Корпус был разделен коридором. Слева шесть дверей, справа одиннадцать. Вторая дверь налево ведет к механикам. Это самое обширное помещение сектора, и когда объявили, что созывается срочное производственное совещание, все по привычке потянулись сюда. Курящие устраивались у окон, прячась от укоризненных взглядов заведующей химической лабораторией Анны Афанасьевны. Она не терпела табачного духа.

— Алик! Когда мы играем с мастерскими?

— Самый милый воротничок — полоска меха.

— …И этот ему отвечает: «В бочке!»

Смех. Кто-то рассказал анекдот.

— Нет, нет, баклажаны и помидоры надо тушить совместно.

С порога сообщили:

— Идут!

Из самой дальней двери, окрашенной цинковыми белилами и снабженной табличкой «Заведующий сектором», вышли двое — директор института и профессор Павел Петрович Бобылев, который издавна возглавлял сектор. Профессора раньше за глаза называли шефом, мэтром, папочкой, балабусом. Но однажды Алик Хайдаров произнес длинную горячую речь, в которой доказывал, что все эти слова — банальность. Речь подействовала, и профессора Бобылева с тех пор начали именовать по-новому, причем весьма лаконично — Ус. Почему — Ус? За усы — неважнецкие реденькие усы, которые должны были прикрывать шрам на верхней губе. В молодости Бобылев занимался теорией детонации, и после очередного эксперимента, завершившегося грохотом, звоном стекла и визгом лаборанток, очутился в хирургической клинике. Пришлось отрастить усы.

Бобылев шел степенно, задрав голову, и сотрудники сделали вывод, что он раздражен. Семенил директор института, держа Павла Петровича под руку. Начальство проследовало к верстаку, заставленному коробками от микроскопов. Разговорчики поутихли. Курильщики, торопливо затянувшись, гасили сигареты о трубы радиаторов отопления. Бобылев подозвал лаборанта и вручил ему стопку бумаги — писать протокол.

Директор встал, но за высокими коробками виднелась лишь его прическа.

— Хотя меня не видят, но услышат, — весело пообещал директор, и собравшиеся засмеялись, ибо при очень обидном для мужчины росте директор обладал каким-то совершенно диковинным басом. — Приступим? Товарищи! Повод для нашей встречи неприятный. Мы хотим проинформировать коллектив о безобразном происшествии, подобного которому у нас до сих пор не было. Это просто скандал!

Все умолкли.

— Речь идет о совершенно невероятном поведении молодого сотрудника вашего сектора Завалишина.

Скрипнули стулья и табуретки. Взгляды отыскали худощавого, бледного парня, который хмуро разминал папиросу. Парень сидел в углу и упорно разглядывал патрон настольно-сверлильного станка.

— Вот что произошло, — гремел директор. — Все вы знаете, какие хорошие научные и производственные отношения сложились у нас с геологами Кызылташской экспедиции. Многие из вас пользовались материалами и данными, которые они нам любезно предоставляли. Так вот, руководитель этой экспедиции попросил меня оказать содействие в ремонте приборов и рации, ибо их ремонтная база сейчас чрезвычайно загружена. Мы решили направить Завалишина, и вот тут он показал себя во всей красе! Он отказался ехать! Он, видите ли, занят! Я не буду приводить его высказываний — форма их настолько вызывающая, что я не могу найти слов для возмущения. Вопросом об оскорбительном отношении ко мне я не хочу подменять вопрос об элементарном соблюдении норм трудовой дисциплины. Если бы это была первая и единственная претензия к Завалишину, то я, вероятно, ограничился бы административными мерами. Но у нас уже давно складывается о нем отрицательное мнение. Научная бесплодность — раз. Игнорирование общественных поручений — два. Моральный облик — три. У нас здоровый коллектив, мы никому не позволим мутить воду. Мнение руководства совершенно определенное — от сорняков надо избавляться. Но прежде чем делать этот решительный и неприятный шаг, мы хотим послушать вас, коллег и ближайших сотрудников Завалишина. Прошу выступать и высказываться.

Высказываться никто не хотел. Тогда директор обратился к Анне Афанасьевне — гордой и величественной особе. Она пожала плечами:

— Мне трудно судить о профессиональных достоинствах и недостатках Завалишина, но о его манере поведения… Когда заходишь к нему в лабораторию, невольно настораживаешься. По форме его слова приемлемы, но по тону… А как он относится к нашим молодым сотрудницам? У него для них не находится ничего, кроме: «Давим науку, милые? С такими мордашечками…. — Анна Афанасьевна возмущенно поперхнулась и повторила: — с такими мордашечками очень просто сказать новое слово в науке. Подцепить профессора и жи-и-и-к — мадам профессорша!»

Смех. Профессор Бобылев заерзал, словно это относилось к нему. Анна Афанасьевна негодующе оглянулась.

— Не вижу поводов для усмешек. Для меня не было неожиданным поведение Завалишина по отношению к директору. Он на такое способен. Но… ради объективности должна сказать, что газоанализаторы он ремонтирует нам очень добросовестно.

Директор предоставил слово заведующему термической лабораторией Алику Хайдарову. Алимжан Хайдарович Хайдаров, или по-дружески просто Алик, универсальный молодой человек. Он слегка волейболист, слегка шахматист, слегка художник. Все это не помешало ему год назад уверенно защитить диссертацию. Вместе с Бобылевым он вел основную тему сектора. С Завалишиным Алик поддерживал вполне доброжелательные отношения.

Алик сказал, что, конечно, грубость Завалишина не имеет оправданий, но последнее время Володя очень много работал над интересной и многообещающей темой. Володя устал, вымотался, ну и нагрубил в запальчивости. Он уже, безусловно, сам жалеет об этом и непременно выедет к геологам. А что касается научной работы, то Володя талантлив, очень талантлив. Но пусть он сам все объяснит.

— Мы ему дадим слово в конце, — пробасил директор. — Кто еще?

— Та я тоже скажу! — произнес грубый женский голос.

Это комендант сектора Вера Никифоровна — жилистая, угловатая особа лет пятидесяти. Вера Никифоровна отличалась напористостью и неумеренным любопытством. Ее побаивался даже заместитель директора по хозяйственной части. Видимо, поэтому сектор в первую очередь получал спецодежду, молоко и новые стулья. Ремонт в секторе тоже производили в первую очередь, и самые отпетые бригадиры малярной гильдии ругались нехорошими словами, проклинали чертову бабу, но выполняли ее приказания. Вера Никифоровна была вынослива, как вол, никогда не болела, однако исходила завистью ко всем, кто пьет лекарства и получает назначение на процедуры.

Вера Никифоровна постоянно с кем-то враждовала и с кем-то вступала в дружественные коалиции. Довольно стойко она недолюбливала Завалишина, который скептически относился к ее жалобам на недомогания, но когда ей было нужно, сиропным голоском просила «Володечку» починить утюг или репродуктор.

Вера Никифоровна важно прошла вперед, подбоченилась.

— Правильно казав директор — от Завалишина один скандал. Он такой хлопец — жинку бросив, дите…

— Не суйтесь не в свое дело!

И столько было в голосе Завалишина злости и боли, что даже Вера Никифоровна не рискнула углубляться в эту тему.

— Я по делу скажу, все скажу. Вчерась Завалишин накричал на меня, накричал так, что всю ничь плакала, сердце так и заходилось. Якись ящики не туда ему поставила. А що два часа грязь вывозила, як из свынарника, так про то ни слова. И всегда у них, у того Завалишина, грязи бильше, чем где. Папиросы накиданы…

Вера Никифоровна умолчала, что в кабинете Бобылева и в лаборатории Алика Хайдарова окурков не меньше, но когда разгорается скандал, объективностью обычно не злоупотребляют.

— Ваше слово, Павел Петрович.

Профессору Бобылеву все это судилище было явно не по душе, и он попытался утихомирить страсти.

— У Владимира Сергеевича есть один крупный недостаток — отсутствие выдержки, и я ему не раз говорил об этом. Науке нужны здоровые кадры — неврастеники науке не нужны. Однако я против категорических мер, ибо не считаю Завалишина бесперспективным. У него есть способности и, думаю, он их еще реализует. Ну, а об этой истории с поездкой к геологам… Формально Завалишин прав — мы не ремонтная база, и в его обязанности это не входит. Но кроме формальных, существуют ведь и просто человеческие отношения. Грубость его в данном случае совершенно непонятна. Она унижает в первую очередь его самого. Считаю, что Володя обязан немедленно извиниться перед директором и выехать в командировку.

Директор нахмурился.

— Мне казалось, что до сих пор мы всегда учитывали ваше мнение, Павел Петрович. Это ваш сектор, это ваши сотрудники, но в данном случае коллектив высказался достаточно ясно — Завалишиным не место у нас.

— Это же несправедливо! — крикнула Ирочка Литинская.

Ирочка — химик со стажем в тридцать две недели. Она веселый и общительный человек. Даже гордые дамы, как говорится, со следами былой красоты, которые неодобрительно относились к этим современным легкомысленным девицам, даже эти гордые дамы из химической лаборатории ворковали, встречая Ирочку, а в обеденный перерыв наперебой потчевали ее пирогами и консервированными фруктами собственного приготовления. И сам Павел Петрович, заходя к химикам-аналитикам, приосанивался и любезно вопрошал: «Ну-с, деточка, как наши успехи?»

Ирочка стояла хорошенькая, раскрасневшаяся, сжимая кулачки.

— Как так можно? — тоненьким голоском спросила она. — Все на одного, все сплетни подобрать — и на одного… И не услышать, когда говорят хорошее. Это, это же… Я не знаю, зачем так?

Из глаз девушки брызнули слезы, и она, натыкаясь на стулья, выбежала в коридор.

— Тише! Тише! — призвал директор. — Давайте без эмоций. Мы рассматриваем сугубо производственный вопрос.

Алик Хайдаров подсел к Завалишину. Тот, поглядывая исподлобья, разминал, наверное, уже пятую или шестую папиросу.

— Не валяй дурака, — шепнул Алик. — Ну махнешь в Кызылташ на недельку, на лоно природы. Ты не расстраивайся — покричат и забудут. Скажи, что осознал. Ну?

Директор пророкотал, что ему все ясно, однако, может быть, сам Завалишин хочет как-то объяснить свое поведение?

— Я… — и Завалишин запнулся. — Я… Прошу извинить за грубость. Сорвался. Я считал нецелесообразным ездить, когда у них существует специализированная ремонтная служба. Ну уж если так надо… Поеду.

Этому совещанию предшествовали следующие события.

На пятой двери направо висела табличка «Лаборатория электроники». Впрочем, это так лишь называлось — лаборатория электроники. Самостоятельной темы лаборатория не вела. Сотрудник, а вернее, младший научный сотрудник Володя Завалишин и два лаборанта занимались подготовкой приборов и аппаратуры для других отделов. Налаживали гальванометры, пирометры, потенциометры и прочие «метры». Когда бывшие однокурсники спрашивали Володю, чем он занимается, младший научный сотрудник ухмылялся:

— Играю в настольный теннис, а если остается время, заправляю самописцы чернилами.

В лаборатории царил беспорядок, симпатичный сердцу радиолюбителя. На верстаках лежали папиросные коробки с третником и канифолью, жестянка из-под бланшированной сайры, наполненная транзисторами, конденсаторами, сопротивлениями. В гнездах картонного ящика поблескивали стеклом и металлом электронные лампы. На подоконниках и под столами громоздились вольтметры, банки с солидолом и костяным маслом, валялись резиновые перчатки, провода и многое другое. Дымился паяльник, тоненько взвизгивал настольно-сверлильный станок.

В тот вечер Володя Завалишин сидел у окна, мурлыкал назойливый мотив, привязавшийся с утра, курил и думал. Рядом стоял разобранный приемник заместителя директора по хозяйственной части.

Сизые тучки набегали на закатное солнце, и тогда даже в комнате становилось сумрачно и прохладно. Пронзительно зеленела отмытая дождями листва кленов. Весна, снова весна, а на душе смутно и неустроенно. Когда-то, в такой же апрельский день он встретился с Машей. Будущее представало перед ним голубой страной, где никогда не бывает туч. Свадьбу отпраздновали по-студенчески — бедновато и весело. После защиты дипломного проекта он начал работать в секторе. Удалось получить комнатку. Маша наводила в ней сияющую чистоту, и каждое новое приобретение становилось поводом для радости и надежд. Родился Женька, нареченный в память об отце Маши. И вот тогда-то появились первые трещинки… «Ах, Женька, Женька, отца-то ты еще помнишь? Ладно, оставим, надо поглядеть приемник. Лучший способ забыться — вот такая бездумная чепуха…»

Без стука отворилась дверь. Володя развел пинцетом проводки, обернулся. Ус!

— Нуте-ка-с, молодой человек, чем изволите заниматься?

Еще днем Ус был вызван к директору института на совещание. Видимо, оно только что закончилось, и, заметив свет, Бобылев решил выяснить, кто это в столь неурочное время горит творческим энтузиазмом.

— Чей приемник? Вон что, мелкий подхалимаж.

— Павел Петрович, почему вы относитесь ко мне, словно я уголовник?

— Ну, ну, — профессор поперхнулся. — Явное преувеличение. А вот вы сами постоянно изображаете из себя существо угнетаемое и преследуемое. Почему? Последнее время у вас что-то разладилось. Видимо, это связано с личными неурядицами.

Володя вскочил, больно ударился коленкой об угол верстака, чертыхнулся. Ну что они все лезут в душу? Как им хочется узнать подробности!

— Об этом не будем.

— Хорошо, не будем, — согласился Ус. — Поговорим о другом. На совещании у директора шла речь о научной работе. Рассматривалось выполнение индивидуальных научных планов. Пофамильно… И я был в глупейшем положении, когда пытался защитить вас. Плановую тему вы забросили, принесли мне какую-то фантастическую теорию…

— Которую вы даже не удосужились опровергнуть.

Ус, который обычно не терпел возражений, спокойно согласился. Да, он не пытался и впредь не собирается опровергать всяческие прожекты.

— В науке, молодой человек, нет легких путей. Извините, что вынужден повторить столь тривиальную мысль.

— Есть! — пробурчал Завалишин. — Ходить на поводке у лиц со званиями.

Бобылев с веселым любопытством поглядел на строптивого младшего научного сотрудника.

— Очень хочется поругаться? Ах вы зелененький, молоденький! Зачем вы придумываете себе жупел и сражаетесь с ним? Давайте дотолкуемся, Володя. Я совершенно не хочу, чтобы вы ходили в моей упряжке. Больше того, я считаю, что настоящий научный работник не прицепной вагон, а автомотриса.

— А что это за птичка такая?

Профессора хлебом не корми, дай только повод блеснуть осведомленностью в самых неожиданных областях знаний. Ус хмыкнул, а затем со вкусом пояснил, что так называется самодвижущаяся секция на транспорте.

— Так вот, я совершенно не хочу, чтобы вы двигались в моей упряжке. Я хочу вам помочь обрести моральное право и материальные возможности заниматься самостоятельным творчеством. Диссертация — это неизбежная ступень, через которую вам надо пройти. И…

— Павел Петрович! — перебил Завалишин. — Но зачем терять время и расходовать энергию на дело, которое, кроме архивариуса, никому не нужно? Почему вы не хотите прочитать серьезно мою записку? Да, понимаю, очень пока не диссертабельно, так это же настоящее, это действительная наука!

— Возможность и реализация возможности — далеко не однозначные понятия.

— То есть победителей не судят, побежденных — к ногтю?

Бобылев при случае умел ругать, но его ругань обычно воспринимали спокойно «Ус не в духе». Хуже было, когда он начинал убеждать. Хочешь возразить, опровергнуть и невольно подпадаешь под гипноз увлекательной, захватывающей, до блеска логичной импровизации. Ус побивает знаниями, точностью формулировок и стройностью доказательств. И пасуешь. Собственные доводы кажутся невзрачными, вымученными, дилетантскими. Недаром студенты валом валят на его лекции. Вот такую импровизацию он и преподнес Завалишину. Закончив, усмехнулся, и вколотил последний гвоздь:

— Обобщая — в науке принцип презумпции невиновности не действует. Что это такое? Юридическое положение: обвиняемый не должен доказывать свою невиновность, вину должны доказывать представители обвинения. В науке подобный принцип был бы крайне разорительным, ибо во все века преобильно водились кандидаты в гении. Утверждаете, что луна изготовлена из голландского сыра? Пожалуйста. Но бремя доказательств берите на себя. В своей писульке вы уверяли, что специфическое электромагнитное излучение способно производить глубокие изменения в структуре твердого тела? Ваше право. А доказательства? Что вы можете предложить? Эксперимент?

Это была не только теория. Один раз Володе удалось, хотя и совершенно случайно, получить подтверждение. Растерянный и счастливый, ворвался он к Бобылеву, но тот был занят и не захотел его выслушать. Повторить опыт не удалось, и сейчас не имело смысла говорить об этом. Ус эпическим тоном обязательно начнет рассказывать излюбленную историю открытия французом Блондло таинственных лучей, историю, которая окончилась скандальным разоблачением и самоубийством открывателя. Пока не будет веских доказательств, он вынужден молчать.

— Займитесь реальными делами, Володя. О вас у руководства сложилось весьма нелестное мнение, усугубляемое вашей общественной индифферентностью.

— Если человек участвует в художественной самодеятельности, это еще не свидетельство, что он обладает равноценными деловыми качествами. И вы это считаете серьезным?

— Это имел бы право говорить тот, чья основная деятельность вне критики. И все-таки, дружок, что вам мешает?

— Павел Петрович, я вас очень прошу прочитать мою записку. Если вы найдете в ней порок, я брошу все и займусь темой.

— Мне эти ваши априорные фантазии кажутся малоубедительными, но я не считаю себя пророком и с удовольствием признаю свою ошибку, если, конечно, вы докажете обратное. — Бобылев насупился. Его тяготила необходимость быть жестоким. Он явно расстроен нападками на работу сектора. — Прошу вас, Владимир Сергеевич, продумать все, что я вам изложил, и в самое ближайшее время сообщить о выводах, которые вы сделали.

— Срок ультиматума истекает в ноль-ноль по Гринвичу? Ясно.

Володя подумал, что все-таки необходимо рассказать, но момент для откровенности был пропущен. Ус натянул на себя панцирь из всех своих чинов и титулов, и на его лице было написано, что он не так себе старичок, а профессор, доктор наук, член ВАКа и прочее, и прочее.

— Не смею вас больше отвлекать, Владимир Сергеевич. Рекомендую продумать способы приобщения к основной проблеме сектора.

Приобщиться к проблеме? А то, что он делает — не проблема? Догнать? Рассказать? Володя сделал шаг к двери и остановился. Что он может предложить Бобылеву — необоснованную теорию и эффект, который не удается воспроизвести?

— Нет ничего опаснее для науки, чем умение видеть то, что хочется увидеть, — любил говорить Ус.

Нет, младшему научному сотруднику не следовало сообщать заведующему сектором все эти сомнительные сведения. Младший научный сотрудник — неудачник, и не только в делах личных. И все-таки обидно, когда тебя считают бездельником, никчемным и бесперспективным человеком. Можно подумать, что в этом институте нет бездарей, которые десятилетиями что-то пишут, что-то обещают и ничего толкового не дают…

Нет, младший научный сотрудник не будет доказывать профессору Бобылеву, что он, младший научный сотрудник, — неплохой. Но и Ус хорош! Он, безусловно, настоящий ученый. Он может сколь угодно резко обрушиваться на своих «мальчиков», но всеми доступными средствами ограждает этих мальчиков от административных бурь. Но уж лучше бы он не защищал, а умел выслушивать то, что идет вразрез с его собственными представлениями. Ему одно — диссертацию на стол, а потом занимайся наукой.

А, может быть, Володя, ты что-то напутал, и на самом деле никаких открытий не было? Это очень страшно — внезапно перечеркнуть то, что считаешь самым главным…

Нет, ошибки не было. Сохранились вещественные доказательства, которые, к сожалению, имели силу лишь для него одного. Остальные не могут их считать убедительными. Значит, надо работать, искать, думать, ибо в этом явлении содержится кардинальное решение проблемы, да и не только проблемы.

Проблема! Так внушительно и торжественно называли самую главную задачу, ради решения которой и был организован сектор. Что же такое проблема? Неосведомленный человек, узнав суть дела, разочарованно удивлялся:

— И только-то?

Официально проблема называлась так: методы и эффективность дробления горных пород. Подобная проза не воодушевляла, ибо фантастические повести давно уже приучили к путешествиям в дальние галактики, к лихим катастрофам в масштабах звездных систем и к любовным переживаниям высокоинтеллектуальных роботов, а тут, видите ли, создают проблему из дробления нескольких килограммов камней! Сотрудники утешались тем, что неосведомленному человеку в последнее время предоставлялось все меньше и меньше прав.

Каждый год миллионы тонн самых различных материалов подвергаются дроблению, измельчению, растиранию. Для того, чтобы извлечь металл из руды, надо раздробить породу. Для того, чтобы из фосфоритов получить удобрения, сырье следует размолоть. Для того, чтобы клинкер превратился в цемент, клинкер необходимо измельчить до пылевидного состояния. Создано множество механизмов — щековые, конусные, валковые дробилки, бегуны, шаровые, вихревые и вибрационные мельницы… У всех у них один общий недостаток — они грубой механической силой крушат вещество, расходуя тьму энергии. Они малоэффективны, громоздки, сложны…

В секторе появлялись изобретатели с идеями. Идеи были блестящими, изобретатели — щедрыми на посулы. Что только не предлагалось для всеобщего, одним махом решения проблемы! Электрогидравлический эффект, ионизирующие облучения, струйное дробление, кавитация. От изобретателей прятались, их боялись, с ними беседовали вежливо и сочувственно, как с больными, о них рассказывали героические легенды.

Алик Хайдаров поместил в новогодней стенгазете целую серию шаржей. Они изображали взаимоотношения профессора Бобылева с напористым изобретателем. Спасаясь, профессор вылезал через дымоход, с зонтиком прыгал из окна многоэтажного дома, улетал на вертолете, мчался в космической ракете на Луну. А там его встречал многорукий и многоглазый селенит и протягивал листок, на котором была изложена идея дробления горных пород при помощи лунатизма.

Нет, уподобляться герою карикатур Володя Завалишин не намерен.

— Вовочка! Бедненький! Несчастненький! Индивидуалист-одиночка, — послышался за спиной голосок. — Почему ты тоскуешь?

Ирочка! Только ее сейчас и не хватало!

— Я не тоскую, я собираюсь домой. А ты-то, собственно, что здесь делаешь так поздно?

Ирочка танцующей походкой прошлась между столами.

— Репетиция. Готовим праздничную программу.

Ах да, она участница танцевальной группы, и, надо полагать, это достаточно веское обстоятельство, чтобы считаться многообещающим, перспективным научным работником.

— Вытряхивайтесь, — сказал Володя. — Лавочка закрывается.

— Я тоже иду домой.

— Прекрасной барышне почтенье! Нельзя ли проводить — мое вам предложенье?

— Не барышня и не прекрасна! На провожатых не согласна, — серьезным тоном окончила Ирочка цитату из «Фауста» и засмеялась. — А что? Пройдемся. Вечер такой хороший…

Накрапывал дождь. Листва карагачей и кленов смыкалась арками над головой. По влажному асфальту, словно по воде канала, проплывали троллейбусы. На фасадах домов монтировали праздничную иллюминацию.

— Хорошо как! Домой не хочется, — сказала Ирочка.

— Приглашаю в парк. Где-то завалялся рубль. На мороженое хватит.

— Просто посидим. Ты отчего мрачный, Ус отругал?

В этом секторе горных пород ничего не скроешь.

— Заметно?

— Угу. Говорят, у директора было какое-то грозное совещание.

Ирочка в этот раз не изображала наследную принцессу и держалась так по-товарищески, что Володя разоткровенничался и пересказал свою беседу с Бобылевым.

— А почему бы, Володя, тебе не заняться плановой темой? С твоей головой ты бы мог ее выдать за год.

— Не понимаю этого диссертационного фетиша. Ведь диссертация — это средство, а не цель. Надо доказать, что умеешь самостоятельно работать в науке. Так зачем же доказывать умение, а не просто показать работу? И если юный прозелит рвется в кандидаты, это как-то можно понять — честь, слава, валюта. Но почему наши руководители требуют от нас эту чисто формальную чепуху? Зачем нужны им наши пыльные тома и дипломы? Для галочки, что ли? Процент сотрудников, имеющих ученые степени, за отчетный период повысился на одну целую тридцать семь сотых. Ура!

— Ты просто завидуешь, — возразила Ирочка. — Вон, Алик. Все говорят, что у него диссертация была настоящая, не по форме, а по существу.

— У него счастливо сочетаются природные способности и усидчивость, а, кроме того, умеет пробивать. А у меня же ничего, кроме идеи.

— Что-то ты крутишь. Какая идея?

«И не подумал бы, до чего проницательная особа!» Внезапно захотелось рассказать о том необычайном случае, который выбил его из колеи и помешал стать добропорядочным соискателем. Уж очень давно не приходилось говорить по душам. Ну и, кроме того, им руководило неосознанное желание оправдаться и доказать, что он не такой уж никчемный.

— Умеешь держать язык за зубами? Только никому, понимаешь? Я ведь знаю эти ваши штучки — только одной подружке по секретику. А у подружки есть своя подружка, и не успеешь дойти до дому, как всем все уже будет известно.

— О чем ты?

— Поклянись, что будешь молчать. Самую страшную клятву.

— Клянусь! — Ирочка подняла руку. — Если без твоего согласия скажу хоть слово, никогда мне не есть шоколадных батончиков. Годится?

В студенческие годы он изводил лекторов своими сомнениями. Вопросы были по существу, и преподаватели отвечали с удовольствием. На факультетском вечере конферансье бойко сыпал со сцены: «А почему у кошки хвост? А для чего на речке мост? А отчего мы видим свет? И почему не икс, а зет? Но на зачетах он не слышен. Кто это? Вова…» И зал с хохотом заканчивал: «…Завалишин!».

В учебниках Володе нравился петит. Именно петитом излагали теории и предположения, еще не облачившиеся в безусловное, категоричное знание. И вот в ту пору Володю заинтересовала проблема взаимодействия излучения с веществом. Поступив на работу, Завалишин при первой же возможности изложил Бобылеву свои соображения.

— Эмпиреи, хотя и любопытные, — сказал Ус. — Но для начала вам придется заняться вот такой прозой…

Пришлось заняться. Поначалу даже было интересно, однако своей теории не забросил. Читал, делал выписки, пробовал обобщать. Первый вариант гипотезы был выброшен в мусорную корзину. Затем появился второй, третий, четвертый… Выводы получались очень смелые. Вот тогда-то он решил написать подробную записку и показать ее Бобылеву. Делового разговора не получилось. Ус перелистал записи, хмыкнул и пожал плечами.

— У меня нет времени выискивать ошибки в вашем опусе. Простите мой скепсис, Володя, но вы, мне кажется, замахнулись на задачку не по силам. И не просите. Спорить и опровергать не буду.

— А если я докажу экспериментально?

— Гм, смелое заявление. Что ж, ценность гипотез выявляется при соответствии ее выводов эксперименту. Все остальное блажь.

Завалишин начал конструировать прибор, условно названный излучателем. Прибор должен был установить «соответствие выводов». Диссертация перестала воодушевлять, а когда возник разлад с Машей, он совсем забросил плановую тему.

Дело было в декабре. Спешно подбивали итоги. Ус кипел, рычал, негодовал. Институт — хозрасчетное учреждение, и требовались многочисленные документы, чтобы следующий год мог начаться без серьезных объяснений с финансовыми органами.

Володя Завалишин нарасхват.

— Владимир Сергеевич, срочно нужен потенциометр, — это Ус.

— Товарищ Завалишин, вы нам уже третий день обещаете отрегулировать газоанализатор, — это гордые дамы из химической лаборатории.

— Володька, режешь! Частотомер требуется вот так, — и Алик Хайдаров проводил ребром ладони по кадыку, показывая, как срочно нужен прибор.

Володя не уходил домой, пока не заканчивал все заказы, а после этого принимался за свой излучатель. Иной раз и можно было бы умерить пыл, но что ему делать дома? Володя только недавно расстался с женой. От старого еще не отвык, к новому положению не привык. Если прожил с человеком четыре с половиной года, сразу прошлого не зачеркнешь, да и не все было плохим. И теперь вспоминалось только светлое и хорошее.

Дома тоска смертная. Что дома делать? Ходить из угла в угол, натыкаясь на забытые кубики сына, разглядывать коврик, купленный Машей к первой годовщине свадьбы, вспоминать Женьку?

На заборе, на столбах, на деревьях, еще полностью не сбросивших листву, набухали шапки снега. Володя сидел один — лаборанты ушли в отпуск сдавать экзамены. Володя напевал арию Трике и в сотый раз перепаивал схему излучателя. За стеной мерно загудело. Это Алик Хайдаров включил высокочастотную установку.

Надо проверить контур. Володя вздохнул, слез с табуретки, открыл шкаф. Генератор стандартных сигналов весил килограммов двадцать. Перенес его на стол, распихал ненужный хлам. Переложил на подоконник груду камней. Их приносили ему ребята из геологического сектора. Камни предназначались сыну. К каждому образцу добросовестные геологи приложили ярлыки с пояснениями: «Галенит с флюоритом (свинцовая руда)», «халькопирит — малахит (медная руда)», «антимонит (сурьмяная руда)» и так далее. Особенно хороши были несколько больших кристаллов горного хрусталя… «Ах, Женька, Женька, белобрысый ты мой мальчишка!»

Схема была собрана, в блокноте приготовлена табличка дли записи показаний, заточен карандаш. Против обыкновения Володя не проверил схему, лишь поверху оглядел провода. Перегнулся через стол и повернул рукоятку пакетного выключателя.

У Завалишина уже выработалась интуиция на неисправности. Он сразу понял, что в схеме не все ладно. Визгливо заныл регулировочный автотрансформатор, монотонное гудение генератора стандартных сигналов сменилось какими-то угрожающими всхлипываниями. На зеленом экране осциллоскопа метались странные кривые. Резко пахнуло гарью. Это не был отлично знакомый запах перегревающейся изоляции. Потрогал кожух автотрансформатора — холодный, замыкания нет. Перегрузки тоже нет, иначе бы сработал весьма чувствительный автомат.

Что-то горело. Рука потянулась к пакетнику. Все же неспокойно, когда раздается такое гудение. И в этот миг он увидел груду камней на подоконнике. Они горели, а вернее, обгорали по поверхности. Горели и рассыпались. На свежих изломах вспыхивала голубые огоньки. Горела сера. Плотные куски породы разрушались на глазах. Куски таяли, оседали, струйки тонкой пыли шуршали и текли на пол, словно вода.

Володя попытался спасти от разрушения горный хрусталь. Смешно сказать, но в тот момент охватило внезапное сожаление, что исчезает такой красивый камень, ведь сын очень любил возиться с этими подарками… Руку отбросило, как будто прикоснулся к чему-то раскаленному.

И только после этого, чертыхаясь и дуя на покрасневшую кожу, Володя понял необычность происходящего. Крепчайшие горные породы разрушались. И, безусловно, это было связано с работой излучателя.

Выключил пакетник, стало удивительно тихо, и лишь за легкой перегородкой слышался командирский голос Алика Хайдарова.

Володя устало плюхнулся на табуретку, вновь подул на обожженную руку, задумался. Столь сильного эффекта его теория не предсказывала. Он ждал нечто странное, но не до такой степени. Еще раз включил установку. Забегали по экрану осциллоскопа зеленые змейки, заныл излучатель, на груде песка и бесформенных кусков загорелись голубенькие огоньки.

Володя ринулся к Усу. Павел Петрович яростно стучал на машинке, печатая годовой отчет. На вешалке сиротливо болтался коричневый сатиновый фартук. В него Бобылев облачался в те дни, когда ему надоедали бумаги, и он, грозно ругаясь, объявлял, что он, в общем, не писарь, а мастеровой от науки. Но сейчас он что есть силы лупил по клавишам портативной машинки «Эрика». Перебивать его в такие минуты категорически запрещалось. Ус раздраженно повернул голову, запнулся, вслух повторил начало фразы:

— Таким образом, установленные планом объемы работ по… по… м-м… Пожар?

— Зайдите ко мне, Павел Петрович.

— Потенциометр готов?

— Нет еще, но…

— Долго намерены копаться?

— Павел Петрович, я знаю, что не вовремя, но…

— Знаете, а еще не Испарились? Проваливайте… Таким образом, установленные планом объемы работ по… Черт знает по чему! Завалишин, закройте дверь с той стороны и постарайтесь не хлопать.

Сотрудники сектора обычно достаточно хладнокровно относились к подобным высказываниям профессора. Привыкли. Но в тот раз Володе было очень обидно. И самое страшное, что, когда вернулся в свою лабораторию, уже ничего не было. На зеленом экране, точно в центре, как и положено, замерла благожелательная яркая точка. Генератор стандартных сигналов гудел скучно и равномерно. Володя притронулся к груде песка. Она была чуть теплой. За окном торопливо капало с крыши. Гулко ухнула подтаявшая снежная глыба. Почему Ус по глазам, по голосу, по виду Завалишина сразу не понял, что произошло что-то незаурядное? Видимо, профессору трудно отрешиться от убеждения, что только он один правомочен устанавливать, что неотложно, а с чем можно и повременить. Приди он в лабораторию немедленно, может, его опыт и подсказал бы, что надо делать, чтобы воспроизвести эффект.

Вдобавок у Володи пропал блокнот с рабочими записями. На следующий день он обшарил все помещения, опросил всех, кто мог наткнуться на этот блокнот, дал заявку в бюро находок. Он был уверен, что блокнот остался на столе в лаборатории, но, может быть, в возбуждении сунул в карман пальто и потерял в автобусе? Так или иначе — записей не было. Исчезли все Данные о режиме работы Излучателя.

Ирочка, не перебивая, выслушала этот рассказ и недоверчиво спросила:

— И ты больше не пробовал повторить? Слушай, ты не разыгрываешь?

— Могу показать груду песка и обгоревшее пятно на подоконнике.

— Я тебе верю.

— Очень трогательно, только я сам себе не всегда верю.

— Надо попробовать повторить, — сказала Ирочка и начала придумывать способы, которые могли бы привести к успеху. — Может, там какие-нибудь поля?

— Это, не обижайся, напоминает классический ответ одного поступавшего на энергофак. Его спросили, что такое законы Кирхгофа? «А это что-то такое из электричества».

— Злюка.

— А ты всеобщая любимица. Ты с детства такая хорошая?

— Нет, — засмеялась Ирочка. — Я была ябеда и послушная девочка. «Анна Степановна, а Петя у меня списывает!»

— Мальчишки били?

— Много раз собирались. Но погоди, что же ты намерен делать?

— Не знаю.

— Надо сказать Павлу Петровичу.

— Бесполезно. И после того, что было… Ни за что.

— Приятно походить в обиженных? — резковато спросила Ирочка.

— Хоть ты меня не клюй. Мне вполне достаточно ваших химических дам с их назойливостью, страстью воспитывать, поучать и обсуждать. В их время такого не было! В их время все были очень интеллигентные, вежливые и постоянно одаривали друг друга рецептами печенья и варенья.

— Знаешь, Володька, я тебя постоянно защищаю от их нападок. Не люблю, когда все накидываются на одного и перемывают косточки с таким видом, словно оказывают благодеяние. Но ты тоже, милый, не мед.

Это было сказано очень серьезно, и Володя почувствовал, что ему не безразлично мнение этой девушки.

— Так что, по-твоему, я должен делать сейчас?

— Пойти к Усу. Я не верю, что он может отказать. Ты же ведешь себя, как мальчишка.

— Ты поверила, а он не поверит. И знаешь почему? Он на сорок лет старше.

— Может быть. Я и сама замечала, что с каждым годом все воспринимается более обыденно. Даже случайности какие-то скучные. Ну, например, выиграли по лотерейному билету ковер, или же почему-то похвалили на отчетной конференции. Ну и что? И поэтому мечтаешь о том, что не предсказать, не предусмотреть. Я позавидовала тебе. Ты встретился с необычным. Понимаешь?

Он был захвачен ее порывом и благодарно кивнул.

— Вот я и говорю, что ты должен пойти к Усу и объясниться. И не выдумывай: «Ах, он мне не сказал, что я хороший! Ах, он не захотел меня выслушать! Ах, меня все не любят!»

Прозвучало это не очень-то лестно и в основном походило на правду. Однако в первый раз он почувствовал заинтересованность другого человека в том, что для него было самым главным.

— И ты веришь, Ирча, что из этой затеи что-нибудь выйдет?

— Верю, и если тебе понадобятся анализы этих пород или еще что-то, я сделаю.

— Спасибо, Ирча.

— Ты какой-то потерянный, Володька, а мужчина должен оставаться мужчиной. Небритый, рубаха мятая. Хочешь, подглажу?

— Я и сам могу. Только кто на меня смотрит?

— Я.

Это были шуточки, но и не совсем шуточки. Завалишин увидел, что девушка продрогла и предложил походить.

— Уже пора домой. Слушай, а если этот опыт повторить днем? Ведь тогда был день.

— Попробую, все возможно.

Он протянул руку девушке и помог встать. Направились к выходу, и тут Володя усмехнулся — он обнаружил, что ему приятно идти под руку с такой красивой спутницей.

Заведующий термической лабораторией Алимжан Хайдарович Хайдаров, дружески именуемый Аликом, канючил, уговаривая Володю Завалишина выступить на традиционных институтских соревнованиях. Пока канючил безрезультатно.

— Смотри, Володька, по волейболу мы всех причешем, — Алик загнул палец на левой руке. — Бадминтон абсолютно продуваем. — Отогнул палец. — Шахматы выигрываем — это бесспорно. — Загнул палец. — Остается настольный теннис. Ты — первая ракетка. Закир — вторая, я — третья. И Ирочка. Даже если я продую, командное первенство за нами. Три — один. Ну?

— Ах, старик, оставил бы ты меня в покое. Честно, не до этого.

— Ну выручай, Володька. Записываю?

— Нудный же ты, старик. Когда нравилось, играл. Сейчас не хочу. Создали целый штаб, колдуют над стратегией, считают очки, выдумывают хитрости… Если бы всю энергию и все время, которые расходуем на эти глупости, мы направили бы на дело, то ей-ей, мы бы уже покончили с проблемой. Разве не так, старик?

— Старик, старик… — ворчливо повторил Алик. — Противно. В первый раз кто-то умный хорошо назвал старого знакомого — старик. А теперь повторяют через слово. Сам слышал, как отец говорил пятилетнему сыну: «А что, старик, хочешь мороженого?»

— Хорошо, — хохотнул Володя. — Квиты. Теперь я тебя буду звать — не старик. Так вот, не старик, на полном серьезе. Не могу. Горю. Меня, не старик, собираются вышибить из института. Вот я и хочу в темпе провернуть одну работу, чтобы реабилитировать себя. Понял?

— Три вечера, всего три вечера.

В лабораторию вошла Ирочка Литинская. Она вежливо осведомилась, не помешала ли. Ей показалось, что здесь происходит крупный разговор, и слышно даже со двора.

— Не помешала, — ответил Алик и галантно добавил, что она никому никогда не может помешать, а затем посвятил девушку в суть разногласий.

Ирочка поддержала Алика и тоже насела на Володю.

— В конце концов, Завалишин, это не честно. Всегда тебя надо упрашивать.

Володя с усмешкой поглядывал на приятелей.

— Эх, ребята, какие же все мы транжиры и моты. Как мы легко раздаем время! А однажды вдруг обнаружим, что нам пора на пенсию и начнем с отчаянием вспоминать: когда и на что мы растратили жизнь? Но будет поздно.

Вся его тирада прозвучала как-то чрезмерно серьезно, и, засмеявшись, Володя добавил:

— Черт с вами! Поиграю. Помогу. Поддержу престиж сектора. Только кто мне будет помогать?

— Володя, а ты мне не покажешь этот песок? Я подумала, что не помешало бы произвести хотя бы качественный анализ.

Володя рассвирепел:

— Шоколадный батончик!

— Я ничего не скажу. Но, по-моему, ты ведешь себя неправильно. Только, может, ты тогда меня разыграл, а? Алик — разумный человек, и мне кажется…

Алик Хайдаров явно почувствовал себя неловко. О нем говорили так, словно его здесь не было.

— О чем это вы? Я лучше пойду.

Володя не мог сердиться на Ирочку. Ее дипломатия была настолько прозрачной, а сама девушка такой милой, что пришлось через силу усмехнуться.

— Погоди, не старик. Ладно, все расскажу. Только, Ирча, имей в виду, что когда меня отсюда выгонят со скверной характеристикой, всю вину я свалю на тебя.

Володя подкинул на ладони связку ключей, открыл дверцы шкафа и снял с полки тяжелую картонную коробку. Перенес ее на верстак, отогнул крышку.

— Что ты об этом думаешь, Алимжан Хайдарович?

Алик не знал, что ему надо думать об этом, и попросил объяснений. Не перебивая, выслушал подробный рассказ. Долго разминал пальцами комки породы, потирал свои пижонские усики, внимательно рассматривал черное пятно на подоконнике.

— Очень любопытно, очень, — пробормотал он. — Это точно не термическое воздействие. Значит, горела сера. Ирина, при скольких градусах горит сера?

Ирочка назвала температуру.

— Вот видите. Это какой-то распад, разрыв молекулярных связей. Ну-ка, продемонстрируй свой излучатель и все как было.

Они возились до окончания рабочего дня. За Аликом пришли. Капитан волейбольной команды должен был приступить к своим обязанностям. Оставшись наедине с Ирочкой, Володя спросил:

— Значит, на всю жизнь лишила себя батончиков?

— Сказать честно? Уж очень ты одинокий, Володька. Я бы рада помочь, да что я в этом смыслю?

— Спасибо.

Он так на нее смотрел, что девушка невольно отступила на шаг. И тут вновь появился Алик. Он уже был в спортивных трусах и майке.

— Слушай, Завалишин, ты должен вспомнить все подробности. Мы с тобой завтра восстановим схему.

— А вдруг я аферист?

— Не сомневаюсь. Но этот песок — не простой песок. Пошли, ребята, поболеете за нас. Мы обогатителям накидаем.

Женские каблучки вязли в асфальте. Тротуары рябили лунками следов. У автоматов с газировкой — очереди, мороженое — нарасхват. Жарко, очень жарко.

Хайдаров и Завалишин выпросили киловаттный двигатель от списанной мельницы и соорудили могучий вентилятор. Он грозно гудел, но дышать в лаборатории стало легче. И еще одно было спасение от зноя. То и дело забегали «мокнуться» в летний душ.

Девятый час. Солнце еще не село. Воздух упругий и ощутимый, как губка, пропитанная горячей водой. Алик исчез, пообещав заглянуть попозже. В здании сектора пусто и тихо. Было слышно, как в комнате напротив звонко капало из крана. Жарко, но пить нельзя, немедленно изойдешь потом. «Так, надо думать. Задан колебательный контур. Емкость по паспорту — полторы микрофарады плюс-минус десять процентов. Величина индуктивности неизвестна. Попробуем обратным ходом, по частоте. Граничные значения частоты от одного до десяти мегагерц…» Записи пропали, но Володя точно помнил, что рукоятка находилась в крайнем правом положении.

Звонко-звонко упала капля — цонк!

«Теперь можно прикинуть граничные значения индуктивности, если возник резонанс. Посчитаем… Ерунда, чушь, не может быть. Должно получиться в несколько раз больше… А все же очень любопытно, куда исчез блокнот?» Обыкновенный блокнот в светло-зеленой картонной обложке с силуэтом ташкентских курантов. Первые страницы заполнены домашними записями — купить хлеб, купить масло, зайти в санэпидстанцию за справкой для детского сада. Далее идут схемы, выписки из инструкций, расчеты, формулы, рисунок яхты, плывущей в безбрежные дали к тропическим островам, рецепты смазок, номера телефонов. Снова расчеты, таблицы показаний приборов, выписки из монографии по физике твердого тела, запись чужим почерком — «надо бы смыться». Это сосед поделился своим намерением на каком-то скучном собрании. Да, самый обыкновенный блокнот, и вряд ли кому-то придет в голову, что некоторые его листки имеют ценность.

Раздражающе звонко упала капля. О черт, мешает!

Вскочил, завернул кран. Итак, величина индуктивности получается совершенно несуразной. «Позвольте, Владимир Сергеевич, а кто вам сказал, что частота собственная, а не вынужденная? Очень заманчивое предположение. Надо проверить».

Кто-то шел по коридору. Шаги не мужские. Ну кого еще несет? Обернулся, и растерянная улыбка расползлась на лице. Ирочка! Недавно она простудилась и не выходила на работу. Володя звонил ей домой, но интеллигентные родители со столь заботливым любопытством выспрашивали, кто он такой, что позвонить вторично не рискнул.

— Кончила болеть?

— Завтра закрою бюллетень. Шла в аптеку и решила узнать, как тут у вас дела?

— Считаем, думаем, и ничего.

— А где Алик?

— Скоро будет. Однако похудела ты за четыре дня.

— Ты даже это замечаешь?

Сказано с обидой, с вызовом, с надеждой на откровенность.

— Замечаю. С некоторых пор.

Надо быть честным. Надо все прояснить до конца. А что прояснять? Ты нравишься девочке, а она нравится тебе. Ну а что же дальше? Провожания, объяснения, поцелуи, намерения — честные, цель — брак? Но есть же Маша и Женька…

Вспомнился осенний вечер. Володя пытался обосновать математически свои соображения. Женька уже спал. Маша гладила, отлучаясь на кухню, где на плите кипел борщ. Володя чувствовал, что Маша раздражена. Надвигалась одна из тех ожесточенных сцен, которые пугали и оскорбляли его.

— Машенька, я еще часок посижу, а затем займусь глажкой. Оставь. Я обязательно поглажу.

Она промолчала. Он перехватил ее взгляд — усталый, укоризненный… Жалость и раскаяние охватили его. Вскочил, начал отбирать у Маши утюг.

— Не надо, — мягко отстранилась она. — Работай. Тебе надо работать. Для себя, для Женьки.

— И для тебя.

— Не знаю. Мне очень горько, когда ты думаешь, что я враг тебе. Я понимаю, что ты должен приносить настоящее в жертву будущему, но иногда мне кажется, что если жертв слишком много, и будущее может не понадобиться. Не сердись, порой просто не остается сил.

«Жертвы? Какие жертвы? Погладить десять тряпок — жертва?» Он обиженно уткнулся в записи, но ничего путного выжать из себя не смог.

Недавно Ирочка спросила: «Володя, а почему ты с Машей… поссорился?» Девушка не подобрала подходящего слова и ухватилась за это наивно-школьное «поссорился».

— Когда-то о подобных ситуациях принято было говорить — не сошлись характерами. Знакомый медик изложил научно — несовместимость характеров.

Что он еще мог ответить? Как объяснить другому то, что и самому себе не понятно? Есть такие счастливые люди, которым все ясно. Они твердо знают, за что они любят своих жен, что хорошо и что плохо, и вообще, зачем живет человек. А вот он не знает этого.

— Вижу, что мешаю, — сказала Ирочка. — Всего доброго.

— Сиди. Я сейчас обнаружил, что на частоту прибора накладывается какая-то частота. Понимаешь, что это значит?

— Не понимаю. Сделай, чтобы она вновь накладывалась.

— Не так просто.

— Да, все не просто. Я пойду.

И тут очень кстати вернулся Алик.

— Для больной ты неплохо выглядишь, — сказал он Ирочке. — Рад твоему выздоровлению. А ты, Вовка, все с формулами?

Володины муки над бумагой не воодушевляли Алика. Алик — типичный экспериментатор. Делом он считал нечто конкретное — гнуть медные трубки, месить шамотную глину, паять, подключать приборы, записывать показания.

— Хватит блистать математическим интеллектом, — провозгласил он. — Надо собирать схему и пробовать.

Однако Володя уже столько раз пробовал, что новые попытки казались ему бессмысленными.

— Погоди, горячий человек. Я здесь кое-что прикинул, и получается, что частота излучателя была вынужденная.

— Что? Покажи.

Ирочка со взрослой снисходительной улыбкой поглядывала на них.

— Я, знаете, о чем подумала, ребята? — сказала она, похлопывая по кожуху излучателя. — Я верю, что он заработает. И вот что тогда будет? Давайте пофантазируем. Вовка, начинай.

Ну что она выдумала, чудачка? Можно подумать, что это просто — ни с того ни с сего изложить словами неопределенные мечты, в которых и самому себе не всегда признаешься.

— Вы уж слишком закоптились здесь, — настаивала Ирочка. — Ну, Володька, не заставляй себя упрашивать.

…Прибор работал. Он исправно крошил в пыль горные породы. Работа излучателя опровергала закон сохранения энергии. Мощность излучения в сотни раз оказывалась меньше, чем мощность эффекта дробления. Профессор Бобылев соглашался с любыми чудесами, но закон сохранения энергии должен быть незыблем. И тогда обратились за помощью к физикам-теоретикам.

Была разработана обобщающая теория эффекта, и выводы теории оказались настолько любопытными, что ими заинтересовались организации, ведающие обороной страны. Над всеми городами и промышленными объектами мощные силовые установки создавали непреодолимые защитные купола. Никакое макроскопическое тело не могло прорваться сквозь невидимую броню. Разрушались молекулярные связи, и тело обращалось в пыль. Нажимом кнопки в центральном пункте управления можно было закрыть границы страны от любой угрозы извне.

Эти работы не могли пройти незамеченными для зарубежных ученых. Вскоре в большинстве промышленно развитых стран были созданы излучатели. Простота конструкции и энергетическая неприхотливость позволяли любой лаборатории электроники создавать эти установки. Многовековой спор щита и меча, брони и снаряда, нападения и защиты был решен в пользу щита. Один из западных журналистов, пользуясь спортивной терминологией, так оценил ситуацию: «Военные стратеги вынуждены вежливо пожимать руки соперникам и, записав в свой актив ничейные пол-очка, останавливать часы».

В стране, отличающейся длительным традиционным нейтралитетом, была созвана международная конференция по разоружению. Эта конференция отнюдь не походила на все предыдущие, ибо она опиралась на принцип практической невозможности военных действий, а не апеллировала к страху перед грядущими несчастьями. Войн не будет!

Володя, щелкнув пальцами, попросил у Алика папиросу, усмехнулся смущенно: ну, мол, как?

— Насчет ничейных пол-очка просто здорово, — сказал Алик.

— Теперь твоя очередь, Алимжан Хайдарович.

Алик подбоченился и смешно вытянул лицо, что, надо полагать, означало эдакий вдохновенный порыв в будущее.

— После Володи мне остается лишь развить некоторые детали.

…Закон сохранения энергии не был опровергнут. Процессы, вызываемые в кристаллических структурах потоками специфического излучения, были основаны на ранее неизвестном явлении — высвобождении энергии теплового движения. Это опровергало второе начало термодинамики. В монографии, посвященной эффекту дробления, были такие слова: «Этот процесс мы называем цепным резонансом. При нем энергия разрушения межмолекулярных связей черпается в самом разрушаемом веществе — в энергии его теплового движения. Поле лишь создает условия возникновения резонансов».

Сам автор эффекта член-корреспондент Завалишин Владимир Сергеевич во главе экспериментальной группы разрабатывал новые варианты излучателя. Ведь этот прибор — не только оружие, но могучее средство в руках шахтеров, строителей, дорожников. Инженеры и изобретатели находили неожиданные области применения эффекта — от виноделия до очистки паровых котлов от накипи.

Автор эффекта получил приглашение на конференцию по разоружению. И когда над трибуной появилось его красивое, талантливое, всем отлично знакомое по многочисленным фотографиям лицо, присутствующие встали и…

Так никто и не узнал, что произошло дальше, ибо обладатель красивого, талантливого, всем хорошо знакомого лица больно стукнул рассказчика локтем.

— Бред обалдевшего первокурсника, — присовокупил Володя. Ему было и неловко, и смешно. Сколько еще детского в потаенных уголках души! Ох, как эти увлекательные прогнозы далеки от действительности. Вот она, действительность, — громоздкий, уродливый, никак не желающий работать прибор.

— А ордена? — возмутилась Ирочка. — Почему не сказали про ордена? Я тоже хочу горбушку славы.

— Пожалуйста, — любезно сказал Алик. — Твоя очередь, раздавай награды.

Девушка поскучнела, кинула взгляд на часы и заторопилась.

— Уже неинтересно, да и бежать пора. Я давно из дому, мама начнет волноваться.

Ушла. Надо бы ее проводить, но Володя не двинулся с места.

— Еще успеешь догнать, — сказал Алик.

— Давай работать.

Алик настороженно поглядел на приятеля и развел руками.

— Ну так откуда ты выудил эту постороннюю частоту? — спросил он.

— Не знаю. Надо считать.

Считали. Цифры, формулы, цифры. Второй, пятый, десятый вариант. И конца этим вариантам не предвиделось.

В самой глубине двора около здания сектора руками энтузиастов был сооружен навес. Его обнесли заборчиком, выкрасили ярко, в современном стиле. Установили столики. С обеих сторон к навесу склонялись густые клены, и в летние дни это было благодатное место.

— Как по-узбекски уголок? — спросил однажды Завалишин.

— Угол — бурчак, — ответил Алик.

— А уголок — бурчачок?

И с тех пор за павильоном прочно закрепилось это название.

У бурчачка имелось важное преимущество. Один из его выходов располагался против институтского склада, а второй против лестницы, которая вела в библиотеку. Это порой позволяло оправдать свое присутствие в райском уголке. «Вот, понимаете, шел на склад и решил докурить». А на складе висел угрожающий плакат — «Огнеопасно. Курить воспрещается. Штраф». Или же, имея в руках что-то печатное, можно было сказать, что выскочил из библиотеки и решил в холодке просмотреть статью по своей теме.

В бурчачке играли в шахматы, в домино и в настольный теннис. Здесь курили, обменивались новостями, откровенно, так сказать, по гамбургскому счету оценивали научные успехи, и зачастую диссертация, получившая на защите единогласное утверждение, подвергалась в бурчачке такому разносу, что диссертант только поерзывал и малоубедительно сваливал на своего руководителя: «Я ему тоже говорил… Я тоже недоволен…».

Бурчачок — учреждение сугубо демократическое, и тут можно было излагать любые сногсшибательные идеи и опровергать общепризнанное. Павел Петрович Бобылев, находясь в умиротворенном состоянии духа, с удовольствием заглядывал сюда и утверждал, что здесь царят нравы Запорожской сечи. Павел Петрович благожелательно выслушивал сумасшедшие идеи, посмеивался, а затем со вкусом уличал своих мальчиков в забвении каких-либо основных законов природы. Но порой и мальчики загоняли профессора в тупик. Бывало и так, что после шумной дискуссии спорщики торопливо разбегались по лабораториям, а через некоторое время демонстрировали в бурчачке авторские свидетельства и оттиски своих статей, относящиеся к предмету спора.

Бурчачок устанавливал очередность получения квартир. Первое время директор института считал это самоуправством и подкопом под его директорский авторитет, но затем смирился и даже был доволен, ибо, согласившись с коллективным мнением бурчачка, он избавлялся от лишних хлопот. Никто не писал на директора жалоб и не грозил заявлениями об уходе. Осенью, когда начиналась хлопкоуборочная, бурчачок создавал график поездок, и здесь липовые справки уже не действовали. Бурчачок был грубоват, но справедлив.

В бурчачке родился институтский эпос «Дробиана». По названию чувствовалось, что сочинителями эпоса были сотрудники сектора дробления горных пород. Эпос начинался так: «Здесь веселые народы дробят горные породы». Далее сообщалось, что эту проблему никто и никогда не должен решить окончательно, ибо «сразу плохо станет тут, нам по шапке надают и закроют институт». Профессору Бобылеву в «Дробиане» посвящалось следующее талантливое четверостишие:

Володя Завалишин направился в бурчачок и загрустил — ни одной души. Завалишин сел на балюстраду, закурил и негромко процитировал боевой клич бурчачка:

— Ой, вы, гой еси, добры молодцы! Добры молодцы, краснобаи спорые! Ой куда же вы запропастились? Испарилися? Разбежалися?

Заклинание подействовало. Добрый молодец Алик Хайдаров сбежал по лестнице из библиотеки. Под мышкой у него пакет с информационными бюллетенями. Увидел приятеля, заулыбался:

— Что делаешь?

— Получаю детское удовольствие, болтаю ногами.

— Да нет же. Я все о том.

— Ничего обнадеживающего. Менял частоты, двигал приборы, регулировал число витков. Ирочкин совет не принес успеха — и дневное время не помогает. Хотел бы я все-таки знать, какому подонку понадобился мой блокнот?

— Давай еще подумаем.

Думали, чертили схемки, ругались, обзывали друг друга всякими обидными словами, курили, снова рисовали схемки, снова ругались.

— Кстати, Алик, — сказал Володя. — А, собственно, чего ты-то так стараешься? Эффектную тему для докторской подыскиваешь? Или как?

— Если бы… мы не были с тобой знакомы давно…

— То что бы?

— По шее бы схлопотал, вот что, кретин разнесчастный.

— Ну, ну, спасибо. — Володя помолчал, сморщился. — Тошно что-то, так тошно… Выбил меня из колеи этот эффект. Ничем другим не могу заняться. А дела мои — хуже некуда. Вызывали на душеспасительную проработку к директору. Он напирал, угрожал, конкурс, мол, будет, подавайте в общем порядке, а там будем разбираться, но если найдем более подходящую кандидатуру, то… и так далее. Уйти, что ли? Глаза дабы не мозолить.

— Куда ты уйдешь, лопух?

— Куда? — отозвался Володя с обычной усмешечкой. — В будку. Какую? А вон там за троллейбусной остановкой. Ремонт радиоприемников и телевизоров. Фирма-гарантия. «Зайдите через недельку, гражданин-клиент, у нас нет запасных частей. Если желаете, можно организовать, но сами понимаете, по сходной цене…» А что? На хлеб и даже с маслом заработаю.

— Кретин, — убежденно сказал Алик. — Путь новатора никогда не усеян розами.

— Причем тут новатор-консерватор? Можно подумать, что директор собирался знакомиться с моей запиской. Даже если Ус и говорил о ней, директор давно забыл. И обо мне-то он судит по бумажкам. Когда я вошел, он долго и мучительно мямлил, вспоминая мою фамилию. А я не мог отказать себе в удовольствии сделать вид, что ничего не понимаю. Эдак почтительно буркаю, что он меня вызывал, и ни слова больше. Наконец он выудил из памяти Заполошина. Я почтительно поправил. «Да, да, совершенно верно, Завалишин. Так что там у вас?» Я ответил, что все идет хорошо, только, мол, отдел снабжения никак не завозит запасные части для самописцев. Он уже собирался отпустить меня, но нашел какую-то бумажку и сообразил, для чего я ему понадобился. Началась нотация. Я взорвался. Не потому, что он нажимает, а по той причине, что, по существу, и я, и моя тема ему глубоко безразличны. Ему нужна форма. Два листа, которые он может предъявить вышестоящим ревизорам. На первом — план, на втором — выполнение. И чтобы количество пунктов во второй бумажке совпадало с числом пунктов первой. По плану Завалишин должен работать над диссертацией, а он работает? Над чем работает, директора не интересует. Нужна ли науке диссертация Завалишина, есть ли в ней смысл — его тоже не интересует.

— Ничего, — поддел Алик, — когда сам защитишься, перестанешь нападать на диссертации.

— Получается, по-твоему, что наши точки зрения являются следствием, продуктом кресла, в котором каждый сидит?

— Албатта!

Завалишину был известен перевод этого слова, которое означало «конечно».

— Может быть, — согласился он. — Но, все-таки, продукт, или не продукт, при любой ситуации ответственность за личные поступки должна оставаться. Хотя бы в пределах личных возможностей.

— Я подумал, Володька, что если бы ты стал директором, было бы гораздо хуже. Он требует соблюдения формы, и это довольно просто можно выполнить. Будь ты на его месте, ты бы влезал в каждую душу и в каждую работу.

Хотя все это и сказано было с усмешкой, Володя был задет.

— Ладно, оставим. Давай думать.

Думать им помешала Вера Никифоровна — комендант сектора. Она появилась у входа в бурчачок со шваброй наперевес, как при штыковой атаке.

— А я вас шукаю, шукаю, Алимжан Хайдарович, — залепетала Вера Никифоровна. Она была дипломатом — Вера Никифоровна. Она отлично разбиралась в субординации. Она совершенно точно знала, что сейчас Алик — восходящая звезда сектора и с ним надобен почтительный тон.

— А что такое? — неосторожно спросил Хайдаров.

Вопрос был тактической ошибкой. Плотину прорвало. На слушателей хлынул водопад маловразумительных объяснений, из которых следовало, что заместитель директора по хозяйственной части — такой, сякой, эдакий; что все уборщицы — такие, сякие, эдакие; что сама Вера Никифоровна — болезненное и больное существо, беззащитное и обижаемое. Володя, с трудом ориентируясь в этом хаосе слов, наконец уразумел — уборщица заболела, заместитель директора не дал замены, и сегодня уборкой должна заниматься сама Вера Никифоровна.

— Алик, — сказал Завалишин. — Вера Никифоровна просит у тебя разрешения приступить к уборке.

— Да, да, пожалуйста, — согласился Хайдаров. — Только там слева, как зайдете, щит такой… Там прошу ничего не трогать.

— Тэвэчэ? — спросил Володя.

— Угу.

Вера Никифоровна метнула на Володю оскорбленный взгляд, ибо лишилась возможности продолжать свои излияния, а затем гордо удалилась, держа швабру на плече, как винтовку.

— Ух и тетечка, — пробормотал Алик. — Вот язык у человека.

— Помолчи, — резко сказал Володя.

Володя должен был что-то вспомнить — это очень важно, совершенно необходимо и обязательно. Алик понял состояние приятеля и не обиделся.

Володя торопливо перебирал все слова предшествовавшего разговора. Ох, уж эта Вера Никифоровна! Что же она сказала? А потом он сам вмешался, и вот тогда-то промелькнула мысль…

— Ухватил, — сказал Володя. — Тэвэчэ.

— А в тот раз наша установка работала?

…Холодный зимний день. За окном — рыхлый снег на деревьях и заборах. Володя следил за тем, как излучатель обращает в прах куски породы. В соседней комнате гудел трансформатор установки ТВЧ и Алик Хайдаров отдавал какие-то приказания…

Значит, все дело в этой установке? Володя так часто находил причины эффекта дробления и так же часто разубеждался в этих причинах, что не спешил радоваться.

Однажды по дороге на работу одолели сомнения — выключен или не выключен газ? Володя ясно вспомнил, как, выходя из комнаты, заглянул на кухню, повернул магистральный кран, затем карболитовую рукоятку левой горелки. Он отчетливо помнил, что чайник стоял именно слева. Однако беспокойство не оставило Володю. Он отпросился у Бобылева, взял такси и помчался домой. Плита была включена, чайник выкипел, дно его походило на решето. Хорошо хоть, что не залило горелку. Так что память — опасное устройство, особенно когда она повествует о событиях примелькавшихся. Память услужливо подбросит все, во что хочешь поверить.

— Мистика! — сказал Володя. — Пошли в лабораторию.

Во втором часу ночи, когда закончили выборку из журналов Алика Хайдарова и попробовали работу излучателя совместно с установкой ТВЧ, Володя Завалишин выключил пакетник, сел на стол и заявил, что ему все ясно. Что ему ясно? Ясно, что никакого эффекта не было, камни рассыпались случайно и он, младший научный сотрудник Завалишин, кретин. Надо выспаться и утром написать заявление: по собственному желанию и так далее.

— Дангаса! — гаркнул Алик. — А ну вставай.

— Дангаса — это лентяй?

— Именно так, коллега. Будем пробовать все режимы подряд.

— Считаешь, что так нужно?

— Другие предложения у тебя есть?

— Надо достать курево.

Алик подумал и сообщил, что у сторожа не разживешься — дежурит некурящий и непьющий Маткаримов.

— Пошли грабить прохожих, — сказал Завалишин.

В верхушках тополей запуталась круглая, какая-то уж очень запыленная луна. Слепя фарами, едва притормаживая на перекрестках, проносились ночные машины. Сонно подмаргивал желтым совиным глазом светофор. Горела зеленая реклама, призывая хранить деньги в сберегательной кассе. На товарной станции трубно перекликались тепловозы.

Шел навстречу прохожий. Увидел двух подозрительных типов и проскочил бочком.

— Дяденька! — негромко позвал Володя.

Прохожий убыстрил шаги, оглянулся, затем побежал.

— У нас с тобой, товарищ Хайдаров, явно криминальный облик. Тихо. На той стороне вижу парочку.

Володю с Аликом тоже заметили. Парень настороженно поглядывал на расшалившихся научных сотрудников, загораживая спутницу. Алик из носового платка сконструировал некое подобие пистолета.

— Добрый вечер, — галантно начал он. — Простите за нескромный вопрос, мадемуазель. Ваш кавалер травит себя никотином?

— Ну вы, — сказал парень. — Полегче.

— Не бежать! — угрожающе скомандовал Завалишин.

Промчавшаяся автомашина ослепила его. Девушка хихикнула, разглядев их добродушные физиономии.

— Володя, — успокоила она спутника. — Ребята дурака валяют.

— Тезка! — обрадовался Завалишин. — Алик, убери оружие. Разговор будет сугубо мирным. Володечка, золотко, тезка, курить есть? Умираем, а нам еще до утра загорать.

— Есть, — недоверчиво буркнул парень и вытащил пачку сигарет.

— Гм, не та марка, но дареному коню… А дома у тебя еще одна пачка найдется? Отлично, тогда разделим по-братски. Тебе пяток до дому добраться, а нам остальное. Могу уплатить. Я грабитель честный. Не верит, чудак! Алик, покажи свое удостоверение, вот — читайте, старший научный сотрудник. А я пока младший, но скоро буду академиком, если только по дороге меня не перехватят дружинники.

Парень натянуто хохотнул и прибавил громкость транзисторного приемника.

— Найди последние известия, — попросил Алик. — Как там наши сыграли?

Послушали, огорчились — опять наши крупно продули. Парень оказался серьезным болельщиком. Потолковали о вратаре, об очках, которые еще можно набрать, о нападающих. Парень был оптимистом и уверял, что в Ташкенте наши себя еще покажут.

— А вы атом расщепляете? — полюбопытствовала девушка.

— Атом? Какие пустяки. Камушки расщепляем — вот это серьезно. Ну, сенк ю, вери мач, — сказал Алик и прощально помотал ладонью. — Заходите, ребята, к нам, вот напротив и во двор, сектор дробления горных пород. Будем рады.

Сзади послышался смех.

— Ученые… — проворчал парень. — Они все немного того…

Легонько кружилась голова, язык щипало табачной горечью, в горле пересохло. В десятый, в двадцатый раз переналаживали установку ТВЧ, передвигали излучатель, меняли частоты.

Володя потер пальцами веки, шумно вздохнул. Пропади оно все пропадом! Не хочет излучатель воспроизводить эффект дробления. Со злостью ткнул пальцем в подставку прибора и вздрогнул. Завыл, завибрировал автотрансформатор! Как в прошлый раз! Володя настороженно вглядывался в кусок известняка, положенного на железный лист. В испытательном образце пока не происходило изменений, но Володя чувствовал, что этот долгожданный эффект воспроизведен вторично. От глыбы открошилась песчинка и звонко упала на металл. Еще одна, еще…

Володя на цыпочках вышел из лаборатории, приоткрыл дверь термички, поманил Алика пальцем.

Они стояли у верстака и молча следили за тем, как белая глыба рассыпается в пыль. Володе казалось, что в прошлый раз процесс происходил значительно интенсивнее. Он потянулся к излучателю, намереваясь сдвинуть его.

— Не трогай, — остановил Алик.

— Забавная картина, верно?

— Вижу, но себе не доверяю.

Внезапно гудение прекратилось, с экрана осциллоскопа пропали хитрые, запутанные кривые, и вспыхнула яркая неподвижная точка.

— Мы ведь ничего не изменяли, — бесцветным голосом произнес Володя. — Теперь я понимаю, что чувствует воздушный шарик, когда в него ткнут иголкой. Я испекся. Меня нет. Больше не могу. Ну и скользкая штука, вроде ухватил ее, а она опять увернулась.

— Нервочки, Завалишин. Давай запишем режимные данные.

Они записали, затем, лениво поругиваясь, повозились еще часок. Эффект не повторялся.

— Мне совершенно непонятен механизм этого взаимодействия. Ведь это не квантовый генератор? — с сомнением осведомился Алик.

— Мазером и не пахнет. Здесь другое. Так почему пропал эффект? Ну, Алимжан Хайдарович, гений эксперимента, гони ценную идею.

— Пожалуйста. Излучатель тот же, а вещество другое.

— В этом что-то есть, но сначала-то появилось взаимодействие? Я уже не в состоянии спорить и думать.

— Я тоже. Пойдем ко мне. У нас в саду прохладно. Поспим на айване.

— Не помешаем? Двинули.

Они шли по тихим ночным улицам, пошатываясь от усталости.

— Послушай, Володька, а здорово тебе случай подкинул этот эффект?

— Обидная реплика. При чем тут случай? Один мой приятель случайно, но часто, попадает в кабачок. Ус случайно находит редкую марку для своей коллекции. Ирочка случайно покупает совершенно особенные модерновые туфли. Случай находит нас, когда мы сами ищем его, когда идем ему навстречу. Но, конечно, перышко из хвоста фортуны удалось ухватить.

— А разве она хвостатая, и перья в хвосте? — ухмыльнулся Алик.

— Отличная тема для исторической диссертации «К вопросу о хвостовом оперении фортуны. Опыт сравнительного историко-биологического исследования».

Алик остановился, чтобы запалить погасшую сигарету. Пламя спички осветило его продолговатое усталое лицо.

— Вот теперь я понял, почему ты не хотел раньше рассказывать об этом эффекте. Видели мы его сейчас? Видели. А чем подтвердить? Ведь будут смеяться.

— Все мы такие — ужасно не любим насмешек над собой. Нет, пока не добьемся стабильности, никому ни слова. Сегодня же утром я попробую одну мыслишку.

Но опробовать новую идею ему так и не удалось. В этот день директор решил отправить его к геологам. Следствием этого замысла было достопамятное производственное совещание.

После совещания Алик и Ирочка ждали Завалишина у главного входа. Алик предлагал сходить в парк и выпить пива.

— Не унывай, — утешал Алик. — Все это пустяки. Покричали и забудут. Просто попался под горячую руку.

— Ребята, — сказал Завалишин. — Вы идите, а я домой. Не хочу пива. В другой раз.

Он, кажется, даже не очень-то был удручен всей этой коллективной проработкой. Просто одолела усталость, словно несколько дней кряду копал землю или таскал тяжелые мешки. Видимо, это ощущение усталости отпечаталось на его лице. Девочка-школьница уступила ему место в троллейбусе. «Неужели я так скверно выгляжу?» — подумал он и, слабо улыбнувшись, отказался.

Завалишин давно уже планировал уборку квартиры. Вернувшись, переоделся, разыскал тряпку, ведро и еще одну тряпку — вытирать пыль. Он не спешил, залезал во все углы и очень старался, будто кто-то должен был оценить его добросовестность. Затем отправился в душ, подогрел борщ, поел. И лишь когда лег, покончив с заботами, почувствовал острую обиду. Никак не удавалось заснуть. Вытащил раскладушку на веранду, но и здесь не стало легче.

Ночь придавила город теплой истомой, пыльной теменью и пронзительной отчетливостью звуков. Мимо ограды шел пьяненький сосед, дядя Сеня — маляр. Увидев глазок папиросы Завалишина, остановился, попросил закурить. Володя обрадовался собеседнику, но тот вспомнил, что его сейчас — ой, ой — ожидает объяснение со старухой. Ушел, потянув за собой сложный запах водочных паров, скипидара и табачного дыма. И Завалишин вновь остался наедине с собой.

Ночью человек немножко иной, чем днем. Ночью отступают мелочные заботы, важные пустячки, и оцениваешь себя резко и нелицеприятно.

— Ну что, доволен прошедшим днем? — спросил Володя ночной.

— Не мог иначе, — ответил дневной, оправдываясь. — Директор думает, что у него патент на непогрешимость. Не говорит, а изрекает. Ему бы завести стенографистку и издать сборник своих афоризмов. Поэтому и хочется иногда хлопнуть дверью, с шумом, грохотом, чтобы посыпалась штукатурка.

— Хлопнул, а затем, как нашкодивший мальчишка, попросил извинения, пообещал, что больше не будешь. Очень красиво.

— Я не трус. Это же не ради себя. Ради излучателя.

— Ради излучателя достаточно было объяснить ситуацию Бобылеву, а не изображать из себя мученика и обиженного. Ведь эта же поза была причиной разлада с Машей.

— Никого я не изображал. Маша считала, что я эгоист, словно я развлекался, отдыхал, искал себе покоя. Каждый пустяк был поводом для вспышки. Женька забивался в угол и испуганно поглядывал на нас. Даже ради сына Маша не хотела сдержать себя.

— А ты сдерживался?

— Я тоже не мог. Какие мы оба были жестокие. Но ведь начинал не я, она, всегда она. Не хотела она понять, как мне трудно было одному. Бредешь в потемках, кажется, вот-вот ухватишь истину, а она выскальзывает. Надеялся на жену, самого близкого человека, но от нее не видел ни понимания, ни простого участия. Иногда ловил себя на мысли, что Маша ненавидит мое дело. А без него я — ничто. Этого втолковать ей было невозможно. Дело мешало ей. Она видела в нем врага семейному согласию. О, я эгоист, ибо занимаюсь тем, что мне нравится, что я считаю самым главным, а не тем, чем должен… Должен? Кому я должен? Маше, Бобылеву, директору? Ну почему я должен, если знаю, что занят настоящим? Оно существует. Дважды удалось его наблюдать. Я говорил Маше: «Подожди, дай мне пять лет. Не могу я сейчас отступиться». Она же знала свое: «Пять лет? А если пятьдесят пять? А обо мне ты думаешь?»

— Софистика. Поинтересуйся своими тайничками. В них сидит удобное, согревающее душу: я гений, я особенный, а все остальные что-то копошатся, ерундой малозначащей пробавляются. Хм, гений… Гении — это те, кто занимают для работы часок-другой из следующих суток. Хитрец, нашел причину своих неудач — Машу. Вспомни, она работала, как и ты. Все домашние тяготы были на ней. Она не хотела отставать и поступила на заочное отделение. Десятки раз перепечатывала твои опусы, засыпая от усталости за пишущей машинкой. Вспомни, Женька заболел, кашлял, капризничал. Она попросила: «Володька, я же не могу, походи с ним». Тебя хватило на четверть часа. Тогда ты сказал: «Завтра я выступаю с отчетом на семинаре. Машенька, я тоже не могу». Она до рассвета ходила по комнате с мальчишкой на руках. Она обязана была проявлять сочувствие к тебе, а ты к ней?

— Я тоже иногда не спал ночами.

— Иногда? Вспомни, она готовилась сдавать математику. Ты растолковывал ей, вроде бы помогал, но тут же взрывался: «Ну что тебе непонятно? Нельзя же быть такой! Подумай над книгой!» Она сдавала без твоей помощи, сама. Ты раздражался, ты был так занят своим излучателем. Что такое очередной экзамен заурядной студентки-заочницы по сравнению с излучателем? Она была несдержанной. А ты?

— Отстань. Спать хочу.

— Не слишком ли часто о тебе говорят — отсутствие выдержки, раздражительность, нервозность? О, разумеется, в этом виноваты все кругом, но разве недостатки других оправдывают твои собственные? Ты занят особым делом, ты не щадишь себя, ты работаешь… Но разве это настоящая работа? Каждая неудача ввергает тебя в уныние. Ждешь, чтобы кто-то подсказал, утешил, подбодрил. Моральный допинг, а? Вымаливал утешения у жены, выпрашивал у Бобылева, теперь появилась Ирочка.

— О ней не нужно.

— Боишься правды? Тебе легко с Ирочкой, не то что с Машей. Ирочка глядит на тебя снизу вверх, она соглашается, она восхищается. Требуешь честности в отношениях, требуешь правды и прямоты от других. А сам?

— Мне кажется, что я люблю ее.

— Ой ли? Любишь не ее, а веру ее в тебя, в твою особенность, в избранность.

— Неправда. Или правда?

— А как же Маша?

— Не знаю.

— Знаешь. С мукой и надеждой вспоминаешь о жене и о сыне. Вот если бы удача пришла к тебе, ты бы немедленно предстал перед ними в ореоле победителя.

— Не надо ореолов. Я не могу помыслить, что навсегда расстался с Женькой.

— А с Машей?

— Да, да, и с ней тоже. Вернусь из командировки и пойду к ней. А если она не захочет со мной разговаривать?

— Так зачем лгать Ирочке?

— Отстань, хватит. Уйди.

— Не могу, ведь я — это ты.

И так — до рассвета.

Завалишин проснулся и увидел над собой густую листву чинары. Рядом плескалась вода. Тянуло свежестью. Скосив глаза, увидел зеленые, поросшие кустарниками склоны. Выше зелени не было, и сквозь выжженную солнцем траву проглядывали бурые скалы. И уже совсем высоко, на гребнях гор, отливали синью снега.

Над ухом звенела нахальная мошка. Плечи горели, опаленные горным зноем. Выплыли воспоминания: вызов к директору, объяснение с Бобылевым, производственное совещание, на котором младшего научного сотрудника высекли больно и по заслугам.

Вечером, накануне отъезда, пришли гости — Алик Хайдаров и Ирочка Литинская.

— Держи хвост морковкой, — напутствовал Алик. — Пока тебя не будет, я постараюсь обеспечить общественное мнение. И главное — думай. Ведь мы никак не можем ухватить главного. Излучатель ведет себя независимо: хочет — работает, хочет — молчит.

— Ребята, а вам не кажется, что все эти ваши схемки кустарные и зыбкие? — спросила Ирочка.

— На соплях, — подтвердил Завалишин. — Прошу не осуждать за сей вульгаризм — это традиционное профессиональное арго электронщиков. Ты высказала резонную мысль — вернусь, все перепаяю, может, в паечках и таится погибель.

— Возьми с собой излучатель, чтобы не забывать, — предложила Ирочка.

— Что ж, я хайдаровскую тэвэче упакую в чемоданчик? — улыбнулся Володя.

— Напрасно отвергаешь, — возразил Алик. — Частоту ты теперь знаешь, мощность пустяковая, в Кызылташской экспедиции есть движок с генератором на восемнадцать киловатт. Грузи все свои приборы в машину, а я завтра же пойду к Бобылеву и попробую объяснить ему все.

— При такой обстановке посредник лишь ухудшит отношения. Эх, старик, директор мне понятен, но Павел Петрович? Ведь он-то настоящий. А выслушать меня по существу у него никак не находится времени. Почему им всем кажется, что самое главное в деятельности руководителя — напирать и нажимать?

— Я согласна с Володей, — сказала Ирочка. — Поэтому после возвращения он должен сам пойти к Павлу Петровичу и все рассказать.

За последние дни Ирочка утратила свою непринужденность всеобщей балованной любимицы. Труднее стало сохранять прежнюю простоту отношений.

— Больно скучно у нас, ребята, — сказал Володя. — Алик, не считаясь с чинами, сходи в гастроном. Всего два квартала до троллейбуса, и сразу за углом направо. Для нас — мужской напиток, для Ирочки… Что будете пить?

— Шоколадные батончики.

— Для Ирочки возьми легкое десертное вино по собственному вкусу. Держи банкноты. Не спорь, я богат, как владелец нефтяной концессии: командировочные, полевые, высокогорные… А я пока сконструирую салат и яичницу.

Алик понял и исчез минут на тридцать. Отсутствие свидетеля не принесло облегчения.

— Ирча, что с тобой? Дуэньи заедают?

— И они тоже. Не хочу об этом.

— Родители? — догадался он.

Она неопределенно покачала головой, но он понял, что не ошибся. Интеллигентных родителей не мог не беспокоить этот подозрительный тип, неудачник, легкомысленный муж и плохой отец, вздумавший кружить голову их единственной дочери. Что ж, они правы.

— Недешево обходится знакомство со мной, — констатировал Володя. — В следующий раз будь осмотрительнее.

— Пусть тебя это все не беспокоит. Я сама справлюсь, — она произнесла эту решительную фразу таким жалобным, милым голосом, что его охватило желание утешить ее. Расцеловать, приободрить и утешить. Он нахмурился. А Маша? Ах, как все это не нужно сейчас.

— Я понимаю, Ирча. Приеду, и тогда во всем разберемся окончательно.

Так и не хватило ему решимости резко и бесповоротно прервать эти отношения. Девушка, конечно, ждала иного.

— Поезжай.

— А если доставить такой мысленный эксперимент: я возвращаюсь, но у меня с излучателем так ничего и не выйдет. Как тогда? — он задал вопрос, понимая, что задавать его не следовало.

Девушка подобралась, словно от сильной боли.

— Ты… Ты… — Она не нашла или не захотела применить обидного эпитета. — Мне лучше уйти.

— Прости меня, Ирча.

— Зачем терзаешь и себя, и других?

В этот момент пришел Алик — он все-таки отыскал легкое десертное вино.

Вспоминая сейчас этот прощальный вечер, Завалишин даже замычал от досады. Какой же ты дурак безнадежный. К тому же еще и трус.

…Он приехал к геологам разбитый, злой, невыспавшийся. Геологи окружили машину и почтительно разглядывали выгружаемые приборы.

— Кибернетика, — заметил один.

— Электроника, — добавил второй.

— Автоматика, — определил третий, и все разом захохотали. Володя с удовольствием присоединился к ним. Здесь царили иные отношения, и городскую настороженность следовало срочно забыть.

В партии были славные ребята, и Володя как-то сразу почувствовал себя легко и уверенно. Два дня он добросовестно отлаживал рацию и дозиметры. Начальник партии — казах Дусенов — объявил, что он доволен деятельностью командированного Завалишина и с согласия народа присваивает ему звание почетного рударя.

В лагере вставали в пять, ели и отправлялись бить шурфы и рыть канавы. В полдень обедали и часов до пяти, пока не спадет жара, дремали или резвились на реке.

Володя повернул голову и увидел Эдьку Асцатурова. Этот веселый парень — рабочий отряда — сидел на валуне в одних плавках и пощипывал струны гитары. Эдька подмигнул Завалишину:

— С пробуждением! Специально для вас нашу геологическую.

Эдька запел мягким домашним баритончиком:

И так далее… Специально для Марины Николаевны, инженера-геолога, Эдька исполнил нечто лирическое:

Затем озорно сверкнул глазами и разухабисто забренчал: «Удивляется народ — парень водочку не пьет! Парень с девушкой не ходит, парень с книжкой спать идет. И-их!»

Марина Николаевна вырвала гитару у певца, а его самого спихнула в воду. Шум, хохот!

Хорошо думалось в этой суете. Все огорчения и заботы показались такими несерьезными, такими мелкими и незначительными, что было непонятно, из-за чего он совсем недавно так расстраивался. И о чем бы ни думал, память неизменно возвращалась к излучателю. Перебирал формулы, схемы, параметры. Так покойно и весело давно уже не работалось. И почему он обречен на постоянное пребывание в душных, прокуренных кабинетах и комнатушках? Насколько производительнее, активнее могла быть работа, если бы все производственные помещения утопали в зелени, а рядом плескалась стремительная горная речка…

И тут пришло решение. Оно уже давно напрашивалось, однако лишь сейчас он смог его четко сформулировать. Володя, не разрешая себе поверить истинности решения, вновь методично перебрал цепь рассуждений. Получается. Зачем же они искали условия для совпадения нескольких случайных факторов? Взаимодействие частот прибора и установки токов высокой частоты, а также влияние свойств испытываемой породы можно заменить смесителем, предусмотрев в нем возможность плавной регулировки. И тогда не страшна даже Вера Никифоровна. Пусть двигает излучатель в любых направлениях.

Его охватило странное чувство повторяемости событий. Все однажды уже было. И тогда, в прошлый раз, также голубели снега на далеких вершинах, захлебывалась в беге горная река, и тоже пришло решение какой-то необыкновенно важной задачи.

Надо отправляться в лагерь и садиться за изготовление смесителя. Володя торопливо вскочил, окунулся в речке разок, другой. Прыгая на одной ноге, стал натягивать брюки.

— Куда так рано? — удивился Эдька. — Я ведь не закончил концерт.

— Хочу поработать, пока светло. Ваш Дусенов экономит бензин.

В палатке было душно, сизый табачный дым длинными волокнами растягивался под коньком.

Завалишин блаженно потянулся, лег на раскладушку, закрыл глаза. Итак, схема собрана, надо бы сейчас испробовать ее в комплекте, но это, пожалуй, напрасная затея. Моторист Витька Сизов не очень умело отрегулировал движок, и напряжение генератора резко прыгало. В таких условиях и думать нечего о серьезной отладке прибора.

За брезентовым пологом неторопливо обменивались мнениями о плове, который обещает на ужин повар Чингиз, о новом космическом аппарате, летящем на Марс, о том, что пора бы начальнику поторопиться с зарплатой. Надо еще разок проглядеть схему. Володя провозился до сумерек. Ему хотелось закончить отладку излучателя здесь, в партии, и заявиться в город победителем. Любопытно, как прореагирует Маша? Вздернет носик и скажет, что ему просто повезло? Она всегда была невысокого мнения о его работоспособности, считая, что он лентяй. Если бы не было той сцены, ссор, объяснений… Как бы хорошо вернуться домой, чтобы Женька повис у него на шее, а затем деловито принялся бы исследовать содержимое отцовского чемодана. М-да… А Ирочка?

Услышал цокот лошадиных копыт и возбужденный голос Дусенова. С любопытством прислушался. Что это там стряслось? Неоднократно была упомянута штольня номер два. За несколько дней, проведенных в партии, Володя наглядно усвоил некоторые термины — шурф, штольня, канава… Шурф — это нечто вроде колодца, штольня — горизонтальный ход по склону горы в ее недра, ну а канава — это просто канава, и ничего больше.

Володя откинул клапан и выбрался на воздух. Все, кто остался в лагере, толпились у караковой кобылки, на которой разъезжал начальник отряда Дусенов. Тот размахивал камчой и громко ругался. Плакала Марина Николаевна.

— Куда смотрели? Сколько раз говорил — следите за кровлей! Поменьше надо с бумажками сидеть да отчеты писать!

— Следила же я! Кровля же не обрушилась.

— За всем надо следить, растяпа!

— Ну что делать-то теперь?

Володя тихонько спросил Витьку-моториста о причине шума.

— Вторую штольню завалило.

— Там кто остался?

— Эдька, Ханходжаев и Ревякин.

— Живы?

— Кто знает…

— Где эта вторая штольня?

— У «медвежьего хвоста». Вот хвост и сковырнулся.

Дусенов вскочил на кобылку.

— Лопаты, ломы, свет. Чтобы света было вволю. Витька, готовь машину, да гони ее побыстрее через перевал.

Хватали инструменты, вынесенные завхозом, и бежали. Володя тоже вытянул первую подвернувшуюся лопату. Побежал по склону вверх. Скорей, скорей. Дыхание сбивалось. Икры ног отяжелели. Эдька-гитарист в завале!

Ох, как колотится сердце!

Вот она, штольня! Среди чахлой травки торчали глыбы камня. Левее и выше здесь возвышался каменный столб, прозванный «медвежьим хвостом». Этот столб почему-то грохнулся и заткнул вход в штольню.

Обломки окапывали лопатами и выкорчевывали ломами, откатывали в сторону и со злостью пускали вниз. Глыбы нехотя, неторопливо начинали переворачиваться по склону, а затем с грохотом хлопались в реку.

Дусенов утер лицо, всадил лом в трещину.

— Марина Николаевна, а если взрывчаткой?

— Плохая кровля. Может совсем завалить.

— А будь оно неладно… Нажали, парни!

Володя кидал, кидал, кидал землю. Перед глазами стояло развеселое лицо Эдьки Асцатурова. Вспомнил его геологическую песню: «Мы проходим по горным осыпям…» Не всегда удается пройти… «В города возвращаемся осенью…» Дай-то бог, чтобы вернулись. Эдька собирался осенью поступать в геофизический техникум… Надо кидать землю, обкапывая глыбы. Как они глубоко воткнулись в мягкий покровный слой! На ладонях быстро вспухли водянистые пузырьки. Спортсмен, называется!

— Где этот Витька! — заорал Дусенов.

Вогнать лопату, башмаком впихнуть ее глубже, рывок всем телом — ик-эх! — в сторону. И вновь все сначала. Саднили лопнувшие пузырьки, но все равно надо копать. Может, там ребята задыхаются? Нет ничего страшнее удушья, когда рот разинут, а воздуха не хватает и медленно гаснет сознание…

Проклятый «медвежий хвост»! Излучателем бы его в песочек. Рискнуть? Ведь схема собрана.

— Дусенов! — крикнул Володя. — Я за Витькой и, может, что-нибудь придумаю.

Он бежал вниз, не разбирая дороги, скользил, падал, хватаясь за кустарник, за камни, поднимался и вновь бежал.

Витька закручивал гайки на клеммах генератора.

— Самую яркую лампу мне, — скомандовал Завалишин.

Он почувствовал, что его уверенный тон воспринят как должное. Ему верили, ибо другого выхода не было. Его не спрашивали, что он собирается делать, лишь торопливо выполняли его приказания — разматывали шнур, выносили из грузовика приборы и инструменты. Когда, кроме бессильной ярости, ничего не остается, любая, самая бессмысленная деятельность кажется спасительной.

— Витька, вот тебе вольтметр, — сказал Завалишин. — Подключи его к своей трещотке и следи, чтобы стрелка не колыхнулась. Если, как всегда, начнет прыгать — прибью.

Пробежал глазами схему, проверил прочность скруток. Вроде бы все правильно.

— Давай, Витя!

Вздрогнул, стариковски откашлялся и затарахтел дизель. Мерно начал пульсировать оранжевый глазок сигнальной неонки — прыгает напряжение. Крикнул Витьке. Тот покопался в регуляторе скорости, и неонка успокоилась. Завалишин коротко передохнул, потянулся к рукоятке пакетника. Малодушно подумал, что сейчас ничего не получится…

Раздался негромкий щелчок. Завалишин проверил накал ламп и взялся за верньер генератора стандартных сигналов. Осторожно сдвинул его с места. Вот сейчас будет та заколдованная частота! Дошел, но по гудению понял, что эффект не возник. Резковато повернул пластмассовый диск и вздрогнул.

Заурчало, завибрировало. Володя ни на кого не посмотрел, не сделал ни одного движения, но все вокруг поняли: удалось. Что именно удалось, никто, разумеется, не знал.

— Свет, — негромко потребовал Завалишин.

Марина Николаевна схватила переноску и направила луч на панель прибора. В вечерней тишине отчетливо слышались два разнохарактерных звука: ритмичное посапывание движка и вибрирующий вой излучателя. Володя поудобнее взялся за панель и встал. Он был теперь совершенно уверен в успехе. Эта интуитивная уверенность возникла раньше, чем понимание.

Володя шел к завалу, как на штурм крепости. Скрутка проводов похлопывала по бедру. Метра за три до входа в штольню почувствовал сопротивление, словно наткнулся на невидимую преграду. Разглядел желтоватые изломы скалы и начал медленно покачивать излучателем, отыскивая фокус.

Негромкое потрескивание услышали все. Затем по глыбе пробежали паутинки трещин.

Стало светлее. Увидел две свои тени — одна длинная и бесформенная от фары грузовика, другая покороче и более резко очерченная. Сообразил: за спиной из-за горы взошла луна.

Глыба разваливалась. Видимо, сочетание частот было близким к оптимальному. А ведь он опять не записал параметры…

Володе казалось, что прошло очень много времени, но, осторожно вывернув кисть руки и поглядев на зеленые стрелки часов, удивился. Всего одна минута. Шагнул вперед и направил излучение на обломок скалы, затыкавшей, как пробка, вход в штольню. Очень хотелось пить. Охватывало странное раздражение — когда он до кровавых мозолей на ладонях вгрызался лопатой в неподатливый грунт, то чувствовал, что это помощь. А сейчас он пассивно покачивал панелью прибора и как будто ничего не делал, чтобы помочь ребятам. Взять бы в руки отбойный молоток, да вгрызаться в скалу, налегая всем телом, и крушить породу до боли в мускулах…

— Жми, Владимир Сергеевич! Рассыпается, — сказали за спиной. Это Дусенов. Затем он же, рокочущим командирским тоном: — Ну, что вы уставились, как столбы? За лопаты, отгребай!

Ребята торопливо набросились на песок, который две минуты назад громоздился желтоватой скалой. Они отбрасывали его, отгребали, отпихивали. В клубах пыли ничего не было видно.

— Владимир Сергеевич, вы бы подрубили ее снизу, — сказала Марина Николаевна. — Может, сама вывалится. Ведь по склону.

Володя кивнул — понятно. Уперся потоком излучения в основание пробки. В горле царапалась колючка — очень хотелось пить!

— Сдвинулась! — крикнула Марина Николаевна.

Тогда и Володя увидел сегмент щели над скалой. Сегмент увеличивался. Скала стала медленно крениться. Володя забеспокоился — как бы кого-нибудь не придавило. Но Дусенов уже успел распорядиться.

Глыба плавно начала поворачиваться, затем резко кувыркнулась и пропала в черноте, а через несколько секунд послышался снизу громкий всплеск.

Володя глотнул сухим горлом. В руках нарастала дрожь усталости. Внезапно уловил какое-то движение в мрачном зеве штольни. Живы? Как бы не задеть ребят. Резко вскинул излучатель, и левая рука не удержала его. Он присел, пытаясь спасти прибор.

Тугая горячая струя, будто поток газов от дымососа, ударила в плечо. Подкатила мгновенная тошнота. Тело обмякло. Он увидел звездное небо и большую луну. Она стремительно взлетала вверх, а за ней, словно вдогонку, мчались звезды. Володя подумал: «Ребята живы…» И провалился в темень, где не было ни мыслей, ни ощущений.

Вентилятор Харьковского завода, обидно прозванный подхалимом, неторопливо водил из стороны в сторону коричневой головкой, а резиновые лопасти мягко гнали поток воздуха, обвевая профессора Павла Петровича Бобылева. Профессор морщился. Он не любил вентиляторов, но в кабинете директора приходилось мириться и с этим нелепым механизмом, и с эпическими повествованиями самого директора о том, как тот плохо нынче спал и какое у него ужасное давление.

— М-да, — отозвался Павел Петрович. — В нашем возрасте требуется почаще проводить ремонтик. Когда у вас отпуск?

— Да что вы, Павел Петрович? Дел невпроворот… Да, так вернемся к нашему разговору.

Профессору вовсе не хотелось возвращаться к «нашему разговору». Директор вновь поднял вопрос о Завалишине. Он считал, что в соответствии с положением пора объявить конкурс. Обычно конкурс — это формальность. Никто не пытался избавиться от сотрудника, который, не защитив диссертации, справлялся, однако, с порученным делом. Будь Завалишин склочником, жуликом, пьяницей — тогда бы стоило применить крайние меры. Ну, хорошо, он не выдал диссертации. Но сам уважаемый директор оформил кандидатскую только через двенадцать лет после прихода в институт, и Бобылеву это известно лучше, чем кому-либо иному. Год, другой — и мальчишка наверняка образумится. А мальчик толковый, голова у него светлая.

Сегодня утром Бобылев, перебирая бумаги в письменном столе, нашел рукопись Завалишина, важно озаглавленную: «Некоторые особенности взаимодействия кристаллических структур с электромагнитным полем». Профессор перечитал это сочинение. Да, молодые легко управляются с математикой и новейшими понятиями теоретической физики, всеми этими ферми-поверхностями, дискретными уровнями, экситонами и прочей заумью.

Заумь? Отстаешь, Павел Петрович, медленно, но неотвратимо. Это закономерность — ученики должны обгонять, иначе не будет прогресса. В общем виде сию истину все готовы признать, но когда касается лично тебя, невольно становишься на дыбы. Поживите, мол, с мое, тогда и поговорим. Увы, преимущество в возрасте — факт, а не довод…

Из работы Завалишина следовали любопытные выводы, хотя и скоропалительные. Мальчишка приедет, и надо с ним обстоятельно все обсудить. При его способностях он быстро справится с запланированной темой. А на эту фантастику рассчитывать нельзя. Слишком неизведанно, слишком теоретично. Берутся преждевременно и за преждевременную проблему, убивают самые творческие годы, а потом перегорают — и все. Бобылеву приходилось встречать таких неудачников. Ей-ей, Володя достоин лучшей участи. Надо спокойно с ним потолковать — греши, но и план демонстративно не игнорируй. Получится твоя блажь — хвала. Не получится — есть куда отступать. Однако следует поспешить. Что-то директор настроен чрезмерно воинственно.

— Мне не совсем понятно ваше несколько предвзятое отношение именно к Завалишину, — сказал Бобылев. — А тот скандал можно бы и простить.

Директор подозрительно поглядел на собеседника.

— Отнюдь. Просто настало время оживить научную работу. Хоздоговорную тематику мы выполняем, но где научный рост? За последние пять лет мы выпустили лишь трех кандидатов и ни одного доктора. Сами понимаете, статистика не слишком приятная.

Дело было не в статистике. Недавняя комиссия из министерства указала в акте, что руководство института не обращает должного внимания на подбор перспективных кадров. И вот в качестве примерной жертвы избран Завалишин. Тем более, что он строптив и не выдержан. Да и откуда ему быть выдержанным: рано остался без родителей и воспитание получил в детдоме.

— Мы решили, Павел Петрович, провести массовую проверку состояния научной работы. Посмотрим, кто чем занимается, что мешает, какая нужна помощь, и будем освобождаться от всех профессионально бесперспективных личностей. Как только ваш Завалишин вернется из командировки, пусть оформляет документы на конкурс, на общих основаниях. — Директор улыбнулся. — Но мне бы хотелось узнать, Павел Петрович, почему вы так его защищаете?

— Он талантлив.

— Гм… Что-то по результатам его пятилетнего пребывания в наших стенах этого не заметно.

— В гиревом спорте талант выясняется просто — поднял на десять килограммов железа больше, чем все остальные, и все очевидно.

— Но все-таки документы пусть он готовит.

Бобылев кивнул, но подумал, что так просто этот ход директора не пройдет. Мальчугана надо выцарапать.

Зеленая коробка городского телефона вздрогнула, раздался звонок. Директор раздраженно сорвал трубку.

— Да, да, это я. А, приветствую. Как мы тут? Вашими молитвами. Что, что? Не понял и прошу членораздельно и с самого начала повторить.

Павел Петрович встал и, перехватив взгляд директора, указал на дверь: «Удаляюсь!» Директор энергично замахал свободной рукой и настойчиво предложил остаться — мол, разговор имеет к вам непосредственное отношение!

— Значит, понравилась наша установка? Очень рад. Это вы там, бородачи, думаете, что лишь ваши бродяги заняты делом в своих горах. Мы тоже не лыком шиты. Стараемся, еще не то будет. Что? — На лице директора проступил явный испуг. — Как? Жив? Где он сейчас? В хирургической? Все ясно, меры примем. Привет. Заходите.

— Что такое? — спросил Бобылев.

— Опять ваш Завалишин. Ну и кунштюк.

— Что такое? Это он в хирургической?

Профессор выслушал рассказ о событиях в отряде Кызылташской экспедиции.

— Чушь какая-то, — буркнул он. — Какой излучатель?

Это был очень знакомый термин. Совсем недавно он встречался Павлу Петровичу. И тут он вспомнил — это же из рукописи Завалишина. Мальчик писал, что теоретические предпосылки достаточны для проектирования прибора. Значит, он его уже сконструировал и даже испытал? Мальчик не раз просил у своего руководителя детально обсудить его работу, а у того не нашлось времени. Больше того, руководитель искренне считал, что помогает мальчику избрать более взрослую линию поведения. Как скверно получилось!

— Погодите, а что с Володей? Ожог? Он в Ташкенте?

— Геологи вызвали вертолет. Уверяют, что будет жить. Да… Я считаю, Павел Петрович, что вы уделяете мало внимания нашим молодым кадрам. Завалишин разработал высокоэффективную установку для дробления горных пород, установка уже дала великолепные практические результаты, и я, директор института, должен узнавать об этом от посторонних. Да, плохо мы знаем наших людей. Не доходим до каждого сотрудника.

Профессор Бобылев встал. Он уже не первый год работал с этим человеком и в достаточной мере изучил его руководящий стиль. Порой профессора даже забавляла эта непоколебимая уверенность в том, что все окружающие страдают полным отсутствием памяти. Но сейчас это не казалось забавным. Профессор был зол и на собеседника, и на себя.

— Пять минут назад вы настаивали на изгнании Завалишина из института.

— Позвольте, но вся информация о его творческой деятельности поступала ко мне только от вас.

Павел Петрович безнадежно махнул руками.

— Где сейчас Володя? Номер палаты? Я еду к нему.

— Возьмите мою машину, — успел крикнуть вдогонку директор.

Володя и Алик Хайдаров шли по аллее больничного парка. Желтые, бурые, красные, багровые листья жестяно хрумкали под ногами.

— Ну что там нового в нашем секторе?

Алик с юмором описал, как ждут, не дождутся Володю. Ус терзает Алика вопросами о схеме излучателя и рычит на него за то, что он вовремя не сообщил об экспериментах Завалишина.

— Ох, забыл, Володька, я тебя сейчас развеселю.

Володя поощрительно кивнул: давай, весели. Вот что ему рассказал Алик. Узнав, что у Завалишина пропал блокнот с рабочими записями, Бобылев устроил настоящее судилище. Все уборщицы, когда-либо работавшие в секторе, были вызваны на допрос. Вера Никифоровна намеревалась быть прокурором, но ее вежливо выпроводили. Вера Никифоровна разгневалась и ходила по всем лабораториям, изливая свою обиду и уверяя, что она немедленно подает заявление об уходе. Уборщицы в один голос говорили, что порядки они знают. Их предупреждали в отделе кадров. Они опасливо сообщили Бобылеву, что подозревают Веру Никифоровну. У нее, мол, есть привычка — любую бумажку или там дощечку уносить к себе в кладовую. В заключение состоялся драматический допрос коменданта. Вера Никифоровна разрыдалась, хлопнула дверью и через десять минут выложила на стол Бобылеву кипу бумаг, заявив: «Да хай они сказятся, оци бумажки».

Хайдаров, как человек, хорошо знающий почерк Завалишина, перебрал весь этот хлам и разыскал блокнот. Лишь в самом начале было выдрано несколько листов. Вера Никифоровна сквозь слезы призналась, что бумага ей нужна на пирожки. Вот-вот, заворачивать пирожки, которые она получает в столовой и продает в обеденный перерыв для удобства сотрудников сектора.

Володя хохотал до боли в скулах.

— Уф, не могу больше! На пирожки? Так и выдала? — он перевел дух и тут внезапно сообразил: — Значит, блокнот есть?

Алик Хайдаров торжественно преподнес своему другу бесценное сокровище.

— Ну молодец, что захватил его с собой. Займусь теперь. Надоели мне до чертиков эти больные со своими охами, детальными описаниями, кто как спал и тому подобное.

— Сегодня не займешься. Жди гостей. Сейчас должен приехать Ус, а за ним собирается Ирочка.

Володя насупился.

— Алик, ты должен мне помочь, но без расспросов и советов.

— Опять штучки?

— Я вполне серьезен. Сделай так, чтобы Ирочка не приходила. Уговори, или придумай что-то необидное.

— Не понимаю, — игриво промурлыкал Хайдаров, но почувствовал, что его шуточки неуместны. — Попытаюсь. А вон шествует Павел Петрович.

Когда Алик распрощался и ушел, Бобылев уселся на скамью и внимательно поглядел на младшего научного сотрудника.

— Внешний вид отменный, а на самом деле?

— Хорошо, Павел Петрович. Удачно отделался.

Солнце заходило. Раскаленный багровый шар, громадный и пугающий своей космической отчужденностью, быстро, просто на глазах, погружался в пыльное марево, высвечивая силуэты тополей, домов, марсианские лапы строительных кранов.

— Алимжан Хайдарович уверяет, что излучатель приведен в полную негодность. Сколько времени понадобится для восстановления?

— Если не отвлекаться, месяца четыре.

— Как только приступите к работе, так займитесь им. Всю ремонтную дребедень отставить.

— С удовольствием.

Бобылев ощущал непривычную скованность. Он промолчал, а затем хмуро спросил:

— Скажите, Володя, а почему вы не попытались раньше рассказать спокойно и с толком, чем вы заняты?

— Не пытался? Сто раз, Павел Петрович. Помните, прошлой зимой, вы еще печатали отчет? Вот тогда в первый раз проявился эффект. Я забежал к вам…

— Вот как? Что же я вам тогда сказал?

— Завалишин, закройте дверь с обратной стороны…

Наверно, это было жестоко. Как рассказал Алик Хайдаров, сейчас многие делают вид, что в прошлом все было нормальным, а если что-то одиозное и происходило, так по недосмотру самого Бобылева. И все же напомнить ту фразу следовало. Бобылев-то настоящий, с него спрос больше.

— Что ж, виноват-с… Простите старика.

— Ну зачем вы так, Павел Петрович? Дело же не в этом.

— А в чем?

Завалишин умолк, подбирая слова.

— Как бы вам объяснить? Понимаете, я бы, наверно, мог найти время и повод объяснить вам, чем я занят. Но ведь и тогда бы вы не поверили без экспериментального подтверждения. А мою записку вы ведь практически не прочитали. И мой рассказ прозвучал бы как попытка оправдаться, причем попытка явно неуклюжая. Я понимал, что принимаю участие в гонке. Меня избрали козлом отпущения и попытались высадить за эту, как ее, бесперспективность. А я считал и считаю, что логика и просто порядочность выше спортивных и иных правил.

— Но вы тоже учинили гонку. Все эти ночные бдения, секретность…

— Я был вынужден. И, потом, ведь могло у меня и не получиться. Борьба-то не на равных. Сказать «нет» всегда проще, чем «да».

— Это верно, — согласился Бобылев.

— И еще… Мне кажется, что для всего общества куда эффективнее поверить, чем не верить и упустить нечто настоящее. А что касается гонок, то ведь могло быть и так, что я бы отстал на два месяца, или даже на два года…

Шар солнца сплющился, превратился в горячий уголек. Затем и уголек погас. Сразу стало сумрачно и тревожно.

— Я договорился, что вас, Владимир Сергеевич, на время разработки конструкции переведут в мастерские. Там вам выделят группу. Если не трудно, составьте заявку на необходимые материалы. Алимжан Хайдарович за ней заедет, и мы заранее все подготовим. А теперь, Володя, бегите в палату. Вам сейчас надо избегать простуд.

Бобылев медленно шагал к выходу. Слова мальчугана задели его. Гм, а если бы он опоздал на два месяца? Так нечего было скрытничать и кустарничать. И ничего бы особенного не произошло. Не Завалишин, так кто-то другой бы наткнулся, не сегодня, так через полгода. И автором эффекта был бы не Завалишин, а Иванов, Петров или Сидоров. Науке безразличны имена, но самому Володе это ведь не безразлично…

Развелся с женой или не развелся, нравится своему руководителю или нет, внимателен заведующий сектором или старчески безразличен — все это мелочи, пустячки, суета всяческая. Но из этих пустячков складывается судьба.

Сказать «нет» проще, чем «да». Мальчишке повезло, его открытие обладает внешней эффектностью, бесспорностью, категоричностью. Это очевидное открытие. С таким результатом не поспоришь. А как часто решаешь судьбу работы, в которой очевидность отсутствует. И как часто вместо доброжелательного разбора отмахиваешься авторитетным «нет».

Когда нужно купить какую-то ерунду, часы, что ли, так мы опрашиваем знакомых, узнавая, какая марка самая точная и модная, а потом обходим множество магазинов и терзаем продавцов нашими сомнениями. Но все мы достаточно компетентны, чтобы за минуту, походя, решить участь человека. И ведь просто было, Павел Петрович, вовремя прислушаться и отозваться, а? Но и сказать «да» еще не все. Этому «да» должно сопутствовать действие…

Профессор Бобылев зябко повел плечами. Вроде бы еще совсем не холодно. Старость, что ли?

В город вновь пришла зима — хорошая, настоящая зима со снегом, с морозами.

Володя стоял у окна в кабинете Бобылева, разглядывал заснеженный бурчачок и курил. Ус неспешно читал материалы по испытаниям излучателя. Накануне была проведена демонстрация прибора. Когда кусок полевого шпата был обращен в пыль, директор института разразился хвалебной речью. Похвал в эти дни было так много, что они стали казаться назойливыми.

Бобылев перевернул последний лист и закрыл папку.

— Ну что ж, Владимир Сергеевич, хорошо… Но плохо.

— Не уловил.

— Фабрика заводных игрушек, — рявкнул Ус. — Циркачество! Мелкая эмпирика! Ваша теория — это ползание по поверхности явления. Что вы можете сказать о механизме эффекта? О его границах? Где количественное описание? Как увязать все это с законами сохранения? Не знаете?

После дифирамбов дилетантов, дифирамбов, которые вызывали раздражение, этот разнос был чертовски приятен. Володя с удовольствием слушал Бобылева, взорвавшегося, как в былые дни.

— Ответов на эти вопросы не знаю.

— Я тоже, — успокоившись, сказал Бобылев. — И для нас, Володя, как замечено умным человеком, нет сейчас ничего более практичного, чем хорошая теория. Я обобщу ваши материалы и отправлю их теоретикам. Я договорился, что на ближайшем совете вам официально изменят тему. А посему с завтрашнего дня извольте садиться за настоящую работу.

— Спасибо, Павел Петрович. Это самое доброе известие.

— Я в письме к теоретикам хочу это назвать эффектом Завалишина, — присовокупил Ус, похлопывая по стопке бумаг.

Володя вышел из кабинета заведующего сектором окрыленный, и только одно облачко омрачало настроение. Он обязан был незамедлительно встретиться с Ирочкой Литинской и все ей объяснить. Он малодушно обрадовался, когда для изготовления прибора его перевели в мастерские, находившиеся на другом конце города. Однако любой отсрочке приходит конец. Дальше молчать нельзя.

Володя решительно открыл дверь химической лаборатории. Ирочка сидела за своим письменным столом и что-то читала. Больше в комнате никого не было.

— Здравствуй, шоколадный батончик! Как давно мы не виделись!

— Ты был занят этим экспериментальным образцом… Я все понимаю, Володя.

Ничего она не понимала. Она не могла знать, что когда в больнице к нему вернулось сознание, он увидел на табурете рядом с кроватью Машу. Не удивляясь, словно не было разлуки, попросил:

— Пить…

Жена всплакнула. Он начал ей рассказывать, оправдываться, вспоминать, расспрашивать. Внезапно погружался в дремотное состояние, просыпался и опять что-то говорил.

— Так все-таки добился своего? Работает излучатель?

Они, будто по уговору, старались не вспоминать о прошлом, обходили острые углы.

— Завтра приведи Женьку, соскучился до ужаса.

На следующий день она пришла с сыном. Тот уже слегка забыл отца и с недоверием поглядывал на забинтованного, худого, щетинистого незнакомца. Затем оттаял, пристроился рядом, дышал в лицо сладким карамельным духом. Принялся застенчиво рассказывать о своих мальчишеских делах.

Вскоре Завалишин начал подниматься с постели и запретил Маше приходить каждый день.

— Тебе и так достается.

— Понял это? Да, Вовка, слишком уж много на женскую долю. На создание творческой обстановки для тебя просто не оставалось ни времени, ни сил.

— Без меня было лучше?

— Женьке было плохо.

— А тебе? — с раскаянием и нежностью вглядывался он в милое, смуглое лицо жены.

— Я сейчас разревусь…

— У нас же не только плохое было. И хорошее было. Разве не так?

Маша промолчала, но он понял — да, было.

— Я был жесток, Маша. Не знаю, смогу ли переломить себя полностью, но постараюсь. Я вырос без родителей и не могу, не хочу, чтобы и Женька так… Понимаешь?

— Понимаю. Я тоже была жестока к тебе, к твоим книгам и расчетам. Я глупо ревновала к ним, да и сейчас ревную. Я рада, что ты добился успеха, но боюсь, чтобы это еще больше не отдалило нас.

— Нет, — твердо возразил он. — Не позволю.

— Это сейчас ты так утверждаешь.

— Маша, давай попробуем сначала, а?

И об этом он должен рассказать Ирочке — беззащитной, славной девчушке, той, что пришла ему на помощь в самые черные дни…

— Ирча! У меня есть сын.

— Я ведь все знаю и ко всему готова. И ни о чем не сожалею.

— Ирча, я не раз собирался встретиться с тобой и сказать, но никак не мог набраться храбрости. Женьке нужен отец. Это плохо, когда нет отца. Я знаю, что это такое, по себе.

— Да, да, — проговорила девушка. — И на работе теперь все уладилось.

Упрек? Что ж, заслужил. Когда было трудно, жаловался, искал поддержки, гордился, что эта принцесса обратила на него внимание.

Он начал оправдываться.

— Не надо, — сказала она. — Зачем слова? Знаешь, я даже подумала, что было бы лучше, если бы у тебя не получилось. Ну, с излучателем.

— Почему? — растерялся он.

— Так, глупости.

Он понял. Она ищет утешение в том, что Маша отнюдь не случайно помирилась с ним именно сейчас. Она, дескать, и бросила его, когда у него ничего не выходило.

— Прости меня, Ирча, если сможешь.

— Я предчувствовала, что так будет, и готовила себя.

Он не мог видеть ее такой убитой.

— Ирча, не надо. Все у тебя впереди.

— Да, конечно, и все-таки все это нелегко.

— Я все понимаю, Ирча, но что же делать?

— Нечего.

Володя поглядел на часы, и девушка поняла этот непроизвольный жест.

— Спешишь?

— Маша уехала в командировку, и я должен забрать парня из детсада. Воспитательницы ужас как не любят, когда опаздывают.

— Я тоже иду.

Они вышли вместе. Он искоса поглядывал на свою попутчицу. Девушка разрумянилась от мороза, шапочка симпатичным крендельком сидела на легких светлых волосах. Длинные ресницы опушены снежинками. И вся она такая светлая, хорошенькая, печальная. Невольная грусть мягко царапнула сердце.

— Меня зовут в институт химии, — проговорила Ирочка, не глядя на него.

— Стоит ли?

— Это близко от дома, всего три остановки. Павел Петрович согласен отпустить. Он считает, что у нас в секторе для меня нет реальных возможностей сделать работу.

— А ты сама как считаешь?

— Не знаю… Послушай, ты бы познакомил меня со своим сыном.

Сказано с отчаянной решимостью, словно прыжок в студеную воду.

— Это нужно? — и тут же понял, что ей это нужно. — Идем, он у меня ладный парень, не в отца.

Вновь пошел снег. Он медленно и деловито забеливал грязь, заравнивал выбоины. Автомобили оставляли за собой ребристые канавки.

Вскоре у выхода из детского сада на тротуаре в снегу возникли следы: справа — крупные башмаки на микропоре, слева — женские ботики, а в центре — овалы детских калош. У перекрестка ботики направились в одну сторону, мужские и детские следы — в другую. И снег очень быстро запорошил их.

Что ж, пожелаем нашим героям, чтобы им сопутствовали удачи, а дела оказались более долговечными, чем эти следы на снегу.