пока дошел?

Левка поблагодарил, подсел к столу, отхлебнул глоток, закашлялся.

— Простыл, что ли?

— У нас, тетка Настя, все простыли, как не простыть?

— Одолжите для ребят дровишек, хозяюшка? — попросил воспитатель.

— Опять? Одолжу. Почему не одолжить? Только верни, жилец!

— Спасибо, обязательно верну.

— И в тот раз говорил — верну, а сам не вернул.

Колокольный звон умолк. Удары по рельсу прекратились. Левка подышал на оконное стекло, поцарапал пальцем толстый иней. Сквозь дырочку увидел вдалеке горящую бочку с керосином, силуэты людей. Стряпуха тоже глянула в дырочку.

— Можно бы бочку и погасить. Кончается веялица-то! Слава те, господи! Сжалился всевышний! Сколько дней подряд покосуха.

— У вас всегда так бочки жгут во время метелей?

— С испокон веку. И бочки жгут, и во все колокола звонят, и по рельсине стучат, чтобы не заблудились люди добрые во время куры!

Левка, обжигаясь, отхлебнул еще глоток.

— Ты ешь постный сахар-то, не стесняйся и сала отрежь! Хлебное сало-то, полезное! Корабли на воду спускают, так салом подмазывают. Ешь!

— У вас, хозяюшка, карандашика с бумажкой не найдется? — спросил воспитатель.

— У меня-то все найдется, это только у тебя, ученой головы, ничего нет, — с упреком проворчала тетка Настя, достала из-за иконы несколько листков бумаги, свернутых трубочкой, перевязанных ниточкой, выбрала один, разгладила, положила перед воспитателем.

Раскрыв буфет, она взяла старенький, треснувший чайник, сняла крышку, вытащила из него огрызок карандаша.

— Держи, писака-бумагомарака! Кому писать-то собрался?

— В Круглоозерное. Чтобы дровец подкинули, книги кое-какие прислали, продукты. Ребята туда завтра собираются.

— Ты насчет повидлы пропиши, чтобы дали. Кончилась повидла-то!

— Ладно.

— Ну и пишешь ты! Словно куры набродили! — сказала стряпуха, заглянув в бумагу. — Сам-то небось не поймешь, что написал.

— Держи! — воспитатель передал записку Левке. — Вы когда вернетесь?

— Числа второго. Так как же насчет пятерки?

— А зачем тебе деньги?

— Хочу купить курицу брату. Он только что из изолятора. Ушами болел.

— Ладно, раз такое дело, держи пятерку. С Новым годом!

Очень довольный Левка вышел из избы, крепко зажав в руке деньги, и, поеживаясь от холода, побежал к дому. Метель почти совсем утихла.

— Подъем! — громко закричал он, входя в комнату.

— Какой подъем? Каникулы. Дай еще поспать, — недовольно буркнул Миша, накрываясь с головой одеялом. Изо рта Миши шел пар.

— Подъем, говорю! Дрова есть! Будем топить!

— Да здравствует тетка Настя! — радостно завопил Васильев, поднимаясь с постели.

За ним следом начали вскакивать и остальные ребята. Только Миша по-прежнему лежал в пальто под одеялом, пытаясь согреться.

— Сейчас водой оболью! — пригрозил Левка.

— Попробуй облей, — сказал Миша. — Графин-то замерз!

— Зато есть снег! — крикнул Васильев и, собрав с подоконника снег, сунул его Мише за шиворот.

Миша завизжал, закашлялся и тут же вскочил с постели под общий хохот ребят. Натаскав дров, они первым делом истопили баньку. Банька топилась по-черному. Черным было все: и закопченные стены, и низкий потолок, и два котла, в которых кипятили воду, и бочка с холодной водой. На полу лежал толстый слой ярко-желтой соломы для тепла.

— Эй, Левка! — крикнул густо намыленный Васильев сквозь горячий плотный туман, пахнущий рогожей, вениками, простым мылом, копотью. — Поддай-ка еще!

— Спятили! — застонал тощий Миша. — И так дышать нечем!

— Сам на холод жаловался? Грейся теперь! Пар костей не ломит! — с хохотом воскликнул Левка, плеснув воду из деревянного ушата на кучу раскаленных камней. Вода закипела.

— Ой, задохнусь, ой, не могу! — завопил Миша, давясь раскаленным воздухом.

— Хочешь охладиться, айда за нами! — крикнул Левка, пробежал через предбанник, широко распахнул дверь и, громко хохоча, голышом нырнул в сугроб.

Следом за ним выскочило еще несколько смельчаков. От их раскрасневшихся тел валил пар. Окунувшись в снег, ребята, визжа от холода и восторга, стремглав вбегали обратно в жаркую баньку и что есть силы колотили друг друга вениками.

— Вы просто сумасшедшие, — сказал Миша. — Я бы тут же умер от разрыва сердца.

Наступил вечер. За окном монотонно трещал движок. Левка принялся оформлять стенную газету — новогодний выпуск. Миша устроился за столом напротив, разложив перед собой какие-то белые картонки и краски.

— Левка, — спросил он, — а как называется карточная масть с черным сердечком? Пики или вины?

— И так и так можно. А зачем тебе? Шулером решил стать?

— Нет, не шулером. Делаю Машке подарок к Новому году. Супрыз! А красные сердечки как правильно называть?

— Черви. На такую ерунду краски переводишь! И не жалко? Рисовал бы как я — карандашом. Могу дать.

— Не надо. А насчет красок — не твоя забота. Мои краски. Что хочу, то и рисую! А ты что малюешь?

— Карту продвижения папанинской льдины. Вот Гренландия, а вот Шпицберген, а вот льдина. Весь путь указан этими стрелками, видишь? Прямо от Северного полюса.

Левка закончил работу, снова с завистью поглядел на китайские краски, вышел, спустился по лестнице, постучал в комнату девочек.

— Заходи.

Все готовились к походу в Круглоозерное, клеили елочные украшения, шили мешочки для новогодних подарков братишкам и сестренкам. Сабина с тремя подружками склонилась над костюмом для Деда Мороза.

— Мишке не Деда Мороза изображать, а Кащея Бессмертного! Зачем ты его на эту роль выбрал? Худей что, никого не нашел? — напали на Левку девочки. — И на примерки его не дозовешься! И подушку для живота он не дает!

— Даст. Все будет в порядке, — сказал Левка.

— Даю, даю, нате! — появился в дверях Миша с подушкой в руках. — Пейте мою кровь!.. А крестики — крести?

— Крести. Давайте-ка репетировать!

Репетиция началась. Пели частушки Миши. Левка аккомпанировал на гитаре.

— А теперь я исполню пьесу собственного сочинения! — закричал Миша Кац. — «Тридцать лет спустя!» Или какими мы будем, когда соберемся в одна тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году здесь, в Серебряковском детском доме!

Все засмеялись, захлопали.

— Левка к тому времени будет водить обыкновенные пассажирские ракеты по маршруту: Москва — Луна — Москва. Все воздушные корабли — его собственной конструкции. Правительство отдаст ему весь архив Циолковского. А Сабина только что возвратится с гастролей с Марса.

— Откуда?

— С Марса.

Ребята снова захлопали. Последними репетировались сольные номера. Сабина танцевала «Испанский танец». Потом она сделала шпагат и несколько колесиков, а Левка — мостик.

— И все-таки, если бы ты тоже сделал шпагат, было бы куда интересней, — критически заметил Миша. — Как спец говорю!

— Не получается, — пожаловался Левка. — Сколько дней уже пробую — никак не могу сесть. Больно — сил нет.

— Раньше надо было начинать. С детства с самого, — сказала Сабина. — А теперь поздно. Ноги разорвет — и все! А он упрямый: все приседает да приседает. Я говорю — бесполезно, а он не слушает.

— «Американку» не хочет Васильеву проиграть, — сказал Миша.

Неожиданно погас свет.

— Опять раньше времени выключили движок, — недовольно сказал Левка, — десяти нет. А я еще воды не натаскал на утро.

К реке вела длинная обледеневшая дорожка, зигзагами вьющаяся между сугробами. Под ногами хрустел снег. Было светло и очень холодно. Левка шел, яростно растирая левой колючей варежкой щеки, лоб, нос. В правой руке он нес ведра, в одном из которых лежал топорик. Ведра громко звенели, стукаясь друг о друга.

— Ну и морозище! — сказал Левка вслух. — Градусов сто есть!

Прорубь обросла коркой тонкого льда. В одном месте лед был пробит. Казалось, что по нему ударили рейкой.

«Кто-то недавно брал воду…» — подумал Левка, наклоняясь, чтобы прорубить лед топориком, но тут же в ужасе выпрямился, выронив от неожиданности топорик. Топорик пробил лед и, булькнув, ушел под быструю черную воду.

В свете луны по ту сторону проруби стоял большой тощий волк. Вокруг пасти и на бороде его висели сосульки. Левка слышал, как дышит волк, видел пар, вырывавшийся из его ноздрей и пасти.

«Бежать!» — было первой мыслью Левки, но он сразу понял, что, если тронется с места, зверь тут же набросится на него.

«Если я чего-то сейчас не сделаю, то он нападет первым, разорвет в клочья», — подумал Левка, по-прежнему стоя как вкопанный.

Волк внезапно поднял переднюю правую лапу, насторожил уши, прислушался, точь-в-точь как это делают охотничьи собаки.

«Что это с ним?» — подумал Левка и тут же услышал издалека звонкий голос Миши:

— Левка-а-а! Где ты та-а-ам? Радик при-е-е-е-хал!

Осмелев, Левка громко зарычал на волка, застучал друг о друга пустыми ведрами. Волк, не ожидавший этого, метнулся в сторону и исчез за сугробами. Дрожа, словно в лихорадке, Левка швырнул ему вслед ведра.

В комнате Левка, которого продолжал по-прежнему колотить озноб, крепко прижал к себе брата:

— Спас ты меня! Спас, молодец, что приехал!

— А я к вам на Новый год! Соскучился в изоляторе-то! А тут попутные сани.

— А мы в Круглоозерное собираемся. Выступления приготовили.

— Вот и хорошо. Поедем завтра вместе.

В Круглоозерном Левку встретили, как героя. Курица была куплена и сварена наутро. Выступление в клубе прошло удачно. Правда, у Миши выскочила из костюма подушка и отклеился ус, но он, не смутившись, засунул подушку обратно и разговаривал, придерживая ус рукой. Это ничуть не испортило впечатления от выступления. Наоборот. Больше было смеху А Левка остался недоволен собой.

«Такую ерунду показал! Рано мне еще выступать…» — решил он.

Первого января ребята встали рано.

— Ну, неси курицу! — приказал Левка Радику. — Будет царский завтрак!

Радик притащил кастрюлю, открыл ее и обомлел. В ней лежала драная, старая тапочка.

— Пошли к Машке! — гневно произнес Левка.

Но идти никуда не понадобилось. Дверь раскрылась, и вошел радостный Машка.

— С Новым годом! Карты мировые! Спасибочки. Правда, крести красные, а бубны черные, но ничего. Зато картинки красивые. Вы нам супрызы, мы вам супрызы! Альбом пропили, несколько марок нашли. Держи, Васильев! А ты махру держи, Чапай! А тебе сеть, Мишка! Для рыбы. А Радьке его фонарик!

Радик взвизгнул от восторга.

— Спасибо, — сухо сказал Левка. — Особенно за этот супрыз.

Он указал на кастрюлю. Машка очень разозлился.

— Кура будет новая! — пообещал он. — На удочку враз поймаю во дворе у одного куркуля. Не куру, так индюшку. Верное дело. А кто куру спер — докопаюсь!

Виновник нашелся второго января. Ребята уже собирались назад в Серебряково. На розвальни погрузили дрова, мясо, книги, бачок с керосином, бочонок с повидлом.

— Ну, счастливо! — махнул рукой заведующий, и сани тронулись в путь.

— Стой, Чапай, стой!

Левка натянул поводья, лошадь остановилась. Подбежал запыхавшийся Машка, размахивая мешком.

— Казнил я его, казнил! По харе надавал той же тапкой, а потом казнил!

— Кого казнил? Как казнил?

— Муху намочил в чернилах и заставил съесть. Он божился, что не знал, чья кура, а я все равно заставил муху съесть. Потому как брешет. Здоровая была муха. Во какая!

— Кого заставил?

— Крысу. Он увел куру, гнида! Меня стал угощать. Он меня курой, я его тапкой! Он меня курой, я его мухой! Будет знать. А вот она, индя, что обещал. Чуть не влип с ней. На удочку поймал.

Левка наотрез отказался брать ворованную индейку.

— Ну и дурак! — изумленно произнес Машка. — Не хошь, как хошь! Сами слопаем. Во индя! На большой с присыпочкой! И Радьке твоему дам. А не станет жрать — получит, это уж факт. Фактический факт!

Летом 1938 года детдомовцев из Серебрякова перевезли в город Уральск. Через несколько дней Левка писал в Круглоозерное письмо.

«Здравствуй, Радик! Вот мы и в Уральске. Ничего себе городок. Это от вас километров в тридцати. Так что, конечно, по-прежнему буду навещать тебя. Живем в здании бывшей меховой фабрики. Ни окон, ни дверей. Питание бузовое. Не то что у тетки Насти. Залы большие. Спим кто на топчанах, кто на нарах. Сбили сами. И табуреты и столы — сами. Ходим в своем. Оборвались. Дали только пальто. Воспитатели есть хорошие. Вчера привезли одеяла. Половину деловые на вокзале продали. Ходим в кино. Последнее, что видел, — „Пат и Паташон в открытом море“ и „Паташон-боксер“. Миша Кац мирово копирует Пата. Смехота! Видели еще „Думу про казака Голоту“ и „Ленин в Октябре“. Сила! Вот и все новости. Поклон Машке и всем пацанам. Левка. Пиши».

Как-то, возвращаясь с прогулки по городу, Левка и Миша увидели на круглой тумбе серую рукописную афишу:

— Ни одного артиста не знаю, — сказал Миша. Все незнакомые… Не были у нас в Одессе…

На цирковое представление детдомовцам купили двадцать билетов. Бросили жребий. Левка попал в число счастливчиков.

В городской сад ребята пришли задолго до начала представления. Они сразу заметили широкоплечего атлета с лицом гориллы. Очень загорелый, в ярко-зеленой шляпе и белой майке, он сначала сидел в кассе — продавал билеты, потом встал на контроле.

— На шее-то крестик, гляди! — шепнул ребятам Миша.

— Не то что у тебя, некрещеного, — пошутил Васильев.

— Проходите, проходите, пацанье, что уставились? — сказал атлет, обнажив ряд крупных зубов.

— Ребята, на уши гляньте, — тихо сказал Васильев. — Жуткое дело!

Уши силача походили на пельмени, все хрящи были смяты, переломаны от бесконечных схваток на ковре.

Атлет надорвал билеты, и ребята уселись на скамью, с нетерпением ожидая начала.

— Вот бы пощупать его уши! — мечтательно сказал Левка. — Интересно, жесткие они или мягкие.

— Подойди пощупай! — предложил кто-то из детдомовцев. — Такую плюху получишь, что сто раз перекувыркнешься!

— А вы думаете, они по-заправдашнему будут бороться? — сказал Миша. — У них заранее все подстроено. И роли распределены, как в театре. У них есть и герои, и комики, и злодеи.

— Ну да! — не поверил Левка.

— Я тебе говорю. Отец объяснял. Он-то знает точно. Они заранее сговариваются, кто на какой минуте под кого ляжет.

— Не бреши!

— Не верь, твое дело.

На эстраду, прихрамывая, вышел человек в черном лоснящемся костюме и, поклонившись, сказал:

— Привет! Привет всем впереди сидящим! А также позади стоящим!

Зрители зааплодировали. На сцену выставили табурет с баяном, покрытым куском желтого бархата.

— Первым номером нашей программы — «Турецкий марш» в исполнении известного баяниста-виртуоза Панича, го есть меня!

Кончив играть, баянист раскланялся и объявил:

— Следующим номером нашей концертной программы…

В тот момент за спиной у Левки, прямо над его ухом, раздался оглушительный звон и стук. Левка обернулся и не поверил своим глазам. За ним сидели… его любимые киногерои: длинноусый тощий Пат в котелке и коротышка Паташон в своей неизменной чаплашке на бритой голове. Паташон бил в большие медные тарелки, Пат — в огромный барабан. Ударяя в него войлочной колотушкой, он вопил:

День гуляю, три больной, А на пятый выходной. Ты, да я, да мы с тобой! Ой та-ри-ра-ра! —

вторил Паташон, продолжая нещадно колотить в тарелки.

Ешь — потей! Работай — зябни! А ходи, чтоб в сон кидало!

Зрители дружно захохотали и захлопали. Никто и не заметил, когда артисты успели занять места на скамейке позади детдомовцев. Панич очень рассердился, закричал на клоунов:

— Будьте любезны, не поднимайте шума! Эти места не для вас! Это места для публики!

— У нас сегодня выходной! Мы сегодня публика! — закричали артисты. — Значит, это наши места!

— А билеты у вас есть?

— Мы их отдали билетеру у входа.

— Сейчас узнаю! — строго сказал Панич и скрылся с эстрады.

Артисты растерялись.

— Ребятки! — обратился Пат к Левке и Мише Кацу. — Одолжите нам, пожалуйста, свои билеты. Мы их предъявим и тут же вернем!

Едва ребята успели вручить билеты, как появился Панич.

— Никаких билетов вы контролеру не отдавали!

— Прошу не оскорблять! Вот наши билеты!

Панич извинился перед артистами, убедившись, что все в порядке.

— Ну, а если бы у нас билетов не было? — спросил Пат.

— Тогда бы я вас за шиворот и вон!

— Это вы так со всеми поступаете, у кого нет билетов?

— Конечно!

Пат и Паташон уставились на Левку и Мишу и начали хохотать. За ними весь зал. А Левка и Миша громче всех.

— А ну-ка, проверьте билеты у этих ребят! — хором закричали Пат и Паташон и побежали на сцену.

Панич с извинениями вернул билеты ребятам и тоже поднялся на эстраду.

— Я продемонстрирую факирский номер под названием «Человек-аквариум», или «Человек-фонтан»! — объявил он.

Вынесли аквариум с лягушками и рыбками, ведро и поднос со стаканами. У ног баяниста поставили большое корыто. Панич зачерпнул стакан воды и выпил его залпом. За ним второй, третий, десятый… Ребята не верили своим глазам, удивленно глядели на Панича, который все пил и пил воду.

Зал хором считал количество выпитых стаканов:

— Двадцать девять… Тридцать…

— И не лопнет! — воскликнул Левка. — Вот носорог!

— В первый раз такой номер вижу, — сказал Миша, — тридцать девять… Сорок… Только от отца слышал…

Панич пил стакан за стаканом. Потом вставил в рот какую-то трубочку и выпустил через нее три высоких фонтана. Вставил новую — выпустил четыре. Новую — пять.

Артист подошел к аквариуму.

— Какой ужас! — брезгливо сказал за спиной Левки чистенький старичок. — Неужели и лягушек будет брать в рот? Это же негигиенично!

Старичок угадал. Артист глотал воду с лягушками и выплевывал их в корыто, предварительно вежливо осведомившись у зрителей:

— Как пожелаете, товарищи? Чтобы лягушки выходили изо рта вперед головками или задними лапками?

Лягушки и рыбки плюхались с высоты в корыто, громко ударялись о воду, поднимали брызги.

Старичок поморщился и сплюнул.

— Между прочим, плеваться тоже негигиенично, — сказал старичку Миша.

В заключение номера Панич пил какую-то желтоватую маслянистую жидкость, поджигал щепочку, прыскал на нее точно так, как делают хозяйки во время глаженья, и изо рта извергалось пламя.

— Неужели керосин? — удивлялись ребята.

— Не может быть. Тут какой-то фокус, — сказал Левка. — Или гипноз.

— Какой фокус? Какой гипноз? Не чувствуешь разве? — пошевелил ноздрями Миша. — Мне отец про такие номера рассказывал. Артисты так и называются — «керосинщиками».

— Знаменитый атлет Ян Дойнов продемонстрирует упражнения с гирями и красоту фигуры! — объявил Панич.

Дойнов оказался тем самым силачом в ядовито-зеленой шляпе и белой майке, что сидел в кассе. Сейчас он был в одних трусах.

— Демонстрируются мышцы! — объявил Панич после того, как Дойнов пожонглировал гирями и штангами. — Бицепсы и трицепсы!

Атлет заложил руки назад за спину, сжав кисти вместе. На руках проступили могучие мускулы. Потом, положив руки на голову, согнув локти, Дойнов заиграл мышцами.

— Вот это сила! — восторженно завопили детдомовцы.

— Знаменитый танец «Ойра-ойра»! — объявил Панич и заиграл на баяне «Ойру-ойру».

Под кожей Дойнова в такт быстрой музыке заплясали все мышцы.

— Для следующего трюка попрошу на сцену нескольких желающих! — пригласил Панич.

Левка и Миша выскочили первыми. На эстраду выкатили легкую двухколесную тачку с одной оглоблей, к концу которой была прибита небольшая рейка.

— «Римская колесница»! — объявил Панич. — Прошу усаживаться!

В тачку забралось человек двенадцать. Атлет повернулся к «колеснице» спиной, развел в стороны лопатки и захватил ими рейку. Громко задышав, он двинулся вперед и прокатил «колесницу» по сцене несколько кругов.

— Браво! — неистовствовали в зале.

— У-р-р-ра! — старались перекричать всех Левка и Миша.

— Полет на лопатках! — объявил Панич.

С крыши раковины на веревке спустили небольшую доску. Дойнов зажал ее между лопаток, и его чуть подтянули вверх.

— Хватайтесь за ноги! — скомандовал баянист Левке и Мише, и они, замирая от счастья, уцепились за волосатые лодыжки борца.

— Алле!

Дойнова с ребятами подтянули на высоту нескольких метров. Зрители зааплодировали так, что Паничу с трудом удалось объявить антракт.

— Вот это артист! Это силач! — восторгались детдомовцы, гуляя по саду. — Скорее бы борьба начиналась! Конечно, Дойнов всех уложит.

На одной из аллей громко возмущался чистенький старичок:

— Это же «дикая» бригада! Жульничество! Частная антреприза! В наше время! Самозванцы! Халтурщики! А номер с лягушками? Антисанитария! Тьфу!

— Чего же вы домой не ушли, если вам все так не нравится? — спросил старичка Миша Кац.

— Как же я уйду, не посмотрев борьбу, хлопчик? — рассмеялся вдруг старичок. — Знаю, что все липа, лавочка, а все равно каждый день ходить буду. Обожаю борьбу!

После третьего звонка ребята вернулись на свои места. На сцене стоял стол, покрытый красной скатертью в чернильных пятнах. На нем шахматные часы и маленький медный гонг.

— Прошу на сцену трех желающих судить борьбу! — объявил Панич.

Левка первым выскочил на сцену.

— Здесь пацаны ни к чему Дело серьезное. Иди на место, — сказал баянист.

Пришлось вернуться. На эстраду вышел здоровенный толстяк в косоворотке и объявил:

— Начинаем открытие чемпионата французской борьбы, организованного мною для борцов-профессионалов всех категорий! Парад-алле! Маэстро, марш! Прошу!

Панич заиграл «Марш гладиаторов». Неторопливой походкой, чуть вразвалку выходили борцы. Кто в линялых трусах, кто в поношенных трико разных цветов, с наколенниками на ногах. Описав круг, они выстроились в ряд, безразлично рассматривая зрителей. Самым красивым и молодым среди них был Дойнов.

— Прибыли и записались для участия в матчевых схватках пока следующие борцы, — сказал арбитр, — Елисей Буревой. Иваново. Человек — железные руки! Борец, стяжавший себе известную популярность!

— Это «подкладка», — объяснил Миша. — Будет подо всех ложиться.

Сухощавый пожилой борец сделал шаг вперед, приложил руку к сердцу и, поклонившись, встал на место.

— Аполлон Миловзоров! Мастер-техник французской борьбы. Любимец публики города Саратова. Силач-самородок со стихийным напором! Он не имеет пока громкого титула чемпиона мира, но при рациональной тренировке и нормальном образе жизни его ожидает чемпионство.

Толстый борец с бородой-лопатой неуклюже выпрыгнул вперед, поклонился и таким же нелепым прыжком вернулся на место. В зале засмеялись и захлопали.

— Казанский колосс-геркулес, стальной красавец Хаджи-Мурат-второй, чемпион Татарии, борец колоссальной силы, неоднократный победитель чемпионата французской борьбы, мастер ураганного темпа, двойного нельсона и тур-де-тета!

Представив всех борцов, арбитр объявил:

— Во французской борьбе разрешается захват противника за голову, туловище и руки, а также перебрасывание его через голову и спину. Категорически запрещается смазывание тела жиром, царапанье ногтями, задевание лица и горла руками, хватание за волосы, усы и нос. Прием двойной нельсон — угроза сонной артерии человека — разрешается не более трех минут!

Борцы Аполлон Миловзоров и Хаджи-Мурат-второй продемонстрировали запрещенные приемы. Участники чемпионата под «Марш гладиаторов» покинули сцену.

— Где сейчас борется Поддубный? — крикнул кто-то из зала.

— Неоднократный чемпион мира, чемпион чемпионов, великий русский борец, никем еще не побежденный, Иван Максимович Поддубный сейчас борется в Америке и поэтому не может принять участия в нашем чемпионате! — ответил арбитр.

— А где Збышко-Цыганевич?

— Старший или младший?

— Старший.

— Оба померли!

— А где сейчас борется Михаил Кожемяка? — выкрикнула девушка в красном берете.

— Неоднократный победитель матчей французской борьбы, зарекомендовавший себя одним из лучших борцов мира, Миша Кожемяка, молодой волжский геркулес, мастер «железного ошейника» — краватта, борец с феноменальной силой и редкой техникой, в данный момент участвует в состязаниях по французской борьбе в городе Воронеже!

Арбитр вызвал на ковер первую пару.

— И ничего не как в театре и никакая не игра, — шепнул Левка Мише. — Все брехня! Честно борются. Слышишь, как толстый сопит? Какая же тут игра?

— Ну, не верь, не верь!

Арбитр засвистел в свисток и объявил:

— На тринадцатой минуте двадцатой секунде приемом обратный пояс победил борец Кукушкин! Правильно!

Борцы покинули сцену.

— А где борется Михаил Кожемяка? — крикнули из зала.

— Легендарный геркулес Миша Кожемяка борется в городе Туле!

— Подождите! Вы же говорили, что он в Воронеже! — загалдели в зале.

— По только что полученным сведениям, он переехал! Вызываю на ковер премированного красавца борца и геркулеса Яна Дойнова — Донца, ловкого как рысь, гибкого как змея, в весе ста шести килограммов и непобедимого Хаджи-Мурата-второго в весе ста пятидесяти килограммов.

В зале оживленно загудели:

Это была, конечно, самая интересная схватка. Дойнов блестяще владел техникой: вертелся вьюном, стоял на голове, пируэтами уходя от партнера. Лучше всего у него получались мосты. Лысый, большеголовый Хаджи-Мурат-второй, вызывая всеобщую ярость зрителей, ставил подножки, мучил двойными нельсонами, зажимал Дойнову рот, нос, кусал его за ногу, бил с размаху по шее — отпускал «макароны», пыхтел и рычал, как зверь.

Вот он поднял Дойнова и понес к судейскому столу. Стол перевернулся, гонг и часы разлетелись, члены жюри разбежались.

— Есть! — наконец торжествующе пробасил Хаджи-Мурат-второй и, хрипло, зловеще захохотав, уложил Дойнова на лопатки.

— Неправильно! За ковром! Не считается! — ревели зрители.

Арбитр перевел борцов на ковер. Дойнов под восторженные крики зрителей повалил великана. Хаджи-Мурат-второй лег пластом на ковер животом вниз. Бедняга Дойнов никак не мог его перевернуть. Хаджи-Мурат-второй сопротивлялся отчаянно, но в конце концов перевалился на левый бок.

— Дай ему под дых, бегемоту! — в азарте кричали детдомовцы. — Дави его, Дойнов!

Раздался удар гонга. Арбитр пошел совещаться с судейской коллегией. Они долго о чем-то спорили. Арбитр вернулся и объявил решение:

— За время схватки борцы к фактическому результату не пришли. Однако по существующим для данного матча правилам жюри считает возможным победу засчитать Хаджи-Мурату-второму, как проявившему большую инициативу. Правильно!

— Неправильно! На мыло жюри! Долой Хаджи-Мурата-второго! Сапожники! — завопили зрители.

Дойнов неожиданно поднял руку, и все стихло.

— Прошу реванш!

— Реванш! Реванш! — закричали зрители.

— Мирово разыграно! Как по нотам, — шепнул Левке на ухо Миша. — Завтра переборются. Снова на ничью.

— Что я, слепой? — вскипел Левка. — Не вижу, что все по-честному? Молчи лучше!

После долгого совещания с членами жюри арбитр объявил:

— Решительная схватка без ограничения времени между Дойновым и Хаджи-Муратом-вторым разрешается! Завтра пара переборется!

Зал заревел от восторга. Арбитр объявил состав пар на следующий день, и борьба закончилась.

— Каждый день будем ходить! Любыми способами прорываться! — говорил разгоряченный, счастливый Левка, подходя к детдому.

Две недели спустя Левка, Сабина и Миша возвращались из Круглоозерного от Радика. Палило солнце. Сойдя с попутной подводы, они двинулись босиком, вздымая клубы пыли.

— Неужели и сегодня пойдете на борьбу? — спросила Сабина. — Неужели не надоело?

— Неужели пропустим? — сказал Левка. — Финальные схватки! Четыре пары. Без ограничения времени. До окончательного результата. Удивляюсь, как тебе борьба не нравится!

— А что хорошего?

— Что хорошего? — переспросил Левка и завопил — Смотри! Эй ты, презренная подкладка, Железная Маска, борец Кац Мурат-третий!

— Что, трусливая тварь, Красная Маска, борец Осинский?

— Я, чемпион трех детдомов — Уральского, Круглоозерненского и Серебряковского — в весе двухсот семидесяти килограммов, вызываю тебя, Фому Неверующего, на «буревую» схватку!

— Я, чемпион мира и его окрестностей, в весе тысячи пудов, принимаю твой вызов!

Друзья покатились по траве. Мгновенно уложив Мишу на лопатки, Левка поставил на его хилую грудь ногу и закричал совсем как арбитр:

— На первой секунде приемом тур-де-бра — броском через плечо — победил атлет-геркулес-техник-механик-жулик-карманник Осинский! Правильно!

Сабина громко смеялась.

В детдоме их встретили возбужденные ребята:

— Левка! Где ты пропадал? Тебя Донец ищет!

— Дойнов? — страшно удивился Левка. — Зачем?

— Он приходил в детдом, — перебивая друг друга, рассказывали ребята, — хочет кого-нибудь взять на воспитание!

— Как на воспитание?

— Ему пацан нужен для номера. Такой, чтобы гнуться мог. Мы ему про тебя рассказали, как ты стойки жмешь и как Урал переплыл. И про Сабину, как она танцует. Пошли скорей!

Всей ватагой ребята отправились в городской сад.

— А клоун им не нужен? Клоун не нужен? — расспрашивал по дороге Миша.

— Нет, про клоуна ничего не говорил…

— А может, говорил? Может, вы не расслышали?..

Дойнов снимал небольшую комнатку неподалеку от городского сада. Вся она была заставлена фикусами, пальмами, в двух клетках прыгали канарейки. Стены борец украсил афишами. В углу стоял большой кофр-сундук, в котором он перевозил весь свой скарб.

— Уютная зало? И мебля стоящая, — похвастался, входя, Дойнов. — Ежели возьму вас, в сенях жить будете. Жить-ночевать — добра наживать. Там сундучишко есть. А из стульев кровать сварганим. Что подостлать, хозяйка сыщет. Лопайте барбариски! Кисленькие, — сказал он и бросил на стол две конфетки.

Подведя ребят к кофру, Дойнов вытащил из кармана огромную связку ключей, долго открывал его и достал два выцветших, стареньких матросских костюмчика с якорями.

— Приложьте, приложьте к себе. Сильно! Красотища, а не костюмчики!

— Очень красивые! — сказали восхищенные ребята.

— Будут ваши! А тебе, пацаняга, вдобавок еще и шляпу нацепим! Знай наших!

— Я не хочу шляпу, — сказал Левка.

— Ничего не понимаешь, чмур! — рассердился Дойнов. — Артист должен мирово выглядеть. Как реклама! Чтобы все удивлялись, копировали. А шляпа — символ артиста. На-ка, мерь!

Он снял со своей головы шляпу и передал ее Левке. Тот примерил. Она тут же съехала ему на нос.

— Идет тебе! — восхитился Дойнов. — Ты в ей просто как граф, как харуим! Глянь в трумо, глянь! А великовата — так не беда! Из газеток обруч соорудим, внутрь подкладку подложим. Ежели договорюсь насчет вас в детдоме, с завтрашнего дня афидерзей! Переедете ко мне.

— Я не хочу на воспитание. И она тоже.

— Ну и крокодил ты! Шляпу — не хочу! На воспитание — не хочу! Об этом разговору еще нету. Пока беру на испытательный срок. Месяца полтора-два поездим, ежели толк будет — там поглядим, что дальше делать. Ну как, рады?

— Ясное дело, рады.

— Еще бы не рады. Небось будет получше, чем в детдоме. Что там за жратва? Битки в дверях да гуляш по коридору. Знаю. Вы счастливчики. В рубашках родились. Вам небось все детдомовцы сейчас завидуют, верно?

— Завидуют.

— А как не завидовать? Какой макака не желает артистом стать? Красивая жизнь! Цветы! Поклонники!

— А это что такое? — спросил Левка, увидев в кофре что-то огромное, лохматое.

— Медвежья шуба, — похвастался Дойнов. — Я ее мехом вверх ношу Вот так. Глядите! Алле гардэ! Тоже символ артиста. Только так артисты одеваться и должны. Чтобы все внимание обращали, завидовали, брали пример. Шуба навыворот и шляпа. Что есть лучше?

Дойнов вытащил из кофра толстый альбом с фотографиями. С первой страницы приветливо улыбалась красивая женщина в клоунском костюме, расшитом блестками.

— Моя жена Валя — клоунесса, — с гордостью сказал Дойнов. — А вот и я сам.

Рядом с Валей стоял огромный клоун в клетчатом сюртуке до колен, узеньких полосатых брючках и больших тупоносых ботинках.

— Так вы еще и клоун? — удивились ребята.

— Да еще какой! — похвастался Дойнов. — Пат и Паташон мне в подметки не годятся! Слабаки! Бездари!

Дойнов перевернул страницу.

— Вот, глядите. Это я жонглер, это я в юности в групповом номере акробатов-прыгунов Орлеанс за нижнего, держу пирамиду из шести человек, это опять я с гирями и штангами, а это я в чемпионате. Вот, позади Поддубного, рядом со знаменитым борцом Лурихом.

— А это что за ребята? — спросил Левка, указав на фотографию мальчика и девочки в тех матросках, что пообещал им подарить Дойнов.

— У меня работали, — нахмурился Дойнов, выдрал карточку из альбома и изорвал в клочья. — Сбежали, охламоны. Вы теперь заместо них будете.

— А почему сбежали? — спросил Левка.

— Паскуды, вот и сбежали. Переманил их один подлец. Из-за них пришлось в чемпионат вступить.

— Как? — не понял Левка.

— Очень просто. Я последние годы работаю только как клоун, акробат и атлет. Мне бороться невыгодно, пойми! Я за «атлета» как за аттракцион получаю плюс еще за три номера. И плюс еще жена со мной работает! Опять же гроши. А с борьбой, с большой программой невыгодно ездить. Нужно так: людей меньше, грошей больше. Кумекаешь? И столько сил не тратишь, как в борьбе.

Глаза Дойнова засверкали, он встал со стула и заходил по комнате.

— У нас теперь свое дело будет, повыгодней. Бригада будет что надо! Загибай пальцы. Я атлет — раз. Я «красота фигуры» и «колесница» — два. Я с пацанкой акробатический этюд «поддержки» — три. Я с Паничем клоунаду — четыре. Панич-баян — пять. Панич — «человек-фонтан» — шесть. Панич-конферанс — семь. Ты «человек-змея». Жонглеров Павла и Валерию Абашкиных возьмем, у них два салонных номера. Сколько пальцев загнул?

— Десять.

— Выходит, десять номеров программы. Плюс мой аттракцион. А народу всего четыре артиста да вы двое. Дешево и сердито. Варишь котелком?

— Варю… А что прежние ребята у вас делали?

— Пацан со мной этюд, а паразитка — каучук. Жаль, что их костюмы для работы вам не подойдут. Все наоборот получается: ты будешь каучук, а она этюд. Придется новые шить. Опять расходы. Опять нужны гроши. Но ничего, выдюжу!

— А почему вы сейчас в цирке на арене не работаете?

— Так… Есть причины… — уклончиво ответил Дойнов. — У нас же лафа будет. А там что? Где условия? Нешто их будешь иметь? Там человеку заработать как следует не дадут. Будут посылать по разнарядке куда хотят да еще, не дай бог, в коллектив засунут. А у нас житуха вольная. По морям, по волнам, нынче — здесь, завтра — там. Куда захотел, туда и поехал. Вольные птицы. Кумекаешь? Варишь мозгой? То-то!..

Ребята вернулись в детский дом очень поздно. Прощаясь с Сабиной, Левка сказал:

— Дураком надо быть, чтобы от такого человека, от такого знаменитого артиста убежать!

На лестничной площадке его поджидал Миша.

— Ну как? — спросил он с волнением. — Говорил насчет меня?

— Говорил. Ничего не выйдет, Миша… Он сам клоун… И жена его клоун…

— Жаль… А я-то надеялся… Так надеялся… — тяжело вздохнул Миша и сильно закашлялся.

На другой же день Дойнов забрал Левку и Сабину из детского дома. Репетировать начали во дворике.

— Каучук — особый жанр, — объяснил Левке Дойнов. — У тебя должны расходиться позвонки. Но не слушай, ежели кто треп пустит, что это для роста плохо. Болтают.

— Как? — испуганно спросил Левка.

— Не бойсь. Ты знаешь, что каждый человек к вечеру становится ниже ростом?

— Ну да? — не поверил Левка.

— Не слыхал, темнота? За счет жидкости между позвонков. За день человек находится, намыкается, его позвоночный столб на сантиметр-полтора дает усадку. Отдохнет тело за ночь, утром снова подлиньше стал. На себе проверь! Смерься утром и вечером — увидишь. А ежели артист, кто работает каучука, повиснет руками на турнике, расслабит мышцы, повисит минуты две, то его тело вытянется на десять-пятнадцать сантиметров, а то и поболе. Так должно стать и у тебя. Потренируемся. Ничего страшного. Увидишь. Помять тебя, конечно, придется. Но коли артистом решил стать — держись!

Дойнов поставил побледневшего Левку лицом к себе. Левка сделал мостик. Дойнов с силой потянул его за плечи. Мальчик вскрикнул.

— Терпи! Твоя башка должна лечь на задницу! Гнись назад! Гнись! Сызнова гнись!

Дойнов опять больно надавил, и Левка еще раз вскрикнул от боли.

— Не бойсь! Не сломаю! Теперь садись на пол.

Громадина борец всей своей тяжестью стал давить на мальчика сверху, мять ручищами. Эта пытка продолжалась около двух часов. Вспотевший, измученный, Левка к концу репетиции еле дышал.

— Теперь сходим в баню, попаримся как следует, потом обедать. Любишь париться-то? Молодец!

— Потри спину, — попросил в бане Дойнов.

Левка принялся намыливать огромную мускулистую спину атлета, изо всех сил натирать ее мочалкой. И тут взгляд его упал на изуродованные уши борца. Левка подумал:

«А может, набрехал Мишка, что у борцов уши жесткие? На вид они совсем мяконькими кажутся… Может, он ничего не знает про уши-то? Просто отцу поверил… Вот бы пощупать… Нет, неудобно… А момент самый подходящий… Когда еще такой будет…»

Уши-пельмени были совсем рядом. Они дразнили, манили… Левка слегка ткнулся в них носом, но ничего не почувствовал. Решившись, наконец, он как бы ненароком задел намыленной мочалкой правое ухо Дойнова, схватился за него двумя пальцами, быстро ощупал сверху вниз.

«Действительно, как из камня. Одни хрящи. Не сбрехал Миша. Может, и насчет борьбы они с отцом правы?..»

— Ты чего? — удивился Дойнов.

— С ушей мыло снял, — сказал довольный своей находчивостью Левка и спросил, осмелев:

— Это у вас крестик золотой?

— Ясное дело, золотой.

— Значит, вы в бога веруете?

— Кто же не верит в бога? Одни чмуры. Я еще и ладанку ношу А ты неверующий?

— Неверующий.

— Ну и охламон, выходит.

После бани Дойнов торжественно вручил ребятам заветные матроски.

— Как херувимы вы у меня. Как куклята!

— Ну, мы пошли в детдом. Наших навестить.

— Дело! Стой, куда без шляпы-то? Спятил?

— Не надо шляпы…

— Как так не надо? — мгновенно рассвирепел Дойнов. — Чмур упрямый! Что такое шляпа, я тебе объяснял? Повтори!

— Символ артиста, — робко пролепетал Левка.

— Ну вот то-то. Чтобы по улице без шляпы ходить не смел. Только в комнатах разрешаю сымать. Подложи газетины и дуй.

Было ужасно стыдно идти в шляпе. Левке казалось, что вся улица смотрит на него. Мимо пробежали трое мальчишек.

— Велипут! Цилиндра! — закричали они.

Левка снял шляпу, понес ее в руке.

В детдоме старенькие матроски с якорями вызвали восторг. Ребята ходили за Сабиной и Левкой толпами, щупали материал.

— Вот повезло вам, — с завистью говорили они, — А шамовка хорошая?

— Мировая! Не то что в детдоме.

— А Дойнов вас не калечит?

— Что вы. Сказали тоже. Он совсем как родной!

Тем же вечером Дойнов случайно встретил Лёвку на улице со шляпой в руках.

— Я что тебе сказал, упрямый чмур? Будешь слушаться или нет?

Залепив Левке увесистую оплеуху, Дойнов по самые уши нахлобучил на него шляпу.

Как-то к Левке и Сабине пришел в гости Миша. Из комнаты хозяйки доносился равномерный стук швейной машинки.

В клетках распевали канарейки. Пахло сиренью. Пышные ветви заглядывали прямо в раскрытые низенькие окна. Вечернее солнце ударяло в зеркало, и на обоях дрожал большой зайчик. Сабина отдыхала, лежа на диване, Левка — у стола на вытертом коврике для выступлений. Миша сидел рядом на табурете.

— Есть такая казнь, — рассказывал Левка Мише. — Наклоняют деревья, привязывают к макушкам за ноги человека и отпускают… Вот и мне так же больно, когда шпагат делаю… А когда Донец мять начинает — еще больней…

— Больше сил нет, — вздохнула Сабина. — Шпагат мне дается легко. А вот когда стою на руках, тошнит и запястья болят… А уж сколько времени репетируем…

— А я на любые муки согласен, лишь бы в клоуны взяли, — вздохнул Миша.

— Это тебе так кажется, — сказала Сабина. — Ни рукой, ни ногой не пошевелить… Верно Донец говорит, слабенькая я… И температура тридцать восемь и два.

— И у меня повышенная, — сказал Левка. — Это просто крепатура.

— Что за «крепатура»? — спросил Миша.

— Перетренировались. С непривычки. Большая нагрузка на мышцы.

— Так ведь круглые сутки ломаемся, — сказала Сабина. — И с Донцом и без него…

— Пошли ко мне, бедолаги… Костюмы будем мерить, — позвала хозяйка.

— Готовы? Ур-р-р-а!

С трудом передвигаясь, ребята отправились вслед за хозяйкой. Костюмы получились убогие, безвкусные, по ребята этого не заметили. Левка очень понравился себе — в шароварах из марли с синим поясом и в красных матерчатых тапочках. На голове пестрый платок.

— Совсем как разбойник из сказки про Али-Бабу! — воскликнул Миша Кац. — А ты, Сабинка, похожа на Золушку, когда она уже принцесса. Только юбочка малость коротковата.

В комнату вошел радостный Дойнов с портфелем в руках и объявил:

— Все! Скоро можем отплывать! Вот документы на испытательный срок, вот бумаги на право работать. Поедем по селам, по местечкам, по городишкам. Лафа! Житуха, как у птахов разных! Лети на все четыре стороны! Отсюдова на юг махнем — в Кисловодск, а может, в Тбилиси. Но это все потом. А пока разведку боем провернем. Вокруг Уральска помотаемся пару месяцев. Все от вас зависит. Выдержите испытательный срок — артистами станете, нет — будете в макаках весь век ходить! Сдрейфили? Нет? Молодцы! А сейчас, хозяюшка и пацанчик, садитесь — поглядим на артистов. Ну-ка, Левка, ложи коврик и весь номер с начала до конца!

Левка налил из графина воды, поставил стакан себе на лоб.

— Продажу! Сразу же давай продажу! Как я учил! — крикнул Дойнов. — Комплимент выдавай!

Левка развел руки в стороны, медленно повернулся налево, потом направо.

— Жми дальше!

Продолжая держать стакан с водой на лбу, Левка плавно опустился на коврик, лег на спину, балансируя стаканом, поднял ноги до головы, согнул их, зажал коленями стакан и коленями же поставил его на пол за своей головой, перевернулся, встал, раскланялся, расставив в стороны руки.

— Улыбайся! Улыбайся! Что за комплимент без улыбки?

Левка улыбнулся.

— Нет, это у тебя «собачья улыбка» выходит: одни губы улыбаются, а глаза плачут. Глазами улыбайся! Всем мордоворотом! Так. Уже лучше. Теперь в обратном порядке всю комбинацию. Алле!

Дойнов бросил на пол веточку сирени. Левка встал к ней спиной и, медленно прогибая тело назад, вспотев от сильного напряжения, с трудом ухватил цветок зубами, но неудачно. Он выпал.

— Сызнова! — закричал Дойнов. — Настоящий артист будет повторять трюк, пока не получится.

Левка никак не мог ухватить сирень зубами. Ее запах дурманил, кружилась голова.

— Сызнова! Сызнова! — кричал Дойнов до тех пор, пока Левка не выполнил трюка. — Отдохни минутку и валяй стоечку на локтях! Молодец! Теперь шпагат!

Левка медлил.

— Шпагат, чучело! Не бойсь! Сейчас больно будет, зато потом мне спасибо скажешь. Ну, садись!

Левка сжал зубы, заранее предчувствуя знакомую боль, медленно расставил ноги, опустился… и улыбнулся.

— Ты чего?

— Не так больно уже. Не так больно!

— А я что говорил, чмур? Кончается крепатура!

Сабине тоже на этот раз было не так больно.

Отрепетировав, Дойнов собрался отдохнуть.

— Можно нам с ребятами пойти в детдом? — спросил его Миша.

— Нет! — ответил Дойнов. — Сегодня никаких детдомов! И завтра! Сейчас надо разминаться и разминаться до бесчувствия. Вот будем уезжать, сходят попрощаются.

— А когда вы уезжаете? — спросил Миша Кац.

— Скоро уже. Совсем на днях!

Вечером в комнате собрались все участники программы: Дойнов, жонглеры Валерия и Павел Абашкины, баянист Панич, Левка и Сабина.

— Маршрут у нас такой, — объяснял Дойнов. — Поедем по станицам, колхозам, по райцентрам через Лбищенск до Каспийского моря, до Гурьева. Оттуда назад в Уральск.

— А где начинаем? — спросил Павел Абашкин.

— В Круглоозерном — утренник для детдома, вечером — представление для колхозников, — послезавтра — Серебряково и дальше.

— Всех наших увидим, — шепнул Сабине обрадованный Левка.

Совещание закончилось. Левка вышел вместе с Абашкиными. Молодые жонглеры ему очень понравились, особенно Павел, высокий, отлично сложенный, с красиво посаженной головой.

— Почему он вас фрачником называет? — спросил Левка.

— Потому, что у меня номер в салонном стиле. Я жонглера работаю во фраке или в смокинге, а прежде и акробатов так же работал. Всегда в цилиндре, всегда с хризантемой в петлице. Высший шик!

— А как вы в цирк попали? — поинтересовался Левка.

— По профессии я инструктор физкультуры. Преподавал в Тбилиси, в техникуме. Номерок себе сделал. Сперва как-то выступил в самодеятельности, потом стал подрабатывать в «левых» бригадах. А Валерия — цирковая. Воздушный номер когда-то работала. Все мечтает вернуться в цирк. Ну, пора, Левка. Завтра чуть свет подводу подадут, а мы еще не паковались!

Бригада подъезжала к Круглоозерному. Сидя на облучке, Левка тихо разговаривал с Сабиной и Мишей, который отпросился с ребятами в Круглоозерное и в Серебряково.

— Ты не представляешь, как я волнуюсь! Сабина уже выступала, ей легче. Мне кажется, у меня ничего не получится, завалю все трюки, будут одни дрова [4]. Сейчас вот только подумал, что на сцену выходить, что на меня все смотреть будут, и сразу вспотел, как мышь. Вот, пощупай лоб. А что на представлении будет… Ужас как страшно!..

— И мне страшно, хоть я раньше и выступала. Душа в пятки уходит…

— Знаете, что я придумал, — сказал Миша. — Вы с Сабиной сейчас сойдете с подводы и пойдете пешком. Чтобы наши не догадались, что вы стали артистами. Скажем, пришли на концерт. А потом вас объявят. Что будет, представляете?

Выдумка Миши всем понравилась.

— Только сами не проговоритесь, сказал Абашкин. — Разболтаете, не удержитесь!

— Удержимся.

Они спрыгнули с телеги, пошли не торопясь.

— Ты шляпу спрячь, как будем подходить, — сказала Сабина. — А то все сразу догадаются, что ты артист.

— Обязательно.

— Что за чепчик, Чапай? — раздался за спиной радостный голос Машки.

Пришлось все рассказать по секрету. Потом по секрету Радику. Сабина по секрету проболталась подружке. Радик — младшим. Младшие — старшим. Старшие — воспитателям. Те — заведующему. Заведующий сказал:

— Надо ребятам, пожалуй, цветочков преподнести… И речь сказать, что ли… Только юным артистам об этом ни слова. Пусть будет сюрприз.

Воспитатель по секрету рассказал дежурному, которого послал за цветами, дежурный — приятелю. Приятель — брату. Брат — Радику Радик — Машке. Машка — Левке и Сабине…

Но все равно все вышло очень трогательно. И речь заведующего всем очень понравилась, и букеты получились замечательные. Детдомовцы не отпускали Левку и Сабину со сцены: хлопали, визжали от восторга. Сабине и Левке казалось, что на земле нет более счастливых людей, чем они.

Левка снова был героем дня. Он еле успевал отвечать на вопросы:

— А лягушки у хромого дрессированные?

— Ясное дело, дрессированные. Будут тебе обыкновенные лягушки вылезать изо рта вперед задними лапками. Знаешь, сколько с ними репетировать приходится. С ума сведут, пока их не вразумишь.

— Неужели все понимают?

— Абсолютно! Только что не разговаривают. Одна ему прикурить спички приносит. Сам видел. Умора! Ее Люськой зовут. А Манька по утрам будит. Приползает на подушку, квакает, как будильник. И всегда в шесть утра. Ровно. А возит он их в особенном чемодане с аквариумом. У каждой своя подушечка. Как буржуйки. Только на мягком спят.

Ребята изумлялись, слушали, раскрыв рты, ахали, качали головами.

— А что он пьет? Правда, керосин?

— Не имею права говорить. Тайна. Я смертную клятву давал.

— И мне не скажешь? — обиделся Машка.

— Тебе с Радиком попозже скажу, если смертную клятву дадите.

Пристрастный допрос состоялся в кузнице.

— Насчет дрессированных лягушек набрехал?

— Набрехал. И что с собой возит тоже… Вместе ловим.

— А как он столько воды выпивает?

— Он несчастный человек, — сказал Левка. — Этот номер работать очень трудно. Его учили с детства. Он здорово желудок разработал. Конское ведро входит. На двенадцать литров. Выдует ведро, напряжет мускулы и обратно…

— А керосин он на самом деле пьет?

— Да. Он обедает в час дня. Потом до вечера ничего не ест. Приходит за час до работы, промывает водой желудок. И после керосина час промывает. Потом ужинает. И так каждый день.

— Веселенькая житуха!

— Умора! Пришли мы в Уральске в керосинную лавку В ней керосин разных сортов. Панич не знает, какой сорт брать. Попросил попробовать. Продавщица не поверила. Думает, шутит человек. Он взял в рот, проглотил. У нее глаза на лоб. Дала всех сортов и денег никаких не взяла. Чуть не заплакала от жалости. Иди, иди, говорит, алкоголик несчастный, пропащая душа твоя!

Ребята хохотали.

— А человек он хороший?

— Замечательный. Очень добрый.

— А жонглер?

— Тоже мировой. Мы с ним уже на «ты».

Радик спросил Машку:

— Ты бы лягушку взял в рот?

— Я нет, но на Крысе попробую. Муху он проглотил, значит, и лягушку сумеет… Пусть только сделает что-нибудь против тебя. Живьем проглотить заставлю.

Левка вернулся в клуб перед самым выступлением. На него налетел Дойнов.

— Почему не отдыхал перед работой? Почему опять без шляпы? Изувечу! — пригрозил он. — Одевайся! Через десять минут начало, ты идешь вторым номером, а еще не разминался, чертов сын!

Выступление перед колхозниками прошло с не меньшим успехом, чем утренник. При прощании Радик расплакался.

— Ну, чего ты, успокойся. Я через два месяца вернусь.

— Я не потому…

— А почему?

— Рад, что ты артистом стал…

— Чего же ты ревешь, дурачок?

— Обидно, что не я…

В Серебрякове Левка с разрешения Дойнова провел бесплатно всех детдомовцев и тетку Настю. Левка очень волновался перед концертом, тщательнейшим образом разминался, с нетерпением ожидал, когда закончит Панич соло на баяне и выпустит его на сцену.

— Ваш бывший воспитанник, юный артист Лева Осинский — «человек-змея»! — объявил, наконец, Панич.

Левкино сердце застучало. Руки тут же вспотели. Страшно волнуясь, он вышел на сцену и раскланялся. Словно в тумане начал наливать в стаканчик воду. Руки дрожали, не слушались, вода расплескалась через край. Левка поставил стакан на лоб, сел на коврик, тут же уронил стаканчик. Вода полилась по полу. Не помня себя от стыда, Левка попятился на четвереньках, оторвал от пола задник и нырнул под него. В зале захохотали.

— Получай, чмур! — зло прошептал Дойнов и дал Левке оплеуху. — Это за «собачью» улыбку. А вот это за дрова.

Залепив вторую пощечину, Дойнов вытолкнул его на сцену. Левка снова «завалил» трюк и убежал в кулису. Получив еще одну затрещину, он с грехом пополам выступил и забился под стол в пыльном, темном углу. Первой из зала за кулисы прибежала Сабина.

— Где Лева? — спросила она у Дойнова.

— Вон твой жених под столом сидит, рыдает.

— Дрова, одни дрова, — жаловался Левка подошедшим ребятам.

— Да брось ты, все хорошо, — утешал Миша Кац.

— Конечно, все замечательно даже, — сказала тетка Настя. — Нам всем очень даже понравилось. И больно смешно было, когда ты как оглашенный все убегал да прибегал, убегал да прибегал. Здорово придумано!

Настроение вскоре исправилось и было бы совсем хорошим, но все раскритиковали проклятую шляпу.

— Оставь ты ее мне, на пугало в огороде повешу, а то вороны одолели, — сказала тетка Настя. — И надо же такую срамотищу ребенку на голову нацепить. Поп не поп, разбойник не разбойник, кучер не кучер. Тьфу!

Левка чуть не заплакал от досады.

В Гурьеве Левка написал маслом портрет Сабины. Он изобразил ее верхом на коне. Портрет получился на славу. Дойнов, увидев его, присвистнул.

— Может, ты и рекламу сумеешь делать? А то у нас не афиши, а черт знает что. Панич пишет как курица лапой. Сумеешь?

— Конечно, сумею!

— И значок госцирка сумеешь в углу намалевать?

Дойнов показал афишу с эмблемой девушки в полете, на фоне трапеции, под надписью ГОМЭЦ [5] Девушка тянулась руками к красной звездочке.

— Сумею.

Афиши вышли замечательные. Все артисты наперебой расхваливали Левкину работу. Особенно восторгался Абашкин.

— А меня во фраке с хризантемой изобразить можешь?

— Могу, конечно.

— Сколько слупишь?

— Что ты, Паша! Нисколько.

— Ну, тогда подарю тебе что-нибудь. Красок куплю, бумаги, холста.

— Все у меня есть. В детдоме дали. Вот только если белил немного…

— Бочку достану На хризантему и манишку знаешь сколько белил уйдет!

Когда все вышли из комнаты, Абашкин, кивнув на афишу, шепнул Левке:

— А девушка знаешь на кого похожа?

— Какая девушка?

— Не знаешь? Брось притворяться. Та, что на трапеции?

— На кого? — спросил Левка, и уши его запылали.

— На Сабину! — весело сказал Абашкин и многозначительно подмигнул.

Левка ничего не ответил, но уши его покраснели еще гуще.

Абашкин рассмеялся, понимающе стукнул Левку по плечу.

— Идем, что ли, жених!

Они вышли на улицу.

Абашкин спросил:

— А много тебе Дойнов за рекламу выдал?

— Ничего.

— Вот жмот! И за работу ничего не платит?

— Он же нас поит, кормит, одевает.

— Кулак! Недаром от него уже шестеро ребят ушли. Про его скупость знаешь что рассказывают? Спереди у него на шее есть бородавка. Так вот, говорят, он передней запонки не покупает, на бородавку воротничок застегивает.

На другой день с утра Левка и Паша Абашкин отправились покупать белила.

— Стойте, ребята! — окликнул их Панич, размахивая палкой. — Вы куда?

— На рынок.

— И я с вами. Мне новый аквариум нужен. Вчера разбил.

Купив в ларьке белила, они прошли на шумную барахолку. С трудом протискиваясь сквозь толпу, подошли к забору, около которого среди всякого хлама Панич разыскал аквариум. За него пришлось отдать все деньги.

— А ну, кому ботиночки! Мировые ботиночки! Налетай! Хватай! Даром отдаю! — кричал верзила в сетчатой майке, раскручивая синие ботиночки, связанные за шнурки. — Эй, шляпа, ботинки бери! По дешевке! К твоему кокошнику как раз подходят!

— Бери, — сказал Панич. — Стоят.

— Красивые, — вздохнул Левка. — Только маловаты они мне. Вот Радику бы в гостинец послать… Да денег нету…

— Так я мигом заработаю, — сказал Панич. — Пошли за мной. А ты, парень, жди нас. Вернемся — заберем ботиночки. Никому не продавай!

Они остановились у пивной.

— Ты войдешь попозже, будешь набивать цену, — сказал Абашкину Панич.

Левка ничего не понял: «На что набивать цену? Чем Панич торговать собирается?»

В пивной было людно. Левка и Панич уселись за длинным столом, покрытым старой липкой клеенкой. К ним подошла официантка. Панич сделал заказ.

— Кружку пива, раков, соленой соломки, две таранки и квасу для пацана.

«У него же нет ни копейки… Как расплачиваться будет? — подумал Левка. — Ну и отчаянные люди эти артисты!»

— Сейчас карася поймаем, — тихонько шепнул Панич.

— Какого карася? — изумился Левка, покосившись на аквариум.

— Увидишь!

Панич приглядывался к посетителям. Его взгляд остановился на румяном толстяке, который сидел напротив. Медленно потягивая пиво, тот сдувал с кружки пену и, судя по всему, был настроен весьма добродушно.

— Подходящий карась, — шепнул Левке Панич и вежливо осведомился у румяного толстяка: — Сколько, извините, приняли внутрь?

— Четвертая.

— И хорошо проходит?

— Великолепно.

— А норма у вас какая?

— Кружек восемь выпью.

— За весь вечер?

— Конечно. Часа за четыре.

И много раз, простите, в туалет выходите?

— Раза два-три…

Официантка принесла заказ.

— А вы что же, только одну кружечку? — приветливо улыбнулся толстяк. — Маловато больно.

— Мне много не выпить… — пожаловался Панич. — Организм не принимает. Обидно даже…

Левка прыснул и чуть не испортил все дело.

В пивную вошел Абашкин с банкой белил в руках. Попросив разрешения, он занял место рядом с толстяком, заказал водки и пива.

— Рыбками интересуетесь, молодой человек? — спросил он у Левки, указав на аквариум.

— В основном карасями, — совершенно серьезно ответил Левка.

— Приятное занятие… Не помешал вашему разговору? Не нарушил компаньицы? О чем беседуете?

— Да вот, товарищ рассказывает, что восемь кружек за вечер выпивает, — сказал Панич.

— Извините, — спросил Абашкин. — А за раз сколько можете?

— Кружки две-три, наверное…

— Спорим, что не выпьете! Угощаю. Все три оплачиваю.

Толстяк согласился. Абашкин крикнул громко, на всю пивную:

— Товарищи! Прошу всех сюда. Всех, кто в выпивке понимает! В судьи зову! В свидетели!

Посетители окружили стол тесным кольцом. Принесли пива. Первую кружку толстяк опорожнил залпом, вторую выпил с остановками, третью — с трудом. Его глазки покраснели, стали рачьими, казалось, вот-вот вылезут из орбит.

— Больше не угодно? — вежливо спросил жонглер.

— Нет, спасибо.

— Здоровье героя! — крикнул Абашкин. — Молодец! Хотя я одного типа знал, так тот десять кружек за раз выпивал. Правда, потолще был раза в четыре.

— Ну, это вы, извините, брешете, — сказал толстяк.

— Ясное дело, брешет, — зашумели посетители. — Хоть в сто раз толще будь, а столько за раз не выпить!

— А я верю, — сказал Панич. — Что тут особенного? Сам бы, кажется, запросто мог выпить!

Все рассмеялись.

— Да у вас, извините, кишка тонка! — сказал толстяк. — Сколько времени сидите, все с одной кружкой никак не справитесь. А это как-никак пять литров. Молчите лучше!

— А вот возьму да пять литров и выпью! Спорим!

Все зашумели, загалдели. Толстяк крикнул:

— Выставляю десять кружек!

— Нет, это уж не по-честному выходит, — вмешался Абашкин. — Человек, можно сказать, за ради нашего удовольствия будет жизнью рисковать, и за бесплатно. Такой спор может состояться только на деньги. Как скажете, товарищи понимающие? Как, товарищи пьющие, на деньги будет справедливо?

— Справедливо? Только на деньги! О чем разговор!

— За вашу справедливость и понятие предлагаю чокнуться!

Посетители выпили. Назначили сумму:

— Ну, деньги на стол и бейте по рукам!

— По рукам! — подхватили посетители.

Принесли пива. Официанты и буфетчик, чтобы лучше видеть, залезли на стулья. Панич поставил в ряд десять кружек по краю стола.

— Сроду такую махину не одолеть, — заметил кто-то. — Это ж бегемотом надо быть.

— Тихо! — крикнул Абашкин. — Перед опытом предлагаю всем выпить за здоровье смельчака!

Снова принесли водки, пива. Посетители выпили.

— Ну, в добрый путь! — крикнул Абашкии.

Панич, сдувая пену, легко выпил первые две кружки…

После третьей он взялся за сердце. После шестой оглядел всех помутневшим взглядом и тихо спросил:

— Минутки две передыху дадите?

— Отдыхай, — загудела толпа.

«Здорово играет, артист!» — восхитился Левка.

— Не осилит, — обрадовался толстяк.

— Осилит, — возразил кто-то.

Поднялся страшный шум. Абашкин суетился больше всех. Он заказал еще водки, пил, чокался со всеми направо и налево, заключал новые пари. Страсти разгорались.

— Две минуты прошло! — крикнул толстяк. — Пора!

Панич поднялся со стула, не спеша, отдыхая после каждого глотка, выпил три кружки. Последнюю пил еще медленней, с остановками, маленькими глоточками. Наконец сделал последний глоток и с трудом опустился на стул. Посетители кричали, хлопали в ладоши, стучали ногами. Толстяк лез целоваться.

— Денег не жалко за такое удовольствие! Качать его!

— Качать!

— Нет! — закричал на всю пивную Левка. — Помрет он! Не дам брательника. Не дам.

— Прав пацан! Нельзя качать! Смертоубийство может случиться!

Панич вышел в туалет и вскоре вернулся.

— Вылили? — поинтересовался шепотом Левка.

— Все в порядке. Смотри, что сейчас будет, — тихо сказал Панич и закричал на всю пивную:

— Внимание! А что, если бы я выпил еще десять кружек без остановки, одну за другой, в один присест, не сходя с места?

— Спятил!

— Обалдел!

— Совсем окосел! И так еле живой!

— Новое пари! Новое! — засуетился Абашкин.

— Эх, пропадай моя телега, все четыре колеса! — завопил толстяк. — Ставлю пиво и еще столько же!

— Это мало! Удваивай ставку! Гони монету!

— Согласен!

Принесли пива. Панич бодро встал, разом выпил десять кружек. Толпа ахнула. Замерла. Панич получил деньги и под изумленными взглядами вышел из пивной. Левка с аквариумом за ним.

Купив ботинки, они отправились на розыски Абашкина.

Сильно захмелевший жонглер стоял неподалеку от рынка рядом с Валерией. Она тащила его за рукав.

— Пошли домой, Паша. Еле на ногах держишься.

— Отстань.

Увидев Левку и Папнча, он радостно сообщил заплетающимся языком:

— Потерял белила. А знаешь, почему? Потому что неизвестно, кто из нас больше выпил.

— Пошли домой, Паша…

— Отстань! А ты, Панич, вылил обратно пиво-то?..

— Конечно. Сразу же.

— Ну и дурак! Я бы ни за что не выливал, — с трудом выговорил жонглер, покачнулся и затянул: — «Бывали дни… веселыя… гулял… я, молодец…»

Вернувшись с гастролей в Уральск, Левка сразу же отправился в детдом. Во дворе стояло несколько подвод, толпились дети.

— Что случилось? — спросил Васильева Левка.

— Часть ребят переводят в новый детдом.

— Куда?

— На Украину. Первую партию уже отправили. Со следующей Кац едет.

В груди у Левки что-то заныло.

— Где он?

— Наверху.

Левка вошел в комнату Миша стоял на коленках, укладывал вещи. Больше в комнате никого не было.

— Ты пиши мне, — сказал Левка.

— Ладно, — буркнул Миша и закашлялся. — И ты пиши. Вот адрес.

— Я первый напишу, — ответил Левка и посмотрел в окно.

— И я напишу.

Больше они ничего не сказали друг другу. Левка, сидя на кровати, глядел, как Миша возится с вещами.

Вот среди них появились заветные краски. Миша долго вертел их в руках.

— Давай уложу! Руки-то крюки!

— Я сам, — буркнул Миша и снова закашлялся.

— Ну, как хочешь.

Миша отложил краски в сторону на пол и стал упаковывать Машкин подарок — сеть.

«Краски сверху положит…» — догадался Левка.

Но Миша не стал укладывать краски, кончил упаковку, переложил краски с пола на край стола. Сделал шаг к двери. Вернулся, быстро отодвинул краски на самую середину стола и, так и не взглянув на Левку, поспешно вышел из комнаты.

Левке захотелось тут же броситься к другу, остановить его, обнять за хилые плечи, поднять в воздух, раскрутить… Но он не тронулся с места, боясь расплакаться, как девчонка.

Из окна он увидел, как Миша, сутулый и жалкий, сел на край подводы, свесил ноги, закашлялся… Подвода выехала на дорогу…

В этот же день Левка узнал, что Дойнов не берет на гастроли Сабину.

— Ты чего? — спросил Дойнов, входя в комнату. — Чего нос повесил?

— Сабину жалко. Переживает…

— Ишь ты! Жалко! А чего ей переживать? Матроску же я назад не отымаю. И какую матроску! Почти совсем новую! Пускай ходить!

— При чем тут матроска? Ей артисткой стать хочется.

— Кому же не хочется красивой жизни? Только у меня не лазарет и не богадельня. Разве это дело, чтобы у акробатки голова кружилась? Пусть в балет идет. И вообще, ежели в человеке сидит хворь, надо дома отлеживаться, а не на сцену переть. Ты выдержал срок, она нет. Сколько времени кормил, поил, обувал, катал — хватит! Вернется в детдом. Совсем не плохо. Я же заранее предупреждал, никого не обнадеживал, верно?

— Предупреждали… Все равно жалко…

— Хватит. Иди!

На попутной машине Левка отправился в Серебряково проститься с Радиком. Они поцеловались. Лицо у Радика было соленое. Не менее тяжелым оказалось прощание с Машкой и другими детдомовцами. Они проводили его почти до Уральска.

В детдоме Левка подошел к Васильеву.

— Выйдем, поговорим.

Они вышли на пустынную улицу. Ярко светили звезды.

— Как быть с долгом? — спросил Васильев.

— С каким? — удивился Левка.

— А как же «американка»? Что ты хочешь?

— Вот дурной. А впрочем, хочу. Во-первых, навещай Радьку Не давай его в обиду. Машка тоже обещал, но ты все равно следи за ним. Во-вторых, пиши обязательно! Я буду сообщать куда. И в-третьих… — Левка замялся. — Помогай Сабинке… Во всем помогай, слышишь?.. Обещай…

— Клянусь!

— Вызови-ка ее.

Левка отошел к кирпичному забору, посмотрел вокруг. Город готовился к празднику. На тротуаре у стены в ожидании лежали огромные цифры XXI из красных электрических лампочек. Завтра на толстых веревках их будут подтягивать под самую крышу детского дома, рядом с уже висящим портретом Маркса.

«Ровно год… Ровно год, как я стоял у детприемника и ждал автобуса…»

На крыльцо вышла Сабина, увидела Левку, подошла к нему Они стояли и молчали. Сабина заплакала. Левка погладил ее по плечу, не зная, чем утешить. Почувствовав, что вот-вот разрыдается сам, проговорил с трудом:

— Ну… ладно тебе… хватит…

Она вытерла глаза, порывисто поцеловала его в щеку и, взбежав на крыльцо, крикнула:

— Будь счастлив, Левка!

Левка слышал, как простучали ее башмаки по лестнице. Он еще долго стоял внизу у забора, потом вздохнул и медленно зашагал прочь…

Однажды в трамвае Дойнов познакомился с молоденькой девушкой.

— Держи портфель! — сказал он Левке. — Я провожу барышню. А вы с Эльзой валяйте в гостиницу. Ждите там. Не потеряйте портфель, смотрите! В нем документы ценные, договора.

Войдя в номер, Левка бросил портфель на стол. Портфель неожиданно раскрылся, и из него посыпались толстые пачки денег. Ребята пересчитали их и ахнули: тридцать тысяч!

— Может, не его… — растерянно сказал Левка.

— Ты какой-то наивный, Левка, честное слово! — рассердилась Эльза. — Чьи же? Кто ему доверит такую сумму? Может, прихватить немного, а, Левка? Не заметит. По тридцаточке. Вот наедимся! На месяц вперед!

— Думать даже не смей! — сказал Левка.

Он уложил деньги в портфель, отыскал гвоздик, вставил его в замочную скважину, покрутил немного — замок защелкнулся.

Гастроли в Днепропетровске закончились, все вернулись в Большой Токмак.

— Больше не могу нищенствовать, — жаловался Дойнов Валентине. — Совсем без грошей приехал! Голый, как сокол!

— Зачем же он жене-то врет? — удивлялась Эльза. — Вот до чего скупость человека доводит. А ты у такого паразита по тридцаточке не захотел взять.

Двадцать восьмого октября выехали в Новороссийск.

Особого успеха программа не имела: по тем же местам только что пронеслась ураганом «дикая» бригада артистов под руководством иллюзиониста Валико Русидзе.

— Зараза! Фокусник вонючий! — метал громы и молнии Дойнов. — Весь маршрут изгадил! Мы в Сочи, а он там был! Мы в совхозе научного института, а он там был! Мы на чайные фабрики побережья, а он там был! Нагоню подлеца! Выломаю ноги! Покажу, как по чужим маршрутам ездить!

К вечеру очередного «пустого» дня усталые, обозленные, артисты добрались до какого-то безымянного поселка. На обшарпанной стене клуба висела ярко размалеванная афиша:

У Дойнова сжались кулаки.

«Популярнейший артист Грузии» оказался обходительным худощавым человеком лет тридцати, с непомерно большой для его маленького темени лысиной.

— Зачем будем ссориться, кацо? — миролюбиво сказал он. — Зачем деловым людям мешать друг другу, дорогой? Места под солнцем не хватит, да? Я же не знал, что вы за мной ездите. Разработаем такие маршруты, кацо, — никогда не встретимся! Большое дело! Вах! Сегодня ты приходи — нас посмотришь, завтра я приду — вас посмотрю. И до свиданья! Вечером приходите всей бригадой.

Левка познакомился с ассистентом Русидзе — Мамия, подростком лет четырнадцати, очень важным на вид.

— Все номера будут, что на афише указаны? — спросил Левка.

— Все.

Из программы Левке понравился только номер Русидзе. На сцену торжественно, под грузинский марш, который играл на баяне слепой старик в черкеске, вышли Русидзе и Мамия. В руках у Мамия была доска, тщательно укрытая старой скатертью с бахромой.

— Приступаю к сеансу гипноза, к передаче мыслей на расстояние! Прошу внимания и тишины! — торжественно объявил Русидзе. — Мне нужны три ассистента из публики, умеющие быстро и правильно считать.

Левка и двое зрителей вышли на сцену. Русидзе усадил их за стол и выдал каждому по карандашу и листку бумаги. Мамия, жуя что-то, подмигнул Левке. Видно было, что ему все это давным-давно осточертело.

— При-сту-паю! — медленно произнес Русидзе, а потом заговорил быстро и привычно: — На бумажке, что у меня в руке, зрители будут писать четырехзначные цифры, комиссия подсчитает общую сумму а результат всегда будет один и тот же. Он написан мною заранее на грифельной доске. Произойдет это чудо потому, что я буду внушать каждому, к кому подойду, именно те числа, которые мне нужны. Это очень трудный опыт. Ловите мои мысли! Ловите!

«Маг и чародей» подошел к колхознику, пристально уставился на него, передал бумажку и карандаш, затрясся, замахал руками и зловеще прохрипел:

— Пиши четырехзначную цифру, кацо! Смотри мне в глаза! Читай в них! Читай!

Колхозник, с опаской глядя на гипнотизера, написал какую-то цифру.

— Спасибо! — торжественно сказал Русидзе, заглянув в бумажку. — Именно эту цифру я и внушал!

Точно таким же образом Русидзе заставил написать на бумажке цифры еще шестерых человек, поднялся на сцену и предложил комиссии:

— Подсчитайте сумму и огласите итог!

— Две тысячи сто девяносто три! — первым крикнул Левка.

— Правильно! Молодец, кацо! — похвалил гипнотизер, быстро подбежал к грифельной доске, сорвал с нее скатерть.

На доске было написано: «2193».

— Именно две тысячи сто девяносто три! Как это по-грузински звучит, а, Мамия?

— ОРИ АТАС АС ОТХМОЦДА ЦАМЕДИ! — что есть силы выпалил ассистент.

Ошеломленные зрители разразились градом аплодисментов.

Левка прошептал на ухо Эльзе:

— Вот это да! Действительно, гипнотизер. Как будто колдун! Ловко внушает!

Потом бригада Русидзе посетила концерт Дойнова.

Выступление Левки настолько понравилось Мамия, что он, поглядев на него с обожанием, сказал:

— Ладно! Раз ты такой артист, то раскрою тебе тайну фокуса «ОРИ АТАС АС ОТХМОЦДА ЦАМЕДИ»!

— А разве это фокус, а не гипноз? — ахнул Левка.

Мамия расхохотался.

— Какой, к черту, гипноз! Самый пустяковый фокус! На бумажке зрители пишут одни цифры, а Русидзе незаметно ее подменяет на бумажку с нашими цифрами и дает комиссии подсчитывать. Итог, конечно, всегда будет один…

— ОРИ АТАС АС ОТХМОЦДА ЦАМЕДИ? — расхохотался, в свою очередь, Левка.

— Вот именно. Две тысячи сто девяносто три!

В тот же вечер Левку разыскал Русидзе.

— Разговор будет деловым, кацо, — начал он. — Сколько тебе платит Дойнов эа рекламу и работу?

— Хватает.

— Предлагаю только за рекламу пять процентов со сбора. Устраивает?

— Нет. Я от Дойновых никуда не уйду. Тут моя семья.

— Подумай, кацо, жалеть не будешь, дорогой. Я тебя пальцем не трону! А Дойнов, я слышал, убивает?

— Нет, не убивает. Учит.

— Как сыр в масле кататься будешь, кацо! За ассистентство — отдельная плата, дорогой! За номер — отдельная. За рекламу — десять процентов со сбора положу. Обучу тебя замечательным трюкам. Настоящему факирскому номеру Натуральному индийскому. Все артисты цирка позавидуют! Кусок хлеба на всю жизнь. Ни у кого сейчас нет такого трюка. А он мне в программе позарез нужен. Подумай, кацо! Подумай, дорогой! Не говори сразу «нет». Мы теперь маршруты друг друга знаем, спишемся…

«И вот, представляешь, — писал Левка Мише, — просто охотится он за мной! Атакует письмами, Будто я действительно уж какой артист. Даже в город Махарадзе, помощника своего, прислал уговаривать. Ничего пацан. Наш с тобой ровесник. Зовут Мамия. По-русски здорово балакает. Русидзе передал с ним подарок — посылочку с сухофруктами. Но я опять не согласился переходить. Сухофрукты, конечно, взял — дурак я, что ли? Мировой гостинец! Половину отправил Радику.

Пишу уже второе письмо. А от тебя ни слуху ни духу. Ты в обиде, что ли? Если да — напиши за что. Жду ответа, как соловей лета! Пиши. Лев. Не ответишь — больше не напишу, так и знай!»

Дойнов вел себя по-прежнему. Валя ужо не могла заступаться за Левку и Эльзу. Самой доставалось. Жадность атлета росла с каждым днем.

Единственной отрадой для Левки была Милочка. Он уделял ей все свободное время, кормил ее, одевал, нянчил, пел песни, даже купал. Валя не могла нарадоваться на добровольную няньку.

— Будто братик и сестренка вы у меня!

Однажды, когда Левка играл с Милочкой, прибежала радостная Эльза.

— Угощайся! — она протянула кулек с бубликами и печеньем.

— Откуда деньги?

— Трешницу на улице нашла, представляешь?

— Повезло тебе!

Эльза посидела немного и ушла в клуб готовиться к выступлению.

— А мы будем играть в цирк, да, Милочка?

Они уселись на пол. Резко отворилась дверь, и ворвался взбешенный Дойнов. Глянув на бублики и печенье, лежащие на столе, он, ни слова не говоря, вырвал из рук дочери куклу и отшвырнул в угол. Девочка горько заплакала.

— Что случилось? — спросил изумленный Левка.

— Не знаешь?

Дойнов сорвал со спинки кровати полотенце, свернул его жгутом, сунул в ведро, вымочил в воде, отжал. Ничего не понимающий Левка с любопытством и страхом следил за этими непонятными действиями.

Подойдя к мальчику, Дойнов что есть силы ударил его но спине полотенцем. Левка упал на пол. Милочка заревела в голос.

— За что? — взвыл Левка.

— Сам скажешь за что! Знаешь за что! — приговаривал Дойнов, колотя его мокрым полотенцем. — Сухофрукты жрешь, паразит!

«Про Русидзе узнал…» — подумал Левка.

Вошла Валя, закричала, повисла на руке мужа.

— Что ты делаешь? Ему же работать!

— Не вмешивайся! От полотенца следов не остается! Бубликов накупил! Печенья накупил, гад!

«Нет, тут дело не в Русидзе… В чем же?.. В чем же?..»

— Не дам! — истошно закричала Валя, загораживая Левку.

Дойнов оттолкнул жену в угол к Милочке, схватил Левку за грудки и затряс в бешенстве.

— За что? За что? — кричал бледный Левка.

— А кто из портфеля полсотни взял, паразит? То-то, я гляжу, сухофрукты который день жрет, всех налево-направо угощает! Сладкого накупил! Я тебе дам сладкого!

«Эльза!» — догадался и чуть не выкрикнул Левка.

— Я! Я взяла деньги! Забыла тебя предупредить! — закричала Валя. — Я взяла!

«Нет, неправда! Это Эльза! Эльза!..»

Дойнов медленно выпустил мальчика, пробубнил:

— Ничего… Аванс… Умнее будет…

Рыдая, Левка выскочил на улицу, помчался к клубу.

«Убегу!.. Все… Решено…»

— Ты украла! Ты! — закричал он, врываясь за кулисы.

Эльза тут же расплакалась, призналась, что гвоздиком открыла замок портфеля, забытого Дойновым, взяла деньги.

— Я достану. Сбегаю к Русидзе. Он работает в селе рядом. Вернем.

Русидзе очень обрадовался, увидев Левку.

— А, кацо! Молодец, что навестил! Давно пора. Проходи, проходи. Рад гостю, дорогой!

— Вы мне можете одолжить денег? — с места в карьер спросил Левка.

— Тебе? О чем разговор, дорогой? Сколько попросишь — столько бери! А насчет того, чтобы ко мне навсегда, — не надумал?

— Надумал. Сегодня же, как только отработаю, прибегу!

— Наконец-то!

Левка вместе с Мамия отправился в обратный путь. В клуб Мамия не пошел — остался ждать Левку на окраине города. Дойнов встретил Левку, как всегда, грубо:

— Где шлялся, чмур? Пора публику пускать! Размяться не успеешь! Понянчи девчонку! Слышишь, орет как недорезанная! А после представления серьезно поговорим!

«Не будет у тебя сегодня разговора со мной!» — подумал Левка.

Отработав номер, он вернулся за кулисы. Девочка крепко спала на скамейке в углу. Дойнов и Валя в клоунских костюмах вышли на сцену.

— Добрый вечер, дорогие зрители! Перцу в нос не хотите ли? — крикнул Дойнов.

— Где портфель? — шепотом спросил Левка у Эльзы.

— Вон, на шкафу.

Он долго возился с портфелем. Замок не поддавался. Руки дрожали. Гвоздик застрял в скважине.

— Сейчас вернутся… Не успеешь… Брось ты портфель! Я деньги так передам.

— Нет!

Замок, наконец, открылся. Мальчик сунул деньги в портфель, закрыл его. Надев пальто прямо на цирковой костюм, сорвал с головы пестрый платок, сунул его в карман, подошел к Милочке.

— Прощай, сестренка! — сказал он еле слышно, расцеловал девочку, простился с Эльзой, взял в руки узелок, выпрыгнул в окно и побежал.

Добежав до угла, остановился, сорвал с головы шляпу и швырнул ее в урну.

Они двинулись по шоссе. Дул ветер, было холодно. Навстречу показались волы, запряженные в телегу Ребята посторонились. Ночь была светлая. Ярко сиял ковш Большой Медведицы. Пахло мятой.

— Красиво у вас в Грузии, — сказал Левка.

— Ты еще в Тбилиси не был, вот где красиво!

— А мы туда не поедем выступать?

— Вряд ли… Туда диких не пускают…

Дорога свернула влево. Ребята поеживались от холода. Луну закрыло тучами. Левка вспомнил:

— Да, слушай, Мамия! Что это за номер со мной хочет сделать Русидзе?

— Факира. Это страшный трюк! Мы приезжаем на место, сразу идем в пивной ларек или на свалку — достаем штук пятьдесят пустых бутылок и стеклянных банок.

— Зачем? — удивился Левка.

— А вот слушай, не перебивай! На сцену выносят бутылки. Русидзе вызывает нескольких желающих из публики. Выбирает кто поздоровее. Силачи разбивают бутылки кувалдами. Ты выходишь в одних плавках, босиком. Русидзе шепчет заклинание, и ты начинаешь ходить по осколкам, потом ложишься на спину.

— А какой секрет у фокуса?

— Никакого фокуса нет! Все взаправду!

— Брось! — не поверил Левка. — Прямо на острые стекла?

— Ясное дело, на стекла, а не на перину! Стекла больно колют спину, втыкаются в нее… Бр-р-р-р… Дрожь берет, как подумаешь… Неприятно — ужас!

— И здорово больно?

— Еще бы не больно! Терпеть можно, конечно. Площадь стекла большая, повторяю тебе. Но это еще не все. Главное — впереди. Видишь камень? — Мамия указал на огромный белый валун у дороги.

— Вижу.

— Именно такой валун молотобойцы кладут тебе на грудь и начинают со всей силы разбивать его кувалдами. И ты не сдыхаешь, вот что удивительно! Тут какой-то закон физики действует, черт его знает!

Левка поежился. Они подошли к камню. Мальчик ощупал его, попробовал поднять. Камень был холодный, мокрый, скользкий.

— Так в нем же килограммов сто, не меньше!

— Именно такой и нужен! А бывает, и потяжелее кладут… Да, совсем забыл! Пока бутылки разбивают, ты медленно ходишь перед публикой взад и вперед — съедаешь тонкий стакан.

— Как съедаю? — ужаснулся Левка.

— Вернее, не съедаешь, а откусываешь кусочек и выплевываешь, откусываешь и выплевываешь. Конечно, можешь и съедать, если хочешь. Русидзе умеет. Истирает на зубах стекло в порошок…

Сзади послышался шум мотора, сверкнули фары. Мимо проехал грузовик, резко, со скрежетом затормозил, остановился впереди в двух шагах. Из кабины вышел Дойнов. Подбежав к Левке, пребольно схватил его за ухо.

— Смыться задумал? От меня не смоешься!

Несколько раз ударив Левку, он схватил его за шиворот, забросил в кузов, сел сам и крикнул Мамия:

— Своему фокуснику вшивому передай, чтобы мне не попадался! Встречу — ноги повыдергиваю! Искалечу! Чтобы знал, как работников переманивать! И тебя не забуду, если еще явишься! Прическу попорчу, учти, жлоб!

Машина тронулась в обратный путь.

Бежать к Русидзе Левке удалось только через полмесяца. Они тут же начали репетировать факирский номер.

— Не бойся, кацо, не бойся, дорогой, бери с меня пример, — говорил Русидзе, разгуливая босыми ногами но стеклу. — Ложись, дорогой! Совсем не больно, прошу тебя!

Левка решился и лег. Терпеть боль было можно.

— На первом же представлении начнешь работать! Молодец! Теперь я встану к тебе на грудь. Привыкай к весу. Мамия, перестань жевать! Становись рядом! Попрыгай, попрыгай на нем немного! Терпишь, кацо? Молодец! А ты боялся, дорогой. Что я говорил? И к валуну привыкнешь и к кувалдам! Теперь вставай, стакан кусать будешь! Кусай, кацо, стакан, кусай, дорогой! Не бойся крови. Али Ибн-Баба-оглы тебя будем объявлять. Красиво!

«Миша! Несчастье! — писал Левка Мише Кацу из Натанеби, — Васильев прислал письмо. Жуткое дело. Сабина сбежала. На другой же день после нашего отъезда. Нигде не найдут. Признаюсь тебе — заплакал. Руки опустились. Где она сейчас? Ума не приложу. Может, она к вам в детдом попала? Ведь у нее там подружки есть! Узнай у ребят, может, кто слышал.

Это мое третье, и последнее, письмо — так и знай! Большей свиньи, чем ты, я не видел! И Мамия так считает. Мы здорово дружим. Хоть ты и не стоишь, а я говорил о тебе с Русидзе насчет клоуна. Обещал подумать. Вдруг выйдет, представляешь? Будем вместе. Может, и Сабинку пристроим. Только бы нашлась! У Радика все в порядке. Привет тебе от Мамия. Лев. Дойнов, собака, обещал найти хотя из-под земли, но пока, видишь, все в порядке. Выезжаем в Самтредия. Сейчас идем на вокзал».

На вокзале Левку попросили посторожить вещи. В зале появился невысокий усатый милиционер, уселся на лавке, развернул газету, пристально посмотрел на Левку, подошел, положил руку на его плечо.

— Пойдем!

— В чем дело? У меня вещи.

— Пассажиры присмотрят.

Милиция помещалась в здании станции на подпорках, кирпичных столбах. В небольшой комнате — диван, стол, сейф, окно, обитое по раме решеткой из полосового железа. Милиционер сел за стол.

— Как фамилия?

— Осинский.

— Та-а-ак… — милиционер закурил. — Вот здесь у меня объявление. Пропал мальчик. Приметы: волос светлый, нос курносый, глаза карие, фамилия Осинский. Выходит, ты?

— Я.

Милиционер отложил газету в сторону:

— Зачем от отца убежал?

— Он мне не отец. Я у него работал. Он плохо относился, бил, эксплуатировал. Я решил работать самостоятельно.

Послышался шум прибывающего поезда.

«Уедут… Без меня уедут… Что делать?» — испугался Левка.

Милиционер встал, направился к дверям.

— Ты посидишь здесь! Я провожу поезд. Вернусь — поговорим.

— Мне ехать надо! Обязательно! Это мой поезд! Я маршрута не знаю, понимаете, совсем не знаю маршрута, где я их буду искать? Пустите, товарищ милиционер! Я представление сорву!

— Не имею права! — сказал милиционер, вышел и щелкнул ключом.

«Что делать? Как убежать отсюда? — лихорадочно думал Левка. — Я же читал в книжках, как убегают. Через печку? Мала. Форточка?..»

Он просунул голову в форточку. Паровоз загудел. Звякнули буфера.

«Раз пролезла голова, значит пролезу весь…»

Держаться было не за что. Левка упал с трехметровой высоты, на лету перевернулся в воздухе и, даже не почувствовав боли от удара, побежал за вагоном. На подножке уже стоял Русидзе. Он протянул свои сильные, цепкие руки. Левка напряг силы, ухватился за них, подался вперед… Все!

Поезд подошел к Самтредия. Артисты выгрузили багаж. У вагона появился толстый добродушный милиционер.

— Осинский, мальчик? В Натанеби сел?

— Нет, не в Натанеби! — испуганно сказал Левка. — И не Осинский, Иванов!

— Зачем Иванов? Осинский. Пошли в отделение.

Левка умоляюще посмотрел на Русидзе. Тот развел руками.

Они зашли в пустое отделение милиции.

— Садись, мальчик. Документы есть?

— Ничего нет.

— Как так нет? Документов нет — порядка нет. Почему такое безобразие?

Левка рассказал свою печальную историю. Милиционер долго молчал. Сидел, сидел, смотрел на Левку, вдруг закричал:

— Тебе надо, как в селе выступил, справка брать!.. Как в городе — справка! Хоть что-то на руках будет! Какой-то порядок… А меня, между прочим, дядя Гулико зовут…

Левка показал письмо от Васильева.

— Как вы думаете, дядя Гулико, где Сабину искать? Я просто с ума схожу! Может, вы с вашими знакомствами поможете ее разыскать?

Дядя Гулико сидел за столом и ломал спички.

— Я, конечно, помочь не могу, — сказал, вздохнув, милиционер. — Чтобы человека найти, надо всесоюзный розыск объявлять. Но не волнуйся. Могла девочка в другой детдом устроиться. И туда, где твой Мишка Кац, могла. Или к родственникам убежала. Куда теперь тебе писать, не знает — ты ведь у нового хозяина. А в детдом писать ей некому…

— А Васильеву?

— Может, боится — попадет письмо к воспитателям или заведующему, ее разыщут, обратно вернут… — Дядя Гулико отбросил на стол пустой коробок. — Найдется девочка… Уверен…

Вошел начальник отделения милиции. Толстый милиционер встал, отдал честь.

— Садись, садись, Гулико, — сказал начальник. — Это кто? Тот самый мальчишка, что ли? По розыску? Беглец?

— Зачем по розыску? Зачем беглец? Никакой не беглец. Знакомый мальчик. Иванов.

Левка не верил своим ушам.

— Мне можно идти?

— Да, да, конечно, можно идти. Дяде Гамсахурдия кланяйся! — весело сказал дядя Гулико и подмигнул Левке.

Артисты остановились в гостинице. И тут Левка сразу вспомнил толстого милиционера Гулико. Администратор сказал Русидзе:

— Без документов в гостинице жить нельзя.

Администратор бригады заговорил со своим коллегой по-грузински. Тот покачал головой.

Мальчику пришлось ночевать на вокзале.

На другой день бригада выступила в железнодорожном клубе. Затем на волах двинулись по селениям в сторону Тбилиси. Как-то Мамия сказал Левке:

— Новость! В селе рядом работает Ладо Кахетелидзе со своей бригадой. Знаменитый артист! Любимец Грузии! Пойдем поглядим?

— Обязательно.

Ребята отправились на концерт. У входа в село висела афиша:

— У меня же друзья в этой бригаде! — радостно воскликнул Левка. — Павел и Валерия Абашкины! Я с ними у Дойнова вместе работал!

Абашкиных он встретил у клуба. Они очень обрадовались Левке, провели его за кулисы. Расспросам, воспоминаниям не было конца.

— Молодец, что от Дойнова ушел! Давно надо было!.. А Сабину жалко. Славная девочка. Найдется она, не волнуйся. И от Миши своего письмо получишь… А вон и дядя Ладо!

К ним приближался огромного роста грузин с бычьей шеей. Пиджак обтягивал могучие плечи. Уши-пельмени были сильно оттопырены. На одном глазу чернела повязка.

— Выдавили в борьбе, — шепнул Левке Павел.

— Неужели?.. — ахнул Левка.

Великан подошел ближе. Их познакомили. Левкина ладонь потонула в ладони дяди Ладо.

— Жми руку крепче, — сказал великан. — Что за кисель такой? Терпеть не могу, когда вялую руку подают! Давай-ка перездороваемся!

Левка снова подал руку.

— Вот теперь другое дело!

Дядя Ладо покорил мальчика с первого трюка. Артисту подали трубу, обмотанную полотенцами. Он надел на нее одиннадцать двухпудовых гирь, взялся за полотенце зубами и легко поднял тяжесть. Спустившись в зрительный зал, он встал посреди прохода, крикнул зрителям:

— Предлагаю помериться силами! Я сложу руки замком на груди! Слева и справа от меня пусть встанут но тридцать человек. Возьмут меня за локти. Будут вытягивать в разные стороны. А ну, кто хочет победить дядю Ладо, разомкнуть его руки? Прошу, пожалуйста!

Это была настоящая потеха. Великан качал шестьдесят человек в разные стороны как хотел. Люди падали, хохотали, поднимались, снова и снова хватались за локти богатыря, тащили изо всех сил, но так и не смогли разомкнуть его могучих рук.

В конце его выступления на сцену бросилась публика. Старики в папахах и черкесках, старухи, женщины тряпками стирали с Кахетелидзе пот, мазали себя, детей.

— Что они, с ума сошли? — с изумлением спросил Левка у Мамия.

— Это чтобы быть здоровыми. Верное средство!

После представления Мамия ушел. Левка долго разговаривал с Абашкиным.

— Давай-ка, Левка, к нам! Есть у меня одна мыслишка — сделать номерок на двоих. Ты да я. Валерии скоро рожать, она надолго из работы выбудет… Пора кончать тебе на стеклах валяться да стаканы жрать! Балаган это дешевый. Сам не понимаешь?

— Понимаю, Паша… Да неудобно человека подводить…

В коридоре Дома колхозника Левку встретили Русидзе и Мамия.

— Левка! Письмо!

— От Миши?

— Пляши! — закричал Мамия.

— Пляши! — закричал Русидзе.

Левка посмотрел на конверт. На нем стояло много разных штемпелей. Сердце Левки в тревоге забилось. Он вскрыл конверт, прочел письмо, в отчаянии опустился на скамью рядом с бачком для питья, обхватил голову руками и заплакал.

— Что случилось? Что случилось, Левка?

— Читайте!

«Осинский! Пишет тебе незнакомый кореш. Твой кореш Мишка помер. Чахотка. Он лежал на койке рядом. В нем осталось тридцать два кило. Никакой Сабины в детдоме нет».

Русидзе сидел в комнате за столом. Перед ним стояла глубокая тарелка с кусочками мелко нарезанного сырого мяса. Левой рукой фокусник осторожно держал за шею метровую толстую змею.

— Ты будешь у меня кушать, кацо! Будешь, дорогая! — ласково приговаривал Русидзе.

Змея шипела, извивалась, высовывала длинный, черный, раздвоенный на конце язык и пыталась укусить Русидзе за руку своими мелкими острыми зубами. Глаза ее сверкали от бешенства.

— Тихо, кацо, не волнуйся, дорогая, не испугался тебя! — приговаривал фокусник, вкладывая в широко раскрытую пасть змеи кусочки мяса, совсем как стряпуха в мясорубку Змея тут же выталкивала их обратно. Русидзе снова засовывал кусочки в пасть, проталкивая глубоко внутрь длинной строганой палочкой. В дверь постучали. Вошел Левка.

— Мне нужны деньги, — сказал он. — На улице стало холодно, а у меня пальто и ботинки совсем износились. А вы все обещаете да обещаете.

— Золотые слова говоришь, кацо. Виноват перед тобой, дорогой. Я все помню, у меня все записано. Но, видишь, со сборами дела не очень хороши. Один дефицит.

— Как же не хороши? Почти все время аншлаги!

— Ох, сразу видно, что ты не коммерсант, дорогой. Не деловой человек, — горько вздохнул Русидзе, запихивая новый кусок мяса в пасть змеи. — Ты знаешь, сколько денег приходится платить за аренду помещений? Не знаешь, кацо? А за свет? А за уборку? А транспортные расходы? А сколько давать «на лапу», чтобы не мешали работать, не притесняли? Понятия не имеешь, дорогой. Почти все деньги на взятки идут. Но раз я обещал — все выполню. Я тебе должен, и я все помню. Сейчас напишу тебе записку. Передашь администратору. Пройди к нему в кассу. Он даст немного.

Русидзе бросил змею в клетку, отыскал карандаш, написал записку. Левка ушел. Русидзе снова принялся возиться со змеей, поить ее молоком.

Администратор прочел записку, поморщился.

— Нет денег. Не приставай! Рублей пять могу дать, больше нет.

— Но ведь Русидзе пишет — тридцать!

— Мало ли, что он пишет. Он артист, а не финансист. Не могу больше дать. Так и передай ему. Пиши расписку на пятерку, и будь здоров!

— Но мне нужно тридцать!

— Разговор бесполезный. Можешь на меня жаловаться!

Левка вернулся к Русидзе. Тот покачал головой.

— Ладно, идем! Боюсь только, ничего не выйдет. Он меня не слушается.

— Как же вы допускаете?

— Слабый характер у меня, кацо. Мягкотелый я, дорогой!

Русидзе кричал на администратора, требовал денег. Администратор кричал на Русидзе, обзывал его транжирой, грозил, что уйдет из бригады, дал пять рублей.

— Не слушает он меня, кацо. Сам видел. Не знаю, что делать с ним, дорогой. Он просто хулиган! Вот тебе еще пять. Из своих даю! Больше дать не могу. Я у него в кабале, дорогой. Много денег ему должен. Ох, и много, кацо! Ты даже не представляешь! Я раб. Просто раб, кацо. Но ты не волнуйся. Понемногу все выплачу, дорогой!

Левка рассказал все Мамия. Тот рассмеялся. Спросил:

— А каким карандашом Русидзе написал записку? Красным, синим или черным?

— По-моему, синим. А какая разница?

— Если красным пишет, значит выдать деньги сполна, синим — часть, черным — ни копейки. Сговор у них, понимаешь? Так всегда хозяйчики делали. Еще до революции.

Левка возмутился.

Мамия сказал:

— Можешь кричать сколько хочешь — бесполезно! На питание получаешь?

— Получаю…

— На виноград и лаваш хватает?

— Хватает…

— А на шашлык не рассчитывай!

— А правда, что он всю выручку на взятки раздает?

— Брешет!

Несколько дней спустя, дождливым осенним утром бригада Русидзе на подводе, запряженной волами, переезжала через перевал. Администратор и часть труппы уехали с утра. Было холодно. Артисты накрылись брезентом, но все равно промокли насквозь.

Русидзе рассказывал:

— Я прежде, во времена нэпа, куклой работал. Большие деньги получал. Шальные деньги.

— Как это — куклой?

— Живым манекеном. Стоял в витрине магазина готового платья два часа не шелохнувшись. Не моргая. Не дыша. В одной и той же позе. С тростью в руках. Муха садилась на лицо, ползла, щекотала, а я терпел, не двигался. Прохожие толпами стояли у витрины, спорили — живая кукла или не живая. Как два часа проходило, витрину задергивали изнутри занавеской, я сходил с подоконника, переодевался, разгримировывался. Вот и весь трюк. Самое трудное — не моргать. Хорошо хозяева платили… Жил припеваючи. Не сравнить с тем, как сейчас живу!

— А хозяин ваш сразу платил? Или по частям? — спросил Левка.

— Ты на что намекаешь, дорогой? — насторожился Русидзе.

— Разве вы не видите, как я оборвался? А вы все только обещаете да обещаете!

— Ты прав, кацо. Я свинья, дорогой! Сегодня же приедем на место — дам тебе на пальто. Вырву деньги у администратора! Хватит меня не слушаться! Напишу ему записку, сходишь в кассу — получишь!

— Каким карандашом писать будете? Красным? Синим? Черным? — спросил Левка.

— Не пойму тебя, кацо! О чем говоришь? Какой карандаш есть — таким писать буду. Найду красный — напишу красным, найду зеленый — напишу зеленым… Какая разница?

— У меня есть красный карандаш! Напишете?

Русидзе рассердился, вскипел, резко крикнул:

— Я не жулик, кацо! Что такое шахер-махер, не знаю! Честно живу На что намекаешь, повтори?!

— Я дам красный! Напишете? — снова крикнул Левка.

Он дрожал от гнева. Мамия в страхе остановил волов. Артисты соскочили с телеги. Дождь усилился.

— Напишете красным? Или дальше будете обманывать?

— Нет, это просто бандит! — спокойно сказал Русидзе, бросив злой взгляд на Мамия. — Какой-то кретин наболтал ему глупостей про меня, а он как попка повторяет! Хулиган! Бандит неблагодарный! Я ему столько хорошего сделал! От Дойнова спас! Пальцем не тронул!

— Лучше бы били, чем так издеваться! — крикнул Левка.

— Хочешь, чтобы ударил? Напрашиваешься? Могу, дорогой! — сказал Русидзе, спрыгивая с подводы. — Могу и ударить, кацо, раз просишь! Больно ударить! У меня рука тяжелая! Ох, и тяжелая!

Он начал медленно закатывать рукава, обнажая жилистые сильные руки.

— Ну, бей! Бей! — крикнул Левка.

Русидзе не двигался с места. Левку трясло, как в лихорадке.

— Что застыл, как твоя кукла-манекен? Моргай! Моргай! Бей!

— Бандит! Арестант! Вор! — медленно, не повышая голоса, сказал Русидзе. — Я слышал, как ты Дойнова обкрадывал!

Левка в дикой ярости подскочил к Русидзе, занес руку, чтобы ударить его в подбородок, но был сражен железным кулаком артиста. В голове зазвенело, в глазах стало темно. Его тут же стошнило.

«Разбил перепонки!..» — подумал Левка, плача.

Он с трудом поднялся, взял в руки голыш, шатаясь, подошел к Русидзе и ударил его по голове. Тот охнул, обхватил руками голову и тяжело осел на землю у заднего колеса подводы, заплакал тоже.

Левка опустился рядом. Они долго сидели у подводы спинами друг к другу под проливным дождем и плакали. Никто из артистов не шелохнулся, не подошел к ним, не проронил ни слова. Лил дождь. Левка поднялся первым, взял с подводы свой промокший насквозь узелок.

— Прости меня, кацо… Я дрянь… — тихо сказал Русидзе.

Левка не ответил, повернулся и с трудом зашагал прочь, скользя по глине, всхлипывая, дрожа, глотая дождь и слезы.

— Прости, кацо! Прости! — кричал вслед Русидзе.

Левка убыстрил шаги. За поворотом он увидел широкую трещину в горе. Это оказалась пещера. В ней было темно и сухо. Левка лег на большой плоский холодный камень. Голова раскалывалась, ухо ныло.

Он слышал, как мимо несколько раз с грохотом проносилась телега, как Мамия и Русидзе кричали: «Левка! Левка!», но не двинулся с места. Потом все затихло. Дождь кончился. Левка вышел на дорогу.

«Пойду в Самтредия к милиционеру дяде Гулико… Посоветуюсь, что делать… Может, он знает, где искать дядю Ладо…»

Левка дошел до какого-то поселка. Постучал в дверь старого дома. На порог вышла старуха, увидела, залопотала по-грузински. Левка ничего не понял и, жестикулируя, указав рукой на дорогу, несколько раз повторил:

— Самтредия! Самтредия!

Старуха кликнула черномазую худую девочку с огромными серыми глазами. Левка объяснил ей, в чем дело. Девочка заговорила со старухой по-грузински. Та качала головой, глядела на Левку слезящимися, покрасневшими глазами.

«Сколько же ей лет? — думал Левка. — Не меньше ста…»

— Бабушка сказала — ночуй у нас. До Самтредия далеко идти, в горах волки, шакалы. Пойдешь с утра.

Левка умылся. Его накормили, уложили спать. Разбудили очень рано, до восхода солнца.

— В Самтредия едет кузнец. Возьмет тебя с собой. Бабушка уже договорилась. Как только ты заснул, ходила по деревне.

Старуха протянула Левке две горячие лепешки.

— Бери! Бери! — сказала девочка.

— Бери! Бери! — с трудом по-русски повторила старуха, засмеялась и погладила Левку по голове.

Левка поблагодарил хозяев:

— Мадлопт!

Старуха обрадовалась, девочка засмеялась, обе наперебой заговорили по-своему.

— Бабушка спрашивает, что ты еще можешь сказать по-грузински?

— Ори атас ас отхмоцда цамеди! — громко выпалил Левка.

Старуха вытаращила глаза от удивления. Девочка засмеялась. К дому подъехала подвода. Левка простился с гостеприимными хозяевами и вместе с кузнецом тронулся в путь.

Дядя Гулико встретил Левку приветливо.

Мальчик рассказал обо всем, показал характеристики, полученные в колхозах.

— Молодец! — похвалил Гулико. — Правильно. Без документов какой порядок? Хороший мальчик… А может, тебе не дядю Ладо искать, а назад в детдом поехать? К брату, а?

— У него, слава богу, все в порядке. А я в детдом не хочу.

— Уже не можешь без цирка? Я так и думал… Зараза! Настоящая зараза!.. Сам болельщик этого дела… А дядю Ладо искать нечего… Он с концертами здесь, в клубе железнодорожников. Вчера смотрел его. И сегодня пойду. Орел!

Левка тут же отправился в железнодорожный клуб.

— Ай да Левка! — кричал Абашкин, тиская мальчика в объятиях. — Сейчас же пойдем к Ладо! Он возьмет тебя, уверен! Как артист, ты ему понравишься, как художника, он тебя знает: я ему портрет с хризантемой уже показывал!

На завтра была назначена репетиция.

Артисты ночевали в клубе. Левка проснулся из-за дикого рева за окном и в страхе поднялся с постели. Абашкин проснулся тоже.

— Не дает спать, Венадзе проклятый! — пожаловался Абашкин. — Опять репетирует.

Снова раздался дикий вой. В нем слышались ярость, боль, бессилие. Левка и Абашкин подошли к окну.

На пустыре позади клуба был отгорожен фанерными листами закуток с клетками для медведей. Ярко горел костер. Неподалеку от него к огромному дереву цепями был прикован коренастый бурый медведь. Около него хлопотал Венадзе с помощником. Помощник вытащил из костра горящую головешку и передал ее Венадзе. Дрессировщик сунул головешку под морду медведю. Было видно, как вспыхнула шерсть. Медведь взвыл, поднялся на задние лапы.

— Вот как учит на «оф» вставать, сволочь! Ты бы видел, какими слезами медведь плачет! Совсем как человек, — сказал Абашкин. — А сейчас заставит «салют» делать.

Венадзе ударил по лапе железным ломиком. Медведь тут же взвыл, отдернул лапу, поднял ее высоко и опустился на четвереньки. Венадзе избил его ломиком, снова сунул под морду горящую головешку. Медведь встал на задние лапы. Левку трясло.

— А танцевать знаешь как учит? — поежился Абашкин. — Ставит на лист железа, видишь, вон он валяется, а под листом разводит костер, поджаривает лапы. Медведь то одну лапу поднимает, то вторую… Вот и получается танец «Русская барыня».

Рев и стоны за окном умолкли. Венадзе и помощник оставили несчастного трясущегося зверя в покое, подошли к клетке, с трудом выволокли из нее другого медведя. Он не стоял на ногах.

— А этот уже пьяный.

— Как пьяный? — не поверил Левка.

— Очень просто. Его дня три не кормили, потом селедки дали. Несколько кило. Он сперва к ней не притрагивался, а потом с голодухи всю сожрал. Пить ему страшно хочется, а воды не дают. Еще день проходит. Воды не дают. Вместо воды миску с водкой… Он пьет. Еще миску. Пьет, пока не охмелеет и замертво не свалится на пол клетки. Это сырой медведь, необученный. Обезвреживать сейчас будут!

— Как обезвреживать?

— Молотками выбьют зубы, клещами вырвут когти. Прямо с мясом! Потом в нос вставят железное кольцо, пропустят через него цепь, завернут ее на шею, и дело с концом! А дальше учить начнут. А как учат, ты уже видел.

Левка отошел от окна. Уснуть удалось лишь на рассвете.

Разбудил Левку дядя Ладо.

— Вставай, пора репетировать! Я буду жонглировать тремя трехпудовиками, а ты стоять стойку у меня на голове. Ясно? Попробуем.

Трюк получился.

— Все-таки ты неплохую школу у Дойнова прошел, надо честно сказать, — заметил Абашкин. — Помногу репетируешь?

— Каждый день часа по четыре. Это уж обязательно! — ответил Левка.

— Молодец! — похвалил великан. — Выйдет настоящий артист! Теперь нужен трюк, чтобы зрителям нервы пощекотать. Ты ложись на пол или сделай шпагат, а я над твоей головой буду жонглировать гирями. Не бойся, не выроню!

Хотя Левка и был уверен, что старый мастер не выронит гири, однако ему стало не по себе, когда над головой начали мелькать огромные двухпудовики.

— Порядок, — сказал дядя Ладо. — Сегодня же начнешь работать!

Левкино выступление понравилось дяде Ладо. Он ободрил мальчика, поздравил его с премьерой. Правда, во втором отделении, лежа под летающими над головой гирями, Левка от страха зажмурил глаза, но дядя Ладо сделал вид, что не заметил этого.

Они репетировали ежедневно по утрам на сцене. На третий день дверь клуба открылась, и в зал вошел Русидзе.

— Разве честный артист будет чужого партнера переманивать? — тут же закричал он. — Разве это дело, кацо? Не ожидал от вас, старого мастера! У меня администратор жулик! А я ни в чем не виноват! Он обманул мальчика! Я ребенку должен! Я ребенку по-честному долг принес! Ребенок же голый! Босый! Сердце болит! Вот деньги на пальто! Вот деньги на ботинки! Вот все, что я должен! И еще аванс! — кричал Русидзе, потрясая в воздухе пачкой денег.

— Зачем кричишь? Я не глухой! У него все есть! Я в первый же день его одел! А у тебя он сколько времени голый и босый ходил? Не мешай репетировать! Уходи!

— Я никуда не уйду! — вскипел Русидзе, выскакивая на сцену — Пошли, Левка!

Левка отказался. Дядя Ладо сказал спокойно:

— Слышишь, что мальчик говорит? Уйди! Не хочет человек с тобой работать!

Русидзе не унимался. Он вскочил на сцену и, словно петух, наскакивал и наскакивал на обнаженного великана.

— Доведешь меня! — предупредил дядя Ладо.

— И доведу, одноглазый черт! И доведу!

Тр-р-р-ахх!

Дядя Ладо с такой силой ударил Русидзе, что тот полетел в зрительный зал.

— Убил! Убил! Милиция! — завопил Русидзе и выскочил на улицу.

Левка и дядя Ладо поставили стулья на место и продолжали репетицию. Спустя полчаса в сопровождении толстого милиционера Гулико снова явился Русидзе. Он был забинтован с головы до ног.

— Вот он, убийца! Похититель мальчиков! — закричал с порога Русидзе. — Хватайте его, кацо! Хватайте, дорогой!

Милиционер с интересом наблюдал за жонглирующим двухпудовиками дядей Ладо, на голове которого стоял на руках Левка. Великан кончил жонглировать, опустил на пол Левку, поздоровался с милиционером.

— Привет, Гулико! Убери ты этого скандалиста из зала! Мешает работать.

— Сейчас разберемся, дядя Ладо, — ответил милиционер.

— Чего тут разбираться! За увечья пусть уплатит! Преступник! — закричал Русидзе, подходя к сцене. — Одевайся! И в отделение! Хулиган!

— Кто хулиган? — рассвирепел дядя Ладо.

— Ты хулиган! — крикнул Русидзе. — Циклоп!

— Циклоп?

Дядя Ладо нагнулся, схватил Русидзе одной рукой, и тот снова описал дугу, перелетев через два ряда стульев.

— Вот тебе циклоп!

— Спасите! Умираю! — звал на помощь Русидзе. — Поднимите меня!

Изумленный милиционер не подошел к Русидзе, а ринулся на сцену.

— Правильно! — закричал Русидзе. — Хватайте его! И в тюрьму! За решетку! Я сам поднимусь!

Толстый милиционер восхищенно ощупал великана и обмазал свое лицо его потом.

— Вах, вах, вах, какой же ты сильный! Орел! Герой! Молодец, дядя Ладо!

— Ну, и напоили меня вчера! Как Венадзе своих медведей! В лежку! — сказал как-то бледный взлохмаченный Абашкин, еле поднимая голову с подушки. — Башка раскалывается… Зачерпни-ка водички, Левка, в ведре в сенях.

Абашкин жадно выпил воду, трясущимися руками отдал Левке пустой ковш. Левка поглядел на друга с неодобрением:

— Хорош был вчера, нечего сказать! Еле довел тебя домой! Валерия плакала, собрала вещи, уехала в Тбилиси. Жалко ее. Нехорошо так, Паша!

— Ей рожать пора, вот она и уехала, а совсем не потому. Но все равно нехорошо, ты прав, Левка.

— Утром говоришь, прав, а после работы напиваешься. А ведь скоро отцом будешь.

— Правильно, Левка, правильно… А вообще-то, дорогой, есть с чего запить. Сборов-то никаких!.. А главное даже не то. Знаешь, как надоело «по-дикому» работать! Не представляешь! Лавочка! Хозяйчики! Подачки! Преследуют, будто воруем!.. Вот бы устроиться в государственный цирк! Ну, не в столичный, хотя бы в колхозный филиал… Ты разве не понимаешь, все, что мы работаем, не настоящее искусство. Дешевка… И получается, что не артисты мы, а балаганщики.

— Понимаю, Паша… Все черное у нас. Но не верю, что можно попасть в цирк.

— С такой работой, как у нас, ясно, не попадешь. А вот если б сделать нам парный номерок, Левка! Я тебе говорил уже. С ним запросто можно было бы рискнуть. Меланж-акт! Шуточный иллюзионный плюс акробатический. Такого в цирке нет!

И Абашкин посвятил Левку в свой замысел. На арене — ресторан. Появляются двое в накидках и цилиндрах. Высокий, стройный, молодой — Павел, и старичок с бородой, эдакий толстяк-коротышка — Левка, вернее не Левка, а его половина: он нагнулся вниз, сложился вдвое. К костюму сверху приделана фальшивая голова.

— Ты трансформируешься!

— Как это?

— Выпрямляешься, накидка падает, прикрывает фальшивую голову и превращается в костюм официанта. Шик?

— Шик.

— Я отдаю тебе цилиндр и накидку, остаюсь во фраке с хризантемой. Р-р-р-аз! Хризантема становится красной! Р-р-р-аз! — зеленой! Р-р-р-аз! — синей! Я прошу у тебя вина. Ты накрываешь пустой поднос салфеткой. Я делаю пассы. Р-р-р-аз! Ты срываешь салфетку, а на подносе появились графин и бокал. Хороший трюк?

— Очень.

— После этого переходим к чисто акробатической, эксцентрической работе. Каскады, падения. А в финале мировой трюк. Копфштейн: стойка голова в голову.

— Я не умею!

— Выучу тебя! Бублик[6] имеешь? Нет? Какой же ты акробат без бублика! Смех!

— А где его купить?

Абашкин расхохотался.

— Не в булочной же! Самому надо сделать. Научу. На копфштейне построим самую трудную работу. Я стою внизу, руки в карманы, ты у меня на голове, руки в карманы. Я папиросу достаю, ты достаешь. Я — спички, ты — спички, Я закурил, ты закурил. Все, что делаю, копируешь. Получается вроде отражение в воде. Достаем очки, протираем их платочками, нам газеты подают — мы читаем. Умора! Я сажусь на стул, ты складываешь тело, будто тоже на стуле сидишь.

— Подожди, — сказал Левка. — Ты на трубе не играешь?

— Нет, на гитаре.

— Еще лучше!

— Сыграем, ты спрыгиваешь, я хватаю тебя за щиколотки, ты меня, и трактором[7] уходим с манежа. Здорово?

— Здорово.

— С таким номером не только в колхозный филиал, а и в столичный цирк могут взять.

— Хоть бы в колхозный… — вздохнул Левка.

Три дня спустя дядя Ладо повздорил с Рафаэлем Венадзе.

— Нельзя так животных мучить, слушай!

— Не твое дело! — тут же вспылил дрессировщик. — Мои медведи, не твои!

— Какая разница — «мои», «твои». Человеком надо быть!

— Не лезь куда не спрашивают! Твое дело — железо ворочать, мое — зверей обучать! А Потап перестал слушаться, значит я его сегодня ночью вообще укокошу!

— Попробуй только! Сделаешь так — вылетишь из бригады!

— Сейчас могу уйти! Мой аттракцион не хуже твоего, так что можешь не зазнаваться!

— Уходи!

Дрессировщик повернулся и вышел, хлопнув дверью. Абашкин сказал Левке:

— Знаешь, почему он хочет Потапа укокошить? Боится. У дрессировщиков есть примета, что зверь все помнит и за все побои в конце жизни обязательно отомстит.

— А это правда?

— Правда или неправда, не знаю, а только у одного моего знакомого дрессировщика собачек был фокстерьер. Замечательный работник. Хозяин его всегда бил, как Венадзе медведей. И однажды старый фокстерьер ни с того ни с сего вцепился ему в руку, повис на ней, прокусил насквозь и подох…

Вечером Рафаэль Венадзе уже не выступал. Ночью он убил медведя, а назавтра уехал, переманив с собой трех артистов.

— Посмотрим, что ты без нас будешь делать! Сдохнешь от голода! Могу медвежью шкуру тебе подарить! Продашь — хлеба купишь! А медвежатины тебе не кину, жалко! Медвежатинка, она вкусная! Во рту тает! — крикнул он на прощание дяде Ладо.

По узкой дороге, где не развернуться двум подводам, дядя Ладо с остатками бригады отправился на гастроли в далекий дикий край — Сванетию.

Рафаэль Венадзе оказался прав. С уходом его и нескольких артистов дела бригады резко пошатнулись. Настроение у всех было прескверным: нечего есть, нечего продать. И Левке пришлось расстаться с купленной ему дядей Ладо курточкой на ватине и ботинками. Вместо них он приобрел по дешевке на барахолке старенькое пальтецо и спортивные резиновые тапочки. Дядя Ладо увидел, покачал головой, промолчал.

— Что бы мне еще такого загнать? — рассуждал Абашкин. — Ничего вроде не осталось… Чемоданчик, что ли?..

Он показал Левке небольшой чемоданчик, оклеенный линялым дерматином, разукрашенный изнутри вырезками из старых цирковых афиш и программ, фотографиями артистов, полуобнаженных красоток, рисунками лошадей.

— Жаль такой шик загонять, — вздохнул Абашкин. — Сколько лет прослужил мне верой и правдой. Знаешь что, Левка, — неожиданно предложил он, — бери-ка ты его на память. Все равно никто красоты этой не оценит…

— Что ты, — сказал Левка. — Такую ценность! И потом, мне нечего в него складывать…

— Разбогатеешь еще! — пообещал Абашкин. — Бери.

Вскоре после этого разговора Абашкину пришла телеграмма. Валерия сообщала о рождении дочери, звала в Тбилиси. Левка отправился на станцию проводить друга.

— Жду тебя в Тбилиси, Левка! Вот адрес. Рассчитывайся с дядей Ладо и приезжай! Жить будешь у меня. Начнем сразу репетировать, попытаемся наняться в настоящий государственный цирк. А пока суд да дело, поступим в филармонию, поработаем на эстраде. Не пропадем! Жди писем!

Письма шли одно за другим. В них Абашкин расхваливал жизнь в Тбилиси, звал Левку к себе. Тот, наконец, решился, пришел к администратору бригады.

— У меня завтра день рождения — будет пятнадцать лет. Хочу себе кое-что купить в честь такого праздника. Дайте рублей сто. Ведь вы мне должны больше трехсот.

— Поступим, как в старой грузинской сказке, — засмеялся администратор. — Приходит кинто на рынок покупать барашка, спрашивает у продавца цену. «Барашек стоит сто рублей», — говорил продавец. «Ты говоришь сто, чтобы я купил за восемьдесят, — отвечает кинто. — Так на тебе полсотни!» — и дал тридцатку. И с тебя тридцатки вполне хватит!

Левка вернулся домой, сложил в подаренный Абашкиным чемоданчик все свое имущество — трусики для работы, матерчатые тапочки, старый резиновый бандаж, альбом и пачку махорки. Все!

«Даже полотенца не нажил, артист… — с горечью усмехнулся Левка, захлопнув крышку. — Поеду в общем вагоне „зайцем“, не тратить же деньги на билет. Лучше купить подарки для Паши, Валерии и малышки…»

Озираясь, он вышел из клуба и двинулся на станцию. В ожидании поезда написал и отправил письмо:

«Дорогой дядя Ладо! Простите, что убежал от вас. Видел от вас только доброе. Спасибо вам! Лучшего, чем вы, хозяина у меня не было. А я решил переменить жизнь, поступить в настоящий цирк, попасть в хорошие руки. Вы не сердитесь, ведь вы не акробат, а только гиревик и борец. Но все равно я многое от вас взял. Особенно выходку, как на сцене держаться, и гримировку. Вы большой артист! И еще. Я учиться и дальше хочу. Шесть групп мне мало. А как мы бродяжим — не поучишься. Простите еще раз. Левка».

Пригородный поезд трясло. Дуло в щели. За окнами вагона — непроглядная темь.

«Больше пригородными поездами на концерты ездить нельзя, — думал Левка. — Надо садиться в поезда дальнего следования. В них теплее. И билеты проверяют реже».

Левка поежился, подул на пальцы, спрятал их под мышками Вагон покачивало сильней и сильней. Соседи-колхозники громко, гортанно о чем-то спорили. Пианист, певица, чтец сидели тихо. Видно, тоже устали после концерта. Левка закрыл глаза.

Ему вспоминался день приезда в Тбилиси, серные бани, приход к Абашкиным. Как давно это было!.. В тридцать восьмом. А на дворе уже конец тридцать девятого. В кармане — бумажка, обтрепалась по краям. Сколько раз рвалась, вся клеена-переклеена! Буквы стерлись. «Осинский Лев — внештатный артист филармонии. Жанр — каучук». Внештатный… Вот и работает Левка без гарантий, а от случая к случаю… А нет выступлений, так приходится открытки рисовать, торговать ими на рынке или около почты. Или еще как-нибудь промышлять, изворачиваться. А промышлять все трудней — холод на улице. Холод, а как Левка одет? Увидели бы отец с матерью — ужаснулись бы!

Вот Дойнов обрадовался бы, сказал: «Так тебе и надо, чмур упрямый! У меня уже другой пацан есть. Не хуже тебя! И не в тряпье, как ты, а в новой матроске и шляпе ходит. Не захотел настоящим артистом быть, с „великим“ мастером связался. Многому он тебя научил! Не получается ваш номер. И не получится! Секрет копфштейна немногие акробаты знают. А дешевый фрачник Пашка понятия о нем не имеет!»

«Возвращайся! — сказал бы Русидзе. — Мы с Мамия соскучились по тебе, кацо. Забудем старые счеты, дорогой! Тебе денег на виноград и лаваш хватало? Хватало. А теперь что ешь? Разве мороженая картошка без масла вкуснее, кацо? Разве не рвет тебя с этой картошки, дорогой? И фокусы не получаются. Абашкин не специалист. А я все это знаю, могу научить. Будешь делать меланж-акт со мной или с Мамия! Возвращайся, кацо! Ждем тебя с Мамия! Ждем!»

А дядя Ладо сказал бы: «Возвращайся, мальчик! Я тебе только добро делал, ты сам писал. Я на тебя не сержусь. Конечно, учиться в школе ты не сможешь, так ведь ты и сейчас не учишься! Я не меньше Абашкина в акробатике разбираюсь! Уж копфштейн-то мы бы с тобой освоили! И теплую курточку на ватине снова тебе куплю и ботинки с толстыми подошвами. Нельзя же зимой в дырявых тапочках ходить! И брюки драные! Возвращайся, мальчик!»

Кто-то тронул Левку за плечо.

— Твой билет, мальчик!

Левка открыл глаза. Никакого контролера. Это пианист решил подшутить. Смеется.

— Приехали, Левка! Тбилиси. Пашке кланяйся!

«Зря деньги на билет потратил, — с досадой подумал Левка, — не было сегодня контролера…»

Дрожа от холода, он сел в трамвай. Билета брать не стал, пришлось прыгать от контролера на ходу. Чтобы хоть немного согреться, он побежал и только у цирка остановился. Все огни были погашены. У входа стоял огромный щит.

Левка несколько раз перечитал афишу. Прибежав к Абашкиным, он рассказал о приезде труппы.

— Скорей поправляйся, Паша, будем репетировать без устали, чтобы показать наш новый номер. Могут принять, если понравимся.

— Нечему еще нравиться, — возразил Абашкин. — Ничего не готово. Ничего не получается.

— Ты, я вижу, совсем руки опустил, — вмешалась Валерия. — Что значит не получается? Надо больше работать, и получится!

— С ног валюсь, а ты говоришь: работать! Слабость у меня, нервная трясучка! Булавы из рук валятся!.. Мне уже не поможешь! В петле я. Понимаешь, в петле!

— Не надо пить! — закричала Валерия. — Не будет никакой петли!

— Не на свои пью! Не перевелись еще у Абашкина поклонники в Грузии! Есть ценители таланта…

Наутро они поднялись рано.

— Я в филармонию, Паша. Пойдем со мной?

— Нет. У меня есть дела в городе. Насчет иллюзионной аппаратуры. Свидание со специалистом.

Абашкин вырядился в черный костюм, надел галстук, пальто, ушанку. Они вместе вышли на улицу и разошлись в разные стороны. Левка пришел в филармонию, дождался приема к директору.

— Як вам с просьбой: нельзя ли концерты в черте города иметь… Хоть немножко…

— Ладно, попробуем. Но на много не надейся! У тебя не такой номер, с которым можно работать на больших площадках. Балаганом пахнет! Филармония — очаг культуры: лекции, концерты. И вдруг… «человек-змея»! Да и приодеться тебе не мешает. Не на артиста похож, а на беспризорника. И еще. Будешь «зайцем» кататься, позвонят еще раз из милиции — уволю! Так и знай!

Директор посмотрел на часы. Левка понял, что разговор окончен, и вышел из кабинета.

— Ты что кислый такой? — спросил в коридоре Левку пианист.

— Я не кислый. С чего же киснуть, когда директор решил прибавить мне ставку, похвалил номер и обещал давать концерты только на больших столичных площадках.

— Ну?

— Вот вам и ну!

В этот же день Левку ожидала новая неприятность.

— Не велено тебя больше пускать, — сказал ему в проходной привратник.

— Как не велено? — растерялся Левка.

— Очень просто. Комендант узнал — ругался. Без прописки живешь. Без документов! У нас не ночлежка! Так что поворачивай оглобли, парень!

— У меня же там вещи… Мне нужно…

— Ничего не знаю. Не велено пускать! Принесешь записку от коменданта — пропущу, нет — все!

Левка некоторое время стоял на тротуаре напротив дома, ждал Валерию. Она не появлялась.

«А может, она к родственникам с девочкой ушла… — подумал он. — Пойду-ка поброжу по городу…»

Мальчик долго шатался по улицам, вышел на Кирочную, увидел церковь.

«Зайду, погреюсь немного… Заодно погляжу, как там внутри…»

Шла служба. Народу было много, откуда-то сверху доносилось пение. Мелодия молитвы была красивой, торжественной.

Еще громче зазвучал хор.

«Где же артисты спрятаны? — думал Левка. — Почему же их не показывают? Вот вышли бы сейчас из ворот в костюмах ангелов или святых… Было бы куда интереснее! И поаплодировали бы им».

Молебен закончился. Священник протянул молящимся большой крест.

«И как не боятся заразиться друг от дружки? — удивился Левка. — Разве я стал бы целовать крест после вон того алкоголика с подвязанной щекой? У него и рожа-то вся в красных пятнах… А девушка с косой поцеловала… Неужели ей не противно?..»

Левка чуть не сплюнул, отвернулся, глянул вправо и увидел в толпе рядом с гробом Абашкина. Левка удивился еще больше, когда Пашка поцеловал иконку на груди усопшей.

«Наверное, это умерла родственница специалиста по иллюзионной аппаратуре, вот он и попал вместе с ним в церковь», — подумал Левка.

Павел не замечал Левку Он был, по-видимому, совершенно убит горем: стоял со скорбным лицом, сложив руки на груди, беззвучно бормотал что-то, закатив глаза. Левка чуть не рассмеялся, но понял, что его тут же с позором выведут из церкви, и тоже скорчил скорбную рожу.

— Дайте проститься! Дайте проститься! — послышалось за Левкиной спиной.

Левку оттолкнули, и к гробу протиснулся алкоголик с завязанной щекой.

Громко заплакала пожилая женщина, по-видимому сестра покойной. Она покачнулась. Павел подскочил к ней, подхватил под руки.

«Наверное, она сама и есть иллюзионный мастер!» — подумал Левка, плетясь в конце процессии.

Около могилы Пашка одним из первых бросил на заколоченный гроб горсть земли, вытирал глаза, ни на шаг не отступая от убитой горем женщины. Но вот его на миг оттянул за рукав в сторону алкоголик с перевязанной щекой. Левка услышал хриплый шепот:

— Пашка, брось ты эту старуху! За углом побогаче мертвяка приволокли! Слышишь, оркестр жарит? Еще пышнее будут поминки! Пошли стараться туда!

Левка подскочил к ним, оттолкнул проходимца, задыхаясь от гнева, резко выпалил в лицо Павлу:

— И не стыдно? Докатился! Это твои поклонники? Это иллюзионные мастера? Так ты заботишься о номере? О Валерии! О дочке! Эх, ты! Ты…

Левка повернулся и бросился бежать.

Бледный, растерянный Павел нагнал мальчика у ворот кладбища, крепко схватил за плечи.

— Прости, Левка! Все! Завязал! Больше не повторится. Самому стыдно. Верь!

И Левка поверил. Первым протянул руку Успокоившись, рассказал о разговоре в филармонии, о случае с привратником.

— Сволочи! — выругался Абашкин, выслушав Левку. — Жить не дают! Ничего, попробуем потолковать с комендантом, может, и уломаем! А не выйдет, так можно перелезть через ограду. Даже интереснее! Будешь рано утром уходить, ночью возвращаться. Это когда есть концерты. А когда свободен, весь день репетировать будем. Не унывай!

Марина с братьями вышли из вагона, поставили возле него вещи. Владимир нагнулся над небольшой плетеной корзинкой, укрытой теплым платком, приподнял край.

— Выгружайся, Трефка. Ты у нас не собака, а заяц. Как тот пацан.

Из корзины выскочила мохнатая, длинношерстая собачонка, отряхнулась, завиляла хвостом и запрыгала, подметая огромными ушами перрон.

— Побегай, побегай, разомнись, — сказал Николай. — А ты присядь пока на чемодан, Марина. Что-то не видать экспедитора…

Николай сложил губы трубочкой и громко засвистел какие-то странные позывные, напоминающие первые такты популярной песенки о чижике-пыжике:

— Сиу-сиу… сиу-сиу… сиу-сиу…

Никто не отзывался. К выходу потоком двигались пассажиры. Перрон быстро пустел.

— Сиу-сиу… сиу-сиу… — свистел и свистел Николай, озираясь по сторонам.

Владимир не выдержал, тоже засвистел:

— Сиу-сиу… сиу-сиу… сиу-сиу…

По-прежнему никто не отзывался на этот странный свист. Подул холодный ветер. Посыпал снег. Трефка забрался в свою корзинку.

— Вечная история, — недовольно сказала Марина, — как поздно в город приезжаешь, так не встречают…

— Ну, это ты напрасно, — возразил Владимир. — Мы сами виноваты. Телеграмму-то когда дали? Да еще из поезда. Может, не дошла…

Лязгнув буферами, пустой состав отошел от платформы. Часть фонарей погасла.

— Сиу-сиу… сиу-сиу… сиу-сиу… — вдруг донеслось издалека, со стороны вокзала.

— Нина с Васей встречать пришли! — радостно воскликнула Марина.

— Что же вы так поздно телеграмму дали? — тоненькими голосами закричали оба лилипута, подбегая к Волжанским. — Весь коллектив волнуется. Мы говорили, надо было вместе с нами ехать!

— Врач не пускал, вы же знаете, — сказала Марина.

— Что он сказал?

— Надо ждать мальчишку. Примерно через месяц, а может, и раньше.

— А что насчет партнера? Есть телеграмма из главка?

— Пока нет.

— Мы пацанов глядели, — сказал лилипут. — В газетах объявлений никаких не давали, но и без них явилось человек сорок. Отобрали десятерых. Стоечки, колесики делают, гнутся…

— Сиу-сиу… сиу-сиу… сиу-сиу… — снова раздался свист со стороны вокзала.

Все обернулись. Навстречу прибывшим, насвистывая, шел незнакомый человек в короткой зимней куртке.

— Сиу-сиу… сиу-сиу… сиу-сиу… — громко и радостно засвистели в ответ все пятеро.

Трефка затявкал из своей корзинки.

— Наконец-то, слава богу, — сказала Марина.

Незнакомец приветливо помахал рукой, убыстрил шаг.

— Товарищи Волжанские?

— Да. Что же так поздно, товарищ экспедитор?

— Только что принесли телеграмму.

— Ну, что я говорил? — сказал Владимир Марине.

— Пошли, пошли, товарищи, — заторопил экспедитор. — Машина ждет.

Все уселись в небольшой холодный автобус. Трефка приподнял край платка, выглянул из корзинки. Автобус тронулся.

Марина и Левка уселись на всегдашние места артистов, выступающих в программе, — в заднем секторе, у оркестра, неподалеку от небольшой служебной дверцы. Марина спросила:

— Ты давно не был в цирке?

— Сейчас мне пятнадцать. Значит, восемь лет тому назад. Но кое-что помню… Например, сестер Кох, Гладильщикова… Выступают они сейчас?

— Работают, как же.

— А вы, Марина, не работаете сегодня? — спросил он.

— Мне уже нельзя, — просто ответила Марина. — Жду маленького. Меня заменяет одна девочка-балерина.

Сразу же после третьего звонка раздались торжественные звуки фанфар. Левка насторожился.

— Что будет за номер? Зачем в манеже столько бочек?

— Это не бочки, а пьедесталы. Будет парад-пролог.

— А что это такое?

— Неужели никогда не видел?

— Только борцовские.

— Это совсем другое.

Оркестр заиграл марш. Вспыхнул яркий свет. Появились нарядно одетые участники программы с пестрыми флагами, заняли места на пьедесталах и начали одновременно жонглировать, прыгать, выполнять различные трюки.

У Левки разбегались глаза. Невольно вспоминались керосиновые лампы, газовые фонарики, засыпанные конфетными обертками, шелухой от семечек полы, убогие трюки с цветочком, стаканчиком, обручем…

Два чтеца начали представлять участников программы:

Братья встали руки в руки и сошли с пьедестала на красный ковер.

Владимир встал на одну руку на лбу у Николая, и тот быстро побежал с ним по ковру.

— Вот это трюк! — воскликнул Левка.

— Это что, — сказала Марина, — в финале номера Коля пробежит с Володей на лбу три круга. За одиннадцать секунд — тридцать три метра! Ну, ты сиди, Лева, а я пойду к нашим, помогу им. Обязательно приходи в антракте!

Один номер сменялся другим. Левка ждал с нетерпением выхода Волжанских, и как только они появились в красивых испанских костюмах: пестрых бамбетках, в брюках с лампасами и кисточками, зааплодировал первым.

Левку поразила чистота отделки каждого трюка, легкость, с которой братья выполняли сложнейшие силовые комбинации. Николай начал медленно кувыркаться на ковре, а Владимир в это время на руках передвигался по его телу.

«А я как мокрица… Ничего не могу… До этого думал, дурак, что что-то умею… То, что они делают, непостижимо для меня… Ни чистоты исполнения… Ни мастерства, ни школьности…»

От грустных раздумий Левку отвлек клоун. Невероятной толщины, одетый в широченное пальто, он выплыл из-за занавеса под известную утесовскую песенку про пароход. В руках клоуна был чемодан, на голове — котелок. Коверный, здороваясь с клоуном, нечаянно задел его палкой по котелку… Голова клоуна… провалилась, котелок остался лежать на воротнике. Зрители ахнули. Коверный поднял котелок и отступил в полном недоумении — головы не было!

Неожиданно распахнулся чемодан, и из него высунулась рыжая, длинная, как редька, голова и ухмыльнулась. Крышка чемодана захлопнулась. Униформисты расстегнули пальто и выволокли из него длинную, невероятно худую фигуру в черном трико.

«Так это же Цхомелидзе!» — осенило Левку.

объявили ведущие.

Цхомелидзе, наконец, ожил, открыл глаза. Голова его медленно повернулась на сто восемьдесят градусов. Зрители дружно засмеялись, захлопали. А клоун заплакал.

— Если вы перестанете реветь, я вам подарю замечательную игрушку, — сказал коверный и вывез небольшую подставку на колесиках. На ней стоял крошечный слон. Он ничем не отличался от настоящего.

— Ишлоник! Ишлоник! — радостно запрыгал клоун. — Какая красота! — Цхомелидзе завел слоника ключом, слоник… ожил, станцевал на площадке вальс и замер. — Еще хочу! Хочу еще!

— Только не перекрутите пружину, — предупредил коверный, но клоун его не послушался.

Раздался страшный треск. Колени слоника подкосились, он тяжело рухнул на площадку.

— Ишлоник! Ишлоник! — заголосил клоун, подняв его за заднюю ногу.

Слоник висел как тряпка, болтался из стороны в сторону. Клоун бросил игрушку на подставку. Слоник лежал трупом. Под звуки «чижика-пыжика» клоун, рыдая, запалил свечу, потянул за собой площадку с неподвижно лежащим слоником. На повороте от резкого рывка он упал с подставки, вскочил на ноги, отряхнулся. Голова его отлетела в сторону, и все увидели, что это собачка. Раздался громовой хохот, свист, грохот аплодисментов.

— Артисты Волжанские! Люди-лягушки! — торжественно объявил шпрех-шталмейстер в конце первого отделения.

Левка насторожился. Сейчас начнется его будущий номер. Что же это за номер?

Манеж изображал лесное болото. Яркая луна освещала кочки, лилии. Одна из лилий раскрылась. Из нее выпрыгнул маленький лягушонок. Потом второй. Появились взрослые лягушки. Все прыгали, выполняли стойки, кульбиты, колесики, сложные акробатические упражнения. В одной из лягушек Левка безошибочно узнал Владимира. Встав рукой на длинную ходулю, он начал прыгать! Прыжки на ходулях! Левка не верил своим глазам.

«Пятьдесят, шестьдесят, семьдесят… сто…» — считал пораженный мальчик.

Объявили антракт. За кулисы Левка решил не идти.

Во время второго отделения рядом с ним уселся ка-кой-то мальчуган лет четырех, тронул его за плечо.

— Что тебе, мальчик? — досадливо отмахнулся Левка. — Не балуйся, не мешай смотреть!

— Во-первых, я не мальчик, а взрослый, а во-вторых, почему ты не пришел в антракте? Володя ждал тебя…

Левка внимательно посмотрел на соседа. Лицо его было в мелких-мелких морщинках. Он приветливо улыбался, глядя на Левку.

— Что разинул рот? Никогда не видел лилипута? — и представился — Василий Якимов. Будем работать вместе.

— Так это вы были лягушонком? — догадался Левка.

— Я. А вообще можешь говорить мне «ты»! Не люблю, когда «выкают».

Представление закончилось. Они вошли в гардеробную.

— Паспорт у тебя есть? — спросил Владимир.

— Нет. Я несовершеннолетний.

— А какие-нибудь документы? Метрика?

— Ничего нет… Справки из колхозов, из клубов…

— Это похуже. Ну ладно. Пойдем к директору. Он у нас энергичный, из местных. Что-нибудь сделает.

Выслушав Левкину историю, директор пообещал помочь, распорядился, чтобы мальчика немедленно поселили в комнату с лилипутом. Она находилась недалеко от цирка и очень понравилась Левке. Особенно кровать, застланная персидским ковром.

— Идите с Васей, забирайте вещи! Вот тебе на первое время десять рублей. Потом дам еще. Завтра зайду, — сказал Владимир и ушел, похлопав Левку по плечу — Главное, не робей!

Вместе с Василием Левка отправился к Абашкиным за вещами. Их нагнал высокий полный мужчина.

— Простите за нескромный вопрос. Сколько вам лет? Лет девяносто есть?

— Триста, — совершенно серьезно ответил лилипут.

— Триста? — удивленно переспросил мужчина.

— Вернее, даже триста четыре года три месяца и двенадцать дней.

Левка еле удерживался от хохота.

— А откуда вы, лилипуты, беретесь?

— Неподалеку от Японии есть такой остров… Вы же читали, наверное, «Приключения Гулливера»? Свифт описывает такую страну.

— Как же, как же, читал. Значит, это не фантастика?

— Конечно, нет.

— А чем вы питаетесь?

— Сырым мясом.

— Что вы говорите?

— То, что слышите. У нас на острове лилипут до десяти лет считается младенцем. Растительность на коже появляется после ста лет. У меня есть сын. Когда он родился, в нем было семь граммов. Я его нянчил в галоше. Сейчас ему двести три года. Он учится на доктора. Вопросов больше нет?

— Нет. Спасибо, — сказал мужчина и удалился.

— Не расстраивайся, — сказал Левка. — Дураки везде попадаются.

— Мне девятнадцать лет. У нас такой рост из-за недоразвитой щитовидной железы, — помолчав, объяснил Василий. — А брат у меня совершенно нормальный.

— Так ты тоже нормальный, — сказал Левка. — Зачем ты так говоришь? Нехорошо. Говори, невысокий, маленький. Честно тебе скажу, я раньше думал, что лилипуты глупы, злы. А как с тобой провел вечер, понял, ошибался. Такие умницы, как ты, мне редко попадались.

— Ну, будет тебе, — даже смутился лилипут. — А нас многие за людей не считают… Обидно… Моя мать очень переживала, боялась, что и брат маленьким останется… А как смеются над нами…

— Только дураки смеются!

Они долго шли молча.

— Вот и техникум. Подожди меня на улице, — сказал Левка лилипуту и вошел в проходную.

— Опять ты? — рассердился усатый привратник. — Сколько раз говорил тебе: не велено пускать.

— А я здесь, между прочим, больше не живу, — сказал Левка. — Я пришел проститься. Мне, между прочим, государственный цирк снимает отдельную квартиру. В самом центре. Четыре комнаты на одного. Со всеми удобствами, балконом! С лифтом! С ванной! Ясно? — и он решительно прошел мимо вахтера.

Около комнаты Абашкиных Левка остановился. Ощущение какой-то вины мучило его. Он долго стоял перед дверью, не решаясь войти. Наконец постучал.

— Заходи! Заходи! — закричал Паша. — Ну, как программа?

— Замечательная…

Павел был возбужден. Перед ним на столе лежали куски проволоки. Он схватил их и подошел к мальчику.

— Вот, Левка, все для новой конструкции иллюзионного аппарата. Был у мастера. Гляди. Это будет каркас. Что не раздеваешься? Замерз?

— Я… ухожу, Паша…

— Куда это на ночь глядя? И я с тобой.

Левка перевел дух, решился.

— Ты меня не понял, Паша, я совсем ухожу…

— К-куда?

Павел в растерянности опустил руки с проволокой.

— Буду работать в цирке. В труппе у Волжанских.

— Ну что ж… Желаем счастья… — сказал Павел не сразу.

Чувствуя на спине грустные взгляды Павла и Валерии, Левка склонился над чемоданчиком. На дне его лежали тапочки, альбом с рисунками, трусы, рваный бандаж и бублик для копфштейна.

«Только бублик прибавился… Да дурацкий рог для вина… Полотенца по-прежнему не нажил…» — подумал Левка и, пожав руки Абашкиным, пошел к двери.

— Заходи…

— Конечно, зайду…

— Я провожу тебя, — неожиданно предложил Павел.

Они вышли из дому.

— Может, оно так и лучше… облегчение… — еле выговорил Павел. — Знаешь Левка… Виноват я… Наобещал с три короба… Ты кормил… поил… Прости, Левка…

Он круто повернулся и скрылся в дверях.

— Хватит тебе переживать, — сказал по дороге Василий.

— Я товарища бросил… Товарища… Понимаешь?

Рано утром пришел Владимир.

— Директор вызывает.

— Что-нибудь случилось? — испугался Левка.

— Пока еще ничего, но должно случиться. Паспорт тебе хлопочем.

В пять часов вечера они вышли из отделения милиции. В кармане счастливого Левки лежал тоненький листочек — временный паспорт «сроком действия на три месяца».

— Теперь за Мариной — и в магазин! Оденем тебя. Что насупился?

— Неудобно… Опять вы тратитесь…

— В цирке неудобно только сальто-мортале под столом крутить! Остальное все удобно. Понял? Двинули!

Назавтра Левка пришел в цирк первым. Он принял душ, вырядился в новый костюм, тупоносые ботинки, нарядное теплое пальто. Мучаясь от жары, слонялся по конюшне, крутился перед зеркалами.

— Хорош, хорош, раздевайся, а то простудишься, — услышал он голос лилипута. — Жених, что и говорить! А вот тебе и невеста! Подойдет? Знакомься — Ниночка Банная.

Рядом с Василием стояла необыкновенно стройная голубоглазая красавица-лилипутка, элегантно одетая в беличью шубку и крошечные туфельки на высоких каблучках. Она была похожа на большую куклу. Левка нагнулся и пожал ей руку.

— Василий вечно глупости говорит, не обращайте на него внимания, — улыбнулась Нина. — А раздеться вам действительно нужно, а то простынете потом. В цирке всегда страшные сквозняки. Еще, не дай бог, радикулит схватите…

Голос лилипутки звучал, как тонкий серебряный колокольчик.

— Уже схватил, — сказал Левка. — В филармонии.

— Тем более…

— А теперь снимай пальто, и пошли в гардеробную для балерин, — предложил Василий. — Надо его с Сабиной познакомить, с будущей партнершей.

— Сабина? А сколько ей лет? — спросил Левка, бледнея.

— Лет пятнадцать, как и тебе.

— Она из детдома? Из детдома?

— Не знаю… Кажется, из детдома… Ее взяли в балетную группу в Ростове. Совсем недавно.

Они побежали в гардеробную. Сабина, уже одетая в трико лягушки, сидела и читала какое-то письмо. Увидев Левку, она вскочила с дивана, подбежала к нему, схватила за руку и, вглядываясь в его лицо, словно не веря, радостно и удивленно повторяла:

— Ой, Левка, ой, Левка, ой, Левка…

Левкин дебют в «лягушках» состоялся в день премьеры. Он отлично выполнил все трюки, но под финал завалил от волнения стоечку на локтях. Придя за кулисы, он снял лягушачью маску и сел в углу на табурет. Ему было стыдно глядеть на партнеров.

— Не расстраивайся, — сказал Владимир, — со мной знаешь что на премьере было?

Николай рассмеялся.

— Есть что вспомнить…

Владимир рассказал, как после выпуска из техникума их трио немедленно включили в программу Московского цирка. Это было неслыханным счастьем. Выпускников высыпала глядеть вся труппа во главе с директором. От яркого света, от необычной обстановки Владимир так растерялся, что каждый трюк заваливал по четыре раза. После двенадцатого падения Николай и партнер заплакали прямо в манеже: «Ну, сделай хоть один трюк!»

— Их мольбы не помогали, — смеясь, продолжал Владимир. — Мне надо идти на полфляка с фуса, а я сделал на передний пассаж через голову кидающего, где никого не было… Колька разозлился, что есть силы ущипнул меня. После номера я, прямо не раздеваясь, не разгримировываясь, накинул пальто и убежал…

— Куда побежали? — спросил Левка.

— На Ярославский вокзал. Под поезд бросаться. Вокзал знакомый. Иногда подрабатывал там студентом, как носильщик. Походил но путям. Поезда нет. Замерз. Почувствовал голод. Махнул в буфет. Согрелся чайком. Раздумал бросаться, вернулся в цирк… Так что и тебе горевать нечего! А вот нам всем есть о чем подумать.

Левка насторожился. Владимир строго оглядел партнеров.

— Вот вы все иногда обижаетесь, что многие не признают цирк за искусство, считают его ремеслом, зрелищем четвертого сорта. А ведь зря обижаетесь. Слава богу, что хоть за ремесло признают. Мне после сегодняшней премьеры вообще стыдно людям смотреть в глаза. Халтура! Хуже халтуры!

— Но завалов же, кроме Осинского, ни у кого не было, — возразил кто-то.

— Разве дело в Осинском? Разве дело в завалах? Они с любым акробатом бывают. Цирк есть цирк! — Владимир вспыхнул, повысив голос. — Я могу в спорте найти хороших стоечников, сильных прыгунов, рекордсменов. Выряжу их в лягушачьи костюмы и маски и выпущу на манеж. И трюки они будут лепить почище ваших. А толку что? Будет это искусством? Будут образы? Не будет искусства! И образов не получится. Разве номер — голые трюки? Нет, нет и нет! Кому интересны такие лягушки, как сейчас у нас? Никому. Мы сегодня, мак дураки большие, вырядились в лягушачьи шкуры и вот себе прыгаем, корячимся на потеху. Ни толка, ни смысла. Тьфу! Противно вспоминать!

— А что ты хочешь? К чему ведешь речь? — раздраженно спросил Николай.

— И ты еще спрашиваешь? — налетел на брата Владимир. — И тебе не стыдно?

— Ни капельки!

Братья долго ссорились, кричали друг на друга, Левка весь съежился, чувствовал себя крайне неловко, думая, что весь сыр-бор загорелся из-за него.

— Повторяю, — горячился Владимир, — дело не в завале Осинского! Тут корни глубже. Мы трюкачи, а не артисты! Балаганщики дешевые! Ремесленники! Трюковая часть хороша, но этого недостаточно! Все неосмысленно! Кто из зрителей, глядя на наше сегодняшнее выступление, вспомнил об Иване Царевиче и о Царевне Лягушке? Кто вспомнил о «Морском дне» из «Конька-Горбунка»? Никто. А ведь номер задуман как прекрасная русская сказка.

Владимир вскочил, прошел в волнении к вешалке, снял лягушачье трико и маску, показал их всем.

— Посмотрите на себя. Вы же все красивые, сильные, ловкие. Куда же все это девается на манеже? Вы же, как только этот костюм наденете, действительно в настоящих лягушек превращаетесь. И кровь становится холодной и мозги как у лягушек! Наш номер — сказка! И все в ней люди. Заколдованные люди. Сильные, темпераментные, веселые, прекрасные. Только что заколдованные. Неужели это непонятно? Стоит в любого из вас попасть Ивану Царевичу волшебной стрелой, как шкура спадет, разлетится на тысячу частей и взорам предстанет прекрасный человек!

— Так бы сразу и говорил, — неожиданно расплылся в улыбке Николай. — А то — халтура! Хуже халтуры! Сам по-лягушачьи начал спор. Сказал бы сразу: сказка. Все правильно! Кто же не согласится?

Все вздохнули с облегчением. Николай предложил миролюбиво:

— Пошли Дадеша смотреть! Он сегодня приехал, второе отделение заканчивает.

— Кто это Дадеш? — спросил Левка.

— Увидишь — ахнешь!

Войдя в соседнюю гардеробную, Левка обомлел: за столом у зеркала сидел человек в майке и гримировался… ногами. Рук у него не было. Совсем. На вешалке висела фрачная рубашка, в рукава которой были вставлены два протеза в белых перчатках.

— С приездом, Шурка! — крикнул Владимир.

Человек обернулся. Лицо у него было молодое, красивое, в правом ухе сверкала крошечная золотая сережка. Подняв ногу, он сорвал с вешалки полотенце и вытер ноги так, как вытирают руки.

— Поздравляю с сыном!

— Спасибо.

— Временно буду работать с вами, понятно, да? Не возражаешь?

— Что ты! Очень рад! Помочь тебе одеться?

— Нет, я сам. Маринка в больнице? Завтра сходим вместе, навестим. Ясно, да?

Он подошел к вешалке, снял рубашку с протезами, сел на ящик, надел ее ногами, нагнулся, застегнул на груди ремни протезов, несколько раз повел плечами, прилаживая протезы поудобнее. Потом надел туфли, подошел к Владимиру.

— Заправь рубашку сзади!

Владимир заправил рубашку в брюки.

— Спасибо. А это новый партнер? — спросил Дадеш, кивнув в сторону Левки.

— Да. Знакомься, Лева. Это наш товарищ, замечательный артист и художник Сандро Дадеш.

— Вернее, Дадешкелиани. Дадеш — псевдоним. И артист и художник я далеко не замечательный, не верь.

— Не скромничай, — сказал Владимир.

Левка, скрывая смущение, пожал мягкую, как рука, ногу Дадеша, на ногтях которой сиял педикюр. Обе ноги были сильно татуированы. Из-под обшлагов брюк виднелись изображения бабочек, кораблей, якорей. Рисунки были выполнены отлично.

— Дураком в детстве был, понятно, да? — с приятным грузинским акцентом сказал Дадеш, кивнув на татуировку. — Как альбом, себя разрисовал, ишак! За один день не рассмотришь! А на груди и на спине — целая картинная галерея, даю честный слово! Как вывести, не знаю. Понятно, да?

— Я поэксплуатирую тебя, — сказал Владимир. — Надо вылепить новые маски лягушек. Сделаешь?

— О чем разговор?

— И я помогу, — предложил свои услуги Левка.

— А ты разве рисуешь? — удивился Владимир.

Левка вышел из гардеробной, вернулся с альбомом.

Рисунки понравились всем.

— Хорошо, — похвалил Дадеш. — Порисуем вместе.

На ногах его уже были перчатки без пальцев — митенки. Владимир подал ему фрак. Дадеш присел, ловко попал протезами в рукава, выпрямился, подсел к зеркалу, снял туфлю, дотянулся ногой до белого бантика-бабочки, поправил его, поправил хризантему в петлице, надел цилиндр.

— Все в порядке. Набрось-ка накидку!

Левка накинул на плечи Дадеша легкий шелковый плащ на белой подкладке.

— Меня смотреть пойдете? — спросил Дадеш. — Новый трюк делаю.

— Обязательно!

Левка и Владимир с партнерами отправились в зрительный зал, сели у форганга.

— Он из очень старинного рода, — сказал Владимир. — Родился в Сванетии. Горец. Ногами может делать все. Ты сам видел. Даже бриться может. Снайпер замечательный. Художник. Мастер на все… ноги.

— И ест ногами?

— Конечно. А чем же? И нож, и вилку, и ложку держит красиво, по всем правилам. Он и шить умеет. И вышивает отлично.

Раздался выходной марш из кинофильма «Цирк».

— Смотри, идет, — сказала Сабина.

На манеже появился Дадеш. Он сбросил с ноги туфлю, поднял ногу, снял цилиндр, подкинул его к самому куполу и ловко поймал ногой.

— Здорово! — восторженно воскликнул Левка.

— Подожди. Еще не то будет! — сказала Сабина.

Сандро сел у ресторанного столика, взял меню, полистал его, достал правой ногой из внутреннего кармана очки, подбросил их и поймал переносицей.

— Настоящий жонглер! — вырвалось у Левки.

— Да еще какой! Смотри, смотри дальше!

Дадеш снял с ноги часы, поднес их к уху, завел, переставил стрелки и положил на стол.

— А он и в жизни часы носит на ноге?

— Конечно. Не на протезах же!

К Дадешу подошла официантка, приняла заказ. Она никак не могла вытащить из бутылки пробку. Дадеш быстро ввинтил штопор, вырвал пробку, бросил ее вместе со штопором вверх, поймал на лету. Потом достал портсигар, вынул из него папиросу, размял, отправил в рот, достал спички, вытащил одну, подбросил коробку вверх и на лету зажег об нее спичку.

В зале дружно захлопали.

Дадеш подошел к мольберту и нарисовал угольком на бумаге портрет коверного клоуна. В конце номера выстрелом из ружья погасил свечку.

— Сила! Просто сила! — восторгался Левка. — А рисунки какие! Какой художник!

С этого дня Левка почти не расставался с Дадешем. Они рисовали, лепили головы лягушек, ходили стрелять в тир.

— Сегодня получил первую зарплату, — сообщил однажды Левка, входя с Сабиной в комнату Дадеша. — Нужно отдать хоть часть долга Володе.

— А много ты должен?

— Много. А у него самого совсем нет денег, весь в долгах. Вчера я случайно заметил на столе открытку из главка, из кассы взаимопомощи. Требуют срочно погасить ссуду. Он мне ничего не сказал об этом. Это он из-за меня так задолжал. А ему самому деньги нужны: Марина с маленьким еще в больнице.

Друзья отправились к Владимиру. Поднялись на третий этаж. Перед Владимиром на столе лежали разорванные расчетные книжки.

— Все в клочья, — указал на них Владимир и рассмеялся. — Не знаю, что теперь делать. Трефка, чертов сын! Нашел игрушку! Я прихожу домой от Марины — на полу книжки валяются. И твоя, и Сабинина, и всех партнеров. А он чувствует вину, забился в угол, прикрыл глаза лапами, притворяется, что спит. «А ну-ка, иди сюда!» — говорю. Он ко мне по-пластунски на брюхе ползет. Скулит виновато так… Хвостом вертит…

— А где он?

— Гуляет.

Владимир указал на окно. Во дворе бегал Трефка.

— Трефка, домой! — крикнул Владимир и опустил во двор веревку с корзиной.

Собачка прыгнула в корзину, Владимир, как на лифте, поднял ее в комнату. Трефка спрыгнул на пол и тут же спрятался под кровать.

— Помнит, что натворил. Иди, иди сюда! Вот Левка с Сабиной пришли. Им теперь из-за тебя денег не получить.

Жалобно повизгивая, Трефка выполз из-под кровати. Владимир положил на пол стопку рваных книжек, ткнул в них Трефку носом.

— Ну, что будем делать? Как показаться в цирк?

Трефка залаял на книжки. Все рассмеялись.

— Знаешь что? — предложил Дадеш. — Сложи их в сумку, и пусть он сам принесет их инспектору манежа. Уверен, что тот поймет, не рассердится, заменит на новые, понятно, да?

Левка сказал:

— Вот, Володя, я принес немного денег в счет долга.

Владимир не взял ни копейки.

— И думать не смей! На что жить будешь?

— А я не согласен! — неожиданно для себя самого закричал Левка.

— Ладно, давай так… — предложил Владимир. — Пусть у нас с тобой будет особый долг — «до лучших времен». Настанут для тебя лучшие времена — отдашь. Ладно?

— Согласен!

Вечером на представлении, во время номера Левка увидел сквозь прорезь в лягушачьей маске дядю Ладо, сидящего во втором ряду.

«Подойти или не подойти? — думал Левка. — Ведь он наверняка не узнает меня в костюме лягушки… Пожалуй, все же подойду… Нехорошо…»

Левка торопился, стягивая с себя трико. В дверь постучали.

— Входите!

На пороге стояли Дадеш и дядя Ладо с букетом цветов. Левка смутился, растерялся.

— Специально из-за тебя пришел в цирк, — сказал старый борец. — Узнал от Абашкина, что ты в Ереване. Мы тут с бригадой. Молодец, хорошо работаешь!

— А как Паша?

— Пьет по-прежнему, Сегодня после представления жду тебя с твоими друзьями к себе в гостиницу. Приходите все!

Дядя Ладо снял в ресторане отдельный кабинет. Левка и не подозревал о существовании таких кабинетов. Его поразила позолота на потолке, множество картин на стенах, пианино красного дерева.

— Как в музее… — шепнул он Сабине.

На столе стояли неведомые ребятам блюда, острые приправы. Яркий свет отражался в хрустальных бокалах. Даже садиться за такой стол было страшновато.

— Неужели столько можно выпить? — шепотом спросила у Левки Сабина, глядя на официантов, которые приносили и приносили различные вина.

Все уселись за стол. Тамадой избрали дядю Ладо. Первый тост он провозгласил за Левку.

— Верю, что мальчик станет большим артистом, желаю ему счастья в жизни! — закончил тост дядя Ладо.

Старик был в ударе: много рассказывал, пел.

— Эх, лезгинку бы станцевать, — сказал он.

— Пожалуйста, я сыграю, — вызвался Дадеш.

Он сел за пианино, открыл крышку и заиграл. Дядя Ладо танцевал один, потом с Сабиной, с необычайной легкостью прыгал, вставал на одно колено, двигался на носках. Лилипуты танцевали «Барыню».

Разошлись поздно. Дадеш и Левка проводили всех и направились но пустынной улице к дому, в котором жил Сандро.

— Давай дуэт сделаем, — предложил Левка. — Ты на рояле, я на гитаре или на трубе.

— С удовольствием.

Они стояли, курили. Из-за угла показались два пьяных парня.

— Дай прикурить! — обратился рослый к Дадешу.

Дадеш сдунул пепел, перебросил языком папиросу из угла на середину рта, потянулся к парню.

— Эй ты, ручки в брючки! — грубо сказал парень Дадешу. — Не можешь дать прикурить по-человечески. — И толкнул его в плечо.

— Отойди лучше, плохо будет, — предупредил, бледнея, Дадеш. — Понятно, да?

— Что?

Парень замахнулся, но ударить не успел: Сандро молниеносно сбросил туфлю и ударил парня ногой в грудь. Тот упал навзничь, приподнялся, так ничего и не поняв. Дадеш по-прежнему стоял, держа протезы в карманах брюк, дымя папиросой. Парень бросился наутек.

Дружок последовал за ним.

— Вот это да! — восторженно сказал Левка.

— Я еще не сильно, — улыбнулся Дадеш. — И туфлю снял. А в туфле никогда в жизни не дрался. Убить могу. Рычаг-то знаешь какой? Не то что ваши руки!..

Труппа выехала на гастроли в Макеевку. Приехали поздно. Дадеш и Левка решили ночевать в цирке.

— Только где же вы тут спать будете? — сказал пожарник. — Кругом дикий холод. Ну, одного я еще у себя в сторожке могу положить, а тебя, пацан, куда? Не в ковер же на манеже заворачивать?

— А что? Идея, — рассмеялся Левка. — Я согласен!

Левку закатали в ковер, и он тут же заснул, запеленатый словно младенец. Только голова из ковра торчала. Проснулся Левка оттого, что почувствовал, как кто-то обнюхивает его лицо. Левка открыл глаза. Медведь Цхомелидзе! Громко урча, он начал облизывать Левкину голову, лицо. Левка так и замер. А потом закричал, да таким голосом, что медведь испугался, отскочил. К счастью, не спал пожарник, вбежал в зал, запустил в медведя табурет, загнал его в клетку…

Гусарову опять попало за беспечность. А Левку дядя Алекс пригласил к себе в гардеробную. Левка боялся, что ему влетит так же, как и Гусарову, но знаменитый артист и не думал ругаться.

— Эх, сынок, сынок, ты даже не представляешь, что чудом спасся. Нет на земле страшнее зверя, чем медведь. Я говорил уже тебе.

— Дядя Алекс, — хитро улыбнулся Левка, — вы, наверное, все-таки преувеличиваете. Видите, он же меня не тронул… И честно признаться, мы на него и верхом садились, когда разминались… Он же ласковый, спокойный… Совали ему лягушачью маску, кормили хлебом, сахаром…

— Сумасшедшие! Право, сумасшедшие! И это сейчас, весной, когда медведи особенно раздражены!

Дядя Алекс оказался прав. Левка удостоверился в этом очень скоро. Весной цирк закрылся. Многие простились, разъехались в отпуск. Ярко светило солнышко, но в цирке было прохладно и полутемно. Волжанские и еще несколько оставшихся артистов паковали багаж. Манеж был разрыт, портьеры и бархат с барьеров сняты, ковер, задние и передние барьерные ворота унесены. Всюду грязные опилки. Люстры без ламп опущены почти до манежа. При свете дежурной лампочки особенно печально выглядели чернеющие пустые ложи без бархата. По всему манежу и в конюшне стояли в беспорядке ящики.

Гусаров паковал багаж Цхомелидзе. Подошла жена, держа на руках грудного ребенка, завернутого в красное одеяльце.

— Помочь тебе?

— А ребенка куда денешь?

— Давайте я подержу, — предложила подошедшая костюмерша Лешкова.

Она взяла ребенка и стала прогуливаться по конюшне. Подошла к медведю, как обычно привязанному к стене тонким ремешком. Жадно урча, он ел что-то из большой миски.

— Смотри, маленький, смотри, дорогой, какой хороший мишенька! Ах, мишка косолапый, ах, проказник!

Медведь поднял голову и зарычал.

— Ешь, ешь, Потапыч!

Медведь зарычал снова. Глаза его налились кровью. Ребенок испугался, заплакал. Медведь встал на задние лапы, потянулся передними к младенцу…

— Отойдите! Отойдите! — закричал Левка, но было уже поздно.

Медведь рванулся, оборвал ремешок. Раздались крики. Женщина побежала через манеж, медведь — за ней. Они вбежали в фойе. Лешкова зажмурилась от яркого дневного света, на секунду остановилась. Медведь сорвал с нее платок. Истошно крича, она бросилась в бухгалтерию. Медведь — за ней. Все перепугались, забились но углам. Она вскочила на стул, оттуда на стол, медведь — за ней. Он ударил ее лапой, она упала. Он вырвал плачущего ребенка и, не выпуская из лап, бросился через весь цирк, затащил в клетку. Все было кончено…

Перед отъездом Левку пригласили на серьезный разговор Владимир и Сандро.

— Надо посоветоваться, Левка, — сказал Владимир. — Скоро вернется в номер Марина. Как быть с Сабиной? Управление ни за что не выделит для нее лишней единицы. Да, по-честному говоря, не быть ей хорошей акробаткой. Слабенькая она, болезненная.

Левка опустил голову.

— Да, я знаю… Вижу сам… И Дойнов об этом говорил…

— И в балете у нее больших перспектив нет, понятно, да? — сказал Дадеш. — В примы ей не выбиться… Да и цирковой балет — дело не постоянное. Ходят слухи, что могут расформировать…

— Что же делать? — забеспокоился Левка.

— Мою ассистентку Ирину знаешь? Выходит замуж. Освобождается вакансия. Роль официантки несложная. Сабина справится. Да и внешне будет очень хороша. Верно? Как думаешь?

— Думаю, правильно.

— И мы так думаем, — сказал Владимир. — А работая у Шурки, она сможет и легонький номер для себя подготовить. Иллюзионный или собачек.

Сабина дала согласие. Дебют состоялся в Днепропетровске и прошел очень удачно. Несколько месяцев спустя в цирк пришла телеграмма:

ОТПРАВИТЬ НОМЕР ДАДЕША В КАЛИНИНСКИЙ ЦИРК ДЛЯ УСИЛЕНИЯ ПРОГРАММЫ.

Грустным было прощание с Дадешем и Сабиной.

— Когда же мы теперь увидимся, а? — вздохнул Левка.

— Этого никто в цирке заранее не знает… Даже отдел формирования программ… Пиши нам… Понятно, да? — грустно улыбнулся Дадеш.

Сабина заплакала и крепко поцеловала Левку.

Вечер выдался теплый. Сабина и Дадеш сидели в городском саду на деревянной скамеечке под фонарем. Из старенького цирка-шапито с белыми каменными львами у входа доносился старинный грустный вальс. По выцветшей, латаной брезентовой крыше мелькали тени: работал воздушный полет — первый номер третьего отделения.

Сабина дочитывала письмо:

«Вот и все мои новости. Пишите. Жду Очень рад, что репетируете с Сабиной дрессированных голубей. Здорово придумали! Целую вас крепко. Лев. Во Владивостоке начинаем 22 июня».

— Завтра ответим, — сказал, поднимаясь, Сандро. — Ну, ты иди голубей покорми и тут же спать, слышишь? А я утром зайду за тобой в общежитие. Принесу к чаю банку белой черешни. Мировые консервы, слышишь? Надо спешить, а то «Гастроном» закроют.

Около речушки, протекающей у самого цирка, он свернул и пошел но тропинке, раздвигая ногой кустарник. Пройдя густым парком, вышел к дому Поужинав, Сандро долго читал и лег очень поздно.

Среди ночи его разбудил шум машин. Вздымая по дороге клубы пыли, шли военные грузовики, замаскированные листьями. Рядом торопливо вышагивали красноармейцы.

— В чем дело, ребята?

Никто не отозвался.

«На маневры, наверное…» — подумал Сандро и снова лег спать.

И вдруг под утро… Где-то наверху, над самой головой, начался никогда еще не слыханный, могучий, страшный гул. Дрожали и звенели стекла. Ничего не соображая, Сандро сел на постели, откинув ногой одеяло.

«Бу-бу-бух!» — слышалось с улицы.

В комнату ворвалась полуодетая, плачущая, перепуганная хозяйка.

— Ой, ой, Сандро, миленький! Герман на нас напал! Герман проклятый!

Он начал торопливо одеваться. Стараясь не волноваться, Дадеш пытался успокоить хозяйку:

— Не может быть! Черта с два хоть на миллиметр возьмет он нашу землю, слышишь? Понятно, да?

Он выскочил на улицу.

«Бу-бу-бух!» — рвали и рвали воздух тугие пыльные волны.

И тут же бомба вырвала из-под ног землю. Он скатился в свежую воронку у дороги. Сверху на спину обрушились кучи песка и пыли.

Город пылал. Повсюду разрывались бомбы.

Сандро казалось, что он находится в воронке уже целую вечность и что самолеты движутся нескончаемо, как в какой-то страшной, зловещей карусели.

Наконец бомбежка утихла. Сандро выбрался из воронки и помчался к цирку. Над парком полыхало зарево.

«Цирк горит! — мелькнуло у Сандро. — Там же шестнадцать лошадей Ефимова, морские львы Брока, голуби Сабины, собачки…»

Он побежал еще быстрей, нагнувшись вперед всем корпусом, какими-то прыгающими шагами, с плотно прижатыми к бокам протезами.

Рядом с ним в том же направлении бежали красноармейцы, широко размахивая руками. Он попал в самый центр бегущих. Среди красноармейских гимнастерок выделялись его синяя шелковая рубашка, серые модные брюки, лакированные туфли на тонкой подошве, крохотная фуражка с лакированным козырьком. В правом ухе поблескивала золотая сережка.

В Московском цирке их встретил обаятельный человек с открытым красивым лицом.

— Познакомься, Лева, — сказал Владимир. — Это Евгений Михайлович Кузнецов. Художественный руководитель всех цирков.

— Милости прошу всех ко мне на чашку чаю, — пригласил Кузнецов. — Я живу здесь, в цирке, в помещении конторы. За скудность закуски извините… Сами понимаете…

За чаем Кузнецов рассказывал с увлечением:

— Я решил поставить пантомиму-буфф. Текст написал Самуил Яковлевич Маршак. Мы покажем жизнь типичного среднего гитлеровца, от его рождения, обучения в школе, в строю, до его отъезда на Восточный фронт. Роли юного Фрица, его папы, мамы, учителей, его невесты исполнят лучшие клоуны. После пленения Фрица должны отправить в зоопарк в качестве зверя-людоеда, в общество крокодилов, змей, лягушек, скорпионов, пауков…

— Мы, значит, вам на роли гадов и нужны? — скрасил, смеясь, Владимир.

— Вот именно! Гады и должны будут его уничтожить.

— Уничтожать фрицев мы готовы всегда, Евгений Михайлович, — сказал Владимир. — Но даже гады не примут в свое общество фашистов. Скажите, пожалуйста, об этом Маршаку.

На манеже «офицер» муштровал «юного Фрица».

гаркнул юный Фриц.

Фриц старательно выполнял все упражнения. Офицер командовал:

вытаращив глаза, крикнул солдат.

Волжанские и Левка, сидящие на местах, засмеялись, зааплодировали. На манеже поставили декорацию Луврского музея. В центре установили белоснежную статую Венеры Милосской.

— Почему она без рук? — спросил у Левки лилипут.

— Ее так нашли при раскопках в Греции, — объяснил Левка.

Около статуи Венеры появился юный Фриц. Он был вдребезги пьян, чиркнул о бок Венеры спичку, закурил. И произошло нечто неожиданное…

Венера не выдержала… повернула голову, размахнулась ногой и ударила ею по физиономии распоясавшегося Фрица. Сделав несколько кульбитов, Фриц отлетел в сторону.

— Мировой трюк, Евгений Михайлович, — сказал шепотом Кузнецову Владимир. — Совершенно неожиданный.

— Верно, нравится? Очень рад, — обрадовался Кузнецов и крикнул Венере: — Отлично, Александр Александрович. На сегодня хватит.

Венера подняла ногу, сняла ею маску.

— Сандро! — радостно воскликнул Левка.

Сандро положил ногой маску на пьедестал, легко соскочил с него, побежал навстречу Осинскому.

Они забрались в укромный уголок на конюшне, и Сандро рассказал о смерти Сабины.

— А что с младенцем? — спросил Левка, помолчав.

Сандро тоже долго молчал, теребил подбородок пальцами ноги. Сказал, вздохнув:

— Никого вокруг не было… Как я могу ему помочь?.. Лежит он… Кричит… Носиком в землю уткнулся… Что мне делать? Повернул я его ногой, личиком вверх и вперед… Шах за мной не полетел, так и остался с Сабиной, как ни манил его…

Дадеш достал кисет, оторвал газету, отсыпал самосаду, ловко, обеими ногами свернул самокрутку, заклеил, чиркнул спичками, закурил, дал закурить Левке.

— Ну, иду я, стало быть… А он кричит… Иду, а совесть мучает… Не выдержал… вернулся… Взял его за шкирку и запрыгал на левой ноге. Устал сразу… Задыхаюсь… Переменил ногу, запрыгал дальше на правой… Потом в зубах нес… Не смог бросить… Еле дотащил до станции, отдал какой-то старухе… Самолеты опять спустились метров на сто и по публике: «Т-р-р-р-р!» За каждым человеком гнались, сволочи!.. И старуху убили и ребеночка… Не суждено, значит… Понятно, да?..

Он помолчал, снова свернул цигарку.

— Иду темным лесом… Кричат: «Ой-ой!» Из деревни бегут люди: «Герман вошел!» Надо бежать… Иду назад овражком. Сидит какая-то сволочь, фонариком сигналы подает, слышишь? Был бы ножик у меня или хоть камень… Под ногами мягкие листья. Нечем ударить. И еще босой ведь… Эх, пожалел я тогда, что туфли выбросил… А он вооружен. Но все равно до сих пор себе не могу простить, что смалодушничал, не стал драться.

Сандро задумался.

— Ну, а дальше что было?

— Добрался до Могилева. А его вот-вот возьмут… Пальба, дым! Все горит… Дошел до железнодорожной будочки. Хороший такой старичок там сидит. «Поезда не будет?» — спрашиваю. «Почему не будет? Будет! Поспи тут, отдохни, я разбужу».

Устроил меня в товарный вагон. В нем раненые. Прямо на полу. Я еле запрыгнул. Поехали. Сесть негде. Стою. В ногах крепатура страшная. Началась бомбежка. Я кое-как выпрыгнул… Кругом стоны, крики… Раненые, представляешь?.. Добрался до Тамбова… Ноги побитые, грязные, опухшие… Есть хочу — сил нет! Я к одной девушке: «Нельзя ли мне дать кусочек хлеба?» Она дала. Я около забора сел. Сижу, а кушать не могу: лапы грязные, и потом кругом народ. Прихожу в исполком, прошу отправить в Куйбышев. Там цирк. А мне какой-то тип предлагает: «Цирк подождет! В колхозах люди нужны!» Я говорю: «Как же я смогу в колхозе работать?» — «А что вы в цирке делали?» Я не стал объяснять, что рисовал, стрелял… Говорю: «Антипод работал. Бочки ногами кидал». — «Вот и в колхозе будете кидать!»

И смех и грех… Вмешался старший, отправил до Саратова. Оттуда в Куйбышев… Свет горит, нарядные люди ходят… Чудно!.. В общем до цирка добирался я месяц и семь дней. Лохмотья висят… Бородища выросла… Не узнали меня… А как узнали, в слезы, Левка… Только один дурак спросил: «Тебе ничего не жалко из барахла, что осталось в Минске?» Я лично ничего не жалею… Только банку белой черешни… Купил накануне. Мировые консервы, слышишь? Так я не успел ни одной ягодки оттуда съесть, представляешь? Дело не в том, я шучу, конечно, Левка…

«Юного Фрица» артисты репетировали с увлечением, но премьера не состоялась: осенью 1942 года враг пробивался в низовья Волги, на Кавказ, подходил к Сталинграду Насмешливый, иронический спектакль, к сожалению, с каждым днем становился все менее и менее актуальным.

Новая программа начиналась большим патриотическим прологом. Заслуженный артист РСФСР клоун Леон Танти с лестницы, на которой была выстроена вся труппа в красочных костюмах, читал стихи, написанные С. Я. Маршаком:

После конца представления Владимир и такой же фанатик-эквилибрист Михаил Егоров изобретали головокружительные трюки, дружески соревновались за кулисами. Левка и Сандро присутствовали на всех этих ночных репетициях.

— Что попробуем сегодня, Володя?

— По триста прыжков на одной руке! А потом на руках по ступенькам лестницы на второй этаж!

Артисты прыгали, стараясь обогнать друг друга. Вслед за ними прыгал и Левка. Желая догнать старших мастеров, он иногда репетировал по ночам и один.

Помимо выступлений в цирке, ежедневно по три-четыре раза артисты выступали в госпиталях.

Однажды, проходя по коридору госпиталя, тесно заставленному койками, Левка услышал, что кто-то зовет его. Он обернулся. В кресле на больших колесах сидел молодой человек с перекошенным от контузии лицом.

— Подойдите, пожалуйста, сюда, с вами хотят поговорить, — сказал он, кивнув на койку рядом. На ней неподвижно лежал человек с забинтованным лицом.

Левка подошел.

— Говорят, вы из цирка? — спросил забинтованный раненый.

— Да.

— Кто вы?

— Осинский.

— Левушка, — попытался поднять голову с подушки раненый, — как я рад… Какая встреча…

— Лежите, лежите… Кто вы?

— Может, вы меня не помните… Борисов я… Униформистом работал… У Цхомелидзе… Помните?

Левка, как ни старался, не мог припомнить Борисова, но сказал с волнением:

— Конечно, помню… Отлично помню… Как же…

Раненый обрадовался, с трудом вытащил руки из-под одеяла, нащупал Левкины, пожал их.

— А Гусарова, ассистента коллектива, помните, Левушка?

— Конечно.

— Убит… Под Смоленском, — сказал, вздохнув, раненый в кресле на больших колесах. — Вместе воевали… Однополчане… Вот так-то… Часто с Борисовым его вспоминаем… Мы двое в живых остались… Вот и привозит меня сестричка в это отделение побалакать. Главврач разрешил…

Борисов с трудом приподнялся на локтях. Его голос глухо звучал сквозь бинты.

— Познакомься, Левушка! Корешок это мой. Самосеев… Лев… А, Лев!.. Может, выступишь тут перед нашими? Тут, правда, одна слепота лежит, никто тебя не увидит, но это все равно… Мы хоть баян послушаем… Баянист-то с тобой?

— Здесь баянист…

— Ну вот, видишь, до чего здорово! А я буду объяснять ребятам твои трюки. Я ведь всю твою работу помню… Все перед глазами…

— Обязательно выступлю! О чем разговор, — поспешно промолвил Левка.

Заиграл баянист. Многие слепые устроились поудобнее, повернули в сторону музыки незрячие глаза, темные повязки, забинтованные головы.

— Начинаю, — хрипло сказал Левка и сделал шпагат.

— Он сейчас гнется назад, делает мостик, — радостно объяснял Борисов.

Слепые захлопали.

Левка выпрямился, заплакал, не смог продолжать номер. Громче и громче играл баян. Медсестра тоже заплакала, отвернулась, словно слепые могли ее увидеть. Левка собрался с силами, быстро сделал мостик.

— А сейчас, — продолжал радостно объяснять Борисов, — очень трудный трюк — стоечка на локтях — ломанец! Правда, здорово?

Опять дружно зааплодировали. Самосеев нагнул голову, съежился в своем кресле на колесах.

Левка просунул голову между ногами, согнувшись назад.

— Сейчас он гнется. Вперед. Вдвое! Называется клишник. Верно я объясняю? Здорово объясняю, а, Самосеев? Ты ведь видишь! Подтверди ребятам! Точно все, что я говорю?

— Точно.

Левка давно уже не исполнял тот номер, который видел когда-то униформист Борисов. А тот все объяснял и объяснял старую Левкину работу.

— А кроме тебя, никого из наших здесь нет? — спросил Борисов.

— Есть. Дадеш. Выступает в столовой. Я сейчас его приведу. Думаю, он перед вами тоже отработает… Еще Хвощевский здесь. Будницкий. Всех, кто есть, сейчас приведу… Всех…

С концерта возвратились поздно.

— Пошли поиграем? — предложил Дадеш.

— Сейчас, трубу принесу.

Артисты окружили пианино. Дадеш и Левка играли.

— Дай-ка я попробую на трубе, — попросил Дадеш, взял трубу и сыграл гамму.

— А я смог бы ногой на трубе, интересно? — сказал Левка.

— Зачем?

— А вдруг попаду на фронт, руки потеряю?

— Ишак ты, вот что!

— Нет, попробую, — он сыграл гамму. — Ну как?

— Ничего, но все равно ишак!

На другой день после долгих просьб и настояний Левке вручили, наконец, долгожданную повестку. Из военкомата он шел в приподнятом настроении. Наконец-то он будет драться на фронте! Вернется с победой — и снова в цирк! В родной цирк! Вот он уже виден из-за поворота. По Цветному бульвару, куда ни глянь, замаскированы огромные аэростаты. По вечерам они плавают в небе, но пропускают вражеские самолеты к столице. И зенитки, что стоят у цирка, охраняют ее.

В цирке Левку встретил Дадеш.

— Где Волжанские? — спросил Левка.

— Уехали в госпиталь. Совсем недавно. И я только что с шефского.

Левка огорчился:

— Что же делать?.. Ведь мне уходить.

— Уже?

— Уже, Сандро… Немного подождать, конечно, могу… Может, вернутся…

«А вдруг опоздают? Как же быть?» — Не может он уехать, не простившись с Волжанскими, с Володей.

— Жалко расставаться, Левка, — вздохнул Дадеш. — Эх, вместе бы нам… Никогда никому не завидовал, а тебе завидую… Знаешь ведь, как я стреляю, какой снайпер. Не берут… Слышать даже не хотят… Обидно… Понятно, да?.. А я бы и разведчиком мог быть… Тебе не страшно?

— Меня ни за что не убьют, Сандро. Чувствую, что не убьют. Может, ранят. Тоже чувствую. А убить не могут…

Прошло полчаса. Волжанских не было. Левка заволновался еще сильнее. Это заметил Сандро, сказал:

— Знаешь что! Поеду-ка я в госпиталь, заменю Волжанского. Отработаю за него. Скажу, что ты уходишь.

Левка посмотрел на него с благодарностью, кивнул, Сандро молча снял с ноги часы, протянул их Левке.

— Что ты… Зачем?..

— Память будет, слышишь?.. На счастье… Особенные у меня часы… Здорово тикают. Послушай, какой громкий ход. Из коридора слышно, наверное. До свиданья, Левка, до встречи, слышишь?

Он поцеловал Левку и, отвернувшись, быстро вышел из гардеробной.

«Сейчас чуть не заплакал, а как с Володей прощаться буду?» — подумал Левка.

Он написал письма Радику, Васильеву, получил расчет в бухгалтерии, сходил в магазин за продуктами, вернулся в цирк. Волжанских еще не было.

«Неужели не вернутся, не простимся?» — волновался Левка.

Он собрал вещи в мешок, положил сверху подаренную Владимиром трубу, нежно погладил ее рукой. Часы громко тикали. Левка взглянул на них.

«Пора!»

Он присел на краешек стула и начал писать записку. От волнения тут же сломал карандаш. Пришлось развязывать мешок, доставать нож. Написав несколько строк, он услышал в коридоре быстрые шаги. Кто-то остановился за дверью, не решаясь войти. Левка замер прислушиваясь.

Наконец дверь распахнулась, и вошел Владимир. Глаза его казались воспаленными.

К горлу Левки подступил ком. Почему-то сразу вспомнилось, как во время их первой встречи в цирке пытался прикрыть следы босых ног.

Левка поднялся, скомкал записку, быстро засунул ее в карман.

— Готов? — только и сумел спросить Владимир.

— Готов, Володя…

Они стояли в тягостном молчании. Слышно было, как ветер скрипит ржавым листом железа на крыше.

Владимир не выдержал:

— Двинули!

Они вышли за ворота, долго стояли рядом, не глядя друг на друга.

— Ну, привет… — еле слышно сказал Левка.

— До встречи…

Они не обнялись, не поцеловались, не протянули друг другу руки. Левка резко повернулся и пошел, не оборачиваясь, в сторону Самотечной. Он шел все быстрее и быстрее, потом почти побежал.

Призывной пункт размещался в школе-десятилетке, что у Центрального театра Красной Армии.

Большинству ребят лет по восемнадцать. Они в штатском — в поношенных, выцветших пальто, стеганках, ушанках. У всех полупустые вещмешки, только у самого маленького паренька-марийца некрашеный фанерный чемодан с висячим черным замочком. Фанера старая — облупилась, обилась по краям. На вид мужичку с ноготок лет четырнадцать, от силы пятнадцать, но все величают его Иваном Ивановичем. Это он сам себя так отрекомендовал под дружный взрыв хохота. И по фамилии он Иванов.

В огромном физкультурном зале, где собрались все новобранцы, было весело и шумно. Вошел дежурный красноармеец с красной повязкой на рукаве и рядом с плакатом «Родина-мать зовет!» вывесил вечернюю сводку Совинформбюро:

ТРЕТЬЕГО НОЯБРЯ НАШИ ВОЙСКА ОСТАВИЛИ ГОРОД НАЛЬЧИК.

Все приумолкли.

Красноармеец, стуча коваными сапогами, прошел мимо окон, замаскированных бумажными черными шторами, к большой карте. Все молча двинулись за ним. Он влез на стул, укрепил на карте новый флажок, спрыгнул на пол и ушел, скрипнув дверью.

В тишине изумленно прозвучал детский голосок маленького марийца:

— За шестнадцать месяцев войны какой кусище нашей земли отхватил фашист! Ай-ай-ай-ай! Страшно глядеть…

И тут же сразу всех прорвало: загудели, как пчелы в улье. На какой фронт пошлют их, призывников? Хорошо бы в район Сталинграда или Туапсе. Там сейчас самые ожесточенные бои. Когда же их сформируют наконец? Когда обмундируют? Вооружат?

До чего медленно работают все эти комиссии на первом этаже! Что там обследовать? Все здоровы, все годны, все рвутся в бой!

Не очень высокого, чуть скуластого, крепко сбитого паренька без шапки, с торчащей из мешка трубой, окликнул подтянутый, стройный командир со сросшимися на переносице бровями:

— Эй, товарищ! Ты, ты, длинноволосый!

Он подошел.

— Фамилия?

— Осинский.

Оба улыбнулись.

— Цыган, что ли?

— Почему цыган? Русский.

— Значит, из артистов?

— И не из артистов, — сказал Осинский. — И не из попов. Просто прическа такая.

Еще по дороге на призывной пункт он твердо решил никому не рассказывать о своей профессии.

«С цирком все кончено. Воевать так воевать».

Больше того. Подойдя к школе, он обогнул здание и вошел в калитку. Воровато озираясь, переворошил мешок, вытащил с самого его дна прочный широкий резиновый пояс-бандаж, без которого не обходится ни один акробат, ни один прыгун, ни один гимнаст, и, в последний раз глянув на него, с трудом разорвал и забросил в кусты.

— Зачем же все-таки такую копну отрастил? — спросил командир. — Мода, что ли?

— Мода.

— Вот что, брат. Прощайся с ней, с этой модой. Комсомолец? Отлично. Получишь сейчас команду в тридцать человек, сводишь в баню, а завтра первым дачным в Коломну. Разыщешь монастырь, что напротив Голутвинского, спросишь командира батареи Горлункова. Меня, значит. Вопросы есть?

— Где будем ночевать?

— Здесь же, в школе. Занимай кабинет химии. Советую. На столах устроитесь удобнее, чем на партах. Что это у тебя из сидора торчит?

— Из какого сидора?

— Из вещмешка, значит.

— Труба это. Корнет-а-пистон.

— Значит, я верно насчет артиста угадал? Выходит, трубишь? Из джаза?

— Да не артист я. Не артист! — упрямо повторял Осинский. — Рабочий. А труба так… Любитель музыки… Самодеятельность… Могу идти?

— Можешь идти.

Ранним утром новобранцы прибыли в Коломну. Было еще темно. У черного громкоговорителя на узенькой улочке стояла толпа. Раздавался знакомый голос Левитана:

— Передаем Указ Президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик от четвертого ноября тысяча девятьсот сорок второго года.

Они подошли ближе к репродуктору.

— Об образовании Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашисгскнх захватчиков и их сообщников.

Люди слушали молча, хмурились, изредка бросая зло и коротко:

— Что творит немец! Что творит!

— Бандиты!

— Звери!

Передача закончилась. Новобранцы построились не по росту и двинулись не в ногу.

Вот и монастырь.

— Нам командира батареи Горлункова, — сказал Лева часовому у ворот.

— Проходите.

Они вошли во двор, обнесенный высокой каменной стеной с башенками. В центре большая церковь, старая, потемневшая, облупившаяся от времени. Окна зарешеченные. Стекол нет, дыры забиты фанерой, заткнуты тряпками. По всему двору множество различных старых и новых деревянных построек, похожих на склады для зерна. За ними, у широкой кирпичной стены, красноармейцы занимались утренней зарядкой.

Неожиданно со скрипом отворилась тяжелая церковная дверь, и из нее появился закопченный, весь в саже, сержант в рваной ватной стеганке и таких же брюках. Следом за сержантом шел Горлунков.

— Товарищ командир батареи, — отрапортовал Осинский, — явились в ваше распоряжение в количестве тридцати одного человека!

— Вольно. С прибытием! Проходите прямо в церковь, размещайтесь. Отдохнете — и на полигон.

Сержант открыл дверь, и новобранцы вошли внутрь церкви. Посреди нее, на каменном полу горел огромный, метра в два высотой, костер. Фрески на куполе, иконы были закопчены. По стенам кольцеобразно тянулись нары в несколько ярусов.

— Что поделаешь, война, — сказал сержант. — Сами таскали доски, мастерили нары, набивали матрацы сеном, соломой, конопатили окна. Так что вы на готовенькое пожаловали. Размещайтесь.

Через три часа ребят уже распределили по батареям. Теперь они уже не просто новобранцы, а орудийные номера. А сколько нового они узнали от сержанта!

Оказывается, пушки еще можно называть сорокопятки и ПЭТЭО, а их самих — пэтэовцами или пушкарями (как при Петре Первом).

Они уже накрепко запомнили неписаное правило: «не вижу — не стреляю», и (самое главное!) не бежать сгонять ворон с линии наводки. На эту удочку всегда ловят старые пушкари молодых.

Наскоро отобедав в полковой столовой, они тут же отправились на полигон.

В пушке с зарядными ящиками чуть ли не тысяча килограммов. Ворочает каждую пушку отделение или расчет — шесть орудийных номеров, двенадцать здоровых рук. Посбивали ребята с непривычки руки до крови, натерли на них мозоли. Кряхтели, пыхтели, чуть не надорвались, а все же перекатили орудия куда приказал Горлунков.

— Разберете пушки, — давал указания начальник технической службы, — вместо заводской смазки поставите зимнюю. Дело несложное. Все. Действуйте.

Приказал и ушел.

Ребята из расчета Осинского тут же принялись за дело, старались до седьмого пота, разобрали почти всю пушку.

— Надо разбирать дальше, а, Лева? — спросил его кто-то из ребят. — Тут какие-то пломбы стоят. Может, начальство подождем?

— Сейчас поглядим, — ответил Осинский. — Гм-м… По-моему, надо разобрать и дальше. Это же тормоз отката. В нем веретенное масло. Все ясно как божий день!..

— Откуда ты все знаешь?

— Отец у меня был военный. Так будем разбирать? Или сдрейфили?

— А собрать сумеем? — неуверенно сказал Иван Иванович. — Ясно-то ясно… Божий-то он божий… А может, подождать?

— А чего ждать? Проявим инициативу. Все смажем до мелочи. Знаешь, как здорово будет работать!

— Ну, давай проявим… Разве мы против?

Пушку разобрали до последнего винтика. Подошли командир полка, Горлунков и начальник технической службы.

— Как дела, товарищи новобранцы? — спросил командир полка.

— Полный порядок, товарищ подполковник!

— Орлы! — похвалил начальник технической службы и расплылся в улыбке.

Командир полка тут же увидел разобранный тормоз отката, и лицо его вытянулось.

— Кто разрешил? Кто позволил снимать пломбы? Это же подсудное дело.

— Никто не разрешал… Я сам это сделал… — побледнев, выйдя из строя на шаг, сказал Осинский.

— Да понимаешь ли ты, что испортил орудие? — подполковник из себя выходил.

— Тормоз отказа собирается опытными мастерами. Под определенным давлением, — жарко объяснял начальник технической службы.

— А вы предупредили ребят? Куда вы смотрели, товарищ начтехслужбы? — накинулся на него командир полка.

Он долго еще отчитывал и начальника технической службы и Осинского. В скверном настроении уселся Левка у разобранной пушки. Опечаленные ребята закурили, глядя вслед командирам.

— Вот натворили дел…

— Ничего, кажется, выход есть, — сказал Осинский и поднялся.

— Ты куда?

— В мастерскую слетаю. За манометром. Уговорю воентехника, создадим давление, какое надо.

Создать необходимое давление помог воентехник. Все остальное ребята сделали своими силами.

На вечерней поверке ребята выстроились в четыре шеренги от входа в сторону клироса.

Вошел командир полка. По его лицу прочесть что-либо было невозможно.

«Накажет… Точно…» — подумал Осинский и тут же услышал команду:

— Осинский! Шаг вперед!

Он четко отпечатал шаг. Командир полка подошел ближе.

— За разборку пушки без разрешения командования объявить выговор.

«Слава богу…» — отлегло от сердца у Осинского.

Подполковник продолжал:

— За инициативу, проявленную при сборке орудия, объявить благодарность…

— Служу Советскому Союзу!

— Встать в строй!

Обучение в артшколе закончилось. Накануне отъезда на фронт в монастыре состоялся прощальный вечер. Толстый и усатый начхим приволок откуда-то облезлый старенький патефон с одной-единственной иглой.

Как только он стал закручивать «Любимый город может спать спокойно», «Саша, ты помнишь наши встречи?», «Брось сердиться, Маша, ласково взгляни» и «Выходила на берег Катюша», всегда выдержанный Осинский кинулся к нарам, вытащил из своего сидора трубу и под восторженные «ахи» и «охи» начал подыгрывать мелодии и «Маши», и «Саши», и «Любимого города», и «Катюши».

Он играл до одурения, до тех пор, пока не пересохло во рту и не распухли губы. Потом его сменил развеселившийся начхим и играл на трубе лезгинку, а Левка, взяв в зубы алюминиевую ложку, крича «асса!», танцевал и прыгал вокруг костра, как самый заправский горец.

— Не жаль, ребята, покидать Коломну? Ведь как-никак альма матер? — спросил комбат Горлунков.

— Не жаль! Не жаль! Ведь на фронт едем?

— На фронт, артиллеристы. На фронт.

Из окон казармы видны орудия в маскировочных чехлах. На них садится снег, ласковый, легкий и пушистый. Стоит только взглянуть на белые пушки, сразу становится холодно. А каково прикасаться к ним на лютом морозе?

Осинский пушек не видит. Они за забором. Ему видна только пустынная ночная улица, занесенная снегом. Очень холодно, и хочется спать. Это плохо: он ведь только что заступил на пост.

Ему еще повезло. Пост у штаба считается самым легким.

Левка зевнул, поежился, передернул плечами, крепче сжал в руке винтовку. Совсем вымотали учения. А по вечерам еще нужно дежурить, перечерчивать схемы, готовить рабочие карты. И сегодня, после возвращения из караула, придется немного почертить. Просил сам командир батареи лейтенант Горлунков.

Левка снова зевнул, следя за медленным полетом снежинок…

Снег шел весь декабрь, январь, февраль… Давно уже полк покинул Коломну, стоял на обороне Тулы, отправился было на Сталинград, и вдруг по дороге срочный приказ:

«Артиллерийскому истребительному противотанковому полку резерва главного командования расквартироваться в военном городке в Рязани».

Цель — освоение новой техники. Вместо сорокопяток семидесятишестимиллиметровки. Отличные пушки, отвечающие современным требованиям войны.

Не сравнить красивые, чистые, теплые кирпичные двухэтажные корпуса со стареньким, промерзшим, закопченным монастырем. А все равно жалко Коломну. В ней и присягу ребята принимали и обмундировали их там в так называемое «бэу» — «бывшее в употреблении».

Теперь в армии новшество — форма с погонами. Это обмундирование куда наряднее, а все равно с теплотой вспоминаются полученные впервые, пахнущие дезинфекцией гимнастерки, шинели и стеганки, пробитые пулями, прорванные осколками.

Непривычны еще ребятам погоны. Чем-то смахивают на царскую армию. (Сколько споров было!) Непривычно и то, что красноармейцы стали солдатами, а красные командиры — офицерами…

Но некоторые щеголи уже пристроили под погоны жестяные полоски. Так красивее: погоны не мнутся. И Осинский не устоял. Сразу же, как только получил звание ефрейтора, приладил к погонам канты из красного трофейного телефонного кабеля — выклянчил у связистов, изготовил нарядные лычки, металлические вкладыши.

Звание он получил совсем недавно здесь, в Рязани. А во время боев под Тулой был еще обыкновенным, рядовым красноармейцем. И кажется, что давным-давно был тот бой, после которого он очнулся в санитарном У-2 и двадцать девять дней провалялся в московском госпитале с тяжелым ранением плеча…

Дверь штаба отворилась, и из нее вышел лейтенант Снежков. Они недружелюбно посмотрели друг на друга.

«Интересно, куда это он на ночь глядя попер? — подумал Осинский. — В штабе еще работают. А может, это он за водкой? Сверток какой-то под мышкой тащит. Наверное, хлеб и сахар. Будет выменивать, гад».

Осинский и Снежков не выносят друг друга. И не только Осинский — все солдаты не уважают и не любят самодура лейтенанта.

Дело было еще в Коломне. Снежков дежурил по столовой. Добавку у него можно выклянчить только одним способом:

— Дебе можно, товарищ старший лейтенант? — подходит с котелком первый.

— Гм… — прячет самодовольную улыбку Снежков. — Я, правда, еще не старлей, но можно.

Подходит второй:

— Дебе можно, товарищ капитан?

— Гм… я, правда, еще не капитан, но давай котелок! Готовь, боец, ложку к бою!

Осинский же или просто лейтенантом называет, или вообще никак:

— Дебе можно?

— Хватит с тебя! В другой раз подходишь. Я те что, слепой?

— Ну и жлоб Ваня, — сказал как-то Осинский ребятам, возвращаясь к столу с пустым котелком.

Это услышал Снежков. Услышал и запомнил. В тот день ничего не сказал. Решил подловить на чем-нибудь. И подловил.

Как-то Осинский дежурил по казарме. Снежков кошачьей походкой вошел в комнату. Осинский не заметил, стоял на корточках спиной к двери — растапливал печку.

— Дежурный, почему не докладываешь? На «губу»!

А недавно произошло следующее.

Снежков дежурил по полку. Осинского назначили охранять самый дальний склад боеприпасов. Вечерело. Выл ветер, мела поземка. Осинский увидел Снежкова.

— Стой, кто идет?

Снежков молчал. Шел прямо на Осинского.

— Стой, кто идет?

Лейтенант ничего не ответил. Осинский щелкнул затвором.

— Стой, стрелять буду!

— Я те выстрелю…

Осинский выстрелил вверх.

— Ты что, обалдел? Это же я, Снежков, дежурный по полку. — И матом.

— Ложись! — крикнул Осинский. — Застрелю как собаку!

Снежков лег, крикнул:

— Ты, психа! Сейчас же вызывай начкараула!

— Не слышно будет. Пурга. Лежи давай! Сам психа!

Лейтенант пролежал на снегу лицом вниз довольно долго. Стало совсем темно. Пришла смена. Осинский доложил. Снежков идти пешком отказался.

— Несите меня! Несите прямо в санчасть! А его, сукина сына, — на «губу»! Он меня обморозил.

Осинского отправили под арест. Минут через двадцать привели к командиру полка.

— Что натворил? Докладывай!

Осинский доложил. Подполковник еле заметно улыбнулся, приказал:

— Из-под ареста освободить. Действовал правильно. Все по уставу. Можешь идти. Снежков где? Все еще в санчасти? А ну-ка, ко мне его. Живо!

С тех пор Снежков люто возненавидел Осинского.

Больше всего хохотал над этим происшествием маленький мариец. А особенно ему понравилась карикатура, которую Осинский нарисовал на Снежкова.

— Ой, Левка, не могу! Лопну, ей-богу, лопну со смеху! Ну, до чего похож! Действительно, жлоб, он и есть жлоб. Хоть бы ты и на меня на память карикатуру нарисовал.

— Зачем на тебя карикатуру? Я могу твой портрет набросать.

— Набросай, Левка, набросай. В полной солдатской выкладке. Я своей залетке в деревню пошлю. Только чтобы погоны были видны!

Мариец получился замечательно. Такой же щупленький, подвижной, чуть раскосые глаза, маленький курносый носик.

…Веки слипались. Осинский заставил себя широко раскрыть глаза, энергично затряс головой.

«Ну, до чего же хочется спать! Вот горе-то. Какие есть средства, чтобы не заснуть?.. Щипки?.. Уколы булавкой? Нельзя спать, нельзя», — уговаривал себя Осинский.

Но глаза слипались, голову тянуло вниз, болела шея. Подбородок то и дело утыкался в грубую холодную шинель на груди… Как и чеховской Варьке, ему казалось, что лицо его высохло и одеревенело, а голова стала маленькой, как булавочная головка…

Он снова встрепенулся, больно ударил себя кулаком в бок, в ребра, с силой протер глаза. Казалось, в них насыпали песку.

«Я должен на чем-то сосредоточить внимание, напрячь мысли, что-то начать вспоминать. Иначе точно — засну…»

И он тут же вспомнил бой под Тулой, тот страшный момент, когда прямо на их пушку двигался танк.

«Танк!» — с ужасом закричал тогда мариец.

Осинский одним глазом прижался к окуляру прицела, дрожащими от волнения руками схватился за маховики.

«Огонь!»

Он нажал на спуск. Пушечка резко дернулась назад. Тугой каучуковый наглазник больно ударил в переносицу. Резко запахло пороховым дымом.

«Перелет! Перелет!» — в страхе кричит Иван Иванович.

«Прицел семь!» — хрипло приказывает командир.

«Бу-бу-бух! Бу-бу-бух! Бу-бу-бух!» — снова и снова бьет пушечка.

Она даже подскакивает на колесах. Но усилия тщетны. Перелет. Перелет. Недолет. Танк приближается. Его длинная пушка, похожая на вытянутый хобот слона, уверенно нащупывает цель.

Новая беда — снаряды кончились.

«В ров! За бутылками! За гранатами!»

Из ровика, видно, как танк с ходу наваливается на оставленную сорокопяточку, с ожесточением начинает крутиться на пушке, вминает ее в землю…

«Это я не сплю… Так, точно так все и было… Именно так…»

Он на секунду поднимает отяжелевшие веки, видит темную улицу и тут же снова закрывает глаза, отметив с радостью:

«Не сплю… Не сплю ведь… Как тихо на улице… Как много снега… Что это так громко тикает?.. Ах, это мои часы — подарок Сандро… Где-то он сейчас? Где Волжанские… Володька… Милый Володька… Николай… Марина…»

Он снова прислушивается к ходу часов.

«До чего громкий ход… Небось вся улица слышит?.. Верно говорил Сандро — ни у одних часов нет такого хода».

Он вспомнил, как с силой швырнул гранату, выглянул за бруствер… Целый и невредимый танк двигался прямо на ровик. Раздался вой снаряда, он пригнулся и почувствовал резкий удар в плечо… Сверху посыпались комья снега и земли…

И сейчас он чувствует удар по плечу. По плечу ударяют еще раз, потом начинают трясти за него.

«Что за чертовщина? Такого тогда не было. Я помертвел тогда, полузасыпанный, полуоглохший… А потом Москва, госпиталь… Сплю, что ли?.. Нет, не может быть…»

Раскрыть глаза уже нет сил. А за плечо все трясут и трясут. И откуда-то издалека слышится знакомый, постылый голос:

— Вот он, ваш любимчик, товарищ лейтенант, полюбуйтесь!

«Это говорит Снежков. Но при чем тут Снежков? И Горлунков. Их не было тогда в ровике… Меня сейчас откапывать должны… Их не было тогда…»

Осинского снова трясут за плечо. Он ощущает на лице чье-то дыхание.

— А что ты, ефрейтор, здесь делаешь?

Осинский, наконец, открыл глаза, увидел Снежкова, Горлункова, начхима, двух писарей.

— Что ты, ефрейтор, здесь делаешь? — ехидно, не скрывая радости, снова спросил Снежков.

Осинский сжал правую руку.

Винтовки не было. Он тут же почувствовал себя оглушенным частыми ударами собственного сердца. Похолодело в груди. Земля заколыхалась под ногами…

Не сказав ни слова, он отстегнул новенькие погоны, снял с себя ремень, протянул все командиру батареи и, ссутулившись, направился в караульное помещение.

Знакомый часовой, дежуривший у входа, посмотрел на него с тревогой и изумлением. Пройдя мимо часового, он сел на табуретку у окна, неподалеку от пирамиды с винтовками. Командир батареи устроился за столом. Осинский старался не встретиться с ним взглядом.

Громко, равномерно стучали ходики. Из казармы доносился чей-то храп. Было жарко.

Своим чередом шла смена караула. Солдаты, кто с сочувствием, кто с осуждением, кто просто с любопытством, смотрели в его сторону. Осинский сидел, ничего не замечая.

«Застрелюсь, — неожиданно решил он. — Иного выхода нет… Пирамида рядом… Магазин полный… Встану, протяну руку, нажму на спуск… И все. Нет! Нет! Что это я? Я же комсомолец… Пусть судят… Я заслужил!»

Издали послышались торопливые шаги. Дверь распахнулась, и вошел командир полка.

— Караул! Смирно!

Осинский даже не поднялся.

«Уже утро… Уже новое утро… Может быть, последнее…» — думал он, холодея.

Командир батареи доложил о происшедшем.

— Что ж… Ясно… — задумчиво произнес подполковник, потерев ладонью синеватую, побитую порохом щеку, и сел рядом.

От его новой, чуть поскрипывающей портупеи приятно пахло кожей. Он молчал, глядя на Осинского. Тот встретился с ним взглядом, перевел его вниз, на сапоги подполковника, начищенные до блеска.

Было слышно, как за окнами солдаты скалывают скребками лед. Кто-то раскатисто захохотал. Потом прогромыхал грузовик. Стало тихо. Подполковник медленно, в задумчивости, перекатывал по столу толстый граненый красно-синий карандаш.

«Сколько же еще можно молчать? Пусть заговорит. Я ко всему готов», — подумал Осинский.

Подполковник отложил в сторону карандаш. Сказал наконец:

— Понял, Осинский?

— Конечно, — ответил тот едва слышно. — Если бы я мог не понимать, мне было бы легче.

— У нас сегодня полковое комсомольское собрание, — сказал подполковник лейтенанту. — Я бы поставил первым вопросом чепе с Осинским, вторым — замену заболевшего комсорга.

Сказал и вышел, плотно притворив за собой дверь.

Осинский спал, завернувшись в шинель, неподалеку от пушки, на ярко-зеленой, прогретой августовским солнцем траве. Рядом было неубранное поле. Тяжелые колосья склонялись к земле.

Слева, у невысокого холма, стоял огромный, обгоревший «тигр». Он осел набок, бессильно свесив покалеченный ствол. Около танка валялся мертвый танкист в полусгоревшем френче с серебряными черепами и розовым кантом на погонах и петлицах.

Неподалеку от огневой позиции покуривали, усевшись в кружок, командир батареи, несколько солдат-артиллеристов и какой-то пожилой пехотинец в выбеленной солнцем и ветром гимнастерке с поблескивающими на ней медалями.

— У нас, володимирских, август называют еще и густарем, — неторопливо говорил пехотинец, глубоко, с наслаждением затягиваясь цигаркой и сплевывая.

— Почему? — спросил Горлунков.

— Потому всего обильно, густо… Ясно?

— Понятно.

— И у нас, марийцев, тоже в народе говорят: «Август — собериха, август — запасиха…» — сказал Иван Иванович. — От зари до зари, бывало, в это время вся деревня трудится… В домах пусто… И жарынь такая же стоит…

— Жарынь, а сержант ваш в шипели спит. Чего это он? Малярийный, что ли? — кивнул пехотинец в сторону Осинского.

— Нет, не малярийный, — улыбнулся командир батареи.

— Просто умаялся, — сказал мариец. — Это командир орудия, комсорг полка, лучший дружочек мой. Циркач в прошлом. Осинский. Может, слыхал?

— Не слыхал, нет.

— Я тоже, правда, раньше никогда не слыхал. Но, зна-ме-ни-тость! Стоечник! Конец света!

— Что за стоечник?

— Весь свои номер на руках проводит. Стойки выжимает, бегом бежит, прыгает сто раз на одной руке, на ходулях ходит, «Яблочко» танцует.

— Брешешь!

— Ничего не брешу. Показывал. Верно, ребята? Все видели.

— Ясное дело, видели.

— Да будет вам. Неужто все на руках?

— Все на руках. И лучше, чем мы с тобой на ногах…

— А представили вас за «тигра»? — помолчав, спросил пехотппец.

— Представили. Нас к медалям, сержанта Осинского — к ордену Красной Звезды.

— Трофей стоящий, — сказал пехотинец. — Как думаешь, возьмем сегодня Белгород?

— Думаю, возьмем, — сказал Иван Иванович. — Обязательно возьмем, — мариец оживился и кивнул в сторону эсэсовца. — Вытащили мы вчера из танка этого ганса недогорелого. На френче два «железных креста». Ленточки все во вшах и гнидах. В кармане бумажник. В нем его гретхен, муттер, фатер, киндер. Симпатичные такие фриценята. И письмо. Пишет он своей муттерше, значит, что туго стало. Техника, мол, у русских большая. Не то что было раньше. Здорово, собака, описывает, как мы их давим. Просто душа радуется! А еще он пишет…

Иван Иванович не успел закончить. В метре от него в землю врезался снаряд. И казалось, только потом послышался зловещий, стремительно нарастающий звук.

— Ложись! — громко крикнул лейтенант Горлупков.

Осинский проснулся, метнулся к пушке, спрятался за стальное колесо. Остальные тоже попрятались кто куда: Иван Иванович — в старую воронку от бомбы, лейтенант и пехотинец — в окопчик.

Распластавшись, Осинский старался как можно плотнее прижаться к земле, целиком вдавиться в нее.

— Ну, когда же? — не выдержав, тоненьким детским голоском выкрикнул из воронки мариец.

Но взрыва но последовало. Снаряд не разорвался.

— Подъем! Ложная тревога!

Солдаты поднимались, опасливо поглядывая на снаряд. Иван Иванович вылез из воронки весь в известковой жиже. Все невольно расхохотались.

— Ты точь-в-точь как наш цирковой клоун Ролан! — воскликнул Осинский. — Копия! Только у того хоть одна бровь черная да уши красные, а ты целиком как мельник.

К торчащему из земли снаряду подходили осторожно, даже переговаривались вполголоса.

— Ничего себе, — шепнул и даже присвистнул Иван Иванович. Он сбросил на траву мокрую гимнастерку и тщательно вытер лицо и шею подолом нижней рубахи. — Восьмидесятивосьмимиллиметровый калибр! Приличная штучка!

— Да, считайте, что мы все в рубашках родились. Здорово повезло, — сказал лейтенант. И добавил: — Ну, по местам, ребята, скоро начнется!

Он направился к своему укрытию, но не сделал и десяти шагов, как послышалось пронзительное взвизгивание мины. С хлюпаньем она разорвалась впереди лейтенанта.

Командир батареи пошатнулся, рухнул на бок и начал медленно заваливаться на спину. Все кинулись к нему.

— Живы, Петр Ильич?

— Жив… Ничего… Не в первый раз… Отлежусь… — пытался шутить лейтенант.

Лицо его стало таким же белым, как у марийца, когда тот вылез из воронки с известью.

— Сообщить в санчасть! Машину! А пока пакеты сюда, пакеты! — крикнул Осинский, поспешно сбрасывая с себя шинель и наклоняясь над командиром батареи.

На перевязку ушло шесть индивидуальных пакетов. Иван Иванович быстро стянул с себя нижнюю рубаху с тесемками, разорвал ее на широкие полосы и принялся перевязывать раненого. Кровь проступала алыми пятнами сквозь бинты, капала на сухую, жадную к влаге землю…

Едва только санитары унесли лейтенанта, как из-за большого холма послышался знакомый рев.

— По местам! Танки! — скомандовал Осинский.

Первым бросился к пушке маленький мариец, так и не успев надеть гимнастерку. Незагорелая, впалая, детская грудь его и тонкие, как у ребенка, руки были перепачканы кровью лейтенанта.

Не дожидаясь приказа Осинского, он поспешно схватился за тугую рукоятку и, открыв затвор, нетерпеливо повернулся к подбегающему расчету.

— Скорее! Скорее!

Из-за большого холма уже видны были клубы пыли, тяжелый гул нарастал.

— Каску! Каску надень! — приказал марийцу Осинский, сам торопливо натягивая на пилотку старую, исцарапанную, чуть помятую по краям каску От волнения он никак не мог застегнуть тоненький ремешок под подбородком. Наконец это ему удалось.

— Сейчас врежем! Подождите, гады!

Беспощадно палит солнце. Танков еще не видно.

Но они вот-вот появятся: все гуще растет туча пыли, все громче ревут моторы и гремят траки.

— Подкалиберным! — приказывает Осинский и одним глазом прижимается к прицелу.

Самое неприятное — скрежет гусениц. От него внутри становится пусто и холодно, скребет в ушах, что-то переворачивается под сердцем, к горлу подступает тошнота, почему-то стынут зубы.

— Сейчас выползут!

Все полны тревожного ожидания. Соленый, липкий пот слепит Осинскому глаза, струйками стекает за ворот.

На миг оторвавшись от прицела, он быстро вытирает пот левым рукавом гимнастерки, царапая лицо нарукавным знаком, блестящей на солнце жестяной самоделкой, — ромб, а в нем два перекрещенных ствола пушек.

— Идут!

Косяк грязно-серых танков гремит, набирая скорость. Нарастает железный гул, ползет по земле, стонет в поднебесье.

— Огонь!

Залпы тонут в общем грохоте и реве. Слева, справа и над головами с воем проносятся снаряды. Эхо не умолкает, разрастается, удесятеряет гул, звон, скрип, рев. Сотрясается воздух, дрожит земля.

— Огонь! Огонь! — кричит Осинский.

Полуоглохшие ребята стараются, не щадя сил. Задыхаясь, не закрывая ртов, они жадно глотают горячий, удушливый, горький от пороха и тротила воздух.

Осинскому плохо видно в прицел: горизонт то и дело исчезает за клубами порохового дыма и столбами земли. Космами висит пыль. До боли прижавшись к каучуковому наглазнику, он водит и водит маховиками, целится, нажимает на спуск, снова хрипло кричит:

— Подкалиберным!

Много танков уже горит, некоторые повернули обратно, но три прорывают оборону и двигаются вперед.

«Дело плохо… Сектор обстрела у нас только вперед… Стрелять назад невозможно…» — быстро соображает Осинский и приказывает, указав на тропинку в жнивье:

— Выкатывай!

Пушка тут же застревает правым колесом в воронке от снаряда.

— А ну, взяли!

Пока расчет возится с пушкой, первый танк, обогнув холм, скрывается во ржи.

— Ушел, подлец! Три-четыре! Взя-а-ли!

Еще несколько мучительных усилий, и пушка, наконец, стоит на нужном месте. Солдаты втискивают сошники в землю. Теперь можно стрелять.

— Заряжай!

— В панораме прицела второй танк.

Выстрел. Снаряд угодил в цель. Танк пылает.

Третий танк загорается с пятого снаряда.

— Ура!

Забыв об опасности, солдаты готовы плясать от радости.

Но что случилось с Иваном Ивановичем? Почему лицо его перекосилось от ужаса? Почему он так кричит? Куда показывает? Что там, налево?

Осинский оборачивается.

Метрах в пятидесяти словно из-под земли вырос танк. Тот самый, первый. Грязно-серый, пыльный, огромный, стоит он в горящей золотой ржи, освещенный ярким солнцем.

Осинскому даже кажется, что он видит, как идет дымок из его длинной пушки. Выстрела он не слышит. Резким движением поворачивается вправо, чтобы развернуть пушку на танк, и чувствует удар по руке. Чуть выше локтя. Кажется, что по руке ударили палкой.

«Что за черт?»

И тут же его оглушает взрыв, сильной волной воздуха отбрасывает в сторону.

С неестественно громким треском разрывается тонкий ремешок каски, и она, сорвавшись с головы, летит, словно легкая панама, подхваченная ветром.

Тело изранено мелкими осколками, но Осинский не чувствует боли. И не замечает, что из полуоторванного чуть ниже локтя левого рукава гимнастерки обильно, толчками сочится кровь.

Снова грохочут снаряды, все явственней доносится отвратительный скрежет гусениц.

«Надо повернуть пушку… Надо стрелять…»

Он вскакивает с земли. Вот и маховики. Резко схватив правую рукоятку, он пытается взяться за левую и поначалу не может понять, почему это ему не удается. И вдруг нестерпимая боль в левой руке застилает сознание.

«Рука! — ударяет в голову страшная мысль. — Оторвало руку!»

Тело становится ватным, он покачивается, обессилев, кружит на месте, вот-вот упадет. Глаза заливает кровь, и все-таки Осинский успевает заметить мертвого, полуголого Ивана Ивановича. Мариец лежит в пыльной траве. И кажется, будто срезанное осколком лицо его растет прямо из земли. Совершенно белое. Как гипсовая маска. Как посмертный слепок.

«Снаряд угодил прямо в расчет… — вспоминает Осинский. — Я стоял у наводки… остальные справа…»

Он приподнялся, повернулся к танку, грозя ему кулаком. И закричал — яростно, негодующе, до хрипоты в горле:

— Фашисты! Собаки! Гады!

Начинает стрекотать пулемет. Осинский видит, как прямо от танка на него идет цветной трассер. Но он продолжает кричать исступленно, злобно. Землю вокруг него вспарывают пули…

«Тик-так… Тик-так… Тик-так…» — все громче и громче доносится откуда-то снизу.

«Часы, что ли?.. Нет, не может быть… Они же во ржи… На руке… Это так громко пульсирует кровь… Конечно… Вон как хлещет… Надо остановить ее… Немедленно… Иначе смерть… Надо найти жгут…»

Он оглядывается, замечает в траве длинную змейку красного телефонного кабеля, бредет к нему Сев рядом, с трудом перекусывает кабель, берет один конец в зубы, а другой в руку и туго обматывает обрубок выше локтя.

«А моя рука валяется там, во ржи… Валяется теперь ненужная, с часами на запястье… Сколько же они будут идти? Я заводил их перед второй атакой… Они громко тикают… И долго будут еще тикать там, во ржи… На мертвой руке… Словно живые…»

Взрыв обрывает лихорадочный бег мыслей. Это танк прямой наводкой ударил в пушку. Летят вверх искореженная сталь, комья земли.

Танк поворачивается и уходит. Сразу же наступает тишина.

Осинский поднимается и устало движется к прежней огневой позиции. Вокруг ни души. Орудия полка далеко впереди. Пехота давно ушла.

Окоп пуст. Нужно идти в тыл, в санчасть. Идти скорее. Но силы иссякли. Все же он встает и, поддерживая все еще кровоточащий обрубок правой рукой, входит по грудь в высокую рожь.

Полуослепший, он идет, спотыкается, падает, снова идет, шатаясь, не разбирая дороги. Дым ест глаза. Осинский стискивает зубы. С каждым новым шагом он теряет силы. Волосы, лицо, гимнастерка — все в крови.

Уже видна полуразрушенная колокольня.

«Там штаб… Там санчасть… Там свои…»

Вот, наконец, деревня.

Его встречают полковые шоферы.

— Пить… Пить… Пить…

— Пить…

Он жадно прильнул к котелку, протянутому шофером.

— Идем в санчасть, скорое в санчасть, сынок…

Для операции в санчасти не было условий. Обрубок обмотали сверху бинтом, извлекли осколок из века, промыли глаз, перевязали бок. Стало чуть легче.

— Сейчас отправим вас в полевой госпиталь. Это совсем рядом.

— Хорошо.

Осинский сел в грузовик рядом с водителем. Машина тронулась по изуродованной асфальтированной дороге. Ехать было трудно: навстречу шла и шла пехота, медленно катились пушки. Грузовые машины двигались сплошным потоком. В них солдаты с автоматами, какой-то груз, тщательно укрытый брезентом.

— «Катюши»… — сказал водитель. — Не волнуйся, сынок, скоро приедем, немного осталось.

Машина остановилась у большого дерева. На прибитой к нему фанерке было написано «Санбат». На тропинке их встретил врач.

— Не повезло вам. Госпиталь уже снялся, выехал ближе к передовой. Наступление, сами понимаете. Медоборудования нет. Я один остался. Жду машины.

— Что же делать?

— Километров через десять другой госпиталь. Поезжайте туда. Сильно болит?

— Адски. Сделайте хоть что-нибудь, чтобы уменьшилась боль.

— Сколько времени под жгутом?

— Уже давно.

— Необходимо снять жгут. Иначе произойдет атрофия. А там и гангреной пахнет.

Врач снял жгут. Хлынула кровь. Стало немного легче.

— Пить… Дайте пить…

— Вот, выпей.

— Еще…

— Пить много не надо. Сейчас сделаю слабую повязку, и поезжайте. Скорей поезжайте!

Машине пришлось долго стоять у развилки, пережидая большую колонну танков. Грохоча, они шли мимо, обдавая горячим ветром, горьким запахом бензина и металла. Следом за танками появились мощные «студебеккеры». К ним были прицеплены и длинноствольные орудия и тяжелые минометы с поднятыми в небо жерлами. В клубах пыли потонула фигурка регулировщицы с красным флажком.

— Смотри, сынок, силища-то какая, силища-то! — воскликнул водитель. — Артиллерии-то сколько! Мать честная! Что делается!

Регулировщица махнула флажком — машина тронулась.

— Потерпи еще маленько, сынок. Я аккуратно поеду. Скоро будем.

Брезентовые госпитальные палатки стояли на опушке леса, неподалеку от выжженной деревушки, в которой чудом уцелели две хатки да банька.

На шинелях и прямо на траве, под тентами и под открытым небом сидели и лежали раненые. Особенно много их было у входа в хирургическую палатку с небольшими целлулоидными окнами.

Время от времени полог приподнимался, и две санитарки в забрызганных кровью халатах выносили раненых. Их укладывали на подводу и увозили в деревушку.

— Ты подожди, я сейчас, — сказал водитель и нырнул в палатку.

Осинский опустился на траву у заднего полога рядом с двумя ранеными. Мучительно болел обрубок. Подняв его вверх, он прислонился спиной к дереву.

— Что, легче так? — спросил первый раненый.

— Легче, — сквозь зубы ответил Осинский.

— Точнісенько, як міномет, — сказал второй.

Осинский застонал. И тут же, словно в ответ, из палатки послышался громкий, истошный вопль. Осинский даже вздрогнул, подумал, морщась от боли:

«Скорей бы уж…»

— Ишь, как его, сердешного, раздирает, — сказал первый.

— Буде роздирати, як тобі у рану бензину будуть наливати, — ответил второй.

— Очумел, что ли, облоум? Какого бензину?

— Звичайного. На якім авіація літає, бачиш? — указал на небо второй. — Лікарки тут бензином рани промивають. Точно! Нехай мене бог покарає!

— Ну и пускай. Какая разница? Значит, так надо.

— Що вони, баби, там разуміють. Він же ядовитий, той бісів бензин!

— Ты с которого года чокнутый? А?

— 3 якого і ти, — ничуть не обиделся украинец. — Якась бабья лікарня. Перший раз бачу. Прохвессорша ріже — баба. Усі лікарі — баби. А що вони можуть?

— Могут, не волнуйся.

— Брось. Ничего баби не можуть. Правда, хлопці?

К горлу поднялась тошнота. Осинский откинулся на траву и закрыл глаза.

— Ти бачиш підводу? — продолжал украинец. — Підводу ти бачиш? Тілько голими ранених у село і везуть. А чому — знаєш? У лазні миють, у тіх хатках у новое одягають. I усе це бабья медіціна видумала. Моя щира правда!

— Ну и что? Плохо разве? Очень даже неплохо, что чистое дают. А что голые, так это как на призывном, на комиссии. Не проходил, что ль? Тут в деревне никаких жителей нету, стесняться некого. Одни мы кругом.

— Я про те і не спорю. Я спорю про палатку… Эй ти, міномет, — осторожно тронул он Осинского за плечо. — Спиш чи помер? Тебе кличуть!

— Сам идти можешь? — спросил Осинского водитель.

— Могу, — неуверенно ответил он.

— Ну, давай. Без очереди тебя примут. Я им все объяснил. Ни пуха тебе, ни пера!

Войдя в палатку, Осинский почувствовал резкий запах лекарств и бензина. Вдоль брезентовых стен на табуретках сидели раненые, возле которых хлопотали медицинские сестры.

— Ложись вон на тот свободный стол, — сказала Осинскому седая женщина-врач.

«Наверное, профессорша».

Сестра помогла ему раздеться. Он лег на тепловатую липкую клеенку и тут же почувствовал, как по всему телу побежали мурашки.

Слева от него на столе лежал раненый с откинутым назад небритым лицом. Ему оперировали живот. Он не стонал, только шумно, как лошадь, фыркал по временам:

— Фр-р-р-р… Фр-р-р…

Солдат, лежавший на столе справа, дышал ровно. Одной ноги у него не было.

«Дзинь, дзинь, дзинь», — то и дело ударялось что-то о дно цинкового бака.

«Осколки из живота извлекают… Сколько же их?.. Градом летят…»

— Чего это ты туда-сюда смотришь? А ну-ка, не вертись, лежи спокойно, — строго сказала ему врач.

— Есть! — ответил он по привычке и почувствовал, как часто-часто забилось сердце.

Сестра начала обмывать мокрой ватой грудь и бок. Резко запахло бензином.

Раненый с левого стола почему-то перестал фыркать, умолк.

«Неужели умер?..»

— Все… — сказал кто-то усталым голосом. — Спишите…

«Точно… Умер… Там не убили, тут задохнусь от наркоза, как этот небритый… — подумал в ужасе Осинский. — Жить… Жить до чего хочется…»

Из внутреннего кармана гимнастерки покойного вытащили несколько медалей и «смертничок» — крохотную пластмассовую темную коробочку. На вложенной в нее бумажке были записаны имя, отчество, фамилия, год рождения и место жительства.

«А Иван Иванович носил такой „смертничок“ не в кармане, а на шее, на тесемочке, как крестик, „медальоном“ его называл…»

— Слухай! Тебе ще не різали, а, міномет? — услышал он голос с левого стола.

— Нет еще…

— Слухай, а той, що до мене тут лежав, загнувся, чи що?

— Прекратите разговоры! — сердито сказала профессорша.

— А ми що? Нічого… — глубоко вздохнул раненый. — Ми вам не прешкоджаєм… Можете чекрижить…

Раны на боку и груди Осинского заклеили пластырем. Разбинтовали руку. Обильно пошла кровь, и опять он почувствовал облегчение.

— Ну, привет, міномет! Мене вже усыпляють. Маску на пику кладуть. Во сне побачимся… Надобраніч!..

Осинский хотел повернуться, но почувствовал на плече крепкую руку врача.

— Лежи, лежи!

Обрубок прижали к столу клеенчатой подушкой с песком. Осинский с мольбой посмотрел на врача.

— Ты что, солдат?

— Оставьте длиннее кость, как можно длиннее.

— Ну как же можно длиннее, когда у тебя разорвано почти до самого плечевого сустава.

— Ну, сделайте хоть что-нибудь!

— Попробуем натянуть ткани пластырем.

На лицо наложили маску, начали капать эфир.

«Задохнусь… Когда же заставят считать?.. Я слышал, что обязательно заставляют считать… Вот сказали: „Готов“. Значит, я уже усыплен?.. Почему же тогда я все слышу?.. Туман какой-то в голове… Шум… Все мутится, все крутится… Вот молодая сказала: „Оставим подлиннее кость…“ Молодец! Вот старая говорит: „Дайте зажимы…“ Что-то отрезают… Кожу, наверное… Сейчас начнут пилить…»

Он дернулся и тут же почувствовал резкий запах. Глубоко вздохнул и забылся.

Когда он очнулся, обрубок был уже забинтован.

— Эх… Почти до плеча… Почти до плеча… Что же делать…

— Держался ты молодцом, — устало улыбнулась врач и уже без улыбки бросила через плечо: — Следующий.

К столу подвезли пустую коляску.

— Что вы… Что вы… Я сам.

Он сполз со стола. Живот, ноги, грудь были залиты кровью. Волосы слиплись.

— Одеваться не надо. Отмоют тебя, чистое выдадут. Иди к подводе.

Вскоре тронулись в путь. На подводе лежали только тяжелораненые, а Осинский и еще несколько бойцов шли позади молоденькой медсестры, держась руками за телегу. Громко скрипели колеса. Босые ноги утопали в мягкой горячей пыли. Жарко припекало солнце.

— Ну що тебе укоротили, а, міномет? — неожиданно спросил с подводы украинец. — А мене, бачиш, як укоротили?.. Тільки ти щастливий… Одноруч… Без лівой руки прожити можно… Рука не біда… А от як я? Тепер без ног… Як мені прожити?.. Думав, хоть одну оставлять… Так ні… Отчекрижили… От і живи тепер…

Он выругался и заплакал. Слезы часто скатывались по его давно небритому, ставшему серым лицу.

И тут все услышали пока еще далекий, еле уловимый гул самолетов. Раненые приподнимались на телеге, опирались на руки, вытягивали шеи, вглядывались в небо… Даже лошадь насторожилась, запрядала ушами, тревожно заржала.

— «Юнкерсы», — определил возчик.

— Точно, «юнкерсы». Опять на Курск… Как вчера…

— Сколько же их, братишки? С полсотни, поди.

— Густо идут, паразиты.

Чернокрестные бомбардировщики шли ровно, тяжело и уверенно, словно ползли по небу, не обращая внимания на старания зенитчиков.

— Прямо на нас идут.

— Нужны мы им. Дальше летят!

— На нас, говорю.

— Не дрейфь. Будут они на нас, на калек, бомбы тратить… Видно же им сверху, что мы Красный Крест.

Три хвостовых бомбардировщика неожиданно оторвались от ровного строя. В лучах закатного солнца на миг сверкнули их пропеллеры. Машины угрожающе накренились, сменив прежний курс, упали на крылья, пошли в пике. И вот только теперь все осознали, что случилось.

— Воздух! — пронзительно крикнул возчик.

Его крик тут же потонул в оглушительном, надрывном вое: пикировщики для устрашения включили сирены.

И вой этот холодил в жилах кровь, заставлял всех дрожать мелкой, щенячьей дрожью. С визгом и ревом рвались бомбы. Неслись крики:

— Что вы делаете? Мало, что мы калеки!

— Мы же больные! Безоружные!

— Пощадите!

— Звери! Звери!

Первым, бросив вожжи, метнулся в щель у дороги возчик, за ним несколько легкораненых, следом Осинский.

Украинец, забыв, что он без ног, хотел вскочить, рванулся с телеги, взвыл дико, не по-человечески, упал рядом с колесом, разом умолк.

Люди в укрытии не видели этого. Они лежали, но смея поднять головы, боясь пошевелить пальцем, уткнувшись в землю, безнадежно считая, что все кончено. Взрывы обрушивали на них комья земли, тучи песка.

«Уцелеть там… в той бойне… Столько испытать… Выстоять… вынести операцию… и вот теперь погибнуть… так нелепо…» — думал Осинский, ощущая лютую, звериную ненависть к немцам.

«Эта бомба мимо… А вот сейчас будет конец, это уж точно… Вот-вот… Сейчас… Нет, и эту пронесло… Миновало… Слава богу…»

Но вот бомбы рвутся уже не над самыми головами, а где-то левее. И у всех появляется робкая надежда. Люди еще боятся поверить этому, но гул удаляется.

«Пронесло… Живы! Живы! Живы!»

В этот момент Осинский потерял сознание. Когда он очнулся, то увидел рядом с собой на полу кусок подпилка, голыш, мундштук от трубы.

«Что это за вещи?.. Ах, это же моя „катюша“… Мое кресало… Конечно… Вот и фитиль лежит рядом с мундштуком».

— Очнулся? Как себя чувствуешь? Вот и хорошо. Видишь, все вещи тебе привезли… И бумажник и рисунки…

— Сестра, дай пить…

— Пей, милый, пей…

— Теперь закурить, если есть…

— Есть, есть. У нас все есть…

Санитарный эшелон прибыл на Савеловский вокзал рано утром. Осинский добирался до цирка пешком. Он не торопился, шагал размеренно, худой, небритый, с ввалившимися глазами.

Уже виден театр Красной Армии. Школа. Вокруг новобранцы с вещевыми мешками, значит в ней по-прежнему призывной пункт.

А на Цветном бульваре все как прежде: замаскированные аэростаты, зенитки. Вот он, цирк. В ста шагах. Осинский остановился, не решаясь двинуться дальше.

«Может, повернуть?.. Уйти назад?.. Куда? Все равно куда… Нет, так нельзя… Раз решил вернуться, значит надо вернуться… Не один день решал, не одну ночь в госпитале не спал. А вдруг начнут жалеть? Кому я нужен такой…»

А кто же работает в Москве? Реклама глухая: «ПОЛНАЯ ПЕРЕМЕНА ПРОГРАММЫ. У КОВРА КАРАНДАШ». Других фамилий нет…

Наконец он решился войти в здание. В полутемном фойе никого не было. Осинский воровато огляделся, снял шинель, накинул ее на плечи, как бурку, подошел к зеркалу, посмотрелся в него.

«Хорошо, ничего не заметно, рук вообще не видно…»

Осинский нагнулся, подтянул обмотки, краем шинели смахнул пыль с ботинок, поправил на голове пилотку и двинулся к приемной. Секретарша печатала на машинке.

— Здравствуйте. Директор у себя?

— Да, пройдите.

Он вошел в кабинет.

— Узнаете?

— Конечно, конечно. Проходи. Садись, фронтовик, рад видеть.

Директор слушал Осинского, подперев голову рукой, думал с жалостью:

«Какая трагедия… какое несчастье… Как бы ему помочь?..»

— Вот что, дорогой! Раздобудем мы тебе на дорогу немного денег, продуктов, отправим домой.

Осинского взяло зло, он сказал:

— Я никуда особенно не тороплюсь. Поселите меня в цирке. Поживу тут немного, соберусь с мыслями.

«Конечно, конечно, надо его здесь устроить», — подумал директор и сказал:

— В цирке, говоришь? Сделаем. Дай сообразить, не волнуйся, обязательно придумаю что-нибудь… Гардеробные все заняты — в них живут артисты программы. Наверху, в бывшей конторе, — Кузнецов…

— А при конюшне? При слоновнике? Там, где конюхи живут, берейторы, слоновожатые?

— Там тоже вроде все занято. Война, сам понимаешь! Хотя… есть одна каморка, да неудобно ее тебе предлагать… очень маленькая, без окон. И живет в ней уже один парень…

— Кто такой?

— Конюх. Неплохой малый. Он, как и ты, фронтовик. Согласен?

— Конечно.

Директор отдал распоряжение секретарше, и они вместе вышли из приемной. С манежа доносились команды дрессировщика, слышались щелканье шамбарьера, лошадиное ржанье.

— Через зал пойдем? — спросил директор.

— Нет, лучше через фойе, — ответил Осинский.

Ему не хотелось ни с кем встречаться.

Чем ближе они приближались к конюшне, тем сильней и сильней ощущался знакомый острый звериный запах. От нахлынувшего волнения у Осинского заныло сердце, слегка закружилась голова.

— Почему остановился? Тебе плохо? — спросил директор.

— Нет, все в порядке, — сказал Осинский и, переведя дух, резко отдернул стеганый рабочий занавес. Шинель тут же сползла с плеча, пришлось ее поправить.

Миновав стойла для лошадей, они нырнули в низенькую дверцу, вделанную в широкие ворота, и очутились в слоновнике. Огромные животные не обратили на них никакого внимания.

Возле деревянной перегородки у верстаков плотники в фартуках сколачивали рамы. Пол был усыпан пахучими сосновыми стружками. Двое художников трудились над портретами Карандаша и Юрия Дурова.

«Может, и мне наняться к этим мастеровым в бригаду?..» — мелькнуло у Осинского.

Комнатенка конюха находилась в самом углу. На двери висел большой замок.

— Хозяин в манеже, — сказал плотник, ворочая доски.

— Я позову его, — сказал директору Осинский.

Тот кивнул головой, и Осинский направился к арене.

Остановившись у бархатного занавеса, он долго не решался его раскрыть.

— Оркестр! Давай оркестр! — громко крикнул кто-то на манеже.

Послышался страшный грохот. Осинский слегка раздвинул бархат и увидел в щель конюха в военной форме, с палкой в руке. Сидя в первом ряду под оркестром, он громыхал ведром, в которое были наложены пустые консервные банки и железный лом. Незнакомый Осинскому дрессировщик, мокрый от пота, в белой сетчатой майке и старых фрачных брюках с шелковыми лампасами, заправленных в серые шерстяные носки, крикнул конюху:

— Громче, оркестр! Громче!

— А-а-а! — диким голосом взвыл конюх, словно его ужалила змея, вскочил с места и еще сильнее заколотил по ведру палкой. — А-а-а! О-го-го-го! И-и-и-и-и!

Взмыленный, с пеной на губах, красавец вороной переминался на задних ногах. Дрожа от возбуждения, он испуганно косил на конюха коричневым глазом, то и дело пытался опуститься на передние ноги. Но это ему не удавалось: помощники дрессировщика изо всех сил тянули через блок веревки, концы которых были привязаны к широкому брезентовому поясу на груди коня.

— Нельзя, Орлик! На оф! На оф! — кричал дрессировщик, тряся у его подбородка концом длинного шамберьера. — Ну, хорошо, браво, Орлик, хватит, ай, бравушки! Эй, дирижер, антракт! — крикнул он конюху.

Тот прекратил колотить по ведру, сел на место. Помощники ослабили лонжу.

Осинский подошел к конюху и сказал, что его ждет директор. Они двинулись к слоновнику. Протез конюха громко поскрипывал.

— Давно ранило? — спросил конюх, пристально оглядев Осинского.

— Месяц назад.

— Где?

— Под Белгородом.

— Чего ты так бежишь? Передохнем немного. Еще не привык я к протезу. Трет в кровь, проклятый.

Они остановились. Конюх прислонился к стойлу, отдышался.

— Начисто, под корень, руку-то?

— Под корень.

— Я и вижу. Глаз наметан! А мне ниже колена. Но, брат, рука не нога! Рука — что!

Осинский промолчал.

— Догадался, чего я орал по-страшному, чего ведром громыхал? — заулыбался вдруг конюх. — Это так надо, чтобы лошадь к музыке, к аплодисментам привыкла. Молодая лошадь-то, еще не обученная, так всегда делают.

— Да, я знаю.

— Тоже конюх? Как я? У кого работал?

— Артистом работал… У Волжанских.

— Неужели стоечник? — горестно присвистнул конюх. — Да, брат… Теперь ты вроде как пианист без пальцев… — неожиданно тихо сказал конюх и, снова глянув на левый рукав шинели Осинского, вздохнул. — Ну, двинули, что ли?

Выслушав директора, он кивнул головой.

— Понимаю, понимаю. О чем говорить. Оба фронтовики, оба калеки, оба цирковые.

— Ну, вот и отлично, — директор попрощался и ушел.

Конюх открыл дверь.

— Проходи. Есть хочешь? Вон на столе хлеб, молоко, лук. Бери, не стесняйся.

— Я сыт, спасибо.

— А я поем. Меня хлебом не корми, только пожрать давай. Как говорится, «люблю повеселиться, а пожрать особенно».

Осинский развязал сидор, положил на стол продукты, сел рядом на табурет.

— Угощайся!

— И угощусь, не волнуйся, тем более там сало у тебя. А ты хоть чайку выпей. Медок у меня есть. Деревенский. Обидишь.

— Ну, чайку давай…

Закусив, они притащили вторую койку, прилегли, закурили. Осинский коротко рассказал о себе.

— А сейчас куда подашься? — спросил конюх.

— В фотографы, думаю, или в художники по рекламе.

— Неплохие ремесла, раз пути в актеры больше нет.

— И я так думаю…

— А ты наверх, к артистам, не пойдешь?

— Не хочется. Жалеть начнут, а я не люблю этого. Так что обо мне помалкивай.

— Тоже верно. Ты пока один тут поживешь. Я сегодня в деревню махну на пару дней. К родне. Жратвы раздобуду.

— Хорошо.

Осинский не пошел ни на репетицию, ни на представление, ни на улицу, весь день пролежал в комнате. Разболелась, тупо ныла рана.

Вечером он слышал перед началом представления звонки, топот ног над головой, потом аплодисменты, взрывы хохота, музыку. Он лежал ничком, зарывшись головой в подушку, вцепившись зубами в верхнюю губу.

Осинский никуда не вышел из своей каморки и на второй день. Лежа на койке, он пытался по доносившейся музыке угадать, кто выступает на манеже.

«„Галоп“ — это прыгуны или дрессировщица собачек. „Марш гладиаторов“ — силовые жонглеры, крафт-акробаты. „Вальс“ — лошади или „рамка“… А вот кто работает под марш Дунаевского из фильма „Цирк“?.. Могут воздушники… Могут гимнасты… Могут эквилибристы… А может… может, и Дадеш!»

Мысль о друге заставила его резко приподняться. Он почувствовал, как к лицу прилила кровь.

«Сандро! Вот кого бы сейчас увидеть!.. Неужели Шурка в Москве?.. Какой же я дурак, не спросил про него у конюха. Про Волжанских спросил — недавно были здесь проездом, — а про Шурку не спросил… Он же стреляет в конце номера. Если в финале раздастся выстрел, значит это Дадеш. Только Дадеш!..»

Он прижался ухом к шершавой холодной стене, напряженно вслушиваясь. Громко колотилось сердце. Как только раздался первый выстрел, он снова, как бурку, набросил на плечи шинель, рванулся из каморки, забыв даже захлопнуть дверь, и, пробежав слоновник, в несколько прыжков очутился у рабочего занавеса.

Красный парадный занавес был широко распахнут. Дадеш стоял посреди ярко освещенного манежа и раскланивался. Осинский видел его спину в накидке, спину шпреха во фраке, спины униформистов в зеленых мундирах с золотом. Они стояли по бокам прохода в две шеренги. Дальше, через манеж виднелись знакомые лица оркестрантов, затылок дирижера. Директор стоял в центральном проходе, рядом с главной билетершей тетей Катей. Цирк был переполнен военными.

— Браво, Дадеш! — кричали они снова и снова.

Шпрех не отпускал Сандро, заставляя кланяться еще и еще. Наконец улыбающийся, разгоряченный Дадеш вернулся с манежа. В цилиндре, во фраке и развевающейся накидке, он шел прямо на рабочий занавес. В правом ухе поблескивала золотая сережка. Следом за ним униформисты несли столик, мольберт, мишени и ружья.

— Сандро! — окликнул его Осинский.

Дадеш не услышал: мимо с грохотом пронеслась бочка со свастикой, нарисованной черной краской. Верхом на бочке восседал Карандаш в новенькой фашистской форме и маске гитлеровца. Раздались хохот, аплодисменты. Бархатный занавес задернулся. За кулисами стало темнее.

— Шурка! — снова глухо позвал Осинский.

Теперь Дадеш услышал, обернулся, несколько мгновений, словно не веря своим глазам, глядел в упор, потом радостно вскрикнул, кинулся к Осинскому, чуть не сбив его с ног.

— Левка! Дружище! Живой-здоровый! Когда прибыл? Откуда? Насовсем? На побывку? Проездом? В отпуск? Где воюешь?

— Отвоевался я, Шурка… Все…

— Как так отвоевался? — не понял Дадеш.

Осинский не смог ответить, улыбнулся криво, быстро заморгал.

На манеже с треском разорвалась бочка, раздался взрыв хохота.

— Броню тебе дали? Отозвали с фронта? Надолго? Насовсем? Что не отвечаешь?

Оркестр грянул галоп. Снова раскрылся красный занавес, и мимо друзей, смешно прыгая на костылях, проскочил Карандаш. Фашистская форма на нем висела клочьями. Из лохмотьев валил дым. Знаменитый клоун сбросил маску, радостно кивнул Осинскому: «Привет, Лева, заходи!», и побежал раскланиваться.

— Руку я… потерял… — тихо сказал Осинский, глядя в глаза Сандро.

В зале снова захлопали, засмеялись чему-то.

— Правую? Левую? — медленно спросил Дадеш.

— Левую.

— Посторонись! Посторонись! С дороги! — крикнул сзади старый джигит на лошади.

Друзья отскочили в сторону, прошли в фойе. По нему тоже разъезжали всадники в лохматых папахах, нарядных черкесках с газырями, в черных бурках. Цокали копыта.

— Левая рука не так страшно, не горюй, — все так же медленно сказал Дадеш. — Я без обеих не горюю.

В оркестре затрещала барабанная дробь.

— Берегись, Дадешка, задавим! С приездом, Левка, заходи после представления! — весело крикнули джигиты и с гиканьем промчались мимо, выхватив из ножен клинки, стреляя на скаку из ружей.

— Что же мы здесь стоим? — спохватился Дадеш. — Поднимемся ко мне, поговорим!

— Нет, наверх не пойду. Разгримировывайся, одевайся и выходи на бульвар. Я буду ждать.

На улице было свежо, сеял мелкий, как пыль, дождь. Осинский поежился, перешел дорогу, вышел на пустую темную аллею и опустился на мокрую, облепленную осенними листьями скамью. Мимо, стуча сапогами, прошли по лужам патрульные.

Осинский достал из кармана кисет, сложенный гармошкой обрывок газеты, положил все на колени и начал скручивать цигарку. Налетевший ветер вырвал из руки газету, обдал дождем. Табак просыпался. Осинский кинулся за газетой. Она попала в лужу, тут же намокла. Он чертыхнулся, вернулся на скамью. Кружась, упало несколько мокрых, холодных листьев.

Подошел Дадеш, сел рядом.

— Ты Волжанскому написал?

— Нет.

— Так… Курить будешь?

— Буду.

— Возьми портсигар в кармане. Папиросы особого сорта. Сам клею, сам набиваю. Таких не достанешь. Наркомовские. Вкусный табачок, верно?

— Вкусный. Крепкий.

Они курили молча, жадно затягиваясь. Дадеш сказал:

— Напрасно ты Володьке не написал. Глупо. Очень глупо.

— Не напрасно. Я теперь калека. О чем писать? Не могу я быть обузой.

— Ты тронутый, даю честный слово. Понятно, да? Они же тебе как родные, слышишь?

— Слышу. Вот именно. Тем более.

— Что городишь? Что городишь? Вах! Слушать противно! Какая может быть обуза? Какой ты, к черту, калека? Убогий, что ли? И что вообще значит калека? Калека — тот, кто работать не может, на чужой шее сидит, попрошайничает, побирается, понятно, да? Я себя и то калекой не считаю. Без обеих-то рук! Никак не считаю, слышишь? Я такое могу, что другому и с тремя руками не сделать! И с четырьмя! Даже нитку в иголку сам вдеваю. Попробуй-ка вдень ногами! Попробуй! Оторви мне сейчас ногу, и то калекой не буду! Нипочем не буду, слышишь? Понятно, да? Оторви мне обе ноги, зубами смогу рисовать, не пропаду, никому обузой не буду! И ты никому не будешь, уверен!

Осинский не ответил.

— Противно на тебя смотреть, слышишь? Понятно, да? Раскис, как барышня!

— Ничего не раскис!

— Раскис, раскис, вижу! Оказывается, два дня, как вор, от людей прячешься. Как упрямый ишак! Курить будешь еще?

— Да.

— Возьми в кармане. С одной рукой горы ворочать можно. Зачем вторая вообще нужна? Баловство одно. Одной человеку за глаза хватит. Понятно, да? И не стыдно тебе? Эх, мне бы одну руку! Я бы вам всем показал. А теперь разве на гитаре сыграть не сумеешь, как раньше, это верно. Так под чужой аккомпанемент будешь петь. Ты все сумеешь, слышишь? Даже рыбачить, слышишь? Понятно, да, ишак ты упрямый?

Он долго еще кричал, лотом сказал чуть спокойнее:

— Напиши Волжанским, я тебе говорю. Вместе придумаете что-нибудь.

Осинский отрицательно покачал головой.

— С кем-нибудь из начальства говорил?

— Нет. О чем говорить?

— Зачем к Кузнецову не пойдешь, слышишь? Он тут, в цирке, живет. Поможет, найдет выход, точно тебе говорю, понятно, да?

Двери цирка распахнулись. Повалил народ.

— Хочешь, ногами работать научу? Как я? Номер на двоих сделаем?

— Нет.

— Значит, с цирком покончено?

— С цирком все, — медленно повторил Осинский.

— Ничего у тебя не выйдет! Ничего! — снова вспылил Дадеш. — Кто опилки хоть раз в жизни понюхал, из цирка не уйдет.

— Уйду!

— Чего же ты вообще хочешь? — вконец рассердился Дадеш.

— На рыбалку съездить.

— На рыбалку, говоришь?

— На рыбалку…

— Дело…

Они долго молчали. Дождь кончился.

— Еще покурим?

— Покурим.

— Ты бы попробовал все-таки на правой стойку сделать, слышишь? Может, получится… Поймаешь темп…

— Давай не будем об этом.

— Давай не будем.

Они вернулись в цирк. Все давно разошлись, было пусто, холодно, неуютно.

— В художники пойду или в фотографы, — неожиданно сказал Осинский.

— Тебе видней. Мою точку зрения знаешь… Спокойной ночи, что ли?

— Спокойной ночи.

— Вот, возьми на ночь, — протянул Дадеш ногой портсигар и вдруг хмыкнул.

— Ты чего?

— Придумал хорошую загадку Слушай: три удочки, три руки, три головы, пять ног. Что такое?

— Три удочки, три руки, три головы, пять ног?.. Не знаю, не могу отгадать.

— Подумай, подумай.

— Бесполезно. Не могу.

— Очень простая разгадка. Это ты, я и твой конюх на рыбалке.

Осинский невольно рассмеялся, сказал:

— Дурачок.

— Но смешно ведь?

— Смешно… Завтра пойду к Кузнецову.

— Вот это правильно!

— А потом с ним на рыбалку, да? Четыре удочки, четыре головы, пять рук, семь ног, верно? Еще смешней получится!

— Правильно. Еще смешней. Потом возьмешь отношение от цирка на протезный завод. Протез пойдем заказывать вместе. Я мастеров знаю. Хороший сделают. Перчатку красивую тебе подарю, понятно, да? Спокойной ночи. Высыпайся и чтобы завтра, как штык, на репетиции был! Хватит от людей прятаться, слышишь?

— Спокойной ночи. Слышу. Буду.

То, чего так опасался Осинский, не произошло. На репетиции артисты искренне обрадовались его появлению и никто не стал выражать соболезнований.

«Шуркина работа», — подумал Осинский.

А когда в зале неожиданно появился Кузнецов, Осинский понял, что и тут «поработал» Дадеш.

— С приездом, Левушка, — приветливо сказал Кузнецов. — Вечером прошу пожаловать в гости, обязательно.

За чаем Кузнецов спросил:

— Чем заниматься думаете?

— Не знаю, Евгений Михайлович.

— Я разговаривал о вас с начальником главка. Он думает о Строгановском училище. Вы ведь неплохо рисуете. Но мне кажется, что ваше место в цирке. Как вы сами полагаете?

— Конечно, в цирке было бы лучше. Только что же я смогу делать? Может быть, что-нибудь типа лягушек?

— Вот именно. И я так полагаю. Вы думайте еще, спешить не надо. Как решите твердо — заходите. В чем вы нуждаетесь? Говорите прямо.

— Ни в чем. Вот только протез хорошо бы заказать…

— Конечно, конечно… Мы напишем письмо в институт восстановительной хирургии. Я завтра созвонюсь с ними.

Узнав об этом разговоре, Дадеш сказал:

— Сегодня после представления назначается первая репетиция. Хочешь — на манеже, хочешь — на конюшне, хочешь — даже на бульваре под дождем! Хочешь — я буду тебя пассировать, хочешь — лучшего акробата-стоечника пригласим, хочешь — сам, без пассировки. И учти: спорить бесполезно!

— Лучше вдвоем — ты да я. У меня в комнате. Конюх на несколько дней в деревню уехал.

— В комнате так в комнате, мне все равно. Уверен, что получится. Главное, вспомнить, поймать нужный темп. Как закончу номер, зайду к тебе, начнем репетировать. Раз в комнате, значит и конца представления ждать нечего!

Осинский не стал дожидаться Дадеша. Он вошел в комнатку, зажег свет, разделся до трусов. Отодвинув койку, он долго не решался встать на руку. При первой же попытке сильно закололо сердце, задрожали пальцы. Пришлось сесть на койку, отдышаться.

— Спокойнее, спокойнее, — сказал он вслух, — главное, поймать темп! Это же пустячный трюк! Да, надо запереться: вдруг войдет кто-нибудь.

Он поднялся, закрыл дверь на крючок, снова подошел к койке, встал на корточки, уперся здоровой рукой об пол, обрубком — о край койки.

— Ну, что же ты, Левка? Не медли, делай рывок!

Он оттолкнулся от пола ногами, задрыгал ими в воздухе, чуть не упал.

— Сбился… Потерял баланс… — сказал он, холодея от ужаса, до боли покусывая кончики пальцев, — что же делать?.. Что делать?.. Потерял… Потерял чувство… Совсем…

Он стоял у стены, бледный, как сама стена, рука его дрожала. Стучало в висках.

— Ну, успокойся, успокойся, не навсегда же потерял чувство, не навсегда же. Жми! Это от волнения не получается, от волнения…

Вторая, третья, пятая, шестая попытки тоже не удались.

«Ну, давай еще! Еще пробуй! Смелей!»

Трюк удался после двух десятков попыток.

— Ай да Пушкин! Ай да молодец! — радостно воскликнул Осинский, стоя на руке.

Он долго стоял так, словно боясь, что не сможет повторить трюк.

— Теперь без опоры, — решил он, вставая на ноги, — на манеже койки не будет, опираться не на что.

Трюк удался с пятого раза.

— Ну, хватит, можешь и отдохнуть, заслужил, — сказал он себе, опустил ноги и, замирая от счастья, уселся на койку.

В дверь постучали.

— Минуточку, Шурка, — крикнул Осинский, на цыпочках подошел к двери, бесшумно снял крючок, подбежал к койке и после третьей попытки повторил стойку — Входи!

В комнату, пыхтя, вошел конюх с мешком картошки, нагруженный свертками, застыл у порога, выронил свертки. Они разлетелись в разные стороны.

— Ай да черт неугомонный! — воскликнул конюх.

— Вернулся? С приездом!

От радости они даже расцеловались, бросились поднимать свертки, складывать их на койку.

— Вот сколько гостинцев из деревни привез, — сказал конюх. — Жаль только, яйца из-за тебя разбил. Ничего, яичницу зажарим. На сале.

В дверь снова постучали.

— Ты, Шурка?

— Я.

— Минуточку подожди, мы тут мебель переставляем, не войдешь. — Он подбежал к койке и после второй попытки встал на руку — Теперь можно, входи.

Дадеш сделал вид, что вовсе не удивлен.

— Стоишь?

— Стою, Шурка, стою, милый!

— Ну и стой, кто тебе мешает! Разве я против?

Осинский подбежал к Сандро, обнял.

— С ума сошел, даю честный слово! Задушишь, медведь! Ну что, уверовал в себя?

— Уверовал. Но трудно как, будто заново ходить учусь, как младенец.

— И ума, как у младенца, не больше! Точно! Гляди, сколько ссадин, сколько синяков. И из культи кровь выступила, гляди-ка! Совсем ишак, даю честный слово!

— Ничего. Это от напряжения. Получилось! Вот что самое главное.

— Получилось… А я что говорил? Я знал, что получится, только не знал, что ты такой законченный ишак.

Он долго еще распекал Осинского, а в заключение сказал с улыбкой:

— А сейчас, ребята, ко мне! Заранее шашлык приготовил по этому поводу. Конечно, что за шашлык не из вырезки, что за шашлык не на шампурах, а на примитивной сковородке — срам один! Пародия, даю честный слово! Не вымоченный в уксусе. Позор на мою голову. Но все-таки шашлык. Считайте, что шашлык репетиционный. После войны настоящим угощу!

— А у меня к шашлыку тоже кое-что найдется. Спирту есть немного. В госпитале хирург подарил на дорогу.

— И у меня яичница найдется, — сказал со вздохом конюх, — глазунья. В три десятка. Обожремся.

— Еще гостей позовем! Пир будет горой, — сказал Дадеш. — Ну, одевайся быстрей! В трусах, что ли, пойдешь?..

На другой день Дадеш и Осинский пришли к Кузнецову.

— Пожалуй, смогу, Евгений Михайлович, — сказал Осинский.

— Давайте тогда запросим Волжанского. Он сейчас в Ереване.

Составили телеграмму:

«Осинский вернулся инвалидом. Телеграфируйте возможность возвращения ваш номер, сообщите испытательный срок точка Кузнецов».

Ответ из Еревана пришел в тот же день.

«В ЛЮБОМ СОСТОЯНИИ ЗПТ БЕЗ РУК ЗПТ БЕЗ НОГ ЗПТ БЕЗО ВСЯКОГО ИСПЫТАТЕЛЬНОГО СРОКА СОГЛАСЕН ВОЗВРАЩЕНИЕ ОСИНСКОГО НА ПРЕЖНИХ УСЛОВИЯХ ТЧК ВОЛЖАНСКИЙ».

— Ну вот, Левушка, все в порядке, — дрогнувшим голосом сказал Кузнецов. — Будем оформлять!

— А я что говорил! — воскликнул Дадеш каким-то низким, незнакомым голосом. — Иначе и быть не могло! Все правильно! А он не верил. Поглядите на него, Евгений Михайлович, — ревет белугой. Есть хоть платок-то? Возьми у меня в кармане, чудак, даю честный слово. Плачет!..

— А вы сами почему плачете, Сандро? Почему отвернулись? Вам самому, по-моему, платок нужен. Что отворачиваетесь?

— Это я не плачу, Евгений Михайлович. Просто вчера шашлык жарил, много луку резал.

Наконец-то был принесен домой долгожданный протез. Осинский бережно развернул его, положил на койку.

— Ну, как он тебе? — спросил конюх, склоняясь над койкой. — По-моему, хорош. Очень хорош. Лучше некуда!

— Неудобен, придется переделывать…

— С ума сошел! — испугался конюх. — Жаль, уехал Сандро, он бы тебе показал, как ломать. Протез мировой, не придирайся!

— Ты чудак, — рассмеялся Осинский. — Он же не сгибается. Просто косметический, для красоты. А мне для работы нужен. Ты лучше, чем ворчать, достань сыромятину от старой сбруи, веревку какую-нибудь или ремень… Да и коловорот нужен.

— Батюшки! А коловорот-то зачем?

— Дырок побольше понаделаю.

— Совсем спятил!

— Так надо, чтобы он стал полегче. Лишние замки снимем: они совершенно не нужны.

— Правильно, не нужны. Дураки, выходит, на заводе делали, а ты умный! Ну, валяй, валяй, порть вещь! Вконец порть!

Продолжая ворчать, конюх вышел. Вскоре он вернулся, неся коловорот, сапожное шило, дратву и нож.

— Вот, держи! Сейчас Кузнецову встретил. Тебя на ужин кличет. Просила передать.

— Не пойду, неудобно, сколько можно! Все подкармливают да подкармливают. Пора и честь знать.

— Ну и зря, — сказал конюх. — Дают — бери, а бьют — беги. Чего стесняться? Не обеднеют.

— Нет.

— Ты вообще чокнутый. Сколько времени тебе толкую: напишем письмо Калинину, чтобы по комнате дали. Мы фронтовики, кровь проливали, инвалиды войны, нам не откажут.

Конюх сел за письмо. Закончив его, подошел к койке с пером в руках.

— Ну, подпиши. Очень прошу тебя. Для дела. Вернее будет. Ну, ради меня!

— Ну, разве только ради тебя.

— Вот спасибочки! Отхватим по комнатухе, точно!.. Что это ты за ремень пристрочил?

— Устрою тут целую систему разных тяг. Протез будет сгибаться и разгибаться от движений мышц спины и груди.

— Да полно тебе!

— Одно движение — сгибание, другое — разгибание, рука, как живая, сможет двигаться взад-вперед. Будет работать, как часы. Я уж давно все обдумал, должно получиться…

— Может, скажешь, и пальцы смогут хватать? — недоверчиво спросил конюх.

— Пальцы, конечно, нет… Не скажу, к сожалению…

Через две недели из приемной Калинина пришло письмо. Конюх и Осинский получили ордера на комнаты по двадцать метров. Осинский вернулся с осмотра, крутя на пальце ключ.

— Когда думаешь перебираться? — спросил конюх.

— Вообще не думаю.

— Что, не понравилась?

— Нет, комната хорошая, светлая, народу в квартире немного, но ни сесть, ни лечь не на что.

— Приобретешь.

Осинский отмахнулся.

— А зачем мне комната? Все равно в цирке вся жизнь на колесах! Вот и сейчас: через несколько дней еду к Волжанским в Тбилиси. Оформление закончено.

В день отъезда Осинский пошел к коменданту.

— Я уезжаю, возьмите ключ, ордер.

— В первый раз такого чудака встречаю! Легкомысленный ты человек все-таки. Кто же в наше время комнатами бросается?

Поезд в Тбилиси прибыл в два часа ночи, пришлось дожидаться конца комендантского часа на вокзале.

«Как только выпустят в город, зайду к Абашкиным, — подумал Осинский. — В цирк все равно рано — никого там нет, адреса Волжанских я не знаю. А Пашка обрадуется. И Валерия тоже…»

В шесть утра, накинув на плечи шинель, он вышел на вокзальную площадь и отправился к физкультурному техникуму. Усатый привратник узнал его, встретил приветливо, долго расспрашивал про положение на фронте.

— Не живут теперь тут Абашкины, давно уж не живут. Новую комнату получили. Схожу сейчас, адрес тебе узнаю у соседей, а ты подежурь тут за меня, да никого смотри не пропускай. Я мигом!

Валерия очень обрадовалась его приходу.

— И ты тоже в армии был?

— Почему тоже?

— Павел в армии. Раздевайся.

Осинский снял шинель. Увидев протез, Валерия заплакала.

— Левушка, милый! Да как же это так? Горе-то какое…

— Так уж случилось, что поделаешь…

Она усадила его за стол, принесла завтрак, слушала, по-бабьи подперев голову рукой, смахивая слезы.

— Ну, мне пора, — поднялся из-за стола Осинский. — Пойду в цирк.

— Рано еще, посиди немного, никого там нет.

— Нет, скоро девять, Волжанский уже должен быть. Тем более что я телеграмму дал с дороги.

— Приходи обязательно.

Валерия оказалась права — Волжанских в цирке еще не было. Осинский вышел из помещения, уселся на ступеньках. Из-за угла показалась лилипутка Ниночка Банная.

— Левка! Вернулся! Левушка! — бросилась она к нему на шею. — Сейчас Володя придет. Что же ты телеграммы не дал? Мы бы встретили. Всей труппой встретили бы!

— Я дал телеграмму. Из Минеральных Вод.

— Мы не получили, честное слово, — она уселась рядом на ступеньках. — Куда тебя ранило? Рука? Рука — это ерунда, — она заливисто захохотала. — Мы уж думали, что ты без головы! Ерунда, ерунда, ерундовина! Смотри, Левушка, вон и Володя идет! Да не волнуйся ты так! Разве можно?

— Подожди, Ниночка… — Он встал, весь напрягся, глядя на Владимира.

— Ну, вот и февраль, что будет дальше? — не глядя в глаза Владимиру, спросил Осинский.

— Уговор дороже денег. Начнешь сегодня делать все трюки. Все дуешься?

— Все дуюсь, — просиял Осинский. — Ну и характерец у тебя. Упрямый как черт!

— Весь в тебя! Снимай протез, покажи мозоль.

— Гляди! — с гордостью сказал Осинский. — Как кремень стала! Гвоздочки в доску можно забивать.

— Смотри, взаправду не вздумай. С тебя станет!

— Значит, мир?

— Мир. Идем репетировать.

С манежа донесся злобный рев слонов.

— Что там такое?

— Опять Сиам буянит, наверное. А ну-ка скорей!

Они добежали до конюшни. Громко трубя, постоянно оборачиваясь в сторону манежа, неохотно двигался красавец слон Сиам. Его вел тесть дрессировщика Корнилова, Филатов, сам замечательный дрессировщик, любитель и знаток животных.

— Что там случилось, Иван Лазаревич? — спросил Волжанский у Филатова.

— С Рангу подрался. Еле разняли, — крикнул старый дрессировщик. — С дороги! С дороги, ребятки, как бы не зашиб! Опасно!

Друзья поспешно отступили в проход между стойлами. Филатов и слон прошли мимо.

— Удивительно, до чего старика все животные слушаются… Чародей какой-то, — сказал Владимир, глядя им вслед.

Посреди арены стояли разгневанный Рангу, Корнилов, молодой дрессировщик медведей Валентин Филатов, слоновожатые, несколько артистов. Все громко обсуждали происшедшее.

— Ничего Рангу его не задевал, дядя Саша, я все видел с самого начала, — горячо спорил с Корниловым Валентин. — Сиам сам ни с того ни с сего толкнул Рангу, вот тот и перелетел через барьер.

— И сильно подрались, Валя? — спросил Осинский.

— Счастье, что в первом ряду никого не было… Рангу здорово попало. Сильно ушибся… Если Сиам и дальше так будет буянить, придется в зоопарк сдавать…

— Такого артиста… Настоящий премьер…

— Жаль, конечно… Никто его не заменит, — вздохнул дрессировщик. — И по трубе, как по канату, ходит и на одной ноге стоит… Сам ведь знаешь… Ну, репетируйте, ребята, наше время истекло…

После представления все горячо поздравляли Осинского с выздоровлением, со второй премьерой. В тот же день пришло письмо от Радика.

«Дорогой брательник Левка!

Как тебе известно, я учусь в ремесленном в Медногорске. Живу неплохо, чего и тебе желаю. Учусь, работаю. Буду слесарем. Думаю, разряд получу хороший. Ребята меня окружают мировые.

Поздравляю тебя с наступающим Первомаем! Со скорой победой!

Когда же мы увидимся, а, Левка? Не приедет ли ваш цирк к нам в Медногорск? Ты скажи, куда нам написать, чтобы вас к нам прислали, мы напишем. Я думаю, нам, ремесленникам, не откажут.

Обязательно пришли фотографии, какой ты в жизни стал и какой, когда представляешь. Мы следим за газетами, что-то твоей фамилии в статьях про цирк не попадается. Почему? Может, ты под другой фамилией выступаешь, так напиши, под какой, я буду знать.

А может, ты теперь клоуном стал? Вот было бы здорово! Почудил бы, когда к нам приехал. Обнимаю тебя и целую.

Радик».

Ответив на письмо, Осинский лег спать. Проснулся от криков. Подбежав к окну, увидел огромную толпу. Люди танцевали, пели, размахивали руками, обнимались.

— Все на улицу! Все на улицу! Наши взяли Берлин!

Осинский выскочил на улицу. Из винных погребов выкатывали большие бочки, угощали всех подряд.

— Пейте! Фашистское логово взято! За конец войны! За мир! За скорую победу!

На площади Свободы Осинский встретился с Волжанскими.

— Что с тобой, Левка, не рад, что ли?

— Что вы, ребята! Как не рад? Жаль только, что меня сейчас в Берлине нет. Рано я отвоевался…

— Зайдем ко мне, — предложил Владимир, — посидим немного. Все равно не заснуть в такой день…

Он подошел к карте, вонзил флажок на булавке в Берлин. А потом, подумав, снял со стены карту.

— На вот, — сказал он, — возьми карту в руки, погладь ее. Как я, посмотри на просвет… Чувствуешь? Она вся исколота, эта карта, вся шершавая…

— Верно… Будто раненая… Будто живое тело…

— Вот именно… Будто живое тело… Никогда нельзя забывать об этих следах, об этих шрамах… И после победы нельзя забывать… А она уж скоро, победа…

Об окончании войны Осинский услышал восьмого мая поздней ночью. Он мгновенно оделся, выскочил на лестничную клетку и начал стучать кулаком во все соседские двери по очереди:

— Войне конец! Победа! Победа!..

Так он пробежал с верхнего этажа на нижний, очутился на улице. Одно за другим распахивались окна, слетали маскировочные шторы. Почти на всех домах уже развевались алые флаги. Пять девушек шли в обнимку, плача от счастья. Старуха азербайджанка с трясущейся седой головой прижимала к груди смущенного юного нахимовца. С песнями прошла воинская часть. Ее встретили дружными криками «ура!».

Осинский двинулся к цирку. За его спиной стайка мальчишек о чем-то заговорщически шушукалась.

— Дяденька, — окликнул его, наконец, самый бойкий из них, веснушчатый, рыжий, — вы фронтовик?

— Фронтовик.

— Граждане! — во все горло завопили мальчишки. — Держите его! Держите! Он фронтовик! Качайте его!

И тут же крепкие руки схватили Осинского, подбросили вверх, еще, еще и еще.

Двор цирка был уже переполнен артистами. На багажный ящик вскочил Валентин Филатов.

— Товарищи! Идея! Предлагаю срочно написать транспаранты, лозунги, нарядить слонов, лошадей, медведей и праздничной кавалькадой выйти в город.

Все зааплодировали, закричали «ура!».

— Осинский, — сказал Филатов, слезая с ящика, — за транспаранты, за лозунги возьмешься?

— Конечно. Подручных подберу.

— Да, а оркестр весь в сборе?

— Только барабанщика нет.

— Придет еще, я думаю… Ну, если все ясно, по местам — гримироваться, одеваться, готовить животных!

Лозунги и транспаранты были готовы и вынесены из цирка во двор. Осинский увидел слонов в роскошных попонах, расшитых шелком, украшенных разноцветными красивыми камнями. Оживленно переговаривались клоуны на ходулях. Оркестр в маскарадных костюмах ждал у самых ворот. Жокеи и наездницы разъезжали по двору на лошадях, в хвосты и гривы которых были вплетены разноцветные шелковые ленты, а на крупах щетками вычесаны шахматы. В центре каждой клетки блестело по яркому камушку.

— В чем задержка? — спросил Осинский у Филатова, держащего на поводках своих любимцев медвежат Буркета и Дымку, выряженных в нарядные пестрые штаны на помочах.

— Да вот барабанщика до сих пор нет, заболел, наверное… Не можем двинуться…

— Нацепите-ка мне какой-нибудь нос и дайте поярче пиджак, — попросил Осинский.

Быстро нарядившись, он надел через плечо большой барабан, взял в руку колотушку, ударил ею по барабану.

— Вперед!

Праздничный цирковой карнавал двинулся к саду имени Двадцати шести бакинских комиссаров. Прыгуны, жонглеры, гимнасты на ходу исполняли свои трюки. Вскоре кавалькада распалась, артисты разбрелись по всему городу, выступали на улицах, в переулках, в скверах, во двориках. Люди хлопали, смеялись, целовали артистов, угощали вином.

Перед оркестром, прямо на булыжной мостовой танцевал слон Сиам, размахивая флагом. Восторженно ревела толпа. К Сиаму подошел клоун, слон поднял его хоботом к себе на спину, клоун выпрямился во весь рост, поднял вверх руку. Стало тихо. Клоун начал высоким голосом:

Люди закричали «ура!», весело заиграл оркестр, и вся площадь пустилась в пляс. Сиам кружился на одном месте в центре толпы, раскачивая клоуна хоботом, как на качелях…

— Трам! Там! Там! — без устали колотил в барабан Осинский, а рядом иллюзионист в чалме и халате доставал из складок неиссякаемого халата голубей и одного за другим запускал высоко в небо.

Произошло это в Краснодаре, куда переехала труппа. Сиам был очень привязан к Ивану Лазаревичу Филатову, и, когда дрессировщик тяжело заболел, слон забастовал, никого не подпускал близко, отказался принимать пищу. Рабочего, заменившего Ивана Лазаревича, он просто возненавидел и при первом же удобном случае подтащил к себе хоботом и попытался раздавить лбом.

— Если не поправится старик Филатов, будет плохо, — говорили в цирке.

А тут еще, как на грех, приключилась следующая история. Забежала как-то в цирк маленькая, бездомная дворняжка, попала в слоновник. Сиам обрадовался, затрубил. Собачка сначала испугалась, потом подошла к незнакомому, страшному, громадному чудищу, стала обнюхивать его. Сиам погладил ее хоботом. Завязалась дружба.

Слон соорудил гостье в своем стойле мягкую постель из сена. Собачке понравилось это жилье. Слон не расставался с новой подружкой, играл с ней, обсыпал ее сеном.

Однажды собачку заметил Корнилов, рассердился.

— Что за чучело гороховое? От нее всякая зараза может пойти. И глисты, и блохи, и чумка. Выгнать! Чтоб духа ее здесь не было!

Собачонку выгнали из цирка. Сиам взбунтовался. Трубил, лез драться, отказался работать.

— Найдите эту проклятую дворняжку, — приказал Корнилов, — черт с ней в конце концов!

Но дворняжка исчезла. Вместо нее притащили другую. Сиам взбеленился, рассвирепел, чуть не расплющил беднягу о стену.

К счастью, беглянка нашлась. Сиам обрадовался, ласкал ее, никуда от себя не отпускал. Даже когда выходил на манеж работать, брал ее с собой, усаживал на барьер. А после выступления забирал в слоновник. Все, особенно зрители, были очень довольны. Номер имел большой успех.

Но вот собачка исчезла снова. Теперь уже бесследно. Сиам снова начал буйствовать: приставал к слонам-соседям, дрался, трубил, пытался разорвать цепи, ударил хоботом дрессировщика.

Пришлось слона изолировать — перевести в пустующий гараж. Здесь Сиаму не понравилось. Он задирал прохожих, никого к себе не подпускал, швырял в людей камнями, проволокой, кусками труб.

— Это он на волю просится, — говорили в цирке.

Слона с трудом удалось вывести во двор, приковать к большой, развесистой чинаре. И вот тут началось. Сиам никого не впускал во двор, мощенный кирпичом. Он разбирал кладку хоботом и швырял кирпичи в людей, снова отказался от пищи. Часами раскачивался из стороны в сторону, гремел цепями. И все время… плакал. Слезы текли так, что на серых морщинистых щеках пролегли черные полосы…

Он худел с каждым днем, кожа у него отвисла. Весь грязный, он беспрестанно обсыпал себя землей. У передних ног зияла глубокая яма, которую он вырыл хоботом.

— Что же будет дальше, а, Валя? — спрашивал у Филатова Осинский.

— Уверен, что Сиам успокоится, если с ним будет отец. Но он лежит, не встает. Про Сиама все знает, переживает ужасно… Что делать, ума не приложу… Боюсь, слон взбесится…

Иван Лазаревич все же не выдержал, поднялся с постели и пошел к Сиаму. На их встречу нельзя было глядеть без слез.

Увидев Филатова, ковыляющего из конюшни к чинаре с ведром воды и со шваброй в руках, Сиам перестал обсыпать себя землей, радостно затрубил, стал рваться вперед, чуть не разорвал толстые цепи.

— Сиам! Сиамушка! Мальчик мой! — с дрожью в голосе закричал старик, убыстряя шаги.

Слон от нетерпения заревел, будто всхлипнул, начал подпрыгивать на всех четырех ногах.

— И смеется и плачет… Совсем как человек… — зашептали артисты.

Иван Лазаревич подошел к слону. Тот обнял его хоботом, прижал к себе, долго не отпускал.

— Осторожно, дурачок, ведь радикулит у меня, еле стою, — успокаивал его Иван Лазаревич. — Ну, что за слоновьи нежности такие? Ну, перестань реветь, успокойся, ведь не барышня, не дрожи ты так…

Слон продолжал плакать.

— Ну, вот и я заревел. Красиво это, скажи? Красиво? Стоим ревем, как два дурака! А люди смотрят. Ведь здесь я, здесь, никуда не денусь теперь… Разве ты дашь поболеть по-человечески?.. Ну, что ты меня за ногу хватаешь? Зачем тебе моя нога? Ах, понятно, в пасть хочешь взять… Ну, возьми, возьми, подержи немного, глупая скотина… Что же ты заставляешь меня акробатикой заниматься на старости лет, дурачина ты, простофиля…

Слон подержал в пасти ногу Филатова, потом отпустил ее вложил в пасть руку.

— Ну, хватит. Сколько можно? Обижали тут тебя небось без меня? А?

Слон немного успокоился, начал гладить Ивана Лазаревича хоботом по плечу, обдувать волосы, лицо.

— Мыться сейчас будем. Мыться надо, грязнуля ты эдакий! Ишь, как вывозился! Хуже маленького! И не стыдно? Подсади-ка меня, только осторожно, смотри. Болен я, понимаешь? Слабый еще…

Слон подсадил Ивана Лазаревича к себе на спину, тот принялся его мыть.

— Нет, тут ведром не обойдешься, — сказал Иван Лазаревич. — Отпусти-ка меня. Молодец! Придется сходить за шлангом.

Он направился к конюшне. Слон занервничал, затрубил.

— Сейчас приду, дурачок, не волнуйся! А как вымоешься, обедать будем. Голодовку устроил, сукин ты сын! Разве бунтовать можно? Катар желудка наживешь, — сказал Иван Лазаревич, оборачиваясь, и скрылся в конюшне.

Глазки слона налились кровью. Он заревел злобно, протяжно.

— Боится, что отец не вернется, — сказал Валентин.

Внезапно слон начал вырывать из земли кирпичи и с силой швырять их в сторону артистов.

— Отец! Скорей назад! — крикнул Валентин.

Но было поздно. Один из кирпичей угодил в протез Осинского. Тот громко вскрикнул и от острой боли присел на корточки. Из обрубка закапала кровь…

— Дело нешуточное, — сказал врач. — Работать нельзя. Травма серьезная. И надо же угодить именно в это место. Покой, полный покой.

Осинский от досады скрипнул зубами. После ухода врача Владимир предложил:

— Поезжай в Иваново. Поселишься у наших — у мамы или у сестры Кати. Они будут рады.

— Неудобно это, Володя.

— Удобно, говорю! Устроишься художником по рекламе, будешь серьезно лечиться. Цирк снимет тебе комнату, раз ты такой упрямый.

— Иного выхода нет… — согласился Осинский. — Вот теперь вижу, что дураком был — комнату в Москве бросил…

— Кто ж тебе велел? Сам виноват!

В Иванове пришлось долго лечиться. Обрубок очень болел, стал неметь. Осинский выполнял все предписания врачей, аккуратно принимал лекарства, ходил на процедуры.

Он познакомился с молодыми художниками Вячеславом Федоровым и Валентином Скворцовым, быстро подружился с ними. Начались поездки за город. Там новые друзья писали этюды. В городе посещали художественные выставки.

В комнатке Осинского разгорались горячие споры о живописи, о цирковой рекламе и вообще о жанре рекламы.

Сестра Славы Федорова работала фотокорреспондентом местной газеты. Она познакомила Осинского с ведущими фотографами города. Теперь в его комнате стало и вовсе тесно. Молодые художники и фотографы буквально дневали и ночевали в ней, завешали стены фотоэтюдами, эскизами, набросками, карикатурами.

С первых дней января Осинский начал потихоньку репетировать, стараясь не перегружать обрубок.

В феврале приехали в отпуск Волжанские.

— Я здоров теперь, совсем здоров, Володя! — без устали повторял Осинский. — И протез опять переделал. Он был слишком легким. Я заблуждался. Оказывается, чем тяжелее, тем лучше. Им стало легче двигать. И даже круговые движения начинают получаться, посмотри.

— Так что же ты хочешь этим сказать? Можешь ехать, что ли?

— Конечно, могу!

— Значит, отдохнем, и поехали?

— Поехали!..

Кузнецов решил расширить номер «Морская фантазия» и попросил труппу Волжанских прислать свои соображения.

Все были счастливы. Одно предложение сыпалось за другим:

— Новый занавес сошьем! По специальному эскизу.

— Изготовим светящиеся в темноте костюмы!

— И лилии тоже светящиеся сделаем! И ковер!

— А может, главк пойдет на то, чтобы и балет в номер включить? Танец русалок каких-нибудь? Или нимф? А? Тоже в светящихся костюмах… Здорово? А?

— Конечно, здорово! Только такой номер скоро не сделать!

— Конечно, не скоро, — сказал Владимир. — Год-два, а может, и побольше. Неважно! За это время, думаю, и канат будет готов. Сам в канат перейду, а ты, Лева, главным в «Морской фантазии» останешься.

— Хорошо, Володя, очень хорошо! А художников пригласим ивановских — Славу Федорова и Валю Скворцова. Думаю, главк пойдет на это! Ребята знаешь как все здорово сделают!

— Правильно. И аппаратуру закажем в Иванове. И выпустим в Иванове. Пусть земляки поглядят!

— Целый номер, вернее, целый творческий вечер Волжанских можно будет устроить: «Морская фантазия», «Канат», «Этюд» с Ниночкой Банной, «Акробаты» с Колей и «Соло-эквилибр». Пять номеров и аттракцион.

— Просто «Цирк Волжанских»!

— Ладно, будет трепаться! Садимся за письмо к Кузнецову.

Ответ Кузнецова пришел в Ростов. Он одобрял все предложения и обещал помочь. Из Ростова труппа Волжанских отправилась в Одессу, потом в Днепропетровск, в Иваново, где сдали заказы, потом на Дальний Восток, оттуда в Омск, Свердловск, Казань.

Поезда в Иваново шли только через Москву.

— Из Мурома есть ветка на Иваново, — вспомнил Осинский. — Можно добраться быстрее.

— Не выдумывайте, — сказала Марина. — Наглядитесь еще на оформление, успеете.

— Нет, Левка прав, — загорелся Владимир. — Мы с ним сократим путь, выйдем в Муроме. Вы приедете, а мы все установим на манеже, повесим занавес, лампы, ПРК, наберем балерин… Словом, счастливого вам пути, мы остаемся в Муроме.

Они вышли на заснеженную платформу, отправились на станцию.

— Поездов на Иваново никаких нет, и не ходили никогда, — сказал кассир.

Друзья переглянулись.

— Что же делать? Поезд-то ушел…

Осинский почесал в затылке.

— А товарные-то хоть ходят?

— Ветка есть.

Они долго рыскали по путям, пока нашли состав, обратились к начальнику поезда. Тот согласился взять.

— Так и быть, раз артисты да еще новый номер делаете. Отправимся в двенадцать ночи. Пока можете погулять. Выпейте чайку или чего покрепче, согрейтесь. Очень холодно будет ехать.

В полночь они подошли к двухосному красному вагону. Начальник открыл дверь, осветил его фонариком. На полу лежал цемент.

— Смотрите, ребята, может, не стоит? Ведь цемент без мешков. А вы в шляпах, в легоньких пальто. Как же вы устроитесь?

— Ничего, на чемоданчиках… — сказал Волжанский и посмотрел на Осинского.

— На чемоданчиках… Хорошо будет… — неуверенно сказал тот.

— Ну, только не пищать! — начальник поезда задвинул дверь, запер ее на крючок.

— Забыл уже, как «зайцем» ездил, давно это было, — сказал Осинский.

— Вот и вспомнишь!

Сидеть на чемоданах было неудобно, затекали ноги, спина, к тому же в вагоне было очень холодно.

— Только нашим про товарный молчок, — сказал Владимир, — а то засмеют.

— Ясное дело, молчок. Скажем, в международном ехали. Зато все установим, занавес повесим…

Тронулись только в четвертом часу утра. От тряски в вагоне начала подниматься цементная пыль. Осинскии зачихал. Потом зачихал Владимир. Вскоре стало нечем дышать.

— Открой окошко, — сказал Владимир.

— Знаешь какая холодина будет?

— А задохнуться лучше?

Осинский с трудом открыл окошко. Оба высунули головы на мороз.

— Темнотища-то какая!

Усевшись на чемоданы, они дули на озябшие руки.

Владимир вскоре уснул. Через окошко начал пробиваться рассвет. Прозрачного воздуха от потолка оставалось всего пятнадцать-двадцать сантиметров. Все вокруг тонуло в густой серой пыли. От тряски чемоданы проваливались все глубже и глубже. Владимира стало совсем не видно. И Осинский вскоре оказался полузасыпанным.

— Вставай, Володя, задохнешься, — яростно затряс он друга за плечо.

Тот проснулся, глянул на Осинского и расхохотался.

— На черта похож! Только рожек не хватает! Неужели и я такой же?

— Ничуть не лучше. Как бы согреться?

— Побороться можно… Только вот цемент…

— Теперь уж все равно…

— Ну давай, в стойку… И не пищать!

Состав остановился часов в десять утра. Начальник поезда открыл дверь — и ахнул.

— Вот это да! Ну как, ребята?

— Наелись и напились цемента…

— А я что говорил? Еще одна неприятность. Дальше не поедем. Телеграмма пришла. Тут выгружаться будем.

— Что же нам делать?

— Отсюда на Иваново много товарняка идет.

Им удалось устроиться на платформе с тамбуром. Состав пришел в Иваново только под утро. Усталые, замерзшие, они спрыгнули на землю, поблагодарили старика кондуктора и двинулись по путям к станции «Иваново-пассажирская».

И вдруг свисток.

Их арестовали, повели в комендатуру. Друзья рассказали, как добирались. Военные рассмеялись, но документы проверили.

— Штраф возьмем за хождение по путям.

— Что ж, берите, воля ваша.

— Ладно уж, артисты! Пожалеем! Только «зайцами» больше не ездите.

— Зарекаюсь, — сказал Осинский. — Пошли, Володя!

— Да вы не спешите в город. Заберут вас в таком виде. Лучше вот горяченьким чайком побалуйтесь. А стемнеет — пойдете!

Когда они пришли домой, вся труппа уже была в сборе.

— С приездом, путешественники! А все уж сутки как дома. Что это с вами? Господи, крестная сила! — воскликнула мать Волжанского.

— Потом расскажем. Приключилась одна штука… Вы лучше про оформление расскажите. Видели занавес? Костюмы? Готово? Все готово?

— Все готово. Все на манеже установили. И костюмы мерили. Красота такая, что не опишешь!

— Пошли в цирк, — тут же сказал Владимир.

— Не выдумывай, — сказала Марина. — Завтра с утра пойдете. А сейчас воды вскипячу — мыться будете!

— Прямо дома, что ли?

— А в какую баню вас пустят? Вы в зеркало-то на себя глядели?

— Нет еще. Некогда было…

— А ну-ка за водой!

До поздней ночи проговорили о новом оформлении. Встали рано. Позавтракали и отправились в цирк. Проходя мимо газетного стенда, остановились.

— Все… В цирк можно не ходить, — сильно побледнев, упавшим голосом сказал Владимир, — назад пошли, домой…

— Что случилось?

— Беда. Страшная беда… Да читайте же. Читайте! — он указал на статью с броским названием «Апологеты буржуазного цирка».

Статья была подписана Н. Барзиловичем. Автор обвинял Кузнецова, режиссеров Арнольда и Шахета в космополитизме.

В статье Кузнецова называли «горе-теоретиком», обвиняли в низкопоклонстве перед Западом, за «протаскивание в советский цирк чуждых ему буржуазных тенденций», громили артистов Кио, сестер Кох, старика Цхомелидзе, клоунов Ролана и Дубино…

— Ясно тебе, что «Морской фантазии» теперь крышка? — сказал Осинскому Владимир.

— Ясно, — побелевшими губами прошептал Осинский. — Ясно… Все… Конец…

«Ведь если номер будет расформирован, я окажусь за бортом, — думал он, — я не смогу найти себя в другом жанре… Я никогда не смогу выступать без трико и маски. Со стыда сгоришь! Как скроешь протез? В каком еще групповом номере можно устроиться? Да ни в каком… Волжанские задумали новый воздушный аттракцион-канат. По канату нельзя ходить без шеста-балансира. А как нести балансир одной рукой? Нет, это невозможно. На канат лезть нельзя. Значит, придется расставаться с Волжанскими… Что же делать? Что же делать?..»