Было еще темно, когда он ушел. Проснулась я оттого, что он наклонился и, поцеловав меня в лоб, прошептал:

— Я пошел.

Еще не совсем проснувшись, я повернулась к нему. Он был в теплой куртке. Через плечо большая сумка.

— Уходишь? — пробормотала я.

— Ты спи, спи, — сказал он.

Его шаги на лестнице я еще слышала, но заснула прежде, чем за ним захлопнулась входная дверь.

Просыпаюсь одна в постели. В щелку между рулонной шторой и подоконником просачивается бледный солнечный луч, светит мне прямо в глаз и будит меня. Времени половина восьмого. Уже можно и встать.

Я босиком плетусь умываться, стараясь не обращать внимания на застрявшие в напольном покрытии коридора щепки и мокрые деревянные поддоны на земляном полу в ванной. У нас там нет верхнего освещения, но Сигурд, когда сбивал кафель, подключил рабочую лампу. Она так и прописалась там — похоже, навечно. К счастью, сейчас достаточно светло, можно не включать ее. Она мощная, как и положено рабочим лампам, и дает резкий белый свет, под которым я чувствую себя открытой всем взглядам, как в душе школьной раздевалки. Пускаю воду, чтобы та согрелась, пока я раздеваюсь. Водогрейную колонку надо бы заменить — но Сигурд моется быстро, а я сегодня не собираюсь мыть волосы, так что сойдет.

Пластиковая душевая кабина. Она тоже мыслилась как временная. Сигурд спроектировал для нас душ: кабинка из кирпичной кладки, стеклянная дверца и мелкая белая плитка в голубую крапинку. Из всех не доведенных до ума помещений в доме ванная наиболее откровенно демонстрирует недоделки. Старая плитка отбита, новая не положена. Ни света, ни нормальной занавески. Ступаем по поддонам, чтобы не повредить пол; в стене дыра, из нее торчат водопроводные трубы. Временная кабина — допотопщина, доставшаяся нам от дедушки Сигурда. Какое-то время, глядя на этот недострой, я представляла дом таким, каким он станет: плитка в голубую крапинку, гладкая кладка стен, утопленные в потолке лампы; я чувствовала теплый изразцовый пол под ногами, горячую воду, которая под идеальным напором подается из современной душевой насадки с разными режимами. Теперь я вижу только, сколько времени займет довести все это до ума. Сунув ладонь под струю — определить, не нагрелась ли вода, — вдруг понимаю, что уже перестала верить в то, что дом когда-нибудь будет приведен в порядок.

Под горячим душем я окончательно просыпаюсь. У нас здесь холодно. В спальне еще ничего, а в ванной жуткий колотун. Зима выдалась долгой, и каждое утро я, голая, стою, переминаясь с ноги на ногу, и сую ладонь под струю воды. Теперь дело хотя бы идет к весне. Душ действует благотворно. Капли стучат по моей холодной, в пупырышках, коже; я набираю воды в ладони и, окунаясь в нее лицом, чувствую, как меня вытряхивает из ночи в день.

Пятница. Три пациента, моя обычная пятничная когорта. Сначала Вера, за ней Кристоффер, последним Трюгве. Глупо назначать прием Трюгве последним в пятницу, но каждую неделю, под конец его сеанса, я не могу удержаться от соблазна снова назначить то же время. Набираю новую порцию воды, окунаю в нее лицо и растираю щеки ладонями. Сигурд с приятелями собирается остаться на Нурефьелле до воскресенья. На выходные я буду одна.

Одеваюсь в спальне: невмоготу лишнюю секунду задерживаться в холодной ванной. На постели валяются наши сбившиеся одеяла. Густо пахнет сном — во всяком случае, моим, а может, и его тоже. Когда он уходил, на часы я не смотрела; возможно, прошло уже несколько часов. Одежного шкафа у нас нет, но Сигурд закрепил металлическую штангу между дымоходом и стеной; на ней развешаны платья, рубашки и пиджаки. Его вещи — как попало, мои — аккуратно рассортированы по цвету. Я смотрю на его одежду: непохоже, чтобы чего-то недоставало, но ведь он собирался ехать прямо в горы… Сумки на полу нет, и я вспоминаю, что она висела у него на плече, когда Сигурд уходил. Надеваю рубашку и брюки; одеваюсь нейтрально, прилично, и думаю, выбирая мягкую сизо-голубую рубашку, что всего лишь через несколько часов смогу снова подняться сюда, переодеться в спортивный костюм, если решу пойти в спортцентр, или надеть пижамные брюки и широкую футболку, если не пойду. Но сначала три пациента.

Три пациента — это, собственно, слишком мало. Мне нужно принимать каждый день по четыре, а еще лучше раз или два в неделю — по пять. Именно на это я рассчитывала, начиная практиковать частным образом. С частной практикой меньше бумажной работы, сказала я Сигурду, когда мы планировали наше будущее, сидя на кухне в нашей старой квартире возле Турсхов-парка и набрасывая семейный бюджет в экселевской таблице. Я прекрасно успею принять четырех пациентов в день, а то и пять. Почти каждый день по пять. Во всяком случае, раз в неделю. Лишние деньги нам не помешают. Мы засмеялись.

— Смотри не загоняй себя вусмерть, — сказал Сигурд.

— Кто бы говорил, — парировала я.

Он тоже тогда начал работать на себя и тоже делал расчеты в том же самом экселевском листе. По меньшей мере восемь клиентов одновременно, а лучше десять. Если надо, помогал партнерам, на счету каждый час.

— Придется задерживаться на работе, — говорили мы друг другу, — но нам это выгодно, пойдет в наш общий бюджет.

Теперь у меня почти всегда по три пациента в день и редко-редко пять. Почему так получилось? Найти пациентов оказалось труднее, чем я ожидала, и молодые часто отменяют визиты, но это только половина правды.

Я застегиваю последние пуговицы на вороте благообразной блузки-рубашки. Сидя в кухне на Турсхов и в свете старой настольной лампы Сигурда подсчитывая наши финансы на компьютере и бумажных листках, я забыла учесть одну важную вещь. Человеческий фактор. Даже мне, прекрасно чувствующей себя в собственном обществе, требуется общаться с другими людьми. Одним росчерком пера я отказала себе в коллегах, не догадываясь, какой одинокой себя почувствую. Какой апатичной стану. Рассказал бы мне кто-нибудь год назад, как меня будет тяготить необходимость рекламировать свои услуги с целью заполучить побольше пациентов, как это будет коробить меня, я бы не поверила…

Для меня завтрак — самая приятная из трапез дня. Я сижу в нашем кухонном уголке с газетой, бутербродом и чашечкой кофе. Есть я предпочитаю в одиночестве. Сигурд всегда уходит рано и проглатывает свой кофе возле разделочного стола, даже не присев. Я люблю завтракать не торопясь. Почитать на страницах «Афтенпостен» полемику, отзывы о фильмах. Спланировать рабочий день.

Опять он оставил чашку. Вон она стоит на столешнице рядом с раковиной. Отделка кухни — немногое из того, что в нашем доме почти доведено до ума. Поверхность столешницы такая гладкая, что даже со своего места мне видно кофейное полукружье под его чашкой. Ну конечно. Возможно, эта способность увидеть кофейную лужицу под чашкой, крошки под тостером, капли воды на поверхности стола обусловлена биологическими различиями между мужчиной и женщиной. Сигурд хочет иметь красивый дом, строит подробные планы, корпит над искусно выполненными чертежами и впечатляющими графическими презентациями, но его подводит невнимание к мелочам. Сущие мелочи — поставить чашку в посудомоечную машину, вытереть со стола, вечером убрать компьютер… Почему же я так раздражаюсь, почему позволяю себе брюзжать из-за такой ерунды? Но, с другой стороны, почему бы ему не уделить этому три секунды своего драгоценного времени?

На этом витке мысли я перевожу взгляд на крючок в стене, на котором обычно висит тубус Сигурда. В нем он носит на работу и с работы бумаги и чертежи; это такая серая трубка из твердого пластика, к концам которой крепится черная лямка. Когда тубус здесь, он всегда висит на этом крюке. Наморщив лоб, я смотрю на крюк. Сигурд же вроде собирался поехать прямо к Томасу, забрать их на дачу? Разве он не именно так сказал? И разве вчера вечером тубус не висел на стене?

Мне всегда было очень сложно реагировать на подобные нестыковки простым пожатием плеч. Вижу, как легко люди отпускают подобные вещи, и завидую этой легкости: не собирался на работу — ладно, может, я неправильно поняла. «Собираюсь прямо к Томасу», — сказал он; а может, я недослышала, может, он сначала собирался ненадолго заскочить на работу… Может, еще вчера оставил тубус на работе, а мне почему-то помнится, что он висел тут вчера, потому что он тут, собственно, и позавчера висел… Так было бы гораздо легче жить. Кажется, что люди не с такой хорошей памятью с меньшим подозрением воспринимают мир, меньше рыпаются. Взять, к примеру, все тот же разговор: я совершенно точно помню, как мы обсуждали это вчера, когда я поднялась с дивана в нашем временном уголке для отдыха и подошла к кухонной раковине, чтобы выплеснуть остатки чая, выкинуть в мусорное ведро использованный чайный пакетик и поставить чашку в посудомоечную машину; помню, что я обернулась — ну, может, в метре от кухонного уголка, где я сейчас сижу, — и спросила Сигурда: «Ну и когда вы едете завтра?» И сам Сигурд помнится мне так отчетливо, словно я вижу его изображение с невероятным разрешением в миллиарды мегапикселей, так, что все неровности на коже вырисовываются в мельчайших подробностях. Помню заношенный джемпер и дырявые штаны, которые он часто носит вечерами. Сигурд провел рукой по взлохмаченным кудряшкам, глянул на меня усталыми прищуренными глазами, будто я его разбудила, и сказал:

— Ээ… Я рано ухожу. Хочу быть у Томаса в половине седьмого.

А я спросила:

— В половине седьмого?

А он:

— Да. Тогда мы пораньше доберемся до места, и у нас будет целый день, чтобы кататься.

А потом он, наверное, забыл, что едет туда, и взял тубус с собой. Или, может быть, собирался поработать на даче… Или передумал и решил все-таки заехать на работу?

Моя память хранит слишком много подробностей. Я слишком явственно помню, как он выглядел, когда мы говорили об этом; что на нем был плохо сидящий бежевый джемпер с черным воротом, вроде тех, какие ему покупает мать. Да так оно и есть, это она его купила до того, как мы познакомились, заверил меня Сигурд, когда я отважилась сказать ему, насколько этот джемпер непристойно ужасен. Это совершенно несущественная подробность, зачем мне помнить ее? Как бы то ни было незачем помнить, что я ответила «хорошо» и отвернулась, а когда убрала чашку в машину и оглянулась на диван, он уже щурил глаза на экран стоящего на коленях компьютера — брови сдвинуты, рот приоткрыт, — и я справилась с позывом сказать ему, чтобы сел поближе к свету: «Испортишь глаза, и сними комп с колен, это вредит качеству семени, а может статься, что нам скоро понадобится, чтобы качество было на высоте; и не горбись, спина заболит». Я сказала только:

— Пойду лягу. Спокойной ночи.

Все это несущественно. Необходимо уметь отличать важное от всего прочего. Если запоминать все, труднее восстановить в памяти важное, то, что помнить нужно.

Из окна ванной мне видно, что по дорожке к гаражу, над которым устроен мой кабинет, идет первый на этот день пациент. При ходьбе Вера чуть склоняет голову вперед; благодаря этому ее легко узнать по походке, типичной для девушки-подростка, еще не вполне комфортно ощущающей себя во взрослом теле. Если спросить ее об этом, она, конечно, ответила бы, что считает себя вполне взрослой. Я вбираю воздух животом и слежу за ней взглядом, пока она не скрывается за дверью. До выходных осталось всего три пациента. Я чувствую себя измотанной, хотя только что встала.

Балансируя на одном из поддонов на полу ванной — Сигурд притащил их с одной из строек, которые инспектировал, — чищу зубы. Раковина досталась нам от старого дедушки Торпа, как и душевая кабина, а это значит, что ее установили до 1970 года, и с тех пор если кто и пытался ее модернизировать, так только старый Торп собственноручно. В душе отдельный кран для холодной воды и отдельный — для горячей, и когда я смотрю на них, то так и вижу, как старый Торп крутит их искореженными артритом руками. Дедушка Сигурда не верил в земные блага. Он считал неизбежным воцарение в Норвегии коммунизма. Должно быть, он был разочарован, что на это потребуется так много времени; он-то ждал этого с пятидесятых годов. Когда старый Торп в конце концов испустил последний вздох в своем командном пункте на чердаке, его убеждения оставались столь же незыблемыми. Этому не помешал ни распад Советского Союза, ни экономический подъем Китая, но, надо думать, и этому тертому калачу взгрустнулось, когда его здоровье стало сдавать параллельно с тем, как коммунистические государства мира прогибались перед идеалами капитализма. Золотые дни его жизни пришлись на период холодной войны, и он ощутимо гордился, рассказывая всем своим гостям (главным образом это были мать Сигурда или мы с Сигурдом), что в семидесятые годы служба безопасности завела на него дело. Но вот в прошлом году всему этому пришел конец, и всё, что осталось от старика, — это памятные вещицы (старые печки и краны) да командный пункт с бесконечными полками, забитыми чтивом — журналами для членов компартии и Рабочей коммунистической партии (марксисты-ленинисты), с полотнищами карт, на которых чертежными кнопками были помечены стратегически важные, по мнению старика, цели, и с допотопным ржавым револьвером, якобы принадлежавшим участнику русской революции. Торп раздобыл его в семидесятые годы для самообороны — или для того, чтобы у службы безопасности были основания приглядывать за его телодвижениями.

Смерть старого Торпа дала нам с Сигурдом возможность исполнить мечту о собственном жилье. В пятидесятые годы район столицы Нурберг ничем не выделялся, но с годами его привлекательность возросла, и в 2014 году молодой и исполненной надежд пары вроде нас невозможно было наскрести достаточно средств, чтобы поселиться здесь. Навестив старикана и торопясь к станции метро, мы могли повздыхать — мол, посмотри только, какой вид, и до пригородной зоны рукой подать, и до центра на метро всего ничего, и море отсюда видно… А что еще скажешь. Нам светила в лучшем случае квартирка в таунхаусе в спальном районе, без близости к чему-либо и без вида на что-либо. Но через два дня после того как обнаружили тело старика, констатировали смерть и отправили в похоронное бюро для дальнейших приготовлений, Сигурду позвонила его мать и сказала:

— Послушай-ка, вам ведь дедушкин дом на Конгле-вейен прекрасно подошел бы?

У Маргрете нет ни братьев, ни сестер, она живет в современном отдельном доме на Рёа. Брат Сигурда Харальд живет в Сан-Диего, ему дом в Осло не нужен. На Харальда зарегистрирована дача покойного отца Сигурда в Крукскуге, и тот обещал не продавать ее, пока мать не состарится настолько, чтобы поселиться там; зато когда в будущем придется продавать дом Маргрете, деньги достанутся ему. Дом старого Торпа перевели на нас.

Со смертью старого Торпа неприятно было еще то, что прошло почти три недели, прежде чем его нашли. В смысле он испустил дух в своем командном пункте на чердаке, прямо над спальней, где теперь спим мы с Сигурдом; сидел там с термосом кофе и изучал лист карты тех времен, когда Германия еще разделялась на Восточную и Западную. Умер, вероятно, из-за остановки сердца. Ничего неожиданного, все же ему было почти девяносто. Особо общительным он тоже никогда не был, заходили к нему только близкие родственники. Когда это случилось, Маргрете находилась в одном из своих двухмесячных путешествий по теплым краям, так что мы с Сигурдом взяли на себя обязанность раз в неделю навещать старика и проверять, всё ли в порядке. Но мы люди занятые, у нас работа, у нас своя жизнь, и мы пропустили недельку там, недельку тут, а потом заявились к нему с двухнедельной задержкой, и как только Сигурд повернул ключ в двери, нас обволокла тишина.

— Дедушка? — крикнул Сигурд.

Я помню, мы переглянулись со смущенной улыбкой, чувствуя себя немного виноватыми в том, что старый коммунист так долго пробыл в одиночестве, и когда я теперь представляю себе улыбку Сигурда, то вижу, как напряжены были его губы, будто он закрепил их уголки булавками, чтобы удержать ее. Меня подмывало сказать, что мы уже всё поняли, но это слишком пафосно. Или, может, ожидать нехорошего заставляло нас чувство вины…

— Дедушка?

Нашла его я. Он лежал, уткнувшись лицом в карту. Кожа у него посерела и покоробилась, как пересохшая перчатка, и стала такой же неживой: с синюшными пятнами, проступающими на теле залежавшихся мертвецов. Это зрелище я предпочла бы стереть из памяти. Желтые ногти будто вот-вот отвалятся. Под мертвой пергаментной кожей на затылке выпирают костяшки, того и гляди вылезут наружу. Тяжелый затхлый дух мяса, превращающегося в компост. С тех пор я почти не захожу на командный пост. Может быть, эта история и подтолкнула Маргрете предложить дом нам…

Мы хотели сразу же заняться ремонтом, соскрести старика со стен, очистить дом от его присутствия, наложить свой отпечаток. Сигурд тотчас засел за чертежи, я прикидывала бюджет. Наша вновь обретенная экономическая свобода развязала нам руки. Бывшие однокурсники Сигурда решили открыть собственное архитектурное бюро и предложили ему сотрудничество. Теперь нам не нужно было тратить деньги на коммунальные услуги или оплату жилищного кредита, а деньги от продажи нашей квартирки ушли на то, чтобы оплатить долю Сигурда в общем бизнесе. Мне не нравилась работа в службе психического здоровья молодежи. Теперь у нас появилось место, где я могла устроить собственную приемную. Этот дом знаменовал начало новой эпохи. За четыре дня до переезда мы отправились в мэрию Осло и зарегистрировали брак. Потом вместе с моей сестрой и двумя лучшими друзьями Сигурда и их девушками съели по «Наполеону» в кондитерской Халворсена. Это ничего не меняло: мы остались теми же людьми, но нам хотелось навести порядок в отношениях. Первую ночь в собственном доме мы провели на надувном матрасе в гостиной. Чокнулись просекко и сказали друг другу: «Все только начинается».

Но оказалось, что отделаться от старого Торпа труднее, чем мы себе представляли. Ремонт затянулся. Как и период подготовки наших рабочих мест к деятельности как таковой. В особенности Сигурду приходилось часто задерживаться на работе допоздна, а чтобы привести жилье в порядок, без него, с его знаниями и умелыми руками, было не обойтись. Мы взялись за ремонт, исполненные энтузиазма и самонадеянности. Пластами срывали обои, сбили старый кафель в ванной. Кое-что удалось успеть: встроить новую кухонную мебель, оборудовать над гаражом кабинет для меня. Но тут наш энтузиазм поиссяк. У Сигурда появилось больше клиентов, приходилось оставаться на работе еще дольше. Он не поднимал головы от чертежной доски. Настала зима, стало холодно и темно, и у нас кончились силы. Отработав целый день, мы были не в состоянии ни красить, ни тащиться в строительный супермаркет за головками для душа или кранами, за кафелем или краской. Мы больше не смешивали грунтовку, не сдирали обои со стен, а плюхались на старый диван, привезенный из Турсхова, и пялились в телевизор. Сигурд часто возвращался домой к ночи, ссутулившийся, с болтающимся за плечом тубусом.

Дождемся лета, говорили мы. Потратим летний отпуск на ремонт. До лета три месяца с лишним, а я, боюсь, надежду потеряла. Опять что-нибудь помешает. Мы скажем — дождемся осени, а там нагрянут холода, наступит еще одна долгая зима, и я так и буду босиком скакать на застывших и негнущихся, как мерзлые поленья, ногах по поддонам в ванной.

Я принимаю пациентов в кабинете над гаражом. Там у меня крохотная комната ожидания, в которой помещаются подставка для обуви, жидкий стул и столик с газетами и журналами; дверь отсюда ведет в мой кабинет. Вера уже ждет меня, сидя на стуле. На коленях у нее лежит журнал, но, сдается мне, она не прочитала ни строчки. Я вхожу, и Вера поднимает на меня глаза.

— Привет, доктор, — говорит она.

От нее веет утренней свежестью, опрятностью.

— Привет. Подожди немного, я сейчас… Я тебя вызову.

— Ладно, — согласно откликается Вера, изогнув брови так, что те придают ее лицу выражение, чаще всего мною на этом лице читающееся: легкий налет иронии, которую она вкладывает чуть ли не во все свои высказывания.

Прохожу в кабинет и закрываю за собой дверь, чтобы за мной внутрь не проник Верин взгляд и не окрасил собой все мои действия.

Планировка кабинета Сигурду удалась. Площадь его невелика, и из-за скошенного потолка ее правильное использование стало альфой и омегой пространственного решения. Одну сплошную торцевую стену, обращенную в сторону ведущей к дому дороги, Сигурд сделал целиком стеклянной. Рядом стоят мои кресла, два замечательных кресла дизайна Арне Якобсена, а между ними — стол. Здесь, в самом светлом месте комнаты, сидим мы с моими пациентами. В крыше над креслами Сигурд установил чердачное окно, так что свет падает и оттуда, а пара простых потолочных светильников делает этот уголок уютным и зовущим, даже когда бушуют осенние бури или стоят темные, холодные зимние дни. Возле другой торцевой стены, отделяющей мой кабинет от комнаты ожидания, он поставил небольшой белый письменный стол. По обеим сторонам двери навесил книжные полки на всю высоту стены, так что у меня достаточно места для всех моих книг и папок. Торцевая стена и пол отделаны светлым деревом, остальные стены выкрашены в белый цвет, и все вместе имеет современный, такой жизнерадостный и приветливый вид. Там, где наклонный потолок у продольных стен опускается близко к полу, я поставила горшки с растениями, и хотя, честно говоря, ухаживать за ними непросто, потому что, когда я выключаю рефлектор по окончании рабочего дня, здесь быстро становится холодно, они тоже способствуют созданию приветливой атмосферы. Комната говорит: здесь легко дышится. Здесь можно быть самим собой. Сказанного тобой здесь никто не осудит, не осмеёт и не разболтает. Именно такой кабинет, располагающий к общению, я и хотела. Такой и получила. Сигурд постарался.

Но сейчас за дверью сидит и ждет вызова Вера, и в горле у меня растет удушающая усталость. Мне не хочется приглашать ее войти. Я подсаживаюсь к письменному столу и включаю компьютер, чтобы прочитать в ее медицинской карте записи за прошлый раз, хотя, строго говоря, этого не требуется: я помню, о чем мы говорили во время последней встречи. Тяну время, стараясь отдалить момент, когда придется ее вызвать. Почему я это делаю, не знаю, просто не хочу об этом задумываться. Терапевту небезразличны его пациенты, и Вера мне небезразлична, но из песни слова не выкинешь — с ней работать тяжело.

Сложности в отношениях с родителями, гласят записи с прежнего сеанса, сложности в отношениях с партнером. Все Верины проблемы из области отношений. Она начала ходить ко мне сразу после Рождества. Причиной указала депрессивную реакцию. Уровень ее умственного развития значительно выше среднего — можно даже сказать, она очень одаренная, — и на нее всё наводит скуку. Мне так всё надоело, — сказала Вера на нашей первой встрече, когда я попросила рассказать, зачем она ко мне пришла; ну вот будто ничто не имеет значения. Ее партнер, как выяснилось, женатый мужчина. Ее родители — ученые, они работают над доказательством математической теоремы, в которой что-то понимает всего горстка людей во всем мире; они вечно на работе, часто в отъезде. Другие дети ее родителей уже взрослые и давно выпорхнули из семейного гнезда, и Вера, более умудренная, чем ожидалось в ее восемнадцатилетнем возрасте, говорит, что их семья уже была полной ко времени ее появления на свет. Родители не собирались заводить еще детей. Она появилась на свет по недосмотру.

Тут есть над чем задуматься. Но дело не в этом. В жизни Веры проглядывает что-то болезненное. Но работая с ней, будто вязнешь в материале.

Я проверяю электронную почту, оттягивая момент, когда придется ее позвать. Одна реклама, ничего мне лично. Вдруг накатывает желание позвонить Сигурду. Это, конечно, просто блажь, времени без пяти девять, наверное, они с ребятами всё еще едут в машине… Я вздыхаю. Три пациента, а после них выходные. Одна весь вечер. В воскресенье обед у сестры, больше никаких планов. Может быть, схожу в спортзал.

— Готовы, доктор? — спрашивает Вера, когда я выглядываю за дверь и приглашаю ее войти.

Эту ерунду с «доктором» она затеяла во время нашей второй встречи. Спросила меня, какая разница между психологом и психиатром; я объяснила, что я психолог, не врач, что мое образование заключалось в изучении функционирования человека в целом, а не только патологий, но она прицепилась к первому тезису и сказала: «Так вы тогда не настоящий доктор?» Как ни досадно, но меня это задело, разбередив комплекс неполноценности, о существовании которого я и не подозревала. Я с некоторым вызовом парировала, что не хуже любого врача разбираюсь в том, что происходит у людей в голове. В ответ на это Вера рассмеялась и сказала: «Ладно, буду обращаться к вам „доктор“». Меня всегда несколько коробит, когда она произносит это слово. В горле начинает першить от ощущения, что я слишком раскрылась перед ней. Время от времени я задаюсь вопросом, понимает ли она, что мне это неприятно; не проявление ли это склонности к пассивной агрессии с ее стороны? Но, похоже, она вполне прямодушна, просто шутит так.

Пропускаю ее в кабинет впереди себя. Ростом Вера чуть выше среднего, бедра у нее прямые. Кисти рук великоваты, маятниками свисают по бокам. Я поглядываю на нее и задаю себе вопрос, который женщины всегда задают, встречаясь с другими женщинами: она красива?

Да, вполне мила. Молода. Но в то же время какая-то несуразная: это маленькое круглое личико, это длинное тело…

— Вот, — говорит Вера, усаживаясь, — я опять поссорилась с мамой и папой. И с Ларсом.

— Ага, — говорю я, поудобнее устраиваясь на стуле, — расскажи.

Она рассказывает, а через окошко в потолке падают лучи восходящего солнца, и в их свете ее волосы, все сотни курчавых волосков, выбившихся из ее вообще-то такой аккуратной прически, походят на нимб. У всех девушек есть такие непослушные прядки, думаю я. У меня самой их полно, больше, чем у Веры.

Механизм явления, о котором она мне рассказывает, очевиден. Вера чувствует себя отверженной родителями, у которых так много важных дел, что на нее времени не остается. Поскольку ей не удается объяснить им, почему она чувствует себя обиженной, выяснения отношений ни к чему хорошему не приводят, и Вера, чувствуя себя после этого еще более отверженной, звонит партнеру и ввязывается в новую ссору. По окончании телефонного разговора женатый возлюбленный, что бы ни произошло, отправляется домой к жене, так что нет никаких сомнений в том, что в затеянной ею же ссоре отвергнутой останется она, и так Вера переносит тягостное чувство того, что родителям она не очень-то и нужна, на отношения с партнером, на которые она все же может сама влиять. Где-нибудь через полчаса после начала приема я делюсь этим наблюдением с ней.

— Ну я не знаю, — говорит Вера, наморщив нос. — Это как, не слишком простое объяснение? Какое-то немножко фрейдистское, нет?

— Следует ли понимать тебя в том смысле, что ты не согласна с этим?

Она переводит глаза на книжную полку, как бы прикидывая, верно ли мое толкование. Пальцами перебирает браслет на запястье, тонкий серебряный браслет с одинокой жемчужиной; вертит эту жемчужину между указательным и большим пальцем. Это украшение слишком взрослое для нее, думается мне. Девушки, которые ходят сюда, часто носят побрякушки с буквами, украшают себя словами типа LOVE, или TRUST, или ETERNITY[1]. Этот браслет могла бы носить взрослая женщина.

— Не знаю. Надеюсь, что нет. Я вообще-то не думаю, что позвонила Ларсу, потому что мне хотелось почувствовать себя несчастной. Думаю, мне было плохо, и хотелось почувствовать себя лучше.

— Понятно, — говорю я. — А в результате ты почувствовала себя еще хуже, чем раньше.

— Да, — тяжело вздохнув, поизносит Вера. — Так что, можно сказать, я выбрала неверную стратегию.

— А как ты думаешь, какая стратегия была бы правильной?

— Чтобы почувствовать себя лучше? Не знаю. Мне всегда приходят в голову только неправильные стратегии.

— Например?

— Самоповреждение, — говорит Вера. — Это же вроде классический пример? В моем классе одна девочка так делает. Еще и блог ведет об этом, фотографирует шрамы и выкладывает фото, полный бред… Но это не мой стиль. Если, конечно, не считать самоповреждением отношения с Ларсом.

Последнее высказывание приглашает продолжить этот ход мыслей, но я не клюю на это. Ей хочется поговорить о любимом, обсудить с кем-нибудь эти отношения, а довериться больше некому; но плохо ей, собственно, не из-за этого. Я вижу возлюбленного как симптом, в то время как причина депрессии коренится глубже, в том, о чем Вера говорить не хочет. Надо добраться до этого. Мое тело еще не до конца проснулось, я едва сдерживаю желание потянуться, сидя в кресле. Мне видно, как рассеивается туман за спиной Веры. Погода сегодня обещает быть хорошей.

— Ты расстроилась из-за ссоры с родителями, — говорю я. — Тебе хотелось поправить настроение, и ты выбрала, конечно, не самоповреждение или тому подобную глупость, но что-то, что могло бы тебе помочь, а именно поддержку со стороны другого человека. Проблема лишь в том, что ты выбрала человека, который тебя отвергнет, и ты это знала. Я вот что думаю: а если бы ты попробовала обратиться к кому-нибудь еще?

— Это к кому же?

— Не знаю. К кому-нибудь, на кого можешь положиться. К подруге, например…

— К подруге, — мрачно произносит она.

— У тебя есть подруги, Вера?

Она смотрит на меня. Оценивающе? В ее взгляде проскакивает вызов, и она говорит:

— У меня много подруг. Да господи, у меня их туча, больше, чем требуется. Но знаете, в чем проблема?

— Нет, — говорю я, — и в чем же?

— Они идиотки. Все как одна.

— Вот как, — говорю я, раздумываю немножко и выдаю ответное суждение: — Вряд ли тогда их можно считать такими уж хорошими подругами.

Вера втягивает в себя воздух. Лицо ее немного смягчается.

— Ну ладно, пусть не совсем идиотки. Но они ничего не понимают. Вы не представляете, что за девчонки в моем классе. Зачитываются слюнявыми блогами, планируют выпускной… им кажется, что самое важное в мире умение сейчас — это сделать себе брови ровно вот такой формы. Понимаете? Если спросить их про любовь, они начинают распространяться о том, как тусили на вечеринке с тем, знаешь, парнем из параллельного класса… Чем они могли бы мне помочь?

— Из того, что ты рассказываешь, можно сделать вывод, что, хотя вокруг тебя и крутится достаточно людей, но, собственно говоря, искать поддержки ты можешь мало у кого, — суммирую я.

— У меня есть Ларс.

— Да. Но Ларс — это не друг. То есть как ни крути, получается, речь идет об одиночестве, нет?

Такой поворот ей не нравится, сразу видно. Вера хочет, чтобы было достаточно Ларса. Она ощущает превосходство над школьными подругами, но не хочет, чтобы ей сочувствовали из-за ее обособленности.

— А почему, собственно, так уж необходимо бесконечно кому-нибудь доверяться? — спрашивает она.

— Я считаю, что у любого человека есть потребность иметь в своем окружении кого-то, кому можно довериться.

Эта мысль ей тоже не нравится.

— А у вас, у вас есть подруги, которым вы можете довериться? — выдает Вера, и теперь в ее тоне слышатся злоба, язвительность, задевающая меня; страшно неприятно быть объектом нападок. — У вас друзья есть вообще?

Вот она опять задрала бровь. Многие из обращающихся ко мне девочек рассказывают о борьбе за существование на школьном дворе, о важности уметь безжалостно, расталкивая всех когтями и локтями, пробиваться поближе к лидерам: съесть или быть съеденной — другого не дано. Вера оглядывает меня с таким выражением, с каким королева класса смотрит на самую тихую девочку за последней партой.

— Да, есть, — тороплюсь ответить я. — Не то чтобы мы только и делаем, что ведем умные разговоры, но мне есть кому доверить самое сокровенное. Я считаю, что человеку это необходимо.

Мы испытующе смотрим друг на друга, и я уже понимаю, что мой ответ на ее выпад никуда не годится.

— И можно работать над тем, чтобы добиться этого, — говорю я, пытаясь перевести разговор в конструктивное русло.

В ее взгляде проскальзывает нечто, в чем я не вполне могу разобраться; оценивает она меня, что ли? Потом ей становится как бы неинтересно.

— Правда? — говорит Вера, опуская глаза на жемчужину браслета, которую крутит пальцами. — Ну, может быть, вам это необходимо, но для меня это не так.

Тут я дала маху. Она разозлилась. Перенесла свою обиду на меня, так бывает с молодежью. Я не сумела справиться с этим, не сумела дать ей то, что нужно. Вместо этого пришлось оправдываться мне самой. Вера устало проводит руками по волосам — взрослый такой жест, — но когда, опустив руки на колени, снова глядит на меня, она выглядит моложе своих восемнадцати лет.

— Мне не нужны доверенные друзья, — говорит Вера. — Мне нужна только любовь.

У нее интонации упрямящегося ребенка, и я едва удерживаюсь, чтобы не погладить ее по головке. Верина слепая зона в этом. Она настолько убеждена в превосходстве собственного ума, в том, что она намного умудреннее и разумнее подруг, что даже представить себе не может объем всего того, чего ей еще не довелось испытать. Может быть, моя работа состоит как раз в том, чтобы помочь ей осознать это. Но я так устала… Сегодня пятница, а кроме того, наше время скоро истекает.

Бросаю взгляд на часы, и Вера замечает его.

— Пора сворачиваться, доктор? — спрашивает она.

На скорую руку набрасываю конспект того, что потом внесу в ее карту. Ссора с родителями, пишу я, ссора с партнером. Ощущает отторжение со стороны родителей, провоцирует ссору с партнером. Останавливаюсь, перечитываю запись. Зачеркиваю «провоцирует». Задумываюсь. Пишу: «заводит ссору с партнером». Оценка и обоснования… Как оценивать Веру? Боязнь отторжения, ранимость на предмет одиночества. Вмешательство: толкования; побуждать рефлексировать над собственными реакциями. Разобраться в истоках ощущения, что у нее нет ничего общего с окружающими.

Вижу в окно, что у обочины уже стоит «БМВ» матери Кристоффера, мигая аварийными огнями. Я ставлю точку; потягиваюсь, сидя на стуле, выкручиваю тело, как кухонную тряпку.

Когда я выглядываю в комнату ожидания, Кристоффер уже там. Сидит, высоко закинув ногу на ногу, лодыжка балансирует на колене, ноги разведены широко в стороны. Уверенно устроился на шатком стуле.

— Привет, Сара, как дела? — говорит он, поднимается и небрежной походкой направляется в кабинет. И идет без колебаний прямо к излюбленному креслу.

На первой встрече с пациентом стул служит своего рода лакмусовой бумажкой, я так проверяю всех новых пациентов. Пропускаю их в кабинет вперед себя. Молодые в большинстве ждут, пока я не приглашу их сесть, ждут, чтобы я как-то дала понять, которое из кресел предназначено для клиентов. Это же естественно. Кабинет мой, они в нем гости. Некоторые сразу спрашивают, куда им сесть. Некоторые же сами выбирают себе кресло, как Кристоффер. Придя сюда в первый раз, он на секунду задержался, приглядываясь к моим двум креслам, и выбрал для себя левое; опустился в него, закинул ногу на ногу. И все это с видом, будто кабинет принадлежит ему.

Сажусь на второе кресло. Так получается, что Кристоффер и Вера садятся на разные кресла, так что теперь я располагаюсь на сиденье, все еще сохраняющем тепло ее тела.

— Ну что, — говорит Кристоффер и оскаливает в улыбке все свои белые зубы, от моляров одной стороны до моляров другой, — я готов. Валяйте.

Он чуть ли не подмигивает мне; не подмигивает, но я не удивилась бы, если б подмигнул.

— Как у тебя дела, Кристоффер? — спрашиваю.

Стараюсь, чтобы это прозвучало нейтрально, дружелюбно, но сдержанно. Не хочу пойматься на его ухмылку.

— Ну как, — говорит он. — Да распрекрасно.

Надо сказать, что лицо, на котором сияет его внушительный оскал, покрыто легкой небритостью, что челка разделена на прямой пробор и ниспадает почти до самого подбородка; далее, что волосы выкрашены черной краской, а шею обхватывает покрытый заклепками ремешок, который я и хотела бы, но не могу охарактеризовать иначе как собачий ошейник. Кристоффер снял кожаную куртку и сидит в футболке, так что видны все татуировки у него на руках, а вокруг запястий и талии повязаны такие же ремешки с заклепками. Интересно знать, его вообще когда-нибудь кто-нибудь обнимает? Он парень красивый, привлекательный, а в роли аутсайдера выступает исключительно из-за того, что сам выбрал ее, и я полагаю, что если девушки и не увиваются вокруг него роем, то уж по крайней мере точно им интересуются. Но обнять его, утыканного этими заклепками?… Это же будто к ежу прижаться щекой.

— Как в школе? — спрашиваю я его.

— Нормально. Летаю по верхам, ха-ха. Но не падаю. Запишем в плюс, а, Сара?

— А до́ма?

Ухмылка Кристоффера растягивается еще больше; обнажаются десны там, где через пару лет могут проклюнуться зубы мудрости, и он говорит:

— Блестяще. Папахен в Бразилии и не торопится возвращаться. У мамашки мандраж из-за этого. — Он тычет костяшкой пальца в одну из заклепок на ошейнике. — Вы бы ее слышали…

Сложив лицо в убедительную придурковатую мину с комически оттянутыми вниз уголками губ, он произносит фальцетом: «Кристоффер Александер, а тебе действительно необходимо ходить в школу с этой штукой на шее? Как у дешевой шлюхи».

Мне удается сдержать улыбку. Кристоффер закидывает голову назад и заливается смехом.

— И это доставляет тебе удовольствие? — спрашиваю я его.

— Разумеется, — самодовольно говорит он.

— Послушай, — говорю я. — Я не то чтобы не в состоянии оценить тщание, с которым ты оттачиваешь свой стиль. Но тебе не кажется, что можно было бы найти другой способ раздражать собственную мать, не так смахивающий на, ты знаешь, самоповреждение?

Из горла Кристоффера вырывается еще смешок.

— Вот это мне и нравится в вас, Сара, честно скажу. Тщание, с которым я оттачиваю, — ей-богу, лучше не скажешь. Ну почему, можно бы. Но я ведь никогда не занимался самоповреждением.

— Я это знаю. — Сейчас я смотрю на него серьезно, и его ухмылка съеживается на треть. — Но на мысли об этом наводит такой стиль.

— Насчет этого, я думаю, мы можем сойтись на том, что каждый может остаться при своем мнении, — говорит он.

Время от времени Кристоффер любит выдавать такие вот мудрые мысли. Все шесть месяцев, что мы знакомы, он выглядит как член секты сатанистов — но поскреби, и под самой поверхностью обнаружится воспитанный мальчик из обеспеченной семьи. Во время нашей первой встречи он взял меня за руку, представился и сказал, что со мной приятно познакомиться. Кристоффер ходит на терапию, потому что его мать считает это необходимым. Пару лет назад его родители развелись в шумном, слезливом театральном стиле, с хлопаньем дверями и прочими эффектами. Пристрастия Кристоффера в одежде и музыке, вкупе с дерзкими речами и резким ухудшением оценок, одним махом вывели мамашу из постразводного ступора. Она позвонила мне и срывающимся в дискант голосом заявила, что ее сыну немедленно требуется помощь.

Это модифицированная истина. С самой первой встречи я была убеждена, что с Кристоффером всё будет хорошо. Он продолжит упорствовать в своем юношеском бунтарстве до тех пор, пока оно будоражит его мать, и, возможно, до тех пор, пока можно надеяться, что оно заставит отца из чистого любопытства наведаться домой из Бразилии. Но в один прекрасный день в недалеком будущем, задолго до начала выпускных экзаменов, уберет подальше свои черные одеяния, цепи и ремешки с заклепками, прилично оденется и как ни в чем не бывало отправится в школу наверстывать упущенное. Закончит среднюю школу с оценками, достаточно хорошими для того, чтобы заниматься в жизни тем, чем захочет, и все у него сложится прекрасно. Я это знаю, и Кристоффер тоже это знает.

Не знает этого только один человек — мать Кристоффера, и в этом заключается этическая дилемма. Ведь если Кристофферу терапия не требуется, этично ли с моей стороны заниматься такой терапией неделю за неделей? С другой стороны, мне нужны все пациенты, каких я только сумею заполучить. Кристоффер, со своей стороны, не против приходить сюда. Мы вполне ладим, и я догадываюсь, что ему нравится получать терапию; это в каком-то смысле служит оправданием тому стилю, в котором он упражняется. Мать Кристоффера, которая сейчас ждет его в «БМВ» с невыключенной аварийкой, несомненно, лучше спит по ночам, зная, что он в моих опытных руках, как она выражается. Что это, если не договоренность, устраивающая всех участников?

Хоть и не столь настойчиво, сколь следовало бы, я пыталась прекратить сеансы. Но вечером того же дня мне позвонила мать Кристоффера, заливаясь слезами.

— Сара, — простонала она, — не отказывайтесь от него! Вы — наша последняя надежда.

Это было под самое Рождество, шел снег; я сидела в том кресле, в котором сейчас сидит Кристоффер, всматривалась в заснеженную темноту и думала: ну и пусть себе ходит. Какой от этого вред? Я облекла эту мысль в профессиональные термины для себя самой, поскольку ни перед кем другим мне не требовалось оправдаться. Я обеспечиваю ему эмоциональную коррекцию, сказала я себе. Я взрослый человек, которому можно довериться, с кем можно исследовать собственную идентичность. Такие вещи я пишу в его медкарте. И утешаюсь тем, что, поскольку я веду прием частным образом, на это тратятся не деньги налогоплательщиков, а наоборот, деньги состоятельного отца Кристоффера. Ему, отцу Кристоффера, настоящему говнюку, как я понимаю из телефонных разговоров с матерью, так и надо.

Мне звонил Сигурд. Оставил сообщение на телефонном ответчике, пока я была занята с Верой. Теперь я сижу на кухне, обедаю бутербродом с тунцом, запиваю его апельсиновым соком. Проигрываю сообщение по громкой связи: кладу телефон на стол рядом с собой и слушаю, жуя бутерброд.

«Привет, любимая, — говорит голос Сигурда, с его теплым мелодичным звучанием. — Мы уже у Томаса на даче. И здесь, эх, здесь классно, я…»

В телефоне раздается потрескивание, потом я слышу, как он усмехается: в голосе булькает пара пузырьков.

«Это тут Ян-Эрик, шустрит с поленьями, вот дурак… Я… Слушай, мне пора идти. Я только хотел сказать, что мы на месте и, ну, я позже перезвоню. Я тебя люблю. Ладно. Пока».

Бутер почти доеден. Я сижу с ним в руках, слушаю голос мужа и чувствую, как щемит под ложечкой: я скучаю по нему. Что за дурацкая мысль… Он ушел из дома каких-то пару часов назад. Мне вообще-то нравится быть дома одной. Делать зарядку. Есть еду, которую он не любит. Смотреть фильмы, которые ему кажутся дурацкими. Пить белое вино, которое, по его мнению, годится только для невест и пожилых тетенек. Рано ложиться. Что-то успевать…

На ответчике всего лишь голос. Позвоню ему после работы. Я доедаю бутер, запиваю его водой. Мой следующий пациент — Трюгве. Пока я читаю его медкарту, успею выпить чашечку кофе.

Трюгве приходит ровно в два часа: всегда точно к назначенному времени, и ни секундой раньше. В противоположность Кристофферу он ясно дает понять, что бывать здесь ему не хочется. В комнате ожидания не садится; когда я открываю дверь, чтобы пригласить его в кабинет, стоит спиной к входной двери, сложив руки на груди.

— Входи, — говорю я, и Трюгве проходит мимо меня с горестным выражением на лице: губы сжаты так плотно, что их почти не видно.

Он выбирает то же кресло, что и Вера, но никогда не садится, пока я не предложу. А когда сядет, не сдвигается в глубь сиденья, а остается на самом краешке, готовый вскочить.

— Ну что, — говорю я, — как прошла неделя?

— Хорошо, — монотонно произносит Трюгве.

— Как учеба в школе?

— Хорошо.

— Ты сделал то, что должен был?

— Да.

— Ты играл?

— Немножко.

— Ты играл дольше, чем мы с тобой договаривались?

Теперь он смотрит на меня. У него песочного цвета волосы и карие глаза, правильные черты лица, ничего необычного; если можно так выразиться, в первую очередь в нем замечаешь, что он такой незаметный. Трюгве в неприятной степени контролирует мимику своего лица, и только в виде исключения — например, если он не на шутку раздражен — цензуру минует непросчитанное движение. Когда мы с ним встретились в первый раз, я подумала, что не удивлюсь, если он окажется серийным убийцей.

Но Трюгве ходит ко мне не потому, что готовится стать убийцей, не потому, что мелочно контролирует все свои поступки, и не потому, что находит жизнь бессмысленной. Он ходит на терапию, потому что у него игровая зависимость: он играет в «Мир Уоркрафта». Или, точнее, потому, что его родители условием его дальнейшего проживания с ними поставили получение терапии. Ему двадцать лет, он старше большинства моих пациентов; школу бросил за семь месяцев до выпускных, потому что занятия отвлекали его от игры. Родители обеспокоены, и не без оснований. У нас с ними договоренность, что, если Трюгве не приходит на сеанс, я им звоню; он согласился на это. Но, как я это вижу, лишь потому, что если его выкинут из дома и ему придется работать, чтобы иметь крышу над головой, это будет отнимать слишком много времени от игры.

— Я почти удержался в рамках квот, — говорит Трюгве.

— А при каких обстоятельствах ты в них не удержался?

Он фыркает, но сдерживается; получается похоже на подавленный чих.

— Два раза вечером. В воскресенье и в четверг. В остальные дни почти идеально.

Его губы стянуты в прямую линию, челюсти напряжены, и эта его строптивость так утомляет меня, что мне хочется сложить лапки и сказать: ну ладно, пусть, почти идеально, давай тогда закончим на сегодня.

— А сколько лишнего времени ты играл в эти дни? — спрашиваю я.

— Немного.

Я вздыхаю. Ибо знаю: с Трюгве нужно называть конкретные цифры.

— Так, посмотрим; в воскресенье тебе разрешается играть с шести до одиннадцати. Во сколько ты начал?

— В шесть.

— А во сколько закончил?

Пауза. Желвак на его челюсти заметно выпячен — это он так сильно сжал зубы. Вообще та часть его лица, где расположены челюсти и подбородок, очень уж квадратная; может, как раз это немного необычно. Я читала, что мужчины с широкими челюстями считаются привлекательными. У Трюгве такая челюсть лишь подчеркивает непроницаемый вид; он обычный, да, наверное, но даже это выражение лица — серое, тусклое, среднестатистическое выражение его лица — кажется просчитанным. Если даже допустить, что Трюгве подробно распланировал свою жизнь, то уж совершенно точно ни единой душе во всем мире неизвестно содержание этих планов.

— За полночь.

Явный эвфемизм.

— До какого часа за полночь?

Челюсть вновь топырится.

— До трех.

— Ага, до трех… А в четверг — вчера, значит — тебе можно играть с семи до одиннадцати. А ты сколько играл?

Новая пауза.

— До трех.

— О’кей, ясно. Если подсчитать, то получается, что на этой неделе ты играл — сколько там — на восемь часов больше, чем мы договаривались.

Трюгве молчит, лицо застегнуто на все пуговицы.

— Что ты об этом думаешь?

Он пожимает плечами.

— Разве это хорошо? Что ты скажешь?

Трюгве опять пожимает плечами; смотрит на часы, снова кладет руку на подлокотник и опять смотрит на часы. Его на кривой козе не объедешь — с ним нужно быть суровой, на его ожесточенность отвечать своим упорством.

— Я ведь не забыла, что раньше ты употребил слово «идеально», Трюгве.

— Я сказал «почти идеально».

— Да, я помню. Мне не очень понятно, почему ты выбрал это слово.

Трюгве не выдыхает, а выдувает воздух изо рта, резко и шумно; словно паровой каток выпустил пар.

— Я не знаю, Сара, — говорит он; его раздражение грозит вот-вот прорваться на поверхность. — Может быть, я выбрал это слово, потому что охрененно счастлив сидеть здесь каждую неделю и распространяться перед тобой обо всех своих личных пристрастиях.

Вот оно, его раздражение, тут как тут. Я отмечаю, что сегодня оно проступило в гораздо более явной форме, чем обычно. Наверное, он тоже это заметил и потому смолк; выражение на его лице — насупленные брови, искривленные губы — остается на лишнее мгновение, но он быстро берет себя в руки и как бы стирает его, заменяя нейтральным.

— Да, я тоже так думаю, — торопливо парирую я; может быть, мне удастся пробиться к нему, пока он не успел снова замкнуться. — Я думаю, наши сеансы очень неприятны для тебя. Может быть, расскажешь, как ты справляешься с этими негативными эмоциями в те дни недели, когда не приходишь сюда?

Он снова пожимает плечами.

— Не знаю. Я об этом мало думаю.

— Ну вот, к примеру, — говорю я, снова конкретизируя. — В десять часов вчера вечером, когда тебе пора было закончить игру, что ты тогда подумал?

«Почувствовал», надо было сказать; делать упор на разумное поведение ошибочно.

— Не знаю. Ничего не подумал.

— Но ты ведь знал, что сегодня я тебя спрошу об этом.

— Я не думал об этом.

— Я вот не могу понять, Трюгве: ты сам-то настроен следовать плану, который мы составили?

— Не знаю. Наверное. Попробую.

— Дело в том, что ни я, ни, кстати, твои родители, никто не может вынудить тебя прекратить играть; ты сам должен этого захотеть.

— Да знаю я. Хочу.

На меня вновь накатывает утренняя усталость, во стократ сильнее, чем после Веры. Чтобы поведение Трюгве изменилось, он действительно должен захотеть этого сам — но, что совершенно очевидно, не хочет. Во всех учебниках написано, что у приходящих на терапию пациентов всегда имеется мотивация; на худой конец они не уверены в том, чего хотят. Гуру психологии твердят: зацепись за то, что есть. Трюгве хочет остаться жить в доме родителей, отсюда и нужно танцевать; но непонятно как. Возможно, проблема в том, что его желание такое приземленное. Не сохранить отношения с родителями, не остаться жить с ними, потому что там родной дом, — а просто-напросто иметь кров и электричество для компа. И если быть до конца честной, я не представляю себе, чем можно помочь Трюгве. Не один игрок просадил таким манером годы своей жизни, и, похоже, этот парень намерен жить именно так. Он как скала, и мне думается, что, пока он хочет играть, с этим ничего не поделаешь.

Но сегодня уже пятница. У меня нет душевных сил заводить квазидискуссию, в ходе которой Трюгве скажет то, что и должен сказать в соответствии с нашей договоренностью.

— Ладно, — говорю я. — Тогда как ты думаешь, что требуется, чтобы на следующей неделе ты выполнил условия?

— Я буду стараться сильнее, — цедит Трюгве сквозь сжатые губы.

— Прекрасно, — говорю я, — давай постараемся. Тогда до следующей пятницы? В то же время?

Собравшись ехать в спортцентр, я звоню Сигурду; не отвечает.

Телефон звонит, когда я еду на метро домой. Вагон со скрежетом вписывается в поворот после станции «Уллевол». Снаружи темно, в вагоне под желтым светом сидят редкие пассажиры: возвращающиеся с работы женщины и мужчины с «дипломатами» и смартфонами в руках, пара-тройка лыжных фанатиков, едущих в лесопарк, чтобы продлить зимний сезон, и я, такая взмокшая, что окошко рядом со мной запотело. И тут тишину прерывает вибрирующее гудение телефона в моей сумке, на экране высвечивается имя Яна-Эрика.

— Алло? — произношу я с вопросительной интонацией, будто не знаю, кто это.

— Да, привет, Сара, это Ян-Эрик, — отвечает он. Голос у него удивительно неровный, неубедительный, колеблющийся, как вагон, в котором я сижу; я с трудом сдерживаю вздох. Набрались уже, что ли? Сколько можно ребячиться, дошли уже до розыгрышей по телефону…

— Да, — говорю я резко, как бы «давай ближе к делу».

— Ну… мы, Томас и я, мы просто хотели спросить: тебе Сигурд не звонил?

— А что такое? — спрашиваю.

Подъем становится круче, мы подъезжаем к станции «Берг»; до моей еще две остановки и всё. Дома кажутся ненастоящими, они как игрушки: черные кубики со светящимися прямоугольниками в стенах. Не верится, что в них живут люди.

— Да нет, мы просто… Мы просто думали…

Он прокашливается, и я думаю, что как-то уж это слишком невнятно, даже для него.

— Что вы такое думали, Ян-Эрик?

— Да нет, просто… А когда он приедет?

— Как когда приедет?

В висках стучит: сначала Трюгве, потом велотренажер, теперь Ян-Эрик. Мне бы в душ, бокал белого вина и салатика с цыпленком…

— Ну… Ну то есть, он говорил, что приедет часов в пять, а уже восьмой час, ну и мы просто… ну, просто он нам не отвечает, ну вот, хе-хе… ну, мы не поняли, мы подумали, может, ты знаешь, где он? Или, может, он тебе звонил…

Слышно, как кто-то рядом с ним бубнит; это Томас. Я выпрямляюсь на сиденье.

— Да ничего, наверняка всё в порядке, — говорит Ян-Эрик, чуть ли не вопит, аж уху больно, — мы просто на всякий случай.

Томас разумнее Яна-Эрика; он мне не особо нравится, но лучше уж он, чем Ян-Эрик.

— Послушай, — говорю я как можно тише, чтобы не было слышно остальным пассажирам, но достаточно громко, конечно, чтобы меня слышал собеседник. — Сигурд звонил мне где-то в половине десятого и сказал, что вы уже на месте. А после уже не звонил.

На другом конце настает тишина. Потом снова какое-то бормотание; мне не слышно, что они говорят. Они переговариваются друг с другом почти шепотом, но мне слышны их голоса.

— Что вы там бубните? — спрашиваю я, уже так громко, что все сидящие рядом явно всё слышат. — Я не понимаю, что вы говорите.

Снова тишина, потом что-то бормочет Томас, и Ян-Эрик говорит:

— Я что-то не догоняю, Сара… Мы с Томасом сюда только к часу добрались. А Сигурд говорил, что он на машине приедет, попозже…

В голову мне вдруг вступает тупая и жгучая боль.

— Он звонил в половине десятого — в десять, — устало говорю я; меня уже всё достало — и они, и метро, и весь этот день. — Он сказал, что вы уже там; он сказал…

Мне вдруг вспоминается: Ян-Эрик, поленья…

— Он сказал, что ты шустришь с поленьями.

Наступает полнейшая тишина. Вагон мчится по ровному участку, даже метро не громыхает. Ян-Эрик говорит:

— Но мы с Томасом в десять только из Осло выехали.

Рассказы людей часто непоследовательны; в них много всякой неправды — не то чтобы откровенной лжи, а скорее срезаннных углов. Поэтому одна и та же история, рассказанная одним и тем же человеком при разных обстоятельствах или рассказанная разными людьми никогда не совпадает на сто процентов. Один сел на автобус, хотя проще было бы добраться до места на метро. Другой провел отпуск в Дании, но в аптеке ему пришлось объясняться по-немецки. Эти россказни безобидны, не стоит воспринимать их буквально. Может, ты отвлекся, слушая; может, речь шла не о кафе рядом с метро, а о другом, с похожим названием, около автобусной остановки. Может, они собирались на пароме не в Данию, а в Киль. Как правило, для всего находятся правдоподобные объяснения. Нет, в Дании-то мы были, но на один день смотались в Германию. Просто без этой подробности было удобнее рассказать эту историю.

Но чтобы истории расходились настолько… Чтобы настолько противоречили фактам… Такое нечасто случается. Даже в сфере терапии это необычно: да, мама говорит, что я напился, а я просто выпил кружку пива, ну две; страшно устал, язык у меня не ворочался, верно, — но я был не таким уж пьяным. Рамки истории растягивают в разных направлениях. Что-то приукрашивают. Но никто не скажет A, когда неоспоримо Б и это Б исключает A. Не скажет: «Я проезжаю на машине перекресток на Синсен», если на самом деле несет охапку дров к даче на Нурефьелле. Не скажет: «Вон Ян-Эрик идет», если на самом деле видит пустой и безлюдный двор, а Ян-Эрик оттуда за тридевять земель.

Такие противоречия неправдоподобны, их не объяснить недопониманием или непоследовательностью. Тут возможно только одно из двух: либо Ян-Эрик был в начале одиннадцатого на Нурефьелле и врет сейчас; либо Ян-Эрик в десять часов выезжал на машине из Осло, и тогда Сигурд наврал.

Но я не в силах поверить в это. Скорее уж Ян-Эрик подшутил надо мной. Я никогда не понимала его шуток. Однажды он хохотал так, что у него пиво пошло носом: он тогда уговорил Сигурда откусить от перчика чили, наврав, что это сладкая паприка. Вот мы сейчас договорим, и он будет, всхлипывая от смеха, корчиться в конвульсиях на дачном полу от радости, что надул меня. Сигурд вернется из туалета во дворе, посмотрит на него, неуверенно улыбнется и спросит: «Ты чего так веселишься-то?»

— Наверняка этому есть естественное объяснение, — говорю я. — Послушай, я сейчас в метро, еду домой с тренировки. Может быть, попробуем ему еще раз позвонить? И я, и ты. О’кей? А вечером, попозже, созвонимся, когда разыщем его.

— Конечно, о’кей, — с подозрительной готовностью подхватывает Ян-Эрик, — конечно, давай так, да, хе-хе, наверняка мы просто неправильно поняли друг друга… А мы просто… Ну. Просто хотели проверить.

— О’кей. Позже поговорим. Привет Томасу.

Мы заканчиваем разговор. Я набираю номер Сигурда, слушаю звонки, пока не включается автоответчик. Поезд метро въезжает на станцию «Берг». Я смотрю в окно, вижу в стекле отражение своего лица, еще красного после упражнений на тренажере, и думаю: как-то это странно все-таки…

Логический изъян в этой истории доходит до меня, когда я стою под струей воды в душевой кабине старого Торпа. Итак, существуют только две возможности: врет один из них — либо Ян-Эрик, либо Сигурд. Чувство юмора у Яна-Эрика специфическое, но даже для него это слишком. А Сигурд — надежный человек, он мой муж, он не врет.

Но предположим, что Ян-Эрик говорит правду. Предположим, что Сигурд по какой-то наверняка совершенно невинной причине наврал; готовил мне сюрприз, например… откуда мне знать. Предположим. Почему же он тогда не появился на даче?

Вот тут-то я пугаюсь. В животе твердеет холодный ком. Где Сигурд сейчас? Но я заглушаю страх: не глупи, Сара, наверняка все объясняется просто: потерялся или разрядился мобильник; Сигурд уже подъезжает к даче; он наверняка уже звонил с телефона Яна-Эрика, пока я моюсь… Это помогает: страх становится не таким острым, обволакивается в вату и мех, превращается в ноющий комок беспокойства. Я смываю шампунь и закручиваю кран. Выхожу из душа, наскоро вытираюсь полотенцем, дрожа от холода на деревянном поддоне, и хватаю банный халат с другого поддона, прислоненного к стене. Заматываю голову полотенцем, накидываю халат и, похлопывая себя руками по плечам, чтобы согреться, выскакиваю из ванной и сбегаю по лестнице на кухню.

Но на телефоне непринятых вызовов не высвечивается. Когда я прикасаюсь к экрану, всплывает фото, на котором Сигурд, я и Тео, старший сын моей сестры. У всех троих во рту кусочки апельсина, мы улыбаемся; всё в оранжевом цвете. От смеха Сигурд сощурил глаза так, что они почти не видны, только темные бусины проглядывают из складок кожи. Рот широко растянут в улыбке, апельсиновая кожура закрывает зубы. Прорывается на волю мой запакованный в животе страх.

Я включаю автоответчик и проигрываю сообщение Сигурда.

— «Привет, любимая. Мы уже у Томаса на даче. И здесь, эх, здесь классно, я… Это тут Ян-Эрик, шустрит с поленьями, вот дурак… Я… Слушай, мне пора идти. Я только хотел сказать, что мы на месте, и, ну, я позже перезвоню. Я тебя люблю. Ладно. Пока».

Проигрываю запись снова и снова. Голос Сигурда. «Привет, любимая». Он всегда так говорит. Ничего странного. Ни покашливания. Ни дрожи в голосе. Потрескивание, когда подходит Ян-Эрик, звучит вполне обыденно; пауза перед тем как он отходит, не кажется натянутой.

«Я тебя люблю», — он всегда так говорит. «Пока…» Я прослушиваю запись в третий раз, еще внимательнее. Он в доме или на улице, например? Пару лет назад мы ездили вместе на эту нурефьелльскую дачу, и я помню, как там все расположено. Совсем недавно я представляла себе, как он стоит в дверях, а Ян-Эрик идет через двор с охапкой поленьев в руках, чуть не роняя их, и Сигурду приходится прекратить разговор, чтобы помочь ему. Но так ли это было? С тем же успехом можно предположить, что оба они в доме и Ян-Эрик дурачится со сложенными возле печки поленьями — например, прикладывает их к голове как уши, или понарошку замахивается на Сигурда поленом… И тот прекращает разговор, чтобы убежать?

«Вот дурак», — это потому что Ян-Эрик чуть не упал или потому что он валяет дурака? Вообще, похоже ли это на Сигурда, употреблять такое слово? Я со вздохом признаю, что нет — когда мы познакомились, Сигурд никогда не сказал бы «вот дурак». Это на него так влияют друзья детства. Особенно Ян-Эрик. Тот Сигурд, с которым я четыре года назад познакомилась в Бергене, так не сказал бы.

Прослушав запись в четвертый раз, я решаю, что они на улице. Если б они сидели в доме, то было бы слышно эхо производимого Яном-Эриком шума. Чтобы услышать звуки на воздухе, требуется больше времени. Если только Ян-Эрик не снаружи, а Сигурд видит его через окно…

Если Ян-Эрик вообще там. Прорывается еще порция страха, спрятанного в животе.

Я снова набираю Сигурда. Звонки, звонки…

— «Привет, это автоответчик Сигурда Торпа. К сожалению, я не могу сейчас ответить на ваш звонок. Оставьте сообщение, и я вам перезвоню». Гудок.

— Привет, любимый. Это я. Позвонишь мне?

Я тяну, не вешаю трубку. Почему не вешаю?

— Я люблю тебя. Ладно. Позвони. Пока.

«Любимый». Мы это обсуждали. «Солнышко» — слишком по-детски. «Дорогой» — слишком официально, если, конечно, не употреблять это слово иронически, но тогда оно отдаляет друг от друга. «Детка» — для подростков. «Радость моя» — слащаво. А вот «любимый»… Немножко по-домашнему, но не слащаво. От глагола «любить», и тем самым соответствует по содержанию. Ровно то, что мы чувствуем, но что язык не поворачивается выговорить всякий раз, когда мы болтаем по телефону. Мы с Сигурдом не из тех, что к месту и не к месту талдычат «я тебя люблю». Мы приберегаем эти слова для особых случаев, с жаром шепчем их друг другу, когда щемит в груди от осознания, насколько верно эти слова отражают наши чувства. «Любимый» — кодовое слово.

Я звоню Томасу. Он берет телефон после первого же звонка.

— Не звонил? — спрашиваю я, и Томас, кашлянув, отвечает:

— Нет.

— Томас… Ну в самом-то деле! Вы издеваетесь, что ли?

— Нет, — говорит он: большое овальное отрицание — типа как я только могла так подумать? — Нет, мы никогда так не поступили бы.

— Я просто… я ничего не понимаю.

— Мы тоже. Не знаем, что и думать. Мы когда приехали, на снегу следов не видели. Не может быть, чтобы он приезжал. Я хотел спросить: ты уверена, что он сказал именно это?

В животе у меня щемит. У Томаса голос не вихляется, как у Яна-Эрика. Он связно излагает. Они не пьяные. Томас вообще-то не вредный. У него нормальное чувство юмора, он смеется над Монти Пайтоном и стендап-комиками в телевизоре.

Я говорю:

— Он оставил мне сообщение на телефоне. Со времени нашего с тобой разговора я прослушала его четыре раза. И помню все, что он сказал.

— O’кей, — отвечает Томас. — Ну, не знаю тогда… Наверное, он просто дурачился. Может быть, он собирался… Не знаю.

Он тяжело сопит в трубку. Позади него что-то произносит Ян-Эрик.

Я не дышу.

— Что будем делать? — спрашивает Томас.

Мы решаем подождать, посмотреть, что будет дальше, — а что нам еще остается? Занимайся своими делами, говорит мне Томас, и я делаю салат с курицей. Открываю бутылку белого вина. Думаю: ну что за глупость? Думаю: потом окажется, что всё легко объяснялось, и мы вместе посмеемся над моими страхами, Сигурд и я. Представляю себе, как расскажу ему именно об этом моменте: «я тогда стояла вот там, делала салат с курицей и не знала, что и думать»; «ну надо же, бедная моя, как же ты не догадалась, что я просто заночевал в бюро»; «нет, мне это и в голову не пришло, я не могла понять, почему ты не звонишь»; «ну как же, просто потому что, потому что, потому что…»; «но, любимый…»; «а ты испугалась? мне жаль, что так вышло, что я испортил тебе ужин с кино по телевизору»; «да ну, ничего страшного, что ты, всё в порядке…»

Комок в животе выпирает сквозь обмотанные вокруг него слои самоуговоров.

Я подливаю себе вина.

Значит, Сигурд наврал. Или врут Ян-Эрик с Томасом, но это вряд ли. Почему я доверяю им больше, чем собственному мужу?

Потому что они здесь. Потому что они разговаривают со мной. Потому что Сигурд не отзывается, не выдает свою версию этой истории. Вот в чем загвоздка. Сигурд, почему ты так? Ну выйди же на связь. Объясни, что значит это голосовое сообщение…

Я снова звоню ему. Гудок в трубке звучит агрессивно; ответа нет. Потом легкий щелчок — это включился автоответчик. Мгновение надежды: неужели ответит? Потом запись: «Привет, это автоответчик Сигурда Торпа…»

Еда какая-то безвкусная. На «Нетфликсе» я нашла женский фильм «Разум и чувства», экранизацию романа Джейн Остин: дамы в капорах и длинных платьях, господа с прекрасными манерами, скрывающими эмоции… Сигурд ни за что не стал бы смотреть.

Значит, он наврал. Ну и что? Я говорю, что он никогда не врет, но откуда мне знать… Разве мужчины не врут в первую очередь как раз своим женам? Ведь есть же тысяча причин наврать самому близкому тебе человеку?

Я ведь и сама врала — не так уж редко я вру, и даже Сигурду. Ему в особенности. Говорю, что с практикой дела у меня идут неплохо, что зимой новых пациентов привлечь сложновато, но вообще все будет нормально. Не говорю, что чувствую себя одинокой в кабинете над гаражом (это я-то, предвкушавшая расставание со своими коллегами, которые только и делали, что ныли, цапались, совали нос в чужие дела и сплетничали). Не говорю, что не публикую рекламу, что не выложила объявления в «Гугле», хотя один парень, выпустившийся годом раньше меня, рассказывал, что именно так находят пациентов. Не говорю, что не оповестила всех знакомых об открытии частной практики; не говорю, что не завела страничку в «Фейсбуке», что не лезу из кожи вон в поиске пациентов. Говорю только, что все будет нормально. Подумав, еще подвираю: дескать, моему знакомому тоже кажется, что сейчас, зимой, дела идут хуже, — хотя он никогда этого не говорил, сказал только, что пациентов было немного первый месяц, пока он не начал рекламировать свои услуги. Я передергиваю, присочиняю, недоговариваю. Чтобы Сигурд не бухтел. С ним бывает. «Ты говорила, что будешь больше зарабатывать; не хочу на тебя давить, но на ремонт нужны деньги…» Он любит об этом упомянуть, когда я наседаю на него из-за неоконченного ремонта. Старый Торп, въевшийся в стены, должно быть, потирает руки. У меня так много других дел, отвечает на это Сигурд, но так ли это? «Аткинсон», — говорит он. Судовладелец, вроде англичанин; живет недалеко от Санкт-Ханс-хауген; Сигурд проектировал для него перестройку подвала. В особенности с фру Аткинсон сплошные проблемы. С ней и с самого начала было сложно договориться, и чем дальше, тем больше. «Нет, лестница нужна не такая; мы так не договаривались», — говорит фру Аткинсон. Ей втемяшилось, что, когда врежут еще окно, станет гораздо светлее. Сигурду приходится быть любезным, вникать в ее разочарования, объяснять, снова садиться за чертежную доску. К тому же она скандалит из-за денег. «За это не буду платить, мы так не договаривались…»

«Аткинсон, — говорит Сигурд, поздно вернувшись домой и приземлившись перед телевизором, — весь день доставала по телефону; пришлось переться к ним, инспектировать лестницу, которая преобразила пространство и сделала его светлее не настолько, насколько она себе представляла». Слова Сигурда следует понимать в том смысле, что сегодня вечером он не в состоянии ничего делать ни в ванной, ни в спальне, ни уж, конечно, ремонтировать лестницы в нашей несуразной развалюхе. Закинув ноги на столик, он будет пялиться в телек на то, как американцы 30 дней скитаются в пустыне безо всякой помощи, и одновременно играть в компьютерные игры. Он что, не заслужил это? Ублажая фру Аткинсон день напролет?

А может, всё совсем не так? А как когда я говорю, что сложновато привлечь пациентов?

Нужная мысль приходит мне в голову в тот момент, когда герои фильма в изысканных выражениях выказывают радость по поводу своих разбитых сердец. А что же эта серая пластиковая труба, отсутствующий тубус?…

Может быть, он собирался поработать на даче. Может, тогда выходит логично, что он взял с собой тубус. Но как он мог звонить с дачи на Нурефьелле, если перед домом, когда приехали Ян-Эрик и Томас, не было следов? Может, он и видел Яна-Эрика с поленьями. Но зачем теперь обоим его приятелям врать об этом? Это он наврал… Ну ладно. Наверное, все понемногу врут. Но Сигурд наврал о том, где он. И с кем он. Я прослушиваю сообщение на ответчике снова. Я помню его наизусть, но дело не в этом. Что я слышу?

— «Привет, любимая. Мы уже у Томаса на даче…»

Не слышится ли намека на обман в его голосе?

— «И здесь, эх, здесь классно…»

Зачем тогда все это вранье? Еще и вздыхает… «Эх, здесь классно…» Так вот тебе, Сигурд: здесь, на Конгле-вейен, в старом доме, где жил и умер твой старый дедушка, здесь, где на пустом крючке должен висеть твой тубус с чертежами, где в телефоне звучит твой голос, куда звонят твои друзья и рассказывают мне вещи, которых я не могу понять, — здесь вовсе не классно.

Скрип, скрип.

— «Это тут Ян-Эрик, шустрит с поленьями…»

В животе бурно и горячо, свирепо и мощно вскипает нечто, сжигая страх и ожесточение, развязывая руки. Так ты говоришь, это Ян-Эрик? Вранье! Говоришь, вы уже на даче? Ложь! Ты меня любишь? Сволочь ты. Я в бешенстве удаляю сообщение: пошло к черту, не хочу его видеть, не хочу его знать — как будто я могу вместе с ним удалить и память о нем, как будто проблема исчезнет, потому что оно исчезло…

Убираю куриный салат в холодильник. Выключаю фильм, выключаю телевизор. Подношу бутылку к губам и допиваю остатки вина прямо из горлышка.

Лежу в спальне, завернувшись в одеяло Сигурда. Перед тем как заснуть, когда комната начинает кружиться вокруг меня, думаю: зря я, наверное, стерла это сообщение. Можно было послушать его еще раз…

Вдох, выдох. Побарахтавшись в постели, я просыпаюсь с подушкой Сигурда на голове. Что это было? Какой-то звук? Прислушиваюсь: тишина.

А вдруг он звонил? Экран телефона темен. Времени 3.46.

Место Сигурда пустует, постель с его стороны холодная.

— Сигурд? — вполголоса зову я, потом еще раз. Встаю, открываю дверь, выкрикиваю его имя в сторону лестницы, ведущей к гостиной и кухне. — Сигурд?

Был же какой-то звук. От которого я так внезапно проснулась… Но теперь ничего. Снова ложусь.

Рядом со мной на диване без умолку трындит студентка-историчка. Повернула ко мне лицо и топит меня своими словами, брызжет, фонтанирует ими, заливает меня ими, они так и плещутся у моих ушей. Я оглядываюсь на дверь веранды — она открыта; на веранде моя подруга Ронья разговаривает с парнем, который ей нравится. Это она меня сюда затащила. Мы сидели в своей съемной квартирке и пили самбуку из дешевых коктейльных бокалов, купленных ею летом для меня в Перу, они украшены изображениями религиозных символов. Когда я их распаковала, мы хохотали до слез, и Ронья сказала: если я первая допью, мы пойдем на вечеринку, где должен быть Тот Самый, я тебе рассказывала, а если ты первая, то поедем к этой твоей подруге на Гюльденприс, как собирались. Ронья пила быстрее, и вот пожалуйста…

Когда я села на диван, студентка-историчка спросила:

— А ты чем занимаешься?

— Учусь на психфаке, — сказала я.

А она:

— Серьезно?

А я:

— Да.

Я сразу поняла, к чему это. Обернулась в поисках Роньи, но она уже вышла на веранду.

Историчка сказала:

— Может быть, тогда ты мне посоветуешь что-нибудь. Понимаешь, папа снова женился — мои родители развелись, когда мне было десять лет, — а его новая жена… если одним словом, она просто стерва.

И далее в том же духе. Я оглядываюсь по сторонам в поисках знакомого лица. Вечеринку устроил друг потенциального парня Роньи, студент-архитектор. Он сидит на кухне; я видела, когда убирала пиво в холодильник, что он разглагольствует перед девушкой, у которой пирсинг по всему лицу, про то, как он полностью переосмыслил концепт кухни. На диване напротив нас увлеченно беседуют три девушки, явно подруги: одна рукой обняла вторую за плечи; третья, когда говорит, похлопывает первую ладонью по бедру. Свидетельство близких отношений, в которые я не посвящена. Я не могу встрять в их разговор. Еще у обеденного стола несколько подгулявших парней хрустят солеными крендельками, и один стоит отдельно, прислонившись к дверной раме.

Он мне и нужен. Он один. Непохоже, чтобы его это беспокоило, но, может, это просто поза. Смотрит, прищурясь, прямо перед собой, вроде бы в задумчивости. В руке бутылка с пивом, этикетка отклеилась. Руки испачканы в краске, но они изящные, в меру неровные, какими и должны быть руки. Ногти обкусаны под корень.

Я вижу его, с обкусанными ногтями, бархатными глазами, чуть встрепанными волосами, но главное, что я вижу: он один. Он не выглядит одиноким, но он один, и я знаю, знаю, что он хочет с кем-нибудь познакомиться, с кем-нибудь занятным и неглупым, и достаточно симпатичным… с кем-нибудь вроде меня.

— Извини, — отвечаю я студентке истфака и встаю.

Подхожу к нему.

— Привет, — говорю, — это ты?

Обвиваю его шею руками и шепчу ему прямо в маленькое круглое ухо: «Притворись, будто знаешь меня».

— Привет, — отвечает он.

Я смотрю на него. Под левым глазом у него родинка; когда он улыбается, она растягивается.

— Давненько не виделись, — говорю, — с того самого дня в Берлине.

— Да, Берлин! — отзывается он. — Это сколько ж лет прошло…

— А ты поехал во Францию, как собирался?

— Нет. — Он улыбается шире, родинка еще больше растягивается, становится тоньше, но длиннее. — В конце концов поехал в Австралию. Учился два года в школе панд. Выучился на пандолога.

Я смеюсь. Хорошо, что он мне подыгрывает. Но затеяла это я. Я остроумнее.

— Да что ты говоришь… А моя панда как раз заболела.

— А что с ней такое?

— Куксится что-то. Кашляет и хрипит. Можешь помочь?

— Боюсь, что нет, — говорит он, — я не подхалтуриваю в области медицины панд. Я преподаю.

Мы широко улыбаемся друг другу. Ну всё, достаточно. Он оглядывается по сторонам, склоняет голову ко мне и говорит, понизив голос:

— А зачем мы притворяемся, что знаем друг друга?

— Хочу отделаться вон от той, на диване.

Он тянет голову, чтобы разглядеть ее, и я вижу его затылок, сильную, здоровую жилку на нем, и меня посещает мысль, что жилистые мужчины мне нравятся.

— На вид она ростом метр шестьдесят, весит пятьдесят кило, — говорит он. — Думаю, ты ее одолеешь.

Ишь как разошелся, думаю я, хочет показать себя; и вообще некрасиво делать замечания о весе, хотя я действительно выше ее почти на двадцать сантиметров.

— А тебя, наверное, зовут Харальд…

— Мимо.

— Ты уверен? А на вид настоящий Харальд… Ну, не важно, Харальд; я от этой вечеринки ожидала большего. Что ты скажешь, если я предложу тебе пойти в кафешку возле Бергенс Тиденде, съесть по гамбургеру?

— Идет, — говорит он. — Только зови меня Сигурдом. У меня брат Харальд.

…Потому что он стоял один. Потому что такие парни, как он, на вечеринках стоят и высматривают таких девушек, как я. Потому что мне было двадцать пять и я выпила. Потому что на веранде моя подруга болтала с парнем. Потому что и она, и другие мои тогдашние подруги вселяли в меня такое ощущение уверенности в себе, что мне было без разницы, скажет ли он «да» или «нет».

Меня будит звонок в дверь. Звук у звонка старого Торпа пронзителен, как воздушная тревога; как раз такой нужен, если б коммунистам приспичило звонить людям в двери. Мне снилось что-то мельтешащее, тревожное; вроде бы я плыла, и важно было не забыть сделать что-то. Звонок в дверь. Резкие, настойчивые звуки возвращают меня к действительности. Я смотрю вокруг. Его половина кровати пуста.

Но кто-то звонит в дверь, и кто же это еще может быть? Накидываю на плечи халат, запахиваю его, вылетаю в коридор и бросаюсь вниз по лестнице, хватаясь за перила, чтобы не поскользнуться на кусках картона, положенных поверх половиц, с которых мы содрали облезлое покрытие. Колени задираю как можно выше, чтобы не запнуться об отходящие планки ступенек.

Вернулся! Сейчас все объяснит. Окажется, что мы просто друг друга не поняли, да и не все ли равно…

Стремглав проскакиваю последний пролет на нижний этаж, где у нас входная дверь, распахиваю ее, ожидая увидеть Сигурда и броситься ему на шею.

На крыльце стоит Юлия.

— Как дела? — спрашивает она.

Я остолбенело смотрю на нее. Что она здесь делает? Я еще ничего не ответила, а она уже шагает за порог и обвивает меня руками.

— Хорошо, — автоматически, без уверенности отвечаю я: еще не успела осознать как.

Я всю ночь крутилась в постели, просыпалась, проверяла телефон, на который никто не звонил, мучилась сомнениями, засыпала, видела сны, просыпалась. И вот теперь передо мной стоит Юлия, положила ладонь на рукав моего халата, готовится утешать меня… Мы не слишком хорошо знаем друг друга, хотя они с Томасом вместе столько же времени, сколько я знаю Сигурда. Мне приходит в голову, что я не проверяла телефон с тех пор, как проснулась. Тогда было без четверти четыре.

Не сказав ни слова, разворачиваюсь, взбегаю по лестнице на первый этаж, где у нас гостиная и кухня, дальше прямо на второй в спальню, лихорадочно роюсь на тумбочке в поисках телефона, опрокидываю стакан с водой, отбрасываю в сторону книгу. Потом роюсь в постели, встаю коленями на матрас и запускаю руки под его одеяло, еще теплое, но это всего лишь мое тепло, — и наконец нащупываю плоский и гладкий прямоугольник телефона, спрятавшийся между нашими подушками.

На нем два сообщения. Одно от Томаса, отправлено сегодня в 7.15 утра: Не появлялся. Собираем вещи и возвращаемся в город. Созвонимся.

Второе от Юлии, отправлено в 7.38: Привет, Сара. Мне Томас рассказал, что случилось. Я зайду попозже, не хочу тебя будить. Обнимаю, Юлия.

От него ничего.

Но Юлия, очевидно, не в состоянии больше ждать, ведь сейчас 8.23, и она уже у меня дома. Я слышу ее шаги: она поднялась в гостиную, зовет меня, неуверенно, будто сомневается, здесь ли я еще. Дыша все чаще — неглубокий вдох и тут же выдох, — я жму на имя Сигурда в списке своих контактов и прикладываю телефон к уху: ну ответь, ответь же… Полная тишина.

— Сара, ты где? — окликает Юлия снизу.

В трубке потрескивание. Затем дружелюбный женский голос сообщает мне, что телефон абонента, номер которого я набираю, выключен.

Это действует на меня убийственно. Я без сил валюсь на бок, сворачиваюсь комком. Собственно, нет разницы по сравнению со вчерашним, когда телефон звонил, но Сигурд не брал трубку. Естественно, его аппарат постепенно разрядился. Но вчера казалось, что между нами сохраняется хоть какая-то связь. Я звонила — и в его телефоне, где бы он ни был, раздавались гудки. Теперь гудков не слышно. Эта мелкая техническая разница — заряженный телефон, разрядившийся телефон — сражает меня. Я лежу на постели, свернувшись комочком, шепча про себя: «Сигурд, Сигурд, Сигурд…» — и слышу, как по лестнице поднимается на второй этаж Юлия.

Она еще ничего не сказала, а я уже слышу, что она стоит у меня за спиной. Иногда бывает, что чувствуешь — на тебя смотрят; неприятное и необъяснимое ощущение, что за тобой наблюдают. Вот я лежу в халате, сжимая в руках телефон, прижавшись лбом к защищающему экран стеклу; ноге больно — наверное, я споткнулась об отстающую дощечку на лестнице или наступила на стружку или щепку. Вот я лежу в нашей неубранной, недоделанной спальне, где местами содраны обои; над кроватью тяжело повис воздух, использованный за ночь, возможно, с примесью алкоголя из-за опустошенной мной бутылки вина. Вот Юлия, стоит тут и смотрит на меня.

— Сара, — говорит она; ее голос звучит немного неуверенно. — С тобой всё в порядке?

Я не отвечаю. Гладкое стекло телефона холодит лоб. Ногу жжет — наверное, все-таки поранилась. Я хочу, чтобы она ушла.

Но она не уходит. Наоборот, переступает порог моей спальни и становится у самой кровати, обе руки кладет мне на укрытую халатом спину и говорит:

— Ну перестань, не надо тут лежать; идем вниз, сварим кофейку.

Она трогает меня за плечо — похоже, собирается уцепиться и на самом деле вытащить меня из постели, — и я чувствую при этом, как изнутри у меня, как из горячего источника, поднимается волна, природной силой выталкивается из живота, расходится по спине, рукам, ногам, по всему телу. Что она, на хрен, себе вообразила?

Отшатнувшись, я стряхиваю с плеча ее руку; я могла бы ударить ее, так во мне все кипит. Только усилием воли сдерживаюсь, чтобы не залепить ей. Надо же, не понимает, распахнула свои невинные оленьи глаза, носик пуговкой, подбородочек кругленький, все личико такое мимимишное — челочка, хвостик; тоже мне — старшеклассница, играющая в добрую самаритянку, поспешила мне на помощь… Какая же она самодовольная, думаю я, смеет мне указывать, мол, не надо мне тут лежать… Милейшая зауряднейшая Юлия все уладит, соберет меня в кучку. Наверное, всю дорогу сюда проигрывала в уме, что будет делать. И вот застыла в изумлении и напрашивается на затрещину… Мне удается удержаться, только физически отпрянув от нее.

Это наша спальня. Здесь живет Сигурд, здесь живу я. Мы здесь жили, любили, ссорились, спали. Вчера утром он ушел отсюда, с тех пор тут только я, и вот теперь она ввалилась сюда, в нашу святая святых… Да кто она, на хрен, такая?

Когда я познакомилась с ней на гриль-вечеринке во дворе их дома в Наделение, она восторженно воскликнула: «Я уверена, мы станем подружками!» Не вышло. Уже тогда мне претило ожидание того, что раз мы влюбились в двух приятелей, то по логике вещей должны подружиться — мало того, стать близкими, закадычными подругами… На ней, улыбчивой и глуповатой, были сережки в форме сердечек и белая кружевная блузка. Я не нашла ничего, что могло бы нас связывать.

Прошло почти четыре года. Сигурд, бывало, ворчал по этому поводу. «Чем тебе не нравится Юлия, — говорил он, — попробуй узнать ее получше…» Я могла бы, но, с другой стороны, может, я поступала благоразумно…

Запахиваю халат и вперяю в нее взгляд. Во мне все клокочет: из пор, из глаз, изо рта исходит жар, я это чувствую, я сейчас невменяема.

— Уходи, — шиплю я.

— Но…

— Уходи.

Ее лицо сморщивается, будто я на самом деле ее ударила. Юлия делает шаг к двери, собираясь уйти, медлит, оборачивается ко мне.

— Я просто хотела тебя поддержать, — с трудом выговаривает она, и в ее голосе мешаются плач, ржавчина и острые камни, — хотя ты плохо ко мне относилась. Я просто хотела помочь.

Она спешит удалиться. Я слышу ее шаги на лестнице, резкие, торопливые. Сижу, сжимая в руках мертвую гладкую вещь — телефон. Сигурд, Сигурд, где ты?

Хлопает дверь. Я пытаюсь вдохнуть глубоко, животом. Суббота, и я совсем одна.

— Управление полиции Осло, — говорит женский голос в трубке.

— Здравствуйте; я вот, — говорю, — я звоню вам заявить о пропаже человека… ну, мужчины, моего мужа. Да. Так, значит. Он ушел вчера рано утром, и с тех пор от него нет вестей… или с половины десятого, я не знаю точно на самом деле. Он звонил мне чуть позже половины десятого. А потом — всё. Он должен был к пяти часам приехать на дачу, вот, но он туда не приехал.

— Понятно, — говорит дама. — Дело только в том, что обычно мы объявляем людей в розыск, только если прошло как минимум двадцать четыре часа.

— А, вот как, — мямлю я; я так далеко не загадывала, розыск там или что еще…

— Речь о взрослом человеке?

— Да, это мой муж, значит; ему тридцать два, вот.

— Понятно. Вы, конечно, можете приехать сюда и подать заявление, но мы всё равно сможем подключиться к этому делу только по прошествии двадцати четырех часов.

— Да, конечно.

Не знаю, что еще сказать. Двадцать четыре часа. Пропал, объявлен в розыск.

— В огромном большинстве случаев пропавшие отыскиваются в течение нескольких часов, — говорит дама, вроде бы уже дружелюбнее. — Как правило, оказывается, что люди не поняли друг друга, договариваясь, или в памяти у них что-то неверно отложилось…

Я покашливаю.

— Он оставил сообщение на моем автоответчике. Сказал, что он уже вместе со своими друзьями. А они говорят, что его там не было.

— М-м-м, — говорит она. — Ну что же, как я и говорила, так часто бывает, что люди друг друга неправильно поняли.

Компактная рубленая фраза: он уже вместе со своими друзьями. Конечно, это звучит как недоразумение.

— Да, понимаю. — Надо объясниться четче. — Но, видите ли, он сказал, что уже там, а они говорят, что его там не было. Значит, тогда, ну, или он говорит неправду, или они.

— Да-да, — говорит женщина; слышно, что она воспринимает меня как туповатую бабенку, жертву то ли шутки, то ли похода налево, слишком глупую, чтобы до нее дошло. — Да, в этом не так просто разобраться, но в любом случае, когда речь идет о взрослом человеке и ничего чрезвычайного не произошло, мы ничего не предпринимаем, пока не пройдет двадцать четыре часа. Так что вам лучше перезвонить попозже. Если, конечно, за это время он не объявится сам.

— Ну хорошо.

— Большинство находятся сами. Я вам говорила.

Кладу трубку. Ничего чрезвычайного. Это что же должно случиться? Я так и сижу в халате на постели.

Душ в какой-то степени приводит меня в чувство. Потом я заклеиваю пластырем большой палец на ноге. Одеваясь, думаю: а она ведь права, эта женщина. Большинство находятся сами. У полиции есть опыт в подобных делах. Они знают, о чем говорят. Мне надо успокоиться. Уж я-то, так успешно разруливавшая чрезвычайные ситуации на работе — оказать первую помощь, успокоить разбушевавшегося ребенка, отвезти в больницу на такси суицидального подростка, — я умею сохранять присутствие духа. Это одна из моих сильных сторон.

Я позволила себе распуститься. Ведь Ян-Эрик неустойчив по натуре, высмеивает всё и вся, для него нет ничего святого; ведь это, собственно, проявление неуверенности в себе? Из-за этой неуверенности он куксится при малейшем дуновении ветерка… Томас; ну ладно, Томас — разумный человек, но Ян-Эрик и его мог сбить с толку. Или Юлия. Да, конечно, человек, который мог жениться на ней, податлив внешним воздействиям.

Но я-то сильная. Должна была держать себя в руках. Может, подействовала встреча с Трюгве, может, бутылка вина… Конечно, странная эта история с сообщением на автоответчике, но ей наверняка найдется объяснение. Надо только расслабиться. Выждать, пока все не устроится само собой. Сигурд найдется, всё разъяснится…

Нехорошо, что я выставила Юлию. Вышло грубо. Не совладала с эмоциями, конечно; я же еще плохо соображала, только проснулась, накануне выпила… Да что там, из песни слова не выкинешь: вчера я была в подпитии, вот и вышла из себя. Она застигла меня тепленькой. В прямом смысле слова. Я вспылила. Я по натуре скрытна, и мы с ней не близки. Надо послать ей эсэмэску, извиниться…

Делаю глубокий долгий вдох. Да. Уже лучше. Чувствую только легкое беспокойство, так, тяжесть в животе. В остальном всё нормально. Расслабиться. Сегодня суббота. Займусь тем, чем и собиралась.

На первом этаже останавливаюсь. Я собиралась пойти сварить себе кофе и вдруг останавливаюсь. Осматриваюсь. Странная вещь…

Не сразу поймешь, что именно странно. Я хорошо помню все, что делала и чего не делала вчера днем, но вечер запечатлелся в памяти отрывочно. Виновата бутылка вина, да еще история с Сигурдом… Мысли разбегались. А мне, чтобы запомнить что-нибудь, необходимо сосредоточиться.

Нет, все-таки странно.

Вот: на плите стоит ковшик. Я оставила его там вчера, вскипятив воды для чая. Он пустой, даже мытый. С длинной ручкой. У нас дома было принято ставить кастрюльки и сковородки ручкой внутрь от края плиты. Мама за этим очень следила. За ручку могут схватиться маленькие дети, повторяла она. Когда мама умерла, мне было семь лет, кастрюли меня мало заботили, но я помню, как Анника говорила, что кастрюлю нужно ставить вот так — как говорила мама. Ручкой внутрь. Я всегда так делаю, Анника и папа тоже. Но сейчас ковшик стоит так, что кончик ручки выходит за край плиты. Если б у нас был ребенок, он мог бы схватиться за нее. Я бы ни за что не оставила ковшик так.

Или оставила бы? Это я в смысле неужели у меня вчера так помутилось в голове от вина, от того сообщения, что я не соображала, что делаю? Я помню чашку. Помню, что одновременно думала о Сигурде, о его вранье, была убеждена, что он наврал. Но зачем ему было врать? У него шашни с другой? С фру Аткинсон, например? Он вовлечен в какие-то темные делишки, о которых мне неизвестно? Или решил убраться подальше, потому что я пристаю к нему с ремонтом? Вот о чем я думала… Руки машинально заваривают чашку чая. Я лезу в мусорное ведро. Использованный чайный пакетик там. Я смотрю на кастрюлю. Меня переклинивает от одного ее вида: ручка выступает за край, так и тянет развернуть ковшик. Могла ли я так его поставить? Могли ли у меня так перекрутиться мозги?

А может, это Юлия? Я выдыхаю; вспоминаю, что, когда я лежала на постели, прижав ко лбу телефон, было слышно, как она бродит по кухне, зовет меня… Вот, значит, как, Юлия; ты шпионить приходила. Сунула нос в ковшик. Может, и в холодильник влезла? Не удержалась…

И опять я завелась от какой-то ерунды… Конечно, я выбита из колеи. Надо помнить о том, что сказала дама из полиции. Большинство сами возвращаются домой.

Пока сижу с чашкой кофе и обозреваю гостиную, вдруг осознаю, что еще что-то не так. Не знаю, что именно, в чем состоит изменение, но что-то выглядит иначе. Тут тоже Юлия шастала?

Тут я вспоминаю, что проснулась ночью. Позвала его по имени. Он что, был тогда в доме? Бродил по комнатам, а ко мне не поднялся?

Меня пробивает дрожь. Нет, я отбрасываю эту мысль. Это слишком невероятно. Это все Юлия, конечно же, Юлия; искала, о чем можно будет растрепать всему свету… Какая я стала вспыльчивая, нервы совсем никуда!

Вот сейчас подруга была бы кстати. Когда я четыре года назад познакомилась с Сигурдом, их у меня было немало. Ронья самая близкая, но были и другие: Бенедикте, Ида, Эва-Лизе…

Ронья, Бенедикте и я вместе снимали в Бергене жилье — видавшую виды квартирку на улице Хоконсгатен, рядом с кино. Но позже мы не сумели сохранить тесные отношения. Ронья разъезжает по миру, нигде подолгу не задерживаясь. Время от времени публикует статьи в газетах, берется за разные подработки, едет дальше; за ней трудно уследить. На мои электронные письма она отвечает через три-четыре недели. Оказываясь время от времени здесь, звонит мне, и мы идем куда-нибудь посидеть, выпить пива; нам весело вместе, мы много смеемся, но я не успеваю посвятить ее во все свои дела, как бывало в студенческие времена. Ида вышла замуж и переехала в Ставангер. И она, и ее муж работают на износ в нефтепереработке, а когда берут отпуск, уходят покорять горные вершины. У Бенедикте годовалые двойняшки. Наши телефонные разговоры заглушаются их воплями и криками. Эва-Лизе живет в Тромсё, преподает в университете. Ни она, ни я не любим общаться по телефону. Конечно, время от времени мы все равно созваниваемся. В общем-то, мне не на что жаловаться.

Но мы были так близки… Я могла говорить с ними о чем угодно. Под этим я подразумеваю важные темы, но, что еще важнее, и неважные темы тоже. Незначительные, обыденные вещи. «А знаешь, что я сегодня видела в автобусе?» — такие вещи; или: «А я тебе рассказывала про одного парня у нас на работе?» Когда твой муж несколько часов подряд не отвечает на телефонные звонки, хочется поговорить с подругами. В разговоре с ними не нужно напрягаться. С такими людьми разговор клеится сам собой, им можно сказать всё, что пришло в голову. Помолчать, если хочешь. Они могли бы отвлечь меня от мрачных мыслей. Но не могу же я ни с того ни с сего позвонить Эве-Лизе в субботу и спросить, как у нее прошел вчерашний рабочий день. Придется сначала перебирать массу других вещей, произошедших со времени последнего разговора. А мне требуется отвлечься именно от этого, от происходящего сейчас, от кричащего отсутствия Сигурда в доме…

Мне приходит в голову позвонить Маргрете. Может быть, Сигурд просто поехал к матери… Я уже слышу в голове, как он просит прощения, объясняя: понимаешь, телефон сел, а я забыл ключи, не стал тебя будить и поехал к маме. Хотя что значит «просит прощения»? В качестве просьбы о прощении сгодится объяснение.

Пока в трубке слышатся гудки, я думаю, что ей сказать. Звоню, дергаю ее… С другой стороны, она женщина чрезвычайно рассудительная, из тех, кто фыркает, когда люди жалуются на напряжение и нервы. Большинству моих пациентов она дала бы совет взять себя в руки, прекратить искать во всем тайный смысл, наладить сон и питание, уделять больше внимания учебе, навести порядок в своей комнате — и всё образуется. Впрочем, слово «рассудительная», наверное, не вполне подходит. Маргрете многого не понимает…

В трубке гудки, гудки, гудки; ответа нет.

Не могу больше сидеть дома; просто прочь отсюда. Машину взял Сигурд, поэтому я иду к метро и еду в центр.

Сегодня выглянуло солнце, бледное и холодное. Снег почти весь растаял. Чем ближе к центру, тем меньше снега. В вагоне сидят девочки-подростки, едут в город пройтись по магазинам.

Я же могу заглянуть к папе. Я давно не была у него. Навестить его надо бы. Но не могу себя заставить. Представляю: мы с папой сядем у камина в его кабинете, попьем чайку, поговорим. И мне придется рассказывать о чем-нибудь, желательно о прочитанной книге, которую можно обсудить; и лучше о романе, а не об актуальной публицистике. Чтобы сказать ему про это, про Сигурда, из-за чего меня всю трясет, пришлось бы подыскивать слова, способ преподнести это как поддающуюся решению проблему. Иначе лучше об этом не заикаться. Не знаю, может, стоило бы все-таки поехать к папе… Просто побывать у него. С папой хорошо то, что его внимания хватает только на главные события в моей жизни, а так особой близости, откровений он не ожидает. Я могу приехать к нему не одна, и он не будет приставать с вопросами. Но это не совсем то, что мне нужно сейчас, когда я выбита из колеи. А еще ведь, прежде чем ехать, нужно позвонить, узнать, один ли он, или дом полон студентов, которые поклоняются ему, как гуру… Нет, дурацкая идея; в такой день к папе ехать не стоит.

Я могу поехать к Аннике. Вот чего мне хочется. Мы договаривались, что я могу заехать к ним завтра пообедать, но ведь можно же взять и заехать сегодня. Просто заглянуть. Сказать «привет». Сказать, что я подумала, а вдруг они дома…

Нет, это, пожалуй, попахивает полной безнадегой. Так поступаешь, наверное, когда дойдешь до ручки и пуще смерти боишься оказаться в одиночестве. Я барабаню пальцами по сумке; проверить телефон, что ли? Хотя сигнал установлен на максимальную громкость и пропустить вызов вряд ли возможно.

Выхожу из метро на «Майорстюа», вливаюсь в поток спешащих к торговой улице Богстад-вей старшеклассниц с мобильными, длинными локонами и сумками. Может, и я себе прикуплю что-нибудь? Да, мы экономим, все заработанное нужно тратить на дом и ни на что другое — но плевать, Сигурд ведь покупает чертежные инструменты для работы; может, мне для моей работы нужны новые брюки. Я захожу в магазин, смотрю на снующих там школьниц: эти брюки офигенно на тебе смотрятся, восемьсот крон, мне мама дала денег, Амалия сказала, что они собираются приехать встретиться с нами. Эти девушки повсюду видят проблемы. Разговаривая, широко распахивают глаза, разевают рты, втягивают в себя воздух жадными глотками, все у них офигенно такое или офигенно сякое, самые обыденные вещи подаются как непреодолимые преграды. Подруг и парней они обсуждают так, будто не знают, что это только начало, что своего теперешнего возлюбленного они года через четыре и не узнают. Но я не собираюсь открывать им на это глаза. Ко мне они приходят, когда запутаются в жизни до крайности; да, они окажутся в моей комнате ожидания, когда все у них пойдет наперекосяк, когда у них разовьются депрессия, страхи, бессонница, ангедония. Прислушаешься к ним в магазине — и кажется, что все у них так просто; но мне-то их тайны знакомы.

Я вяло перебираю одежду, и ничто во мне не шевельнется: ничего из этого не хочу, не пойду в примерочную, нет сил раздеваться, расшнуровывать обувь, снимать куртку. Выхожу из магазина, бреду по улице дальше и думаю, что нет, не могу больше, не в состоянии гулять здесь; что если я наткнусь на кого-нибудь, с кем не хочу разговаривать, что если наткнусь на Юлию?

Я сажусь на трамвай и еду на Нордстранд. Хочу все-таки зайти к Аннике.

Трамвай громыхает вверх по склону, я ладонью молочу себя по ляжке. Времени скоро три. Со времени телефонного сообщения прошло двадцать восемь часов.

Анника с Хеннингом живут в самом последнем доме на улице, заканчивающейся тупиком. Они такие правильные люди; эта мысль всегда меня посещает, когда я бываю у них. Они живут в правильном доме: он намного меньше, чем наш с Сигурдом, но в нем все удобно устроено. Типовой таунхаус, достаточно новый, достаточно качественный. Там всегда беспорядок, но это из-за того, что в нем живут нормальной жизнью. Живут! У них трое мальчишек в возрасте от двух до семи. Всегда шумно, всегда потасовки, вечно кто-нибудь споткнется, постоянно приходится на что-нибудь отвлекаться, и кто-нибудь, обычно Анника, говорит: можете хоть на минуту угомониться? Всегда находится дело для каждого. Убрать на место валяющиеся в саду и на дороге перед домом велики, мячи и игрушки. Скосить траву, покрасить стены: всегда есть к чему приложить руки. Оба они много работают; должны бы уже окончательно вымотаться, но они вроде кроликов на батарейках: яростно улыбаясь, беспрестанно бьют лапками. Я как-то сказала Сигурду, что если они вдруг остановятся с мыслью, не пора ли отдохнуть, то, наверное, рухнут на месте от усталости.

Только я сворачиваю в тупик, ведущий к их дому, как тут же вижу Хеннинга — по той простой причине, что он маячит на дереве, у самой верхушки. В руках у него огромный садовый секатор; Хеннинг крутится туда-сюда, сгибается во все стороны. Меня он не видит — слишком поглощен работой. Тут раздается голос Анники:

— Осторожно, Аксель, сейчас ветка упадет, стой, Аксель, нет, иди сюда, сюда, кому говорят, Хеннинг, подожди, он прямо под деревом, Хеннинг!

Увидев ее, я останавливаюсь. Стою смотрю на них. На спину Хеннинга там, наверху. На свою сестру, в заношенных джинсах и клетчатой рубашке навыпуск, галопом несущуюся за вопящим от восторга двухлеткой: какой восторг, маме его не догнать… Двух других мальчиков я не вижу, но и без них эта сцена из жизни семьи Анники показательная: каждую секунду приходится предотвращать несчастья, потенциально угрожающие жизни.

Анника хватает малыша на руки, прижимает к груди. Тот возмущенно вопит: он хочет бегать, а мама ему мешает. Она кладет его себе на плечо, он сопротивляется: крутится, изворачивается, сучит ногами. Сестра, закинув голову, кричит мужу:

— Поймала, держу!

Повернув к дому, она замечает меня. Сначала просто останавливается, не сводя с меня глаз, и мне в голову приходит мысль, что она же действительно до крайности замоталась. Во время учебы Анника два года прожила в легендарной студенческой общаге на Фреденсборге, куда мог зайти любой: гости попивали кофе и вино, спорили об этике и философии, употребляя словечки вроде «метауровень». Теперь она смотрит на меня, и я понимаю, что нужно было позвонить и предупредить их: кожа ее лица в момент обвисает, она кажется старчески изнуренной. Но берет себя в руки — кожа упруго расправляется, и она устало, но дружелюбно улыбается. Сын продолжает барахтаться у нее на плече.

— Кто к нам пришел! Сара, привет!

Вслед за Анникой, несущей вырывающегося, дрыгающего руками и ногами малыша, я прохожу на кухню. Прошу прощения за неожиданное вторжение, а она уверяет, что очень рада, но мы обе знаем, что это не так. Я уже искренне жалею, что пришла, но теперь уже слишком поздно. Разобравшись с ребенком, Анника приглаживает волосы руками, и на ее лице читается, что ей неудобно из-за того, что на самом деле ей вовсе не так приятно, как она говорит.

— Хочешь, чайку попьем, — предлагает она после обмена вежливыми фразами. Я соглашаюсь и предлагаю заварить чай.

— Пойду тогда гляну, что делают Тео и Юаким, — говорит мне Анника. — Я мигом.

Она выходит из кухни, скрипят ступеньки; потом я слышу, как она зовет мальчиков.

Еще до переезда в Нурберг мы с Сигурдом примерно с полгода пытались сделать ребенка. В то время визиты к Аннике с Хеннингом оказывали на нас превентивное воздействие. Сидя в метро по пути домой, мы переглядывались и спрашивали друг друга: «Как думаешь, это всегда так? Чтобы язык на плече? Может, обойдемся одним?»

Я у них на кухне, смотрю по сторонам. На не убранном после завтрака столе пластиковые и фарфоровые тарелки, чашки с носиком и кофейные чашки. Под магнитами на дверце холодильника уйма бумажек — кажется, холодильник вот-вот присядет под их тяжестью: планы на неделю, расписания занятий, списки покупок и памятки из детского сада о сборе вторсырья, о том, во что одевать ребенка в сад, и еще листовка с рекомендацией вести здоровый образ жизни и медитировать по двадцать минут ежедневно. Кое-где между бумажками попадаются фото. Десятилетней давности снимок Анники и Хеннинга, они тогда только познакомились. Она улыбается ему, обнимая его за плечи. Он смотрит в камеру, обвив рукой ее талию. Еще там фотографии мальчишек, по отдельности и всех вместе, детское фото нас с Анникой — мне на нем лет пять, ей около десяти — и фотография, на которой мы с Сигурдом и Тео, та самая, с апельсином. Как у меня на телефоне. Меня прошибает волна беспокойства. Снимок сделан в Линдеруде, мы катались там как-то в воскресенье на лыжах. Тому уж два года, с тех пор мы вместе на лыжах не ходили, но в тот день отлично отдохнули. Новая волна беспокойства. Но я знаю, что не стоит начинать волноваться раньше пяти часов: только к тому времени пройдет двадцать четыре часа с его исчезновения. И до этого он наверняка найдется. В полиции знают, что говорят.

В этот момент звонит Маргрете. От звонка я вздрагиваю — Сигурд? Звонит развеять этот кошмар, мол, всё в порядке и он дома; какая-то доля секунды, пока я отчаянно надеюсь, что всё разрешилось… Но нет.

— Сара, — потрескивает в трубке, — это Маргрете.

А то я сама не вижу! Но она всегда так разговаривает. Мне сразу представляются далекие времена, которых я не застала, но о которых читала в книгах или видела по телевизору: тогда разъезжали на спортивных автомобилях, носили шелковые шарфы, перманент и губную помаду, а перед ужином пили в библиотеке аперитив.

— Здравствуйте, — отвечаю я.

Ее воспитанность делает меня косноязычной, ее стиль — неуклюжей; таков наш модус взаимодействия.

— Я на Ханкё у подруги, уехала на выходные, — сообщает она мне. — Мы весь день возились в саду, я не услышала твоего звонка.

Как всегда, кажется, что Маргрете только и ждет, что я уцеплюсь за возможность рассказать ей о том, как прошел мой день; мои занятия должны оказаться похвальными. Она как бы ожидает, что все должны быть такими, как она, и не теряет надежды на это, или того хуже: не замечает, что это не так. Никак не может смириться с тем, что я такая неловкая.

А тут еще в комнату входит Анника: капельки пота на лбу, тащит на руках младшенького…

— Ну, не важно, — говорит Маргрете, поскольку я молчу. — Ты мне звонила; что ты хотела, милочка?

Она называет меня милочкой. Больше меня никто так не зовет — ни отец, ни сестра, ни муж. Я откашливаюсь: надо прочистить голосовые связки, надо рассказать ей о случившемся.

— Да вот, хотела просто спросить, — говорю, снова прочищая горло: в нем так першит, будто оно из наждачной бумаги. — Вы с Сигурдом не разговаривали в последние дни?

На другом конце линии становится непривычно тихо.

— Разговаривала ли я с Сигурдом? — спрашивает Маргрете.

— Просто получается, — говорю я, — что он пропал или не то чтобы пропал, но как-то так… Он на выходные собирался на дачу с Томасом и другим своим другом, но не приехал туда. А еще…

Я больно прикусываю язык; знаю, что, конечно же, не надо бы выкладывать это другим, совсем не надо, но раз уж я начала, то пусть, и я продолжаю:

— А еще он позвонил мне и сказал, что он там, с ними, но его там не было. И мы тогда подумали, мы с Томасом, и там еще был Ян-Эрик… Ну, в общем, они втроем собирались на дачу, но не важно; главное, что он туда не приезжал, говорят они. А мне он сказал, что находится там.

— Что ты такое говоришь, Сара, — говорит Маргрете, и голос у нее теперь строгий такой, чуть ли не осуждающий; так звучит, должно быть, голос у высокоморальных матерей, которых дети пытаются впутать в свои мелкие козни.

Языку больно, во рту влажно и солоно; наверное, до крови прикусила.

— Он не приезжал на дачу, — говорю я. — И домой не вернулся.

На другом конце провода молчание. Я сижу тихо-тихо. И вокруг все тихо; слышно только, как возится ребенок на руках у Анники, но и они помалкивают. Просто невероятно, чтобы в этом доме стояла такая тишина; здесь обычно и собственные мысли-то не расслышишь. Но сейчас сестра стоит и совершенно откровенно слушает наш с Маргрете разговор; и я знаю, что теперь мне предстоит объясняться еще и с Анникой.

— А на работу ему ты звонила? — спрашивает Маргрете.

— Я ему на мобильный звонила, — говорю, — он им пользуется.

— А его коллегам ты не звонила?

— Нет.

— Так я и думала.

Маргрете выдыхает, быстро и энергично: вот она и решила мою проблему.

— Так позвони им, — говорит, — или съезди туда. Он наверняка на работе. Сигурд такой ответственный человек, работает без устали, да ты и сама знаешь…

— Да, — растерянно говорю я, — к тому же большинство пропавших сами находятся в течение двадцати четырех часов.

Маргрете не удостаивает меня ответом, и я осознаю, что такой поворот темы ей не нравится.

— Позвони мне, когда свяжешься с ним, — говорит она еще более скупо, чем обычно. — Ну пока, жду звонка.

Я завершаю разговор и, подняв голову, вижу, что рядом стоит Анника с сыном на руках и оба они не сводят с меня глаз.

— Сигурд пропал? — спрашивает Анника, и в ее голосе я слышу тот страх, который изо всех сил пыталась закамуфлировать в своем.

Я сижу на пассажирском сиденье, а Анника выруливает из тупика на дорогу пошире. В запутанном конгломерате путей, проложенных через их жилой комплекс, разобраться постороннему нет ни малейшего шанса. Мы едем в полицию. Когда я рассказала Аннике о случившемся, она не стала медлить ни секунды. Я старалась подбирать слова так, чтобы подать всю историю как можно менее драматично; повторила слова дамы из полиции, что, мол, большинство находятся; я твержу эту фразу, как мантру. Наверняка все объясняется просто и обыденно.

Поахав, Анника сказала:

— Выброси из головы чушь, что они тебе наговорили, Сара. Поехали, подашь заявление.

— Но она сказала… — начала было я, но не договорила: сама услышала, насколько беспомощно это звучит, насколько послушно я подчиняюсь системе.

— Они так говорят, потому что им можно, — заявила сестра, хватая ключи с кухонной полки, — но если ты заявишь о его пропаже, они будут обязаны открыть дело. Поехали, я с тобой.

Рукой, свободной от ребенка, она сдернула со стула куртку и вышла в сад. Анника впечатляет, когда решит действовать. Теперь каждый ее шаг, каждое движение рук целенаправленны, и я, едва поспевая за ней, ощущаю слабый отзвук того чувства защищенности, которое помнится мне с детства: теперь Анника все уладит. Я стояла на веранде и наблюдала, как она крикнула Хеннингу, все еще сидящему на дереве, что ей с Сарой нужно съездить в полицию, а потом дала мужу логистические указания.

— Ничего не случилось? — спросил сверху Хеннинг. Со своего места я видела только его ноги, но голос слышала ясно и отчетливо.

— Надеюсь, — решительно отрубила Анника.

Когда Хеннинг слез с дерева, младший сын был передан на попечение отцу, и теперь мы с сестрой едем в семейной «Хонде», лавируя по одной, потом по другой улочке.

— С полицией нужно стоять на своем, — говорит Анника. — Они свое дело знают, но им, как и всем, не хватает ресурсов, так что не повредит показать им, что тебя так просто не отфутболишь.

— Понимаю, — говорю я, и это правда: теперь я понимаю это даже слишком хорошо.

Конечно, нужно настоять на своем, показать, насколько серьезно воспринимаешь случившееся, потребовать того же в ответ. Разве не этому меня учило общение по работе практически со всеми госструктурами? Почему с полицией должно быть по-другому?

Анника выруливает на главную дорогу, включает четвертую скорость, а на меня накатывает тяжелая волна самобичевания. Как я могла послушаться женщину, с которой утром разговаривала по телефону? Почему поддалась на ее уговоры? Почему не прислушалась к самой себе, к своей памяти, к собственной логике? Конечно же, никакого иного разумного объяснения нет, кроме того, что Сигурд наврал, что само по себе указывает на абсолютную ненормальность ситуации, и я это нутром чувствовала. Почему я не уперлась, не потребовала немедленно соединить меня с кем-нибудь из начальства? Что если Сигурд в опасности? Что если на самом деле стряслось что-то ужасное? Что если я могла сделать что-нибудь — а вместо этого, чтобы убить время, шлялась по магазинам на Майорстюа? Анника никогда не отправилась бы по магазинам. Она сразу сообразила бы, как быть. Она всегда взваливает все на свои плечи — и вот я снова чувствую себя сестренкой с сопливым носом и ободранной коленкой. С тех пор как умерла мама, а папу нельзя отвлекать от работы на подобную ерунду, пластырем меня заклеивает Анника. И всегда с безжалостной резкостью: почему мне постоянно приходится выручать тебя?

— Анника, — говорю я, — как ты думаешь, я сглупила, да? Что не позвонила?

Анника косится на меня. Мы едем прямой дорогой вдоль фьорда.

— Сара, — говорит она, — это вообще не имеет отношения к делу.

Сестра говорит так, потому что хочет меня утешить, снять вину с моих плеч, но получается только хуже: дело раздувается — да уж, теперь это и вправду дело, и когда мы приедем в управление полиции на Грёнланд, они заведут настоящее дело, с папкой и прочими причиндалами; так я, во всяком случае, думаю. И я уже этим делом распоряжаться не смогу. И ничего случившегося уже не могу изменить… Закрываю глаза и мысленно переношусь в утро пятницы, в нашу спальню: уходя, Сигурд прохладными губами поцеловал меня в лоб. «Ты спи, спи…»

У входа в управление полиции мне приходится отойти за мусорные баки, потому что меня тошнит.

Ночевать я остаюсь у Анники с Хеннингом; мне дурно от одной мысли о том, чтобы поехать к себе, в пустой дом дедушки Торпа. Мы едим такос и смотрим по телевизору фильм про Джеймса Бонда. Приходит эсэмэска от Маргрете — ответ на отправленное мной сообщение о том, что я заявила ее сына в розыск и если она что-нибудь от него услышит, то должна связаться с полицией. У нее даже сообщения исключительно немногословны: разумеется; спасибо, что предупредила, пишет она, как-то даже язвительно, мне кажется. Перед глазами мелькают кадры фильма, но я даже не пытаюсь понять, в чем там дело: мне не до того. За двадцать минут до конца фильма ухожу в их рабочий кабинет и ложусь. На выдвижной диван, тот самый старый икеевский диван, который стоял в гостиной первой общей квартиры Хеннинга и Анники: на нем был зачат Тео, как мне со смехом поведала Анника. Я закрываю глаза и думаю: две ночи назад мы лежали рядом. Сорок часов назад он, уходя, поцеловал меня в лоб. От него чуть-чуть пахло зубной пастой и кофе. На плече висела сумка. Теперь кажется, что я чуть ли не выдумала это. Я так устала… Как странно. Кажется, проснусь завтра утром, и окажется, что мне это приснилось или померещилось…

Он приходит к нам каждый вечер. Часто мы уже сидим на диване и смотрим телевизор; поздно, мы кемарим. У него капли росы в волосах, под курткой флисовая кофта и шерстяное белье. От него пахнет холодом, потом и химикатами. Это единственный постоянный мужчина в нашей компании; да, у Бенедикте есть парень, но они то сходятся, то расстаются. Иногда по пути к нам он заходит в магазин и приносит фрукты, шоколад, попкорн. Опускается на диван рядом со мной и сразу же обнимает меня, притягивает к себе, словно не может как следует расслабиться, пока я не окажусь в его руках. Прижимается губами к моим волосам, и я ощущаю все эти запахи: холода в здании, где он целый день корпит за работой, мерзлого пота, который все-таки прошибает его за это время, и используемых химикатов: лак, клей, краска. Руки запачканы. Иногда, если модель, над которой он колдует, требует столярной обработки, пахнет деревом. Он весь пахнет своей работой.

Я теперь знаю, что когда он обдумывает что-нибудь, то кусает ногти. Я теперь знаю, что его отец умер от рака поджелудочной железы через два месяца после постановки диагноза, а сам он был еще подростком. Я теперь знаю, что перед тем как кончить, он изо всех сил сжимает меня в руках.

Он зачислен вольнослушателем в архитектурный колледж, но по окончании весеннего семестра вернется в Осло. А мне остается учиться еще полтора года. Мы говорим обо всём: o родителях, тех, кого уже нет с нами, и о живых; o детстве, об учебе, о любимых телевизионных программах. Но не о том, что будет, когда он уедет.

— Полная откровенность — вещь относительная, — говорю я Ронье. — Ведь разве можно, собственно говоря, полностью довериться человеку, если знаешь, что это не навсегда?

— Ничего глупее я от тебя не слышала, — говорит Ронья.

О будущем я стараюсь не думать. Хочу, чтобы у меня остались красивые воспоминания. Прогуливаю утренние лекции и остаюсь валяться в постели с Сигурдом. Просыпаюсь вместе с ним. Еще не проснувшись до конца, мы лениво болтаем, переспрашивая: ты сейчас это сказала или мне приснилось? Лежу с ним рядом, в окнах спальни постепенно светлеет. Слышно, как за дверью мои подруги включают кофемашину, шелестят страницами газет; доносятся их приглушенные голоса. Когда они уходят, мы вместе принимаем душ. В тесной душевой кабинке я прижимаюсь к нему голая, мокрая, меня все смешит; нет, серьезно, говорит он, потри мне спину; мне не дотянуться, здесь так тесно. Пью кофе, читаю газету, за столом напротив меня сидит он; я думаю, что мы будто муж и жена. Примеряю на себя это чувство, это будущее, но знаю, что нам недолго осталось. Впереди всего несколько недель. Держась за руки, мы идем на пешеходную улицу Торгалменнинген. Погода уже совсем весенняя. У него скоро выпуск. Он уедет, а я останусь; потом встречу другого парня, а все это останется просто воспоминанием.

За неделю до его отъезда мы ужинаем в подвале ресторанчика «У соседей», и я говорю ему:

— Одна девочка на курс старше меня проходила практику в Осло. Так тоже можно, только тогда надо самой искать место.

Он кладет вилку на стол, смотрит на меня. В этот момент взгляд у него пронзительный, как никогда, глаза широко распахнуты, и он спрашивает:

— Ты это серьезно?

— Да, — говорю я, но внезапно пугаюсь: я не тороплю события? — Да… ну не знаю, если ты не против.

И тут по лицу Сигурда разливается солнечная улыбка — на щеках ямочки, на лбу и в уголках глаз морщинки, — и он говорит:

— Ну просто гора с плеч: а то я неделями хожу и думаю, как мне уговорить ректора оставить меня в Бергене еще на год…

Тем летом я вернулась в Осло. Мы с Сигурдом сняли квартиру на Пилестреде.

К моему возвращению домой, на Конгле-вейен, уже опускаются сумерки. Анника с Хеннингом снова принялись работать на участке, я играла с мальчиками — рисовала цветными мелками и строила шалаш под столом в гостиной. Мальчики, особенно Тео, ошалели от восторга: не могли поверить, что тетя Сара, обычно с неохотой соглашающаяся поиграть минут десять, теперь битый час сидит на коленках в их шалаше, катает их на закорках и вообще позволяет вить из себя веревки. «А ты можешь приходить каждый день, Сара?» — спрашивает Тео, и на сердце у меня незаслуженно теплеет; закрыв глаза, я жадно впитываю это тепло. Однако нечестно, что оно мне досталось: ведь я включилась в игру один-единственный раз, и то потому, что не хочу ехать домой.

— Оставайся у нас, — говорит Анника, — поспишь пару ночей на диване.

Но я не могу. Дома меня ждет работа. И моя профессиональная, и другая: быть там, когда он вернется. Включить свет. Ждать. Я знаю.

В доме Анники кипит жизнь, здесь шумно и суматошно, и я с тоской думаю о том, что поеду сейчас домой, в наше недоремонтированное и недоперестроенное жилище, но знаю, что ехать надо. В конце концов набираюсь мужества вылезти из-под стола, обуваюсь и отправляюсь восвояси.

Отпираю дверь: тишина. Отсутствие Сигурда словно засело в стенах. Я стою в прихожей на линолеуме, истертом ногами старого Торпа — по этому полу мать Сигурда в юности прокрадывалась по ночам босиком, — и прислушиваюсь. Что я пытаюсь расслышать? Сигурда?… Какая тишина! Слышатся только звуки, которые не смолкают никогда: колыхание вагонов метро вдалеке, поскрипывание балок старого деревянного дома, прогибающихся под весом жилых комнат. Сигурда не слыхать. Надо все-таки крикнуть, позвать его, но я не решаюсь. Стою, как была, в уличной обуви, будто я только на минуту заглянула в этот дом, будто вовсе не живу здесь и не останусь ночевать. Не хочу услышать, как мой голос одиноко и безответно выкрикнет его имя.

Сначала снимаю ботинки. Ставлю их на старую газету, где мы держим обувку. Его обувь тоже там: кроссовки и легкие туфли, которые он достал к весне, такие большие рядом с моими, как корабли для карликов… Я собираюсь с духом.

— Сигурд?

Голос не отдается эхом от стен, я так и знала. Звучит тоненько, еле слышно, стены гасят его; мой зов вряд ли долетел до следующего этажа. И я поднимаюсь туда сама, ступенька за ступенькой, перешагиваю через отставшие половицы, слышу поскрипывание и потрескивание дерева при каждом шаге. В полутьме гостиная кажется огромной. Прежде чем включить свет, я снова называю его имя. Сигурд? Жму на выключатель и вижу пустующую комнату.

Не хочу здесь сидеть. Что-то поменялось… не знаю, что. Занавески? Они обычно так висят? Сигурд всегда раздвигает их как можно шире, ему нужен свет; он считает, что занавесок вообще не нужно. Я, что ли, задернула их в пятницу вечером, когда сидела тут одна? Могла ли я, помнящая столь многое так хорошо, задернуть их и забыть об этом? Могла ли Юлия сдвинуть их за те две-три минуты, что оставалась здесь одна? Могла ли Маргрете, единственная, у кого еще есть ключи от дома, вернуться с Ханкё и по пути завернуть сюда? Чтобы поправить занавески?

То же ощущение пронизывает меня в нашей спальне на втором этаже. Здесь это чувствуется менее остро, но в то же время пугает сильнее, потому что здесь мы спим, чужим тут делать нечего. Постель застелена покрывалом. С одного конца оно слегка примято, как если бы кто-то на нем посидел или, может, просто оперся рукой… Может, это была я, когда уходила? Почистила зубы, зашла сюда, надела джинсы и джемпер, передумала, достала другой, положила его на кровать и переоделась… Могли такие вмятины остаться от джемпера? Но еще важнее: я что, теряю рассудок?

Это всё нервы, решаю я, заваривая чашку чаю на кухне. Я подала в полицию заявление об исчезновении мужа; прошло более двух суток с тех пор, как от него пришли последние вести. Была бы собственным терапевтом, именно это я себе и сказала бы. Неудивительно, что я нервничаю. Неудивительно, что мой мозг работает лихорадочнее и сильнее обычного склоняется к параноидальности. Я нахожусь в состоянии боевой готовности. Нельзя забывать, что все приходящие мне сейчас в голову кризисные мысли являются именно таковыми: кризисными. Они не превращаются в истину оттого, что пугают меня. Мне следует разобраться в собственной реакции. Я должна успокоиться. Я должна понимать, что именно сейчас, с учетом моей вполне простительной взбудораженности, я мыслю не так ясно, как хотелось бы. Я не должна прямо сейчас решать загадку с сообщением от Сигурда на автоответчике. Я не должна пытаться выяснить, почему занавески висят не так. Сейчас мне нужно позвонить и заказать пиццу, а потом, прежде чем лечь спать, пару часов посмотреть телевизор. Завтра мне предстоит работать. Я позвоню коллегам Сигурда. После выходных все будет проще. А может, сегодня вечером в дверях, как и планировал, появится Сигурд, и этот кошмар закончится…

Вот тут-то я и замечаю тубус Сигурда. Он вернулся на место. Висит на своем крючке.

Расслабляющего вечера с пиццей и телевизором не случилось. В смысле телевизор включен, пицца заказана, но это ничего не меняет. Голоса из ящика, участники реалити-шоу, разглагольствующие о разных стратегиях, и всегда чуть более громкие рекламные голоса, с энтузиазмом расхваливающие стиральные средства и интернет-казино, — это просто белый шум. Мой взгляд направлен на экран телевизора, на мелькающие там кадры, но перед моим мысленным взором вновь и вновь проигрываются сцены совсем другой истории. Сцена 1: пятница, время обеда. Я прослушала сообщение Сигурда на телефоне. Ем свой бутерброд с тунцом. Вижу пустой крючок. Присматриваюсь к нему. Думаю, странное дело. Думаю, он что, взял тубус с собой? Разве он не собирался с утра заехать за Томасом? Следующая сцена, утро субботы. Я снова смотрю на пустой крючок, потом спускаюсь в прихожую, отпираю дверь и выхожу. Я знаю, что было так.

Кто-то побывал в моем доме. Не иначе. И это не Юлия. Это произошло, пока я была у Анники в Нордстранде.

И все же я не могу в это поверить. Апатично сидя перед телевизором, снова и снова анализирую свои рассуждения. А я совсем-совсем уверена, что было так? Может ли это объясняться как-то иначе?

Лучший из моих университетских преподавателей терапии говорил: самое важное, что нужно сделать для страдающих неврозом пациентов, — помочь им увидеть мир таким, какой он есть. Не таким, каким он должен быть, и не таким, каков он сквозь призму их страхов. Не таким, как подсказывают их умозаключения. А таким, какой он есть. Подразумевается: помочь им научиться отличать фантазии, надежды и страхи от действительности. Например, нервной новобрачной, опасающейся, что вышла за неподходящего человека, требуется показать, что терзающие ее сомнения — вовсе не магическое свидетельство сути их отношений. Юному студенту, которого снедает страх перед экзаменами, требуется показать, что его страхи не говорят ни о его способностях, ни о том, как действительно пройдет экзамен. Истина такова: время от времени ты чувствуешь раздражение по отношению к своему мужу; тебе кажется, что материал, который нужно выучить к экзамену, сложен. Вот и всё. Нереалистично любить своего супруга и восхищаться им каждую минуту каждого дня, прожитого под одной крышей. Не бывает так, что либо усвоишь весь материал по предмету с первого прочтения, либо не поймешь никогда. Мир не так однозначен. Вот каков он. Всё прочее — твои собственные домыслы.

Сигурд пропал. Он солгал. С этим, конечно, не поспоришь. Его исчезнувший тубус, эта серая пластиковая труба, вернулся на место. Вот и всё, что я знаю. Значит ли это, что кто-то побывал здесь, или это мои домыслы? Надо постараться мыслить ясно, не давать воли своему перепуганному мозгу.

Звонок в дверь. Пицца, думаю я, торопясь в прихожую, но в то же время думаю, а вдруг нет, вдруг это он или кто-нибудь, кто что-то знает? В этой мысли надежда, последняя надежда — роскошь, которую я могу пока себе позволить.

Не глядя, я отпираю замок, распахиваю дверь — и все понимаю, увидев мужчину и женщину в полицейской форме.

Оба молоды: женщина — ровесница мне, мужчина на пару лет моложе. Он заметно нервничает. Говорит женщина — очевидно, она его начальница. Может быть, он у нее на стажировке.

— Сара Латхус? — спрашивает она.

— Да, — отвечаю я. Или не так: за меня отвечают мои голосовые связки.

— Так. Дело в том, что я, к сожалению, должна сообщить вам печальную новость, — говорит женщина.

Она облизывает губы языком: один раз, второй. Может быть, тоже нервничает. Могу себе представить, как их в школе полиции учили преподносить тяжелые известия — наверное, целую пару, но вряд ли более 90 минут. Представляю, как она сидит на краешке стула и старательно записывает слова преподавателя. Держитесь серьезно и с достоинством. Не мямлите. Говорите четко и ясно.

— Я из управления полиции Осло, — говорит женщина.

Назовите свое подразделение.

— Дело в том, что сегодня около пяти часов дня был обнаружен труп мужчины, подходящего под описание вашего мужа. Для окончательного установления его личности потребуется несколько дней, но все свидетельствует о том, что найденный мужчина — Сигурд Торп. Он находился в Крукскуге, примерно в двух километрах от Клейвстюа.

Она откашливается. Ее коллега смотрит на мое плечо, не хочет встречаться со мной взглядом, или, может быть, ему велено так себя вести.

— Понимаю, как тяжело услышать такое, — говорит женщина. — Соболезную.

День, когда мы с Сигурдом поженились, выдался пасмурным и холодным, типичным для ранней осени в Осло. Потом мы прогулялись вдоль реки до Турсхова. Я ему сказала: «Теперь ты мой, пока смерть не разлучит нас». Он засмеялся и сказал: «А ты моя».

И сейчас это единственное, что приходит мне в голову. Полицейские смотрят на меня, а я стою и смотрю прямо перед собой. Вижу, как за их машиной паркует свой автомобиль доставщик пиццы, выходит, видит нас и нерешительно останавливается, а у меня в голове только одна мысль: пока смерть не разлучит нас. Недолго он оставался моим…

— Разверни, — сказал Сигурд.

Я взяла в руки сверток, лежавший на постели, сорвала с него обертку, извлекла из слоев папиросной бумаги маленький пакетик, развернула. В маленькой коробочке лежал кулон на цепочке.

Это было в день моего рождения, в тот год, когда я проходила практику в центре реабилитации тяжелых наркоманов недалеко от Осло, а не в детской поликлинике в Бергене, как планировала изначально. Мы с Сигурдом снимали маленькую и страшно холодную квартирку на Пилестреде, и каждое утро я ехала на трамвае от Бишлета до железнодорожного вокзала, а там садилась на лиллестрёмский поезд; сойдя с него, шла под проливным дождем к похожему на барак зданию центра. В лучшем случае я была своим пациентам абсолютно неинтересна, в худшем они вели себя буйно. Руководил практикой пожилой психолог, которому оставалось два года до пенсии; ему давно уже было на все наплевать. В поезде и потом в трамвае по дороге домой я старалась думать о посторонних вещах, чтобы не расплакаться раньше, чем встану дома под душ, где меня никто не увидит.

— Сигурд, — сказала я, — это обалденно красиво, но ведь, наверное, он не настоящий?

Подвеска была украшена сияющим камешком, маленьким, но всё-таки… Сигурд заулыбался еще шире, на лице проступили ямочки. Я никак не могла понять, как это возможно, но у него, когда он улыбался, ямочки образовывались даже возле глаз.

— У нас же нет денег, — напомнила я ему.

— Не думай об этом, — сказал Сигурд. — Подумай лучше, нравится тебе или нет. Если нет, можно обменять.

— А можно обменять его на оплату счета за электричество? — спросила я, смеясь; смотрела на кулон и понимала, что расстаться с ним не смогу никогда.

Серебряная цепочка, простая подвеска, крохотный бриллиантик. Я плакала в душе — не хотела, чтобы Сигурд заметил следы моих слез, — но он был не дурак.

— С днем рождения, — сказал он. — Дай-ка я надену его на тебя.

В моем доме полиция. Позвонили в дверь ранним утром, представились с напускной печалью в голосе, испарившейся в ту же секунду, как я впустила их в дом, и принялись за дело. Я сижу на кухне с чашкой кофе. Не успела даже одеться как следует. И душ принять не успела. Никому не звонила. Мне звонили: Маргрете, Анника, но я не брала телефон. Я просто жду.

Полицейские на втором этаже. Что-то ищут — что, не знаю; они и сами не знают, насколько я понимаю. Все может представлять интерес, сказал нагловатый юный полицейский, который сейчас роется в ящиках с нижним бельем и носками. Он пришел вместе с той, что была здесь вчера вечером; видимо, они полагают, что ее присутствие здесь и сегодня меня успокоит. На меня это действует ровно противоположным образом: я не желаю видеть ее больше никогда в жизни, но она тут как тут — на свежем поутру лице печальная мина, чтобы показать, как она сочувствует моему горю.

— Гюндерсен хочет поговорить с вами часов в одиннадцать, — говорит она. — Гюндерсен руководит расследованием.

— Он один из наших лучших следователей, — вторит нагловатый юноша, появляясь с ней рядом.

Он нравится мне больше. Он не выпендривается. Она такая типичная девушка из благополучной западной части Осло: светлое мелирование в волосах и жемчужные сережки, тот же выговор, дикция, что и у девушек, окружавших меня в детстве. У нас наверняка найдутся общие знакомые. Я представляю себе, как они с подружками соберутся вечерком и она расскажет про меня: только никому не проболтайтесь, это не подлежит разглашению, но… Волнует ли это меня? Важно ли для меня, что кто-нибудь узнает? Я пробую понять, что чувствую, но мне не за что уцепиться — нет стержня, на который можно было бы нанизать разные теории, попробовать, что я при этом ощущаю; лишь огромная зияющая пустота, готовая заполниться чем-нибудь — кровью, скорбью… Чем-нибудь, что, полагаю, проявится на следующем витке.

А пока я пью кофе, совершенно безвкусный. Полицейские переговариваются, не обращая на меня внимания. В моем доме полиция. Я не отвечаю на звонки, не пытаюсь связаться со своими пациентами, чтобы отменить прием. В половине десятого должна прийти Саша; я не против, отмечаю я. Ага, какая-то тень эмоции. Саша пойдет мне сегодня на пользу. Подожди-ка, постой, разве пациенты для того ходят к терапевтам, чтобы улучшать их самочувствие? Я поймала себя на глубоко неэтичной мысли? А это меня беспокоит? Я пытаюсь нащупать какие-то ощущения в себе, опустошенной, но там ничего, никакой реакции на нарушение принципов профессиональной этики. Любому разумному человеку понятно, что в моем теперешнем состоянии не стоит принимать пациентов. Но раз Сигурда больше нет, я живу одна, и я недостаточно разумна, чтобы дать самой себе подобающий совет. Вот и не звоню никому. Следующий пациент — пятнадцатилетняя анорексичка — должен прийти в одиннадцать; ее я не могу принять просто-напросто потому, что великий Гюндерсен решил побеседовать со мной именно в это время, так что ей-то нужно бы позвонить. Но звонить ли? Мне не все ли равно? Рядом со мной гудит телефон. Поскольку я все выходные прождала звонка, от этого звука подскакиваю на месте. Но это не Сигурд. Разумеется, не он, этого быть не может, теперь я знаю. Это опять Маргрете. Они рассказали ей; это чуть ли не единственное, что мне известно. Слава богу, что хоть этого мне не придется делать.

А известно мне следующее: Сигурд умер. Его нашли в Крукскуге. Думают, что он убит. Его матери сообщили. Три первых известия по собственной инициативе принесла вчера та женщина из полиции, которая мне не нравится. Про последнее я спросила сама. Других вопросов не задавала. Стояла на крыльце и смотрела мимо них, мимо женщины из полиции и ее ассистента, на растерянного доставщика пиццы, который не мог сообразить, нести ли пиццу в дом, у дверей которого стоят полицейские. А я с неким болезненным любопытством ждала, что же он будет делать; как бы сама с собой спорила на десять крон, ставила на то, что он развернется и уедет от неприятной ситуации. Но он остался, поставил пиццу на капот и стал ждать. Я посмотрела на ту, которая мне не понравилась, и спросила:

— Вы сообщите остальным?

Она посмотрела на меня, наморщив лоб так, что его перерезала вертикальная бороздка, и вскинув выщипанные брови. Изумленно. Очевидно, узнав об убийстве мужа, спрашивают не об этом. Даже приятно видеть такую балованную цацу изумленной, хотя бы потому, что такие редко удивляются: в их скучной жизни не случается неожиданностей.

— Вы кого имеете в виду? — спросила она.

— Его мать.

— Да, разумеется, если вы хотите.

Так; значит, бремя выбора возлагается на меня. Что бы сказали об этом на лекции, посвященной навыкам оповещения о смерти близких? А то, может, так и положено: вовлечение пользователя, или как там это назвать… Доставщик пиццы глянул на часы. Как странно, что я замечаю это; почему мой мозг работает таким образом, почему ему проще зациклиться на мелочах, а не сконцентрироваться на полученном известии, затмевающем все остальное?

— Да, — сказала я, кашлянув, — хочу.

Достала из кармана телефон, чтобы сообщить номер, и увидела эсэмэску от Анники. Надеюсь, с тобой всё в порядке. Пиши, если что. Созвонимся завтра. Береги себя. Обнимаю. Я знала, что надо бы отзвониться. Дала полицейским адрес и номер телефона Маргрете, и какое-то мгновение происходило только это: я диктовала цифры, она записывала. Записать номер — обычная вещь. Доставщик пиццы снова посмотрел на часы.

— Завтра утром мы вернемся, чтобы задать вам кое-какие вопросы, — сказала женщина-полицейский, — и осмотреть дом, если вы не возражаете.

— О’кей, — сказала я, — о’кей. Делайте, что хотите, с чего мне возражать?

Я только обрадовалась тому, что у них, по всей видимости, есть план дальнейших действий, некая программа, которой следуют в подобной ситуации. Инструкция какая-нибудь; ну конечно, наверняка есть инструкция, изданная в виде брошюры и хранящаяся в кольцевых скоросшивателях в каждом отделении норвежской полиции. А то и отдельным буклетом, в специальной папке со спиральным корешком… Боже милостивый, и о чем только я думаю?

— И тогда вы сможете также получить ответ на волнующие вас вопросы, — сказала женщина.

До меня дошло: ожидается, что меня должны волновать какие-то вопросы. По факту: ни единого вопроса у меня нет.

— Вам есть кому позвонить? — спросила она. — В смысле родителям, подруге, кому-нибудь еще…

— Да, — сказала я, — да, я могу позвонить сестре.

— Хорошо. В такой ситуации лучше не оставаться одной.

«Да ты-то что об этом знаешь?» — хотела ответить я; как можно давать общие рекомендации абсолютно разным людям в такой особенной, такой острой ситуации? Но я, конечно, промолчала. Доставщик пиццы двинулся к дому. Надо же, решил, значит, исполнить заказ; удивил так удивил.

— Спасибо, — поблагодарила я полицейских, сама не знаю за что.

— Да ничего, — ответила женщина. Свела глаза к носу, скосила их домиком, положила свою ладонь на мою руку и сжала ее. — С вами всё в порядке?

У меня возникло странное чувство, что это я должна ее успокоить, что это моя задача — задача близкого жертве человека — успокаивать ее, профессионала. Всё ли со мной в порядке… Как могу я ответить на такой вопрос, когда мне только что нанесли кровоточащую рану?

— Да, — ответила я.

Чем ближе к дому подходил доставщик пиццы, тем медленнее он двигался.

— Тогда увидимся завтра, — сказала женщина, тем самым дав мне знать, что собирается вернуться сюда.

Создайте обстановку предсказуемости.

Полицейские развернулись и чуть не столкнулись с доставщиком пиццы. Все трое чуть замешкались: они не понимали, что он тут делает, но ничего не говорили; парень не ожидал, что они повернутся к нему; а я была не в состоянии объясняться. В конце концов заговорил он: я не хотел мешать, но как быть с пиццей? И женщина из полиции, видимо, чувствуя ответственность за развитие ситуации, пробормотала какие-то общие слова на тему, что, мол, в такой момент важно подкрепиться. Юный полицейский согласно кивнул, и они пошли к своей машине, а доставщик протянул мне коробку с пиццей.

Нашли его в Крукскуге. На старой даче его отца. Стоя в прихожей с коробкой пиццы в руках, я вдруг поняла, что нужно сделать, — проверить одну вещь, это легко.

Страстью отца Сигурда было мореплавание; остальные члены семьи относились к данному предмету с полным безразличием, если не считать, что одна из подруг Маргрете держала парусную лодку на курорте Ханкё. Сигурд унаследовал от отца кое-какие морские параферналии, а среди них кухтыль. Это такой стеклянный поплавок, полый шар зеленого стекла в сетке, плетенной из бечевки. В прежние времена рыбаки крепили такие к сетям, чтобы те не тонули, а теперь их в основном хранят как сувениры. Правда, отец Сигурда уверял, что с этим кухтылем на самом деле рыбачили. Поплавок был куплен в отпуске на севере Норвегии. Сигурд прицепил к нему ключи от дачи. Им с Маргрете это казалось очень остроумным. Дача-то в лесу, втолковал он мне, поскольку я не засмеялась; не слишком убедительное объяснение. Сигурд рассказывал эту шутку всем гостям: папе, Аннике с Хеннингом, Томасу и Яну-Эрику. В ответ некоторые вежливо посмеивались, не более того, однако он, кажется, не замечал этого. Ключ хранится в маленьком шкафчике с крючками в рабочем кабинете Сигурда; когда мы не на даче, крукскугский ключ обычно висит там вместе с другими ключами, а здоровенный кухтыль бросается в глаза. Мне надо пройти всего восемь шагов до кабинета.

Вот он, шкафчик. Открываю. Поплавка нет. Ключа от дачи нет.

Стоя потом на кухне с коробкой пиццы в руках и тупо пялясь в экран телевизора, где, как всегда, мелькали какие-то кадры, я поняла, что позвонить Аннике, как я обещала полицейским, не могу. Анника поддержала бы меня и со всем разобралась, как и всегда, но от одной мысли позвонить ей, когда моя боль так нова и остра, все во мне переворачивалось.

Потом я легла спать. Почему бы и нет?

Невозможно описать эту ночь. Разумеется, я почти не сомкнула глаз. Вот и все, что я могу сказать. Пиццей позавтракал полицейский, который роется сейчас в моих вещах этажом выше.

К половине десятого я приняла душ и оделась для работы, потом перебралась в свой кабинет над гаражом. Рядом с домом стоят две машины полиции; мне их видно со своего места у окна. Я еще не звонила пациентке, которой назначено на одиннадцать. Не знаю, как я поступлю. Надо бы позвонить ей прямо сейчас, пока она не ушла с уроков, чтобы подъехать сюда к окончанию сеанса с Сашей, но у меня нет сил подняться с кресла.

Вместо этого я считаю. Сто двадцать четыре, сто двадцать пять, сто двадцать шесть… Зачем — не знаю. Обрыдли мне все эти «зачем» и «почему». По дому расползлись полицейские, но здесь, в кабинете, начальник по-прежнему я. Сижу в своем кресле, том, которое мне кажется более моим: в нем я сижу напротив Кристоффера и напротив Саши тоже, кстати. Сто тридцать один, сто тридцать два… Вот и Саша показалась на улице. На ней черное пальто и красный шарф, да и по походке ее сразу узнаешь. Хорошо, что она пришла. Она — мой пациент. Я — ее терапевт. Буду с ней работать.

Саша — транссексуал. Крестили ее Хенриком. По ее словам, всю жизнь Саша знала, что она не мальчик. Войдя в подростковый возраст, осознала это особенно ясно, и теперь, в возрасте шестнадцати лет, получает гормонную терапию, одевается как женщина и выбрала себе пикантное женское имя. Любой подумает: да уж, не подарок; но при всем этом Саша принадлежит к числу самых здоровых из моих пациентов. Она совершенно точно знает свое место в том, что касается половой идентичности; большинство подростков шестнадцати лет могут только мечтать о такой определенности. Родители полностью ее поддерживают, и у нее сложился круг друзей, которые полностью принимают ее такой, какая она есть. На терапию Саша приходит, чтобы «расставить все по местам в голове», как она выражается, и нужно ей это в основном из-за глупостей, которые, бывает, ляпают встречающиеся ей отдельные косные личности. К тому же ее бесит, что для операции по смене пола и юридического признания женщиной нужно ждать восемнадцатилетия, но даже и эти проблемы она почти всегда при наших встречах способна принять с юмором. Приходит ко мне всего раз в месяц, и мы обе довольны этими сеансами. Мое вмешательство воспринимается как благо: Саша обдумывает мои советы и активно ими пользуется. Если уж приходится принимать пациентов на следующий день после известия о смерти Сигурда, то лучшего пациента, чем она, и не пожелаешь…

Сто восемьдесят восемь. Саша останавливается возле полицейских машин. Сначала просто разглядывает их, затем переводит взгляд на дом, медленно окидывает взглядом гараж, потом смотрит на окно, возле которого сижу я. Поднимаю руку и машу ей. Она поднимает свою, одетую в перчатку, хотя сегодня довольно тепло, и машет в ответ. Но без улыбки. Взгляд у нее подозрительный, если не сказать испуганный. «Это с чего бы?» — удивляюсь я; слежу, как Саша подходит к гаражу, и понимаю, когда она скрывается за углом и исчезает из моего поля зрения: потому что я сама не улыбаюсь. Думаю, я не смогла бы сейчас. Ударяю себя ладонью по щеке: возьми себя в руки. Я же профи. Я не смогу работать, если не буду контролировать себя. Пытаюсь почувствовать, беспокоит ли меня это, и ощущаю, что да, цепляет. Хорошо: значит, хоть какие-то чувства во мне остались. Меня беспокоит скорее не профессиональная этика; я беспокоюсь о Саше.

— А чего тут полиция? — спрашивает она меня, усаживаясь в кресло.

Пальто и шарф Саша сняла и сложила у себя на коленях, оставшись в приглушенно-зеленом джемпере и узкой черной юбке. Сидит она в изысканно женственной позе, склонив сдвинутые колени набок, словно секретарша из шестидесятых.

— Да так, одна неприятная история случилась на выходных, — отмахиваюсь я.

Пытаюсь внушить ей впечатление, что ничего серьезного; ну, воры влезли, например… Но вижу по встревоженному выражению ее лица, что это мне не вполне удалось.

— Что нового с нашей последней встречи? — спрашиваю я.

Устраиваюсь в кресле поудобнее, чуть-чуть склоняюсь вперед — и чувствую себя на своем месте. Да, я справлюсь. Когда надо, я в своем профессиональном модусе работаю на автопилоте. Это хорошее чувство. Я сосредотачиваюсь. Абстрагируюсь от хаоса в доме, полиции, тубусов, занавесок, коробок с пиццей. Они сами по себе. А здесь, в кабинете, нам с Сашей нужно поработать.

— Ну как-как, — говорит она, меняя положение рук. — Да ничего. Вполне. Нормально.

Я киваю. Вся внимание: глаза чуть прищурены. Образцовый психолог за работой.

— Вот только… — говорит Саша и сдувает челку со лба. — Ой, так глупо, вы будете смеяться… В общем, я встретила одного человека. Или как сказать… Я-то его встретила. А вот встретил ли он меня, это другое дело.

— Ты хочешь сказать, что не уверена, отвечает ли он на твои чувства? — спрашиваю я.

— Именно. Не уверена — это мягко говоря.

— А ты спрашивала?

Саша снова сдувает челку. Молодые так делают, когда хотят сказать: ну да, как же.

— Он такой, что вряд ли кто-то типа меня может его заинтересовать, — говорит она и ядовито добавляет: — Если можно так выразиться.

— Я правильно понимаю, что ты не спрашивала?

— Правильно.

— Так значит, когда ты говоришь, что такой парень не может заинтересоваться кем-то типа тебя, это пока еще твое предположение?

Смотрите-ка, я отлично справляюсь. Подвергаю сделанные Сашей выводы сомнению. Делаю свое дело.

— Ну, в общем да, — отвечает Саша. — Ох, Сара, только не говорите, что он наверняка влюбится в меня, как только лучше меня узнает. Пожалуйста, не надо, я этого не перенесу.

Я улыбаюсь. Вот это уже сложнее. У меня получается, не в этом дело; но какая-то натянутость в улыбке чувствуется.

— Вы знаете, в школах ведь существует своя иерархия, — говорит Саша, — хотя очень хочется верить, что на самом деле важно быть просто доброй, приветливой и откровенной.

— А где твое место в этой иерархии, Саша?

— Не с самого низу. Но и не с самого верху тоже.

— Понятно. А он там где?

Саша взглядывает в окно.

— Сара, — говорит она. — Еще одна полицейская машина приехала.

Я смотрю туда же, куда и она. Во дворе стоит третья машина. Как-то поперек, отгораживая дом от дороги. Из машины выбираются два человека, мужчина в форме и мужчина в гражданском, в ветровке; у него пушистые усы на все лицо. Они направляются к дому, и, глядя на них, я пытаюсь вспомнить, какой же вопрос собиралась задать Саше.

Та смотрит на меня и спрашивает:

— Сара? У вас всё в порядке?

Мне очень хотелось бы ответить «да», но это неправда, а врать здесь, где проходят сеансы, я не могу; не могу врать ей, тем более в такой день, когда просто сидеть прямо — и то нелегко. Уклончиво отвечаю:

— Да у нас тут случилось кое-что… Это совершенно не связано с нашей работой, но я понимаю, что, увидев тут всех этих полицейских, можно испугаться или по крайней мере занервничать.

— А что случилось?

— Пропал человек, — говорю я.

Собственно, не просто пропал, но я не могу заставить себя произнести точное слово. Если я повторю то, что сообщили мне вчера, так и окажется на самом деле. Если я произнесу это слово вслух, то, наверное, никогда уже не буду собою прежней.

— Просто… ну, просто это мой муж; он пропал.

У нее широко распахиваются глаза: тяжелые ресницы растопырились, глазные яблоки вот-вот выкатятся из глазниц.

— Ваш муж пропал? — повторяет она.

— Да.

Я выглядываю во двор. Приехавшие зашли в дом. Позвонили, но вошли, не дождавшись, когда им откроют, насколько я понимаю. Видел бы это старый Торп, думаю я; ведь теперь-то его дом и в самом деле осажден представителями правоохранительных органов…

— Сара, — говорит сидящий напротив меня подросток, — конечно, это вы психолог, а не я, но, может, вам не стоит сегодня работать?

Что на это ответить… Разумеется, она права. Кто-нибудь должен был сказать мне это, но кто? Ведь я теперь совсем одна…

— Я сама хотела поработать, — говорю. — Тебе же было назначено.

Саша смотрит на меня взглядом, настолько исполненным сочувствия, что, похоже, вряд ли мы сможем потом вернуться к чисто профессиональным отношениям.

— Это не важно, — медленно и певуче, словно обращаясь к ребенку, выговаривает она, — я и в другой день могу прийти.

Усатый мужчина в ветровке ждет в гостиной. С ним вчерашняя женщина и еще несколько полицейских. Усатый вещает им о чем-то; входя, я слышу конец его речи:

— …Так что нужно проследить, чтобы патологоанатомы не забыли отметить это в своем заключении.

Говорок выдает его деревенское происхождение. Голос и интонации невыразительные, но все остальные слушают его так сосредоточенно, что ему не приходится повышать голос, чтобы привлечь их внимание. Сразу ясно, что он их начальник.

Заметив меня, усатый замолкает, а остальные трое оборачиваются и тоже вперяют в меня взгляды.

— Здравствуйте, — говорю. — Я только кофе налить.

Та, что мне не нравится, спохватывается.

— Это Сара Латхус, она была замужем за покойным.

Странно звучит. Замужем за покойным… Семейное положение изменилось, думаю я. Даже не родственница. Замужем за покойным. Жутковато; не позавидуешь такому семейному положению.

Усатый сдвигается с места и идет ко мне, протягивая руку. Подходит почти вплотную, а я не знаю, что мне делать с его рукой; похоже, совсем разучилась себя вести. Но усатый скор и деловит, это сквозит в каждом его шаге. Его моей неловкостью не остановишь. Не растерявшись, он низко наклоняется, хватает меня за правую руку, безвольно висящую вдоль тела, крепко жмет ее и представляется:

— Гюннар Гюндерсен Далэ. Называйте меня Гюндерсеном, все равно рано или поздно все начинают звать меня так.

— Сара, — бормочу я.

Он отпускает мою руку. Я чувствую боль: сильно как сдавил… Но, по крайней мере, я что-то чувствую.

— Ну что ж, Сара, мне хотелось бы немного побеседовать с вами. Рассказать вам, что мы на данный момент знаем, и выслушать то, что вы можете нам поведать.

Киваю. Значит, я должна что-то рассказывать… Это что-то новенькое. Не знаю, чего я ожидала от разговора с ним, но что придется самой что-то выдавать, мне в голову не приходило.

— Где мы можем уединиться, чтобы нас не беспокоили?

— В моем кабинете, — говорю я. — Над гаражом.

— Прекрасно, — говорит Гюннар Гюндерсен Далэ, — идемте.

Но сначала я звоню пациентке, которой назначено на одиннадцать, и отменяю сеанс. Гюндерсен Далэ и его сотрудница, рыжая женщина лет под сорок, сидят тут же, в кабинете. Мне не нравится, что я как бы под наблюдением. Я никогда не любила разговаривать по телефону в присутствии других людей, кто бы это ни был, даже в присутствии Сигурда. Если мне нужно было сообщить что-то более пространное, чем чисто технические сведения, я всегда уходила в спальню. Все разговоры, имеющие отношение к пациентам, я вела из кабинета. Но когда я сказала полицейским, что мне нужно позвонить, они и ухом не повели, а я не в том положении, чтобы просить Гюндерсена о чем-либо; соответственно, они стоят и слушают.

— Сегодняшний сеанс я, к сожалению, вынуждена отменить, — говорю.

— А, да? — реагирует она.

Слышно, что вокруг нее шум и суета; наверное, она еще не ушла из школы. В ее голосе слышится облегчение. Меня это немного задевает. Оказывается, отменить сеанс гораздо проще, чем я думала…

Дав отбой, замечаю, что мне звонили с номера другого пациента и оставили сообщение на ответчике. Я сразу же прослушиваю его, набрав на ответчике код и прижав трубку к уху, чтобы было не слышно полицейским. Гюндерсен с интересом разглядывает картину, висящую над моим архивом; делает вид, что не слушает.

— «Привет, — раздается в автоответчике, — это Вера. Я… мне нужно с вами поговорить. Раньше пятницы, то есть. Очень нужно. Вы мне перезвоните? Хорошо? Пока».

Вот странно, думаю я, Вера раньше никогда не просила о дополнительных встречах. Должно быть, что-то случилось. Я пытаюсь почувствовать, занимает ли меня это, но снова ощущаю одну лишь затягивающую пустоту.

— Этот рисунок, — спрашивает Гюндерсен, — это такой тест, что ли? Типа вы спрашиваете: что тут изображено? И если человек видит, ну, скажем, свою мать, это значит… ну не знаю, что значит…

— Нет, — говорю я. — Это Кандинский.

— Я в искусстве не разбираюсь, — говорит Гюндерсен. — А вы, Фредли?

— И я, — говорит рыжая, вроде как сдерживая улыбку.

Фредли, думаю я, «тихое пристанище»; ну и фамильица для полицейской…

— Так что произошло? — спрашиваю я их.

— Всему свое время, — говорит Гюндерсен, отворачиваясь от моей картины. — Позвольте мы начнем сначала.

Отодвинув стул от моего письменного стола, он садится и кладет ногу на ногу, так что лодыжка одной покоится на колене другой; ноги широко раздвинуты, чувствует себя как дома.

Я мотаю на ус. Я задаю вопрос, а он говорит, мол, начнем не с этого. И еще я мотаю на ус, что он из тех, кто сам выбирает, где им сесть, и даже не на одно из двух удобных кресел — садитесь, пожалуйста; нет, он садится на стул, бесцеремонно выдвинув его из-под стола. Пусть мы в моем кабинете, но рулит беседой он. Не знаю, что это значит. Может, и ничего. Но я мотаю на ус.

— Расскажите, как вы провели пятницу, — говорит полицейский.

Я усаживаюсь в свое кресло слева; мне ничего не остается, как выбрать одно из двух рабочих кресел. Коллега Гюндерсена стоит, прислонившись к двери. Интересно, это по субординации не положено садиться младшему по званию?

— Ужасный был день, — говорю я.

— Подробнее, пожалуйста, — уточняет Гюндерсен.

— Ну, — отвечаю, — пропал Сигурд…

— Да нет, нет, — говорит он, — расскажите, как прошел день. С самого начала.

Вздохнув, я выглядываю в окно; во дворе стоят полицейские машины. А неделю назад был обычный мартовский понедельник… Гюндерсен молчит: он свое сказал и ждет, уверенный, что я заговорю.

— Я проснулась, когда Сигурд уходил, — начинаю я. — Не знаю, во сколько это было, я спала; должно быть, рано еще. Он поцеловал меня в лоб и сказал: «Я пошел; ты спи, спи». И я заснула. Когда проснулась, его уже не было дома.

Гюндерсен кивает. Фредли стоит, прислонившись к двери, и строчит в блокноте.

— Снова проснулась где-то в половине восьмого, — продолжаю я. — К девяти я ждала первого пациента.

— Ваши действия после того, как вы проснулись? — вклинивается Гюндерсен, и я понимаю: нужная ему информация заключается в деталях.

Внезапно ощущаю себя в шкуре Трюгве, зацикленного на общих местах и избегающего конкретики, и стараюсь подобрать более точные слова.

— Я приняла душ, оделась в спальне. Спустилась на кухню. Поела — уже не помню, что, — выпила кофе. Пришла сюда; первый пациент уже дожидался меня.

Гюндерсен одобрительно покашливает; кажется, в этом человеке прячется неплохой психоаналитик.

— Ну вот, потом я приняла еще одного пациента, а потом прервалась на обед.

Гюндерсен спрашивает:

— Погодите. Сколько времени вы провели с первым?

— Пятьдесят минут.

— То есть до без десяти десять?

— Ну да, примерно так.

— Примерно так?

— Да. Ну, минуту-две туда-сюда…

— Фамилия?

— Какая фамилия?

— Пациента?

Теперь мой черед кашлянуть.

— Это врачебная тайна.

На лице Фредли изумление: вскинутые брови и тому подобное. Она косится на Гюндерсена, как бы в ожидании: как он разрулит эту ситуацию. Не сводя с меня глаз, тот спокойно произносит:

— Мы из полиции. Речь об уголовном преступлении. Никаких тайн тут быть не может.

— А я психолог, — говорю. — Если вы не можете с определенностью доказать, что знание фамилии позволит вам предотвратить действия с тяжкими последствиями, то я обязана соблюдать врачебную тайну.

На мгновение воцаряется гнетущая тишина; кажется, будто мой голос гуляет туда-сюда от стены к стене. Гюндерсен наблюдают за мной серыми глазами; чего только не видели эти глаза, думаю я. Я взгляда не отвожу, держусь, хотя все во мне дрожит. Как трудно не сдаться… Особенно перед мужчиной, особенно в возрасте. Мне не забыть домашние споры в Сместаде, когда я была подростком. Если я изредка позволяла себе повысить голос, папа, спокойно глядя на меня, произносил: Сара, тише, и меня тянуло сдаться, сказать то, что хотел бы услышать папа. Чаще с ним сцеплялась Анника, а я пряталась, пока не пронесет. Но сейчас я не могу сдаться. Я потеряла мужа, но моя профессия у меня осталась, и я цепляюсь за нее, как за спасательный круг.

— Сара, — говорит Гюндерсен мягким и приятным, как жирные сливки, голосом, — одумайтесь. Не делайте глупостей.

— Я не имею права раскрывать данные своих пациентов, — говорю я. — Обращайтесь в суд, если хотите.

Он глубоко и театрально вздыхает.

— О’кей. Но вы понимаете, что мы расследуем убийство? Сигурда обнаружили лежащим лицом в грязь, с двумя огнестрельными ранами в спине. Естественными причинами этого не объяснить. Это убийство. А вы не хотите подтвердить свое алиби на первую половину дня, когда его убили…

Я опять смотрю в окно, на полицейские машины. Внезапно на меня накатывает невыразимая усталость. Вот закрыть бы глаза, прислониться головой к спинке кресла и заснуть… А Гюндерсен пусть талдычит свое.

— Понимаю, — тихо произношу я в воздух, стараясь удержать глаза открытыми.

Он снова вздыхает.

— Итак, на часах девять пятьдесят. Что вы делаете?

— Заполняю медкарту.

— На нее тоже распространяется врачебная тайна?

— Да.

Гюндерсен с приспешницей обмениваются взглядами. Она записывает что-то в блокнот.

— Потом следующий пациент?

— Да. В десять часов.

— И фамилию вы не назовете?

— Нет. Он тоже был у меня минут пятьдесят.

Они снова переглядываются.

— А потом? — спрашивает Гюндерсен.

— Обед. Бутерброд с тунцом. А, да, он мне звонил. Сигурд. Пока я работала со своим первым пациентом. Оставил сообщение на автоответчике.

— И что он сказал?

— Что уже на месте. На выходные он собирался с приятелями на Нурефьелль.

— На Нурефьелль?

— Да. Поэтому я и заявила в полицию, что он пропал.

Гюндерсен впервые взглядывает на ассистентку. Та кивает, но ничего не говорит.

— Я заявила, — говорю я громче, — потому что Сигурд позвонил мне и сказал, что находится на Нурефьелле вместе с приятелями, и потому что эти же самые приятели позвонили мне вечером и сказали, что он туда не приезжал.

— Вот как, — говорит Гюндерсен и, протянув к ассистентке длинную худую руку, говорит: — Дай листок.

Она протягивает ему бумагу, он выуживает из нагрудного кармана ручку с рекламным текстом и записывает что-то на листке, пристроив его на колено. Фредли строчит еще быстрее, будто нагоняй получила.

— Значит, Сигурд позвонил и сказал, что он на даче на Нурефьелле? Это во сколько было?

— Чуть позже половины десятого, — говорю я и тут соображаю, что они наверняка попросят прослушать сообщение. — Он сказал, что уже на месте и что ему пора идти, потому что Ян-Эрик шустрит с поленьями. Ян-Эрик — это его друг, он там тоже должен был быть.

— Один из приятелей?

— Да.

— О’кей, — говорит Гюндерсен. — А что-нибудь еще Сигурд сказал?

— Нет. Просто сказал, что он на месте.

— А вы ему перезвонили?

— Нет. В смысле да, но не сразу. Я позвонила, когда ушел последний пациент.

— Ладно. А после обеда у вас были еще пациенты?

— Да, один. В два часа.

— И его фамилию вы тоже не назовете?

— Нет. Не потому что не хочу… — начинаю я, но он отмахивается каким-то небрежным движением. Или самоуверенным? Его не интересует мое мнение, он знает то, что ему необходимо знать… Или нет, думаю я, не так. Скорее, он убежден, что в любом случае узнает все, что ему нужно. Да, Гюндерсена моим «нет» не остановишь. Только теперь у меня забрезжила мысль, что он совсем не обязательно на моей стороне. Он на стороне Сигурда — это само собой, но до этого момента я думала, что это одно и то же, что мы с Сигурдом на одной стороне, что дело Сигурда — это мое дело…

— Это оставляет вам три часа между вторым и третьим пациентом, — размышляет Гюндерсен. — Даже больше — три часа десять минут. Что вы делали в это время, кроме того, что пообедали?

— Заполняла медкарту, — отвечаю я, — и готовилась к следующему приему.

— Сколько времени ушло на записи?

— Ну не знаю… минут десять.

— О’кей. И полчаса, максимум час на обед. Что, два часа на подготовку?

Плечи сводит от ощущения, что меня прижали к стенке. Я смотрю на ведущую записи ассистентку, она смотрит на меня, продолжая писать; затем смотрю на сидящего закинув ногу на ногу Гюндерсена, не отрывающего от меня взгляда серых глаз.

— Нет, — говорю, — в том смысле, что я и другими вещами занималась. Ничего важного. Сходила в туалет, выпила чашечку кофе, прибралась немного, проверила электронную почту…

— А вы в туалет ходите и пьете кофе здесь, наверху?

— Нет, сюда вода не проведена. В доме.

Он кивает, ассистентка пишет. В окно мне видно, как во двор сворачивает и тормозит на травке серая «Хонда». Из нее выходит Анника в костюме, под мышкой папка с бумагами. Выходя, она застывает на затоптанном газоне в своих изящных высоких сапожках, глядя на полицейские машины; потом смотрит на дом. Отсюда черты ее лица не разглядеть, но она явно изумлена: рот приоткрылся буквой «O»; голова дернулась, когда она вернулась взглядом к машинам полиции.

Гюндерсен видит ее появление, но никак не комментирует.

— Когда ушел третий пациент? — задает он вопрос.

— Без десяти три, — говорю я, ощущая в себе привычную неприязнь к Трюгве. — Хотя нет, постойте, раньше. Я, кажется, не дольше двадцати минут с ним занималась.

— Значит, двадцать минут третьего?

— Да. Вроде того.

Анника по газону идет к дому странной утиной походкой стаккато; видимо, при каждом шаге каблуки ее сапожек погружаются во влажную землю, а она изо всех сил старается идти стремительно и решительно. Не была бы я такой оцепенелой, посмеялась бы над этим.

— Значит, к половине третьего вы закончили работать, — резюмирует Гюндерсен.

— Да. Нет, я еще заполняла карту. Получается, позже половины третьего.

— Хорошо. А потом?

— Вернулась в дом. Съела бутерброд. Попробовала позвонить Сигурду.

— И когда вы ему звонили, что вы слышали?

— Телефон звонил, но он его не брал. Звонок перенаправлялся на ответчик.

— Вы не оставили ему голосовое сообщение?

— Нет, не стала. Я вообще редко оставляю сообщения. Всегда думала: вот он увидит, что я звонила, и перезвонит…

— Дальше?

— Не знаю. Газету почитала. Посмотрела телевизор. Прибралась немного; кажется, запустила стиральную машину… Почитала газеты онлайн, зашла в «Фейсбук» — такие вещи… Записалась на шесть часов на велотренажер… Ну, не знаю.

— О’кей. Потом что вы делали?

— Ну вот, занималась на тренажере. С шести часов, на Уллеволе.

— Значит, в ту пятницу вы покидали дом только единожды, ради тренировки? Это в какое время?

— Минут в десять шестого, примерно. Потом метро… значит, что-то около половины я была там.

— Получается, с надежностью установить ваше местонахождение в тот день можно только на время этой поездки, если не считать прием пациентов, имена которых вы не хотите раскрывать? Полагаю, вы помните, как добирались до спортцентра?

— Да.

— На станции «Холстейн» установлены видеокамеры, — произносит ассистентка.

Она впервые включается в разговор. Я не ожидала, что у нее окажется такой мелодичный грудной голос с северным выговором.

— О’кей, — говорит Гюндерсен. — Вы крутите педали, потеете… сколько времени? С часок? А потом…

— Потом домой.

— А в душ?

— Нет. То есть да, но уже дома. И вот когда еду домой на метро, звонит Ян-Эрик.

— Так, и что Ян-Эрик имеет сказать?

— Он говорит — ну, я же уже рассказывала, — что Сигурд на дачу не приехал.

— Этими словами? Что Сигурд на дачу не приехал?

— Да нет, нет, конечно нет. В смысле это он меня спрашивает, не знаю ли я, где Сигурд. Они его ждали.

— Это кто — они?

— Ян-Эрик и еще один друг, Томас.

— Ладно. Вот они, значит, ждут Сигурда на даче на Нурефьелле…

— Да. Он сказал им, что подъедет днем, часам к пяти. А мне сказал, что им надо выехать из Осло до семи утра.

Гюндерсен опять что-то пишет. Потом поднимает руку и проводит ею по лицу сверху вниз, по щеке и усам. Интересно, у всех усатых такая привычка?

— Выходит, если верить Сигурду, он должен был покинуть Осло до семи утра и быть на Нурефьелле самое позднее в половине десятого. Он звонит вам оттуда чуть позже этого времени. Но в семь… нет, получается, чуть после семи вечера вам с Нурефьелля звонит Ян-Эрик и говорит, что они все еще на дождались Сигурда.

— Да. И что он в тот день Сигурда вообще не видел.

— Так что с тем сообщением, где говорится, что Ян-Эрик носит поленья?

Киваю. Этого я и боялась. Лучше уж сразу сказать… Я сглатываю.

— В общем, было так: я пришла домой, приняла душ, оделась — и подумала, ну должно же быть этому объяснение. И тогда я им позвонила, Томасу позвонила, это другой его приятель, он как бы… ну, более надежный, ну вы понимаете… поскольку сначала я подумала, что они, может, решили так подшутить надо мной… Ну, не важно. Я растерялась, конечно, я ничего не понимала. Потому что Сигурд не имеет обыкновения врать, а тут получается, что он наврал, иначе не сходится. Ну, в общем, я потом немного выпила. Вина. У меня же стресс был наверняка, да; и я, пожалуй, выпила больше, чем надо, и пробовала звонить Сигурду несколько раз, а он не брал телефон… Ну, и я сделала глупость, конечно… или, не знаю, может, это и ничего… но, в общем, я это сообщение с автоответчика удалила.

Теперь уже они оба на меня смотрят — и Фредли, и Гюндерсен, — и у Гюндерсена аж глаза на лоб лезут.

— Вы удалили это сообщение?

— Да. — К голове приливает кровь. — Ну и что тут такого, вы ведь, конечно, можете восстановить это сообщение… в смысле ведь оператор мобильной связи может это? Они ведь хранят данные о том, кто кому звонил и что сказал… Уж точно все, что записывается на автоответчике. Ведь об этом все время пишут, что все мы под колпаком и всякое такое…

Я вдруг чувствую, что губы у меня против моей воли растягиваются в улыбке и я с этой истерической улыбкой ничего не могу поделать.

Гюндерсен говорит:

— Это очень нехорошо, Сара. Особенно в свете того, что вы отказываетесь раскрыть нам имена тех, с кем встречались в тот день.

Теперь в его голосе слышится озабоченность, профессиональная такая, думаю я, как у врача: он не за себя, а за собеседника переживает.

— Я рассердилась, — говорю я. — Он меня обманул. Мне было обидно. Ну, вы же понимаете?

В этот момент кто-то входит в комнату ожидания. Мы с ассистенткой выжидательно поворачиваем голову к двери между комнатой ожидания и кабинетом, в котором сидим, но взгляд Гюндерсена на себе я чувствую вплоть до секунды, когда в дверях появляется Анника.

Войдя, моя сестра, разумеется, сразу завладевает нашим вниманием. Покосившись на Фредли, которой пришлось посторониться, чтобы Анника могла открыть дверь, она мельком взглядывает на Гюндерсена и, остановив взгляд на мне, спрашивает:

— Сара, что происходит?

А у меня вдруг возникает ощущение, будто я смотрю на мир, приставив бинокль к глазам не тем концом, так что все, что со мной происходит, кажется далеким и мелким; но я взглядываю на Гюндерсена, кивком как бы дающего мне разрешение поделиться информацией, и говорю Аннике с другой стороны бинокля:

— Сигурд умер.

Она реагирует на мои слова и вполне предсказуемо, и в то же время странно. Потрясенно ахает, бросается ко мне и, обхватив меня руками, крепко прижимает к себе; покачивается вперед-назад, и я тряпичной куклой покачиваюсь в ее руках, позволяя ей болтать меня туда-сюда. Она сдавила меня так, что не вздохнуть, и шепчет мне в волосы: «Ох, Сара, ох, Сара, ох, Сара…» Когда же наконец отпускает меня, я вижу, что из ее глаз уже льются слезы, а по щекам черными потеками размазалась тушь.

Странно, что реакцию, которую ждут от меня, демонстрирует Анника. Я апатична, витаю вдалеке и зацикливаюсь на случайных обстоятельствах: доставщик пиццы, говорок полицейских, кто на какое кресло сядет… Анника же сразу выхватывает суть. Сигурд умер. Какой ужас. Главное — это. Никто не любил Сигурда, как я, — почему же плачу не я?

Анника поднимает руку и ладонью размазывает слезы: черные потеки на ее щеках превращаются в широкие серые полосы. Она вытирает руку о жакет и подает ее Гюндерсену.

— Я сестра Сары, — говорит она. — Анника Латхус, адвокат.

Мне так странно, когда люди, представляясь, называют свою профессию; вроде бы так ей гордятся, что хватаются за любой повод упомянуть о ней. Сигурд тоже такой. Он ждал, что все придут в восторг и изумление, узнав, что он архитектор, — почему, не знаю; не припомню, чтобы кто-нибудь в ответ на это отреагировал иначе чем учтивым кивком. В лучшем случае из вежливости задавали пару вопросов.

Но тут я понимаю, что Анника постоит за меня. Пусть Гюндерсен знает, что за его действиями следит человек, разбирающийся в юриспруденции. Хотя его это, похоже, не впечатлило; он пожимает ей руку, не вставая. Его ассистентка на минуту прекращает писать. Но каким-то неисповедимым образом Аннике удается пробиться ко мне, на тот необитаемый остров, куда мигрировала моя боль, расставшись с моим телом. По тяжкой пустоте груди внезапно разливается родное тепло: есть кто-то и на моей стороне.

Анника усаживается рядом со мной: теперь наступает черед Гюндерсена рассказывать. Он поднимается и с усилием разминает пальцы; щелкают суставы. Полицейский высок, теперь я вижу это; под двускатной крышей кабинета ему приходится нагибаться, если только он не оказывается ровно под коньком. Говорит спокойно, невыразительно, просто и по делу, без украшательств. Ходит по комнате, жестикулирует, поглядывает на меня. У него ясный и прямой взгляд: наверное, он никогда не отводит глаза. Мне было бы сложно тягаться с таким человеком; впрочем, думаю, в обозримом будущем Гюндерсену беседовать с психологом не понадобится.

А рассказывает он следующее: на тело мужчины наткнулся в воскресенье один местный житель. Полиция полагает, что убитый — Сигурд. Он лежал полностью одетым чуть в стороне от тропинки, но туристов здесь бывает много, а тело не пытались спрятать. При поверхностном осмотре были выявлены два огнестрельных ранения в спину. Предположительно они и явились причиной смерти, хотя это предварительный вывод: необходимо дождаться заключения из Института судебной медицины.

Сигурд лежал лицом в грязи, как и Гюндерсен сказал в начале разговора. Практически бросил это мне в лицо, когда я отказалась раскрыть ему имена своих пациентов, и с того момента меня не переставая колотит. Лицо Сигурда: чуть искривленный нос, ямочки на щеках и у глаз, его чудесные все понимающие глаза, родинка под одним из них — все это тонет в грязи… Я уже знаю, что это меня никогда не отпустит. Я ненавижу Гюндерсена за то, что он использовал это как орудие против меня: он был раздражен моей неподатливостью. Но это моя жизнь, моя трагедия, мне с ней жить до конца своих дней. Теперь эта картина навеки засела в моем мозгу. Спасибо, Гюндерсен.

Смерть наступила пару дней назад, говорит он. Позже время будет установлено точнее, но, судя по результатам предварительного осмотра, Сигурд был убит в пятницу, в крайнем случае, ранним утром в субботу. Крохотное облегчение. Субботним утром я поддалась на телефонные уговоры женщины из полиции: она уверяла меня, что заявлять о его пропаже рано. А было уже поздно.

— В Крукскуге дача семьи Сигурда, — говорит Анника. — Так ведь, Сара?

— Нам это известно, — говорит Гюндерсен.

Видимо, кто-то из них поговорил с Маргрете; наверное, она сказала им про дачу, когда они вчера вечером сообщили ей о смерти сына.

— Сара, я должен спросить вас еще об одной вещи, — говорит Гюндерсен, стоящий передо мной уперев руки в бока; не мужчина, а скала, хотя он, собственно, довольно худой. — Как, по вашему мнению, имел ли кто-нибудь основания желать Сигурду смерти?

Здесь я пас. Мысленно перебираю друзей и знакомых, включая тех, о ком знала только от Сигурда; вспоминаю брошенные им в сердцах или мимоходом слова.

— Нет, — говорю, — я такого даже представить себе не могу.

— Не обязательно крупная ссора, — говорит Гюндерсен. — Разошелся с кем-то во мнениях… Задолжал денег или, наоборот, ему задолжали…

— Нет, не было ничего такого. Наверное, странно так говорить, но Сигурд, он ведь был совершенно обыкновенным…

По лицу Гюндерсена промелькнула какая-то тень. Обыкновенный человек, думаю я, это какой же?

— Наркотиками не баловался, на деньги не играл, — продолжаю я. — Много и упорно работал, иногда ходил встретиться с друзьями, а так — сидел вечерами дома, смотрел со мной телевизор…

— Вы что-то определенное имеете в виду? — спрашивает Анника.

— Рутинный вопрос при расследовании убийств, — отвечает Гюндерсен.

— Ничего в голову не приходит, — подытоживаю я.

— Если вдруг вспомните что-то, сразу же дайте знать, — говорит полицейский.

На листке, поданном ему ассистенткой, он записывает свой телефон, отрывает уголок с номером и протягивает мне.

— Звоните в любой момент.

Берется за ручку двери, и я понимаю, что разговор окончен.

— Гюндерсен, — говорю я; как-то не так, как-то по-дурацки его фамилия звучит в моем исполнении. Он оборачивается ко мне. — Я просто хотела спросить… А вдруг… А это точно он?

Гюндерсен выпускает ручку, оборачивается ко мне, и сейчас его взгляд почти дружелюбен.

— Наверняка мы не узнаем, пока не получим заключение о результатах вскрытия, — говорит он, — но вам, Сара, я дал бы такой совет, и прислушайтесь, пожалуйста, к нему: не стоит в этом сомневаться. Мужчина, которого мы нашли, — Сигурд. Я не имею права утверждать этого. Но это он.

Я вяло киваю. Гюндерсен уходит. Фредли ни на шаг не отстает от него.

Бриллиантик Сигурда пристроился в ямочке у меня под горлом. С тех пор как Сигурд подарил мне цепочку, я ношу ее каждый день. Ласкаю ее пальцами и сейчас. Мы с сестрой сидим на кухне. Анника нашла хлеб, отрезала кусок и намазала бутерброд. Положила его передо мной, а я смотрю на него и знаю, что, если и сумею откусить немножко, меня тут же стошнит.

— Ты говорила с Маргрете? — спрашивает она.

— Сигурд подарил мне эту цепочку на день рождения, три года назад.

— Я знаю, — говорит сестра.

— Мы тогда жили на Пилестреде. Он еще учился, денег у нас не было, и все-таки он ее купил.

— Угу.

Не очень-то ей это интересно; закрутилась в делах, наверное.

— В этом весь Сигурд, — говорю я. — Он решил, что цепочка мне нужнее, чем нам обоим — эти деньги, и ведь он прав. Часто так и бывает, что откладываешь-откладываешь, а оказывается, что нужно…

Я подыскиваю слова. Анника взглядывает в окно. Она напомнила мне врачей из телевизионной передачи про приемные больниц, куда привозят по «скорой»; в постоянной суматохе они пытаются сохранить контроль над ситуацией.

— Ну, не важно, — говорю я. — Главное, он копил деньги на потом, а взял и купил на них цепочку для меня. На день рождения.

— Я знаю, Сара, — говорит Анника, усаживается напротив меня и берет мои руки в свои. — Ты мне тогда сразу рассказала и потом много раз рассказывала… Нам, наверное, нужно сегодня съездить к Маргрете. Поедешь? Мне кажется, тебе лучше поехать.

— Ладно.

В ее руках я безвольна, как ветхое полотенце; я сделаю все, что она скажет. Хотя мне страшно не хочется встречаться с Маргрете (надо же, я что-то чувствую!) — как реагировать на ее горе, когда я и с собственным не могу совладать? — я поеду с Анникой, если та возьмет меня с собой. Я только рада, что кто-то решает за меня, что делать.

Когда умерла мама, Анника была мне опорой. Папа в полной прострации сидел в кабинете перед фотоальбомом и горой коробок из-под обуви — маминым архивом: в них она хранила наши пинетки, прядки наших волос, открытки, присланные друзьями из отпуска, листки с записанными на них номерами телефонов. «Что мне с этим делать?» — вздыхал он. Мне было семь лет. Одна подружка рассказала мне, что когда люди умирают, их съедают маленькие червячки, если, конечно, этих людей не сожгут; а когда пламя разгорится, покойники садятся. Я живо представляла себе все эти ужасы. Аннике было двенадцать. Она вместе с папой ходила в похоронное бюро. Это она предложила, чтобы на похоронах звучала «Песня Эллинор», которая нравилась маме; единственное, что сумел вспомнить папа, это что мама любила включать на полную громкость «Satisfaction» «Роллингов», собираясь в гости. Анника нашла мамину адресную книгу и позвонила ее друзьям, чтобы известить их о похоронах. Приготовила для нас траурную одежду. И сортировать содержимое семнадцати маминых обувных коробок пришлось тоже ей; все важное уместилось в четырех. Анника такое умеет. Когда умерла мама, папа погрузился в апатию. Нынешняя ситуация похожа на ту, и я, видимо, пошла в папу: так же апатична, так же беспомощна…

Мы садимся в «Хонду» Анники и уезжаем. Но сначала она звонит пациентам, записанным ко мне на сегодня, на завтра и на среду. Спасибо ей, что мне не придется звонить им самой.

Мы паркуемся перед домом Маргрете в Рёа. Я дожидаюсь, пока Анника сложит зеркала; нервничаю, не хочу идти в дом одна. Потом сестра идет впереди меня по садовой дорожке, поднимается на крыльцо, звонит. Я стою за ее спиной и еле удерживаюсь от того, чтобы не присесть, став совсем незаметной. Дверь не сразу, но открывается не знакомой мне женщиной в зеленой блузке и черных брюках из дорогой блестящей ткани. Они отлично на ней сидят; должно быть, сшиты на заказ.

— Да? — говорит она.

— Меня зовут Анника Латхус, — говорит Анника. — А это Сара, жена Сигурда.

И показывает на меня. Я стою такая маленькая, встрепанная. Открывшая нам женщина не представляется. Но распахивает дверь пошире, дает нам пройти.

— Она в гостиной, — говорит женщина, запирая за нами.

Меня не удивляет присутствие в доме Маргрете чужого человека. Вокруг нее всегда вьются люди. Ее муж, отец Сигурда, умер, когда мальчики были еще совсем маленькими. Я о нем мало знаю: говоря о нем, родственники ограничиваются общими фразами и перечислениями достоинств: он был бесстрашным, он был порядочным, он был принципиальным. Перемежают это историями, призванными проиллюстрировать именно эти качества: как он в одиночку доплыл под парусом до Англии, как он мог заработать кучу денег на бирже, случайно получив инсайдерскую информацию, но не воспользовался ей, и так далее. Ничего, что позволило бы понять, что это был за человек и каково было жить рядом с ним. На фотографиях он такой улыбчивый, мягкий и милый; может, потому они и избегают о нем говорить, что он был милым и славным человеком, потерявшимся в тени шумной, яркой и волевой Маргрете…

Она больше не вышла замуж, но не производит впечатления одинокого человека. У нее масса знакомых, она часто ходит в гости. Это занятно, но несколько настораживает. Ее приглашают к себе знаменитости, у нее есть друзья, вхожие в королевскую семью, но круг ее общения постоянно обновляется. Я как-то спросила Сигурда, не кажется ли ему нездоровой постоянная смена людей в окружении Маргрете. Ему вопрос не понравился.

Мы входим; она стоит и смотрит в сад через окно гостиной. Оборачивается, машет нам рукой. Глаза потухшие, невидящие. Сигурд был ее любимцем.

— Здравствуйте, — говорю я.

— Здравствуй, — отвечает она.

Стоим и смотрим друг на друга. Есть в ее лице что-то знакомое, чего я раньше не замечала: потухший взгляд, подрагивающие складки по обеим сторонам рта… Глядя на нее сейчас, я ощущаю ранее не знакомое мне сродство с ней. Я и раньше хотела узнать Маргрете получше, познакомиться с ней ближе, но теперь, когда я чувствую связь между нами, конечно же, слишком поздно.

Подняв руку, я прикасаюсь к ее плечу: кожа да кости, рука в рукаве дрожит. Так мы и стоим, а Маргретина знакомая и Анника беспомощно поглядывают на нас.

— Спасибо, что пришла, — говорит Маргрете.

— Я просила их сообщить вам, — отвечаю я.

— Спасибо.

Убираю свою ладонь. Маргрете обхватывает себя руками.

— Я не знаю, что он делал в Крукскуге, — говорю я. — Он собирался на Нурефьелль. Хотел выехать пораньше. Я ничего не понимаю.

Маргрете качает головой и не хочет ничего слушать.

— Харальд приедет, — говорит она. — Он с подругой прилетает из Сан-Диего сегодня вечером.

— Вот и хорошо, — отвечаю я.

Харальда я видела всего пару раз тем летом, когда тот на несколько недель приезжал в Норвегию. Он похож на Сигурда, только выше и громче. И еще волосы у него рыжеватые, а у Сигурда — каштановые. Он похож на копию Сигурда, распечатанную на принтере, в котором кончается тонер. Теперь у него появилась девушка, Лана Мей. Она наполовину китаянка и прямо-таки гениальна, по словам Маргрете: доктор физических наук и научный сотрудник в частной энергетической компании, где получает кучу денег. Маргрете рассказала нам с Сигурдом о ней прошлым летом на Ханкё; мы сидели на веранде, она вещала, а я теребила край скатерти в красную клетку, чувствуя себя серой и скучной по сравнению с дивной Ланой.

Маргрете слегка шатнуло. Подходит женщина в зеленой блузке и кладет руки ей на плечи. Кажется, шепчет ей что-то, но Маргрете отталкивает ее руки, не желает слушать. Поднимает голову и смотрит в окно, а мы все втроем смотрим на нее. Потом Маргрете оборачивается к нам, видимо, справившись с собой.

— Что будете пить? — спрашивает она. — Есть кофе, чай, вода и виски. И есть еще, кажется, откупоренная бутылка белого вина.

И вот все сидят с напитками: мы с Анникой пьем воду, Маргрете выбрала виски, что неудивительно. Похоже, она немножко выпила еще до нашего прихода. Но не пьяна, вовсе нет. Вся эта сцена несколько старомодна: Маргрете напоминает трагическую актрису сороковых годов: то ли Грету Гарбо, то ли Веронику Лейк. Виски тут очень к месту.

— Надо решить, как быть с домом, — неожиданно говорит она. — Я там жить не хочу. Но, может быть, Харальд захочет, в будущем… Он мог бы выкупить у тебя долю.

— Мы с ним наверняка договоримся, — говорю я.

— Этот Гюндерсен меня не впечатлил, — говорит Маргрете. — Дешевое курево и грязные кроссовки.

Я молчу. Показываю Аннике глазами, что нам пора, сама я не в силах сказать это.

— Еще и в Крукскуге, a? — говорит Маргрете, глядя в свой стакан. — Ну надо же, в Крукскуге…

— Так Лана Мей тоже приедет? — спрашиваю я ее.

— Да.

— А вы с ней раньше встречались?

Маргрете внимательно разглядывает свой стакан, перекладывает его из руки в руку. Потом взглядывает на меня с внезапным раздражением.

— Но ты же знаешь, Сара, — говорит она.

Я опускаю глаза. Анника произносит:

— Сара, нам, наверное, пора. Надо дать Маргрете отдохнуть.

Я обнимаю Маргрете на прощание. В моих руках она негнущаяся и жесткая, как стальной прут. Дверь за нами запирает женщина в зеленой блузке. Кажется, она так и не представилась.

Мы едем назад.

— Знаешь, она ведь не имеет прав на этот дом, — вдруг заявляет Анника.

— В смысле?

— Ты замужем за Сигурдом. По закону ты можешь оставаться в вашем совместном жилье всю жизнь. Кроме того, тебе по наследству принадлежит половина его собственности.

— Я не собираюсь отказывать Маргрете, если она имеет какие-то виды на этот дом.

— Да нет, конечно нет, — говорит Анника, проезжая перекресток. — Только помни, что чисто юридически ты имеешь право поступить так, как сочтешь нужным.

Я смотрю в окно и верчу пальцами свой бриллиантик. Для меня так много значило получить его в подарок, и я пытаюсь понять, что чувствую сейчас, трогая его, — но ничего не выходит. Он для меня еще важен? Не имею представления.

— Сара, — говорит Анника. — Я тут подумала, насчет твоих пациентов…

— Да? — откликаюсь я, не особо вслушиваясь; смотрю в окошко машины на дома, сады, подтаявший снег.

— Ты можешь раскрыть полиции их имена, если они дадут на это согласие.

— Гюндерсен не может требовать этого от меня. — Я веду себя как упрямый ребенок: буду стоять на своем, раз у меня есть на это право.

— Знаю, — говорит Анника. — Но что тебе стоит спросить их? Может, они согласятся… Покажешь полицейским, что ты не препятствуешь ведению расследования.

Она приближается к кольцевой дороге. Скоро пересечение с улицей, ведущей к дому нашего детства. Я не хочу думать о расследовании, не представляю себе, как я могу позвонить Вере, Кристофферу и Трюгве и попросить у них разрешения раскрыть полиции их имена. Во всяком случае, не могу представить себе, что я отвечу, если они спросят зачем. Не хочу и не буду. Гюндерсен не имеет права настаивать.

— Хочешь, я за тебя позвоню твоим пациентам? — спрашивает Анника. — Узнаю, может, они не против…

Я прислоняюсь головой к холодному окошку: прикосновение прохладного стекла к виску приятно. Я так устала…

— Ладно, — говорю. — Как хочешь.

Остаток пути проходит в почти полной тишине.

Анника остается у меня до девяти. После ее ухода я усаживаюсь на диван с телефоном. Позвонить папе? Я бы даже не стала ничего про это рассказывать. Мне бы просто услышать его голос и успокоиться: услышать, что он есть, занимается своими делами, что он такой, каким был всегда. Но… не знаю. Может быть, это не успокоило бы меня.

Просматриваю список входящих звонков. Вот и звонок от Сигурда в 9.38 пятницы. Я спрашиваю себя: он же знал, что я в тот момент была занята?

Список не принятых за эти выходные вызовов на его телефоне длинный. Звонки резко прекратились в воскресенье вечером. После этого звонили Маргрете, Анника и Вера, а я сама звонила только пациентам, отменяла прием. Пяти из них за меня позвонила Анника. Юлия признаков жизни не подавала, как и Томас с Яном-Эриком.

Перед тем как лечь, я перезваниваю Вере.

— Да? — спрашивает она в трубку; чуть поспешно, чуть деловито.

— Привет, — говорю, — это Сара Латхус. Ты мне на автоответчике оставила сообщение?

— Да, да; ничего важного.

— Точно? Ты сказала, что это срочно.

— Да, но это то же, что и всегда. Ничего особенного. Увидимся в пятницу, как обычно?

Две долгие секунды я молчу; ее вопрос повисает в воздухе. Я вдруг осознаю, что за этим днем наступят другие, за этой неделей — другая, что впереди у меня куча времени, чтобы продолжать работать терапевтом, вести истории болезни, назначать прием, корректировать поведение, пытаться избавить молодых пациентов от панического страха, депрессии, подавленного настроения. Меня ждут тысячи будней. И это самое ужасное. Меня ждут самые обычные серые будни, и мне придется работать, будто ничего не случилось. Как же бесконечна их череда…

— Да, — говорю я, — увидимся в пятницу.

Закончив разговор, думаю: я же могу отменить прием, если и через четыре дня не буду в состоянии работать.

Поезд мчится почти беззвучно. Я смотрю на мелькающие за окном пейзажи и думаю: скорей бы уж перевалить через эти горы! И что ж мы так долго едем… мимо пролетают одна деревня, другая… скорей бы уж! Может, это на меня так подействовал кофе в картонном стаканчике? Но вообще я ощущала это нетерпение всю рабочую неделю — думала, скорей бы выбросить из головы коллег, пациентов, все, что я должна, но не успеваю; вот возьму и уеду в Берген. И Ронья тоже приедет, соберемся всей нашей дружной компанией, и это главное… И вот я в дороге. Не могу поверить, что мне так повезло: у меня целых четыре выходных. Поезд несется стрелой, но мне кажется, что он еле тащится: впереди еще пять часов пути, и каждые десять минут я смотрю на часы.

Прилетает сообщение от Бенедикте: на диване постелено, пиво в холодильнике, приезжай скорей. Я снова смотрю на часы: всё те же пять часов, и мне становится смешно, что я не могу обуздать свое нетерпение; мне что, четырнадцать лет, что ли?

Скоро два года как мы с Сигурдом переехали в Осло. Живем в маленькой квартирке на Пилестреде, он учится, я работаю в клинике для молодых наркоманов. Они и плевали в меня, и обзывали шлюхой, диктатором, фашистской гадиной… Я пытаюсь воспринимать подобное как справедливую, но неверно адресованную обиду юных, но уже столько переживших людей. Сжимаю в пальцах подаренную Сигурдом цепочку, цепляюсь за нее: зато у меня есть Сигурд, он любит меня. Когда мне очень уж сильно достается, я плачу в туалете, потом маскирую следы слез косметикой и появляюсь оттуда как ни в чем не бывало. Я же профессионал. Я плохо знаю своих коллег, а они давно знакомы друг с другом, знают, кто на чьей стороне в окопной войне. Я не вхожу ни в одну из группировок — ну и пусть. Одиноко трясусь каждое утро в громыхающей электричке — полчаса туда, полчаса домой, — читаю книги, читаю газеты, все еду и еду. Приезжаю домой. Сигурд там почти не появляется. Через месяц ему сдавать диплом, он практически поселился в архитектурной школе. В холодной квартире на Пилестреде пусто, я сижу там одна. В Осло я никого не знаю. Позвони Юлии, говорил Сигурд поначалу. Он в таком восторге от Юлии — и никак не может взять в толк, почему я не могу с ней подружиться. Анника родила второго, с ней невозможно разговаривать. Я прихожу к папе, сижу в гостиной, смотрю на студентов, которые прочно обосновались у него: работают, пишут, спорят в столовой. Беседую с отцом о прочитанных книгах и о самых безобидных газетных публикациях. До чего же мы с папой похожи… Он такой же неловкий в общении. С этим врожденным недостатком он борется при помощи вечно сменяющейся оравы фанатов. Надолго те не задерживаются, но пока находятся при нем, они ему яростно преданы. Такое впечатление, что в четвертом семестре все студенты проходят через это: читают работы моего отца и пленяются ими. Я не вполне понимаю, зачем они ему: ради общения, ради человеческого контакта и заботы или просто ради тщеславной радости от восхищения в их взглядах? А вдруг ради секса, думаю я, но никому не заикаюсь об этом, даже Сигурду. Я сама-то едва смею так думать — ведь, что ни говори, он мой отец; как я смогу смотреть ему в глаза, если буду так думать?

С Маргрете мы видимся крайне редко, а со старым Торпом и того реже. Я почти не вижу Сигурда. Я его понимаю. У него масса дел. Я стараюсь показать ему, какая я понимающая — не плачусь, не жалуюсь на одиночество, на то, что в течение дня мои социальные контакты ограничиваются встречами с подранками, которые уверены, что за ними следят спецслужбы, и норовят сбежать и отдаться кому-нибудь в кустах у озера Согнсванн, чтобы достать денег на дурь. Грустно до слез: что за судьба у них, у этих подростков? А что до моей собственной жизни — ну какие у меня основания жалеть себя, когда эти ребята, на десять-пятнадцать лет моложе меня, уже столько всего пережили? Наркотики, инцест, проституция, домогательства и насилие, война и пытки, всего не перечислишь; чего ж мне скулить из-за того, что мой любимый так много работает?

Приехав домой, я пла́чу: сажусь на диван и реву белугой. Иногда начинаю еще в местном поезде. Поднимаю книгу повыше, чтобы прикрыть лицо, притворяюсь близорукой, и слезы, которые я все равно не в силах удержать, беззвучно струятся по щекам, а я отираю их книжкой.

Снова набираю его номер. Что я скажу ему? Так стыдно… Если б Сигурд меня ударил, я могла бы рассказать об этом, думаю я; если б он мне изменял или напивался, я могла бы позвонить подругам. Ронья теперь живет в Мадриде, но если б узнала о чем-то подобном, села бы на первый самолет, чтобы поддержать меня. Если бы умер папа. Если бы я заболела. Но из-за того, что я одинока? Язык не поворачивается произнести эти слова. Кто бросится на самолет ради человека, который не умеет налаживать отношения с другими? Выслушивая меня по телефону, они будут по-дружески утешать меня и поддакивать, но стыдиться моих откровений. А договорив, подумают про себя: «Сара всегда была сама по себе». Одиночество отталкивает. Они станут избегать меня; думать об этом невыносимо.

Вот я и страдаю дома в одиночестве. Пла́чу на диване в нашей унылой гостиной, принимаю душ, готовлю еду. Ем одна перед телевизором. В рекламных паузах тоже плачу, жалея себя, такую несчастную. Классическое клише: на диване девушка с тарелкой спагетти на коленях заливается слезами под рекламу шампуня.

Когда Сигурд возвращается домой, я притворяюсь спящей. Слышу, как он отпирает дверь, как ходит внизу, намазывает себе бутерброд, включает телевизор, идет в уборную, чистит зубы и наконец входит ко мне, а я жду: вот сейчас, думаю я, вот сейчас мне наконец достанется лучик любви, которой я целый день ждала, и я поворачиваюсь на бок, вздыхаю, приоткрываю глаза, жмурюсь, будто до того спала и только что проснулась, и говорю:

— Сигурд? Это ты?

А он мне:

— Да, спи, спи.

Раздевается и ложится с краю на своей стороне. Я придвигаюсь к нему поближе. Приподнимаю голову, пристраиваю ее ему на сгиб локтя. Свою руку кладу ему на грудь, закрываю глаза, впитываю его запах: пот, холод, химикаты. Так от него пахло, когда мы познакомились, когда он возвращался из архитектурной школы в нашу бергенскую квартиру. Он целует меня в голову. Обнимает меня, но он устал и лучше засыпает, когда к нему никто не прикасается. Я знаю, что он ведет про себя счет, сколько еще ему лежать, пока нельзя будет отодвинуться. Я прямо чувствую, как он считает. Три, два, один. Ну вот: обнимает меня покрепче, чуть склоняется ко мне и вытаскивает из-под меня руку.

— Спокойной ночи, — говорит он и перекатывается на свою сторону.

Бывало, я в отчаянии начинала клянчить: ну еще немного, мы же с тобой почти не видимся, давай полежим вот так, прижавшись друг к другу… Получить на это прямой отказ, к чему я тем самым его подталкиваю — «Сара, я так умотался за день, ничего не могу, только спать», — гораздо хуже, знаю я теперь. Лучше довольствоваться теми крохами, которые мне иногда достаются. Той минуткой, например, когда он обнимает меня перед тем, как повернуться на свою сторону. Иногда этого почти достаточно. Иногда я почти и не расстраиваюсь. Но бывает, что и пугаюсь: как же мне мало надо, как это все постыдно…

Телефон гудит, когда я сижу и барабаню пальцами по обложке книги, лежащей рядом с кофейной чашкой. Читать не получается: мне не удается собраться с мыслями и понять, о чем книга. Так что она просто лежит рядом.

Ну что, едешь? — пишет Ронья и еще: Я тебя встречу на вокзале!

Последний раз мы с ней виделись чуть ли не год назад. Я смотрю на часы: ехать осталось четыре часа с четвертью. Поезд набирает скорость, и чувствуется, что он поднимается всё выше, в горы. Мы вчетвером записались волонтерами на Ночной джазовый фестиваль, проведем там целых три дня. Ответственности никакой: будем помогать с простыми поручениями, вместе пить пиво и ходить на концерты. Я отпросилась с работы. Сигурд обрадовался за меня — даже слишком обрадовался, что сможет несколько дней дневать и ночевать в своей школе, не чувствуя себя виноватым передо мной. «Конечно, поезжай, — сказал он, — потусуйся с подругами, но знайте меру, развлекаясь… Ха-ха, нет, если серьезно, желаю вам отлично провести время».

Так и сделаю.

Я замечаю ее раньше, чем она меня. Стоит под крышей перрона и взглядом ищет меня среди вываливающейся из поезда толпы. Она отрастила волосы, теперь они спадают ниже плеч. Есть в ней та беспечная врожденная элегантность, которая распространяется и на тех, кто с ней рядом; когда я — придаток Роньи, со мной тоже считаются. Она еще не увидела меня, хотя я машу ей, и мне приятно видеть, как она ждет меня, высматривает… Это меня она ждет! Какое наслаждение, когда она наконец вскидывает на меня просиявшие глаза. Энергично машет мне, подскакивает на носках и громко зовет меня.

Мы обнимаемся.

— Сара, старушка, — говорит Ронья, уткнувшись носом в мои волосы, — я так по тебе скучала, знаешь?

И мне с трудом удается не разреветься.

— Ронья, дуреха, — говорю я, пытаясь справиться со слезами, — конечно, знаю.

Что это? Я резко выброшена из сна и всматриваюсь, широко распахнув глаза, в кромешную тьму спальни: зацепиться взгляду не за что. Что меня разбудило? Шум? Теперь все тихо. Несколько секунд я лежу в полной боевой готовности. Поскрипывают доски, воет ветер. Издалека еле доносится громыхание метро, но я в своем взбудораженном состоянии не уверена, что и вправду слышу это; в последние дни я столько раз улавливала ухом лязганье поездов, вслушиваясь в оставленную Сигурдом тишину, что оно вполне может мне примерещиться.

Нет, ничего не слышно. Нащупываю на тумбочке телефон. Стараюсь не глядеть на фото, где Тео, Сигурд и я позируем с апельсиновой кожурой во рту, сразу смотрю на часы. Ага, 2.43.

И тут что-то скрипит. Не так, как скрипят от ветра деревянные дома. Так скрипит пол, когда по нему идут: явный, отчетливый скрип. Я сажусь в постели. Включаю свет. Уж не знаю, что я ожидала увидеть, но в спальне никого, как и прежде. Мой взгляд беспокойно перескакивает с места на место: со штатива, где висят рубашки, мои и Сигурда, на комод, потом на окно, на его сторону постели, опустевшую навеки, на его тумбочку, на мою, на лампу над головой, снова на окно. И тут я слышу шаги. Сверху. Отчетливый топот, ритмичное постукивание. На чердаке кто-то есть. Кто-то ходит по кабинету старого Торпа. Слышу, как этот кто-то выходит оттуда; как закрывается дверь. И вдруг чувствую: вот оно, кто-то есть на площадке лестницы там, наверху.

Меня от них отделяет только дверь спальни. Молнией, не раздумывая, я вскакиваю с постели и, одним прыжком одолев расстояние до двери, вцепляюсь руками в дверную ручку, изо всех сил тяну ее к себе, удерживая дверь закрытой как можно плотнее. Наверху тихо, и я считаю: один-два — там кто-то стоит, они меня слышали — три-четыре — все затаились и ждем — пять-шесть — нескончаемые сотые доли секунды, пока я караулю незваного гостя, а он караулит меня — семь-восемь — и тут, когда я готовлюсь сказать «девять», чужак переходит в действие: с топотом бросается по ступенькам вниз по лестнице, на мой этаж. Я липну к двери, зависаю на ручке всем телом. Мне леденит кровь парализующее осознание того, что речь идет о жизни и смерти: или я, или чужак за дверью. Но шаги проносятся дальше вниз, в гостиную, оттуда в прихожую, и я слышу, как открывается входная дверь, а потом — тишина.

Я жду, а пульс так стучит голове, что, кажется, вот-вот пробьет барабанную перепонку. Я все еще изо всех сил тяну на себя ручку двери. Вроде бы ушел, но черт его знает, может, он не один… Я стою тихо-тихо и сквозь шум крови в голове пытаюсь услышать и понять, остались ли чужие в моем доме.

Потом отпускаю ручку двери, бросаюсь к тумбочке и хватаю телефон. Кидаюсь назад и, вцепившись в дверную ручку одной рукой, другой, левой, пытаюсь набрать номер телефона полиции.

— Меня зовут Сара Латхус, — говорю я ответившему мне мужчине с приятным голосом, — я живу в Нурберге, и пять минут назад меня разбудил шум. Ко мне в дом кто-то влез.

Полиция едет девять минут: все это время я жду, одной рукой вцепившись в ручку на двери спальни, другой сжимая телефон.

— О’кей, — успокаиваю я саму себя, — о’кей, о’кей, о’кей, о’кей.

Больше ничего не говорю. И ни о чем не думаю: в глазах у меня стоит белая тряская пелена, сквозь которую время от времени проступает картина, врезавшаяся мне в память в тот день, когда мы с Сигурдом пришли навестить старого Торпа и я нашла его на чердаке мертвым. С тех пор и года не прошло.

Наконец слышу: идут.

— Эй? — разносится по дому мужской голос. — Эй, есть тут кто? Полиция.

Я выжидаю: сижу тихо, как мышка. О’кей, о’кей, посмотрим, что дальше.

— Эй, — слышится другой голос, — полицию вызывали?

Неразборчивое бормотание; наверное, переговариваются друг с другом. Потом я слышу, что они поднимаются по лестнице в гостиную, голоса звучат громче:

— Эй? Вы здесь?

И чуть тише:

— А кто вызывал-то вообще?

— Женщина, ее зовут, как там, сейчас-сейчас…

О’кей, о’кей. Пульс у меня чуть замедлился. Вызывала, да.

— Сара?

О’кей, о’кей.

— Да, — хриплым голосом отзываюсь я.

— Сара? Вы где?

— Я наверху.

— Можете выйти?

Я отпускаю ручку двери. Руки от напряжения трясутся. Поднимаюсь и прохожу на негнущихся ногах в спасительную дверь.

Полицейские оба приятные. Оба молодые. Один с мягким культурным выговором городов Южной Норвегии, ассоциирующимся у меня с летними каникулами в школьные годы. У другого внешность азиатская; должно быть, его родители приехали сюда из Пакистана. Он довольно красив, с большими черными глазами; на щеке небольшой шрам. Вопросы задает он.

— Во сколько вы услышали шум? — спрашивает полицейский, и я отвечаю:

— Я проснулась внезапно, посмотрела на часы. Было два сорок три.

Кивнув, он записывает.

— Как бы вы описали этот шум?

Мы разговариваем, а его коллега осматривает помещение. Подходит к двери на веранду и пробует ручку; проверяет, закрыты ли окна.

— Шаги, — говорю я, — совершенно точно. Он ходил по чердаку. Вышел на площадку лестницы и стоял там, а я сидела в спальне и держала дверь, а потом он сбежал вниз по лестнице и ушел.

Полицейский пишет.

— А есть другой вход в дом, не тот, через который мы вошли, и не с веранды? — спрашивает его коллега.

— Можно через прачечную войти на кухню. — Я показываю рукой, и он удаляется проверить.

— Раньше к вам не забирались? — звучит следующий вопрос, и на мгновение время останавливается. Я думаю: он не знает! Ничего не слышал, придется мне ему рассказывать.

— Да вот, — говорю. — Моего мужа в воскресенье нашли убитым в Крукскуге.

По мере того как он осознает сказанное, его глаза расширяются.

— Это, конечно, не совсем то же, как если бы сюда забрались, — говорю я, — но вы понимаете, конечно, что нервы у меня на пределе.

— Ну конечно, — говорит он, — да, разумеется. Подождите минутку, пожалуйста.

И удаляется в прачечную вслед за своим коллегой. Я провожаю его взглядом. Оставшись в гостиной одна, оглядываюсь по сторонам. Полицейские через стенку от меня, но мне их уже недостает. Когда они со мной, тут людно, тут жизнь. Может, попросить их остаться? Одна только мысль снова лечь спать одной в спальне пугает меня…

Полицейские поднимаются туда, откуда слышались шаги, — на чердак к старому Торпу. На меня вдруг нападает болтливость: я рассказываю им про старого Торпа, как я нашла его там, но сама с ними не поднимаюсь. Остаюсь в гостиной и подхожу к окну. От нас виден весь Осло, это более всего привлекает потенциальных покупателей.

По всему городу мерцают маленькие точечки света. Уличные фонари, опустевшие служебные помещения, где всю ночь не выключается свет и зря расходуется наше общее электричество. А еще автобусы, продуктовые ларьки, пекарни и редакции газет: там уже вовсю идет работа, полагаю я. И наконец, одинокие бедолаги, страдающие бессонницей. Интересно, сколько таких набирается за ночь в среднем… Я вдруг испытываю душевное единение с ними.

— Ну вот, — говорит южанин, — мы осмотрели весь чердак, проверили все выходы и, должен сказать, никаких следов взлома не нашли. Вы уверены, что вчера вечером заперли дверь?

— Да, — отвечаю я.

Мысленно возвращаюсь к прошлому вечеру. Заперла ли я дверь? Точно ли, что когда я вспоминаю, как запирала ее, то имею в виду вчерашний вечер, а не вечер накануне? Может, нервы у меня так шалили, что я забыла ее запереть?

— Абсолютно уверены?

Я прикидываю в уме.

— На девяносто пять процентов.

Полицейские переглядываются.

— Когда мы пришли, входная дверь была открыта, — продолжает южанин, — и кто ее открыл, мы определить не можем. К тому же он мог проникнуть в дом через открытое окно и закрыть его за собой.

Я киваю; жду, какие еще альтернативы они предложат.

— А если не это… — говорит южанин, взглянув на коллегу.

— А если не это, то остаются еще две возможности, — подхватывает тот. — Он мог пробраться в дом днем, если вы на какое-то время оставили дверь незапертой. Или у него есть ключ.

— У кого, кроме вас, есть ключ? — уточняет южанин.

— Ключ был у моего мужа, — говорю я. Мои слова звучат вздохом: был — потому что Сигурда больше нет. — Но этот ключ нашли при нем или на нем, так что он где-то у вас. И еще у его матери есть ключ.

Они кивают.

— А это не могла быть она? — осведомляется один.

— Нет, — говорю я, — нет, не могу себе представить, чтобы она вот так влезла в дом, побродила по нему и убежала.

— Она же только что потеряла сына, — говорит тот, что похож на азиата. — Возможно, она в шоковом состоянии. Может, хотела взять какую-то его вещь на память…

Не знаю, что ответить на это. Перед глазами стоит вчерашняя Маргрете, трагически прекрасная, в легком подпитии.

— Позвоните ей завтра, — предлагает южанин, — пусть проверит, на месте ли ее ключ. Его могли забрать.

Что-то в его интонациях подсказывает мне, что они собираются закругляться.

— И что теперь? — спрашиваю я их. Они смотрят на меня, друг на друга, снова на меня.

— Теперь мы напишем отчет, — отвечает тот, что со шрамом, — и отправим его человеку, ведущему расследование вашего дела. В смысле дела о вашем муже.

Они смотрят на меня, а у меня в груди растет паника: они не понимают! Они собираются уходить!

— Нет, я имею в виду, что теперь будет со мной? Вы разве… я не знаю, просто уйдете, и всё? А я останусь?

Южанин опускает взгляд на свои руки. Я тоже смотрю на них: они густо поросли светлыми волосами.

— Если вам боязно оставаться тут, — говорит он, — можете поехать к кому-то из своих знакомых.

Анника, папа, Маргрете. Выбор невелик. Анника была бы рада, но не знаю… склоняюсь к тому, чтобы остаться. Я здесь живу. Это мой дом. В этом никакой логики, и все же: если б Сигурд стал меня искать, он пришел бы сюда, вернулся бы домой.

Я действительно это думаю? На полном серьезе? У меня что, крыша едет? В ушах звучат слова непревзойденного Гюндерсена: заключение о результатах вскрытия ожидается во вторник. И потом он добавляет: «Сара, не стоит в этом сомневаться». А вот буду сомневаться, Гюндерсен, буду.

Заключение еще не поступало. Остается слабенькая надежда на то, что это не Сигурд. Не знаю, какие выводы делать, если окажется, что это не он; но я знаю, что если Сигурд придет поговорить со мной, то я хочу быть здесь.

— Я хочу остаться здесь, — говорю, — я здесь живу. Не совсем понимаю, зачем мне к кому-то ехать?

— Да нет, — говорит второй, и его тон подсказывает мне, что я ему уже изрядно надоела, — это вам решать, естественно.

Южанин с волосатыми лапами говорит:

— Имеются ли основания полагать, что к вам снова влезут?

— Понятия не имею. Я же не знаю, зачем вообще ко мне влезли…

После ухода полицейских я запираюсь в своем кабинете. Притащила, зажав под мышками, одеяло и подушку; в левой руке ключи, в правой — самый острый из кухонных ножей.

Здесь покойнее, надежнее. Ключ есть только у меня, запасного нет даже у Сигурда. Я запираю входную дверь, затем дверь между крохотной комнатой ожидания и кабинетом. Придвигаю к двери письменный стол и еще подпираю его офисным креслом. Если кто-нибудь попытается сюда проникнуть, я уж точно проснусь. Заворачиваюсь в одеяло. Лежать на полу жестко и неудобно, но я и не рассчитываю выспаться. В руке у меня нож.

Вот что мне помнится из тех дней, что я провела тогда на ночном джазовом фестивале.

Наэлектризованная, судорожная активность первого вечера: Бенедикте, Ронья, Ида и я сидим в кафе «Верфь». Около нашего столика то и дело появляются друзья и знакомые, с кем-то мы обнимаемся; множеству напрочь забытых прежних приятелей я бросаю «привет, как дела?». Я сама чувствую, что меня заносит; пытаюсь умерить свой пыл, расслабиться, просто радоваться хорошему настроению — но ничего не получается: меня отчаянно тянет общаться, и чтобы это скрыть, я слишком много пью. Остановилась я у Бенедикте, которой приходится увести меня в самый разгар веселья. Потом меня тошнит на кусты ее соседа.

На фестивале мы, кухонная команда, готовим бутерброды: сливочное масло, сервелат, салат руккола — или сливочное масло, сыр и виноград. Это для волонтеров. Выступающим положена еда поинтереснее. В смене нас четверо. Молчаливая девушка-эмо из Сауды с черной подводкой вокруг глаз, студентка бакалавриата, которая пишет диплом по литведу о Прусте, на удивление веселая. «В поисках утраченного ножика», — изрекает она, нарезая батон. И чуть застенчивый итальянский инженер. Когда мы говорим по-норвежски, он делает вид, что все понимает, но оттаивает только тогда, когда мы, сжалившись, переходим на английский. Я тоже веселая. Сама замечаю это. Рассказываю истории про свою жизнь, врачебную практику, жизнь в Осло, про своего отца. Излишне откровенничаю. Распространяться о собственной практике этически сомнительно, да и обо всем другом я болтаю много лишнего. Конечно, я не жалуюсь на свою тоскливую жизнь, но раскрываю ненужные интимные подробности. Выставляю папу на посмешище. Вроде я какого-то Цинермана читала, говорит студентка-литведша, а я откликаюсь: ты уж поверь, если б читала, не забыла бы, папочка любит так шокировать, чтобы навеки врезалось в память.

В помещениях для артистов мы собираем то, что записано в их райдерах: еду, футболки. Мы с Массимо, итальянцем-инженером, собираем райдер для американской прог-джазовой группы и над стопкой затребованных ими порножурналов переживаем неловкий момент: Массимо слегка краснеет, и мне это кажется милым.

Завтракаю я дома у Бенедикте, когда ее парень уходит на работу; под комедийные сериалы на DVD мы с ней поглощаем толстые, полноценные бутерброды с сыром и литрами пьем кофе из керамических чашек, которые она забрала из нашей с ней прежней съемной квартиры. Все у нас так, как было раньше.

Когда мы после полудня приходим работать, в помещениях пахнет пивом, гулянкой, человеческими испарениями предшествовавших суток: запах впитался в стены, в тяжелый черный занавес. Что это за ароматы, я иногда только догадываюсь: так привлекательно могут пахнуть лишь не вполне законные вещи, клубные наркотики или секс.

Концерт ветерана сцены из Доминиканы: он срывает с себя белую в синих цветах рубаху и швыряет ее со сцены в публику; Ронья ловит ее и поднимает в воздух, мы обе хохочем, и в этот момент я думаю: больше не уеду отсюда, здесь я свободна, пошли они все подальше, Сигурд и все обитатели серого бетонного Осло…

Последний фестивальный вечер все волонтеры отмечают вместе. Ронья крутит хвостом перед самым любвеобильным участником фестиваля, мы с кухонной командой напробовались лакричной водки, а некоторые участники фестиваля, приезжающие на него годами, устраивают импровизированный джем-сейшн. Профи среди них нет, но это компенсируется страстной любовью к музыке, и старый хит Билли Холидей «All of me» они лабают вполне убедительно: why not take all of me, don’t you know I’m no good without you (возьми всю меня, разве ты не знаешь, что без тебя мне плохо). Массимо берет меня за руку. Улыбнувшись ему, я готовлюсь сказать: «Извини, у меня есть парень». Но не говорю. Мне в этот момент будто снова двадцать два, я опять студентка. Думаю: разве я не заслужила провести еще один вечер, словно я прежняя? Здесь Сигурд как бы не существует, а если он не существует, то я не живу в Осло, и тогда я не та, что плачет в метро, прикрываясь книгой, и притворяется, что спит, когда ее любимый возвращается домой. И мы с Массимо десять минут стоим, держась за руки. Потом он кладет руку мне на поясницу. Потом целует меня в ухо. Потом смотрит на меня своими добрыми черными глазами, и я думаю: да ладно, почему бы и нет? Я немного в подпитии, но это не главная причина. Голова у меня еще достаточно ясная, чтобы сообразить: если уходить с ним, то прямо сейчас, пока я не одумалась, пока разум не взял верх. Я тащу Массимо за собой в помещение одной из музыкальных групп, зная, что оно сейчас пустует.

Вот что я помню о Массимо с того последнего вечера: что на плече у него, к моему изумлению, оказалась татуировка акулы. Что он боялся, как бы кто-нибудь не вошел, хотя я заперла дверь. Что мы делали это стоя, прислонившись к стене, что в таком положении это не особенно приятно, но все равно здорово. Что пока мы это делали, я упросила его сказать что-нибудь по-итальянски, а он смущался, не мог сразу найти нужные слова, но и не хотел меня разочаровать и в конце концов сказал: «Сара, белла». И я тут же пожалела о своей настойчивости. Что самым классным было вернуться к остальным и никому ничего не сказать, но весь остаток вечера многозначительно улыбаться друг другу.

Ранним утром, часов в семь, все, кто еще не разъехался, разделись и полезли купаться. Я во второй раз увидела татуировку Массимо. Вода была ледянущая, я окунулась с головой. Вытерлась на берегу списанным театральным занавесом. Потом, одевшись, слишком долго и многообещающе обнимала Массимо; когда он попросил номер телефона, написала на листочке выдуманный и отправилась вместе с Роньей на вокзал.

— Что там у тебя с этим итальянцем? — спросила она.

— Ничего, — ответила я.

В поезде я всю дорогу домой спала.

Когда я вернулась домой, Сигурд еще не пришел из архитектурной школы. Я старалась не заснуть, дожидаясь его, а когда он пришел, минут десять мы общались.

— Хорошо провели время? — выговорил он, откусывая от бутерброда с сыром, а глаза у него были красные от усталости. — Расскажи.

— Отлично, — ответила я.

— Вот и чудесно, — сказал Сигурд, но взгляд у него уже поплыл.

Всего через неделю воспоминания о джазовом фестивале выцвели так же, как и другие воспоминания о Бергене: это случилось в другое время, с девушкой, которая не совсем я, просто я ее знаю или читала про нее. Сигурд надеется в течение лета защитить диплом. Теперь он даже ночевать иногда остается в архитектурной школе, забирается со спальным мешком и подушкой внутрь инсталляции, над которой работает. Ронья вернулась в Мадрид, и в электронных письмах мы пишем друг другу всякую незначительную ерунду. Мне почти всегда удается удержаться от слез до возвращения домой, в нашу квартиру. Я подаю резюме в пару клиник, делаю себе новую стрижку.

Однажды прихожу с работы, а Сигурд дома. Я не ожидала этого, и когда его голос зовет меня, я откликаюсь:

— Сигурд? — Словно не могу поверить, что это и правда он.

— Я на кухне, — говорит он, и я иду туда, не сняв уличную обувь.

Сигурд сидит за кухонным столом. Перед ним лежит открытка.

— А ты чего так рано дома? — спрашиваю я его.

— Кто такой Массимо? — спрашивает он.

— Массимо? — спрашиваю я, и я ведь действительно не сразу сообразила, о ком он говорит.

Он швыряет мне открытку.

— Сигурд, — говорю я, и впервые за много месяцев он действительно смотрит на меня.

Ко мне на кухню входит Гюндерсен; по его физиономии расплылась довольная улыбка. Я сижу за столом, уставясь на недопитую чашку кофе, и тут стремительно входит он, и я думаю: да уж, напора этому человеку не занимать. Когда у него что-то получается (как сейчас, судя по всему), он просто брызжет энергией. Я ощущаю себя маленькой и жалкой. Полночи я провела на коврике в кабинете. Заперлась там и время от времени задремывала. На полу рядом положила нож для стейков. Я не чувствую себя готовой к какой-либо деятельности.

Не говоря ни слова, Гюндерсен плюхает на стол несколько сложенных стопочкой бумажек. Я смотрю на них: листки повернуты текстом вниз, но понятно, что это что-то важное.

— Знаете, что это такое, Сара? — спрашивает он.

— Нет, — говорю я.

— Здесь у меня три согласия на ознакомление с медкартами. Ну-ка посмотрим: от Трюгве, Веры и Кристоффера.

Он протягивает листки мне, и пока я с трудом поднимаю руку, чтобы взять их, они призывно свисают из его ладони; печальное доказательство того, что власть, если захочет, умеет добиться своего. Я хватаю бумаги, вижу на них поставленные детским почерком подписи, но синие буквы расплываются перед моими глазами. Я не в состоянии читать, не в состоянии и возразить: мне всё безразлично.

— Тогда, полагаю, всё в порядке, — говорит Гюндерсен. — Других оснований протестовать не имеется?

— Нет, — послушно говорю я, и мы направляемся в мой кабинет.

Я отпираю дверь. К стене прислонено свернутое одеяло, и Гюндерсен спрашивает:

— Кстати, к вам вроде бы ночью кто-то забрался?

— Да, — говорю я.

К моему изумлению, больше он об этом не заговаривает.

— Они в том шкафу, — показываю я, но Гюндерсен отмахивается; очевидно, теперь, получив согласие, он может не торопиться. Подходит к стоящим у окна креслам и спрашивает:

— Это здесь вершится магия?

— Да, это здесь я занимаюсь терапией, — отвечаю я.

— Я никогда не обращался к психологам. Было время, когда подумывал об этом. Сразу после развода. Из интереса. Мне всегда хотелось узнать, как это происходит.

— В этом нет ничего сверхъестественного. Просто тяжелая работа.

— Да. Да, наверное.

Мы стоим рядом друг с другом.

— На каком кресле сидите вы? — спрашивает он меня, и при всей глубине моего равнодушия это все же чуточку веселит меня: ага, вот он когда спросил об этом…

— Я предоставляю выбор пациентам, — говорю я.

— Ясно, — он кивает. — Тогда в каком вам больше нравится сидеть?

— В том, что справа.

Гюндерсен устраивается в левом и, жестом руки приглашая меня занять правое, говорит:

— Присядьте, Сара.

— Вы не хотите посмотреть мой архив?

— Успеется.

Мы сидим в креслах. Гюндерсен спрашивает:

— Как вы начинаете сеанс? Если это не профессиональная тайна.

— Бывает по-разному. Как правило, я информирую о разных практических вещах, а потом спрашиваю пациента, зачем он или она пришли сюда.

— И что они отвечают?

— Как правило, рассказывают о жизненных трудностях.

Гюндерсен кивает.

— По-моему, очень даже похоже на то, чем занимаемся мы, — говорит он, не поднимая на меня глаз, словно рассуждает про себя.

Я молчу. Полицейский проводит рукой по подбородку. Ему где-то сорок с небольшим. Десятилетия курения явно сделали свое дело, но все же он красивый мужчина. Избавился бы от усов и видавшей виды куртки, можно было бы назвать его привлекательным. Когда он сидит вот так, в нем проступает нечто обезоруживающее — вроде того, что мы могли бы посидеть с ним, поболтать, что я могла бы спросить его, как он обычно завязывает беседу с информантом, и мы могли бы поразмышлять над сходствами и отличиями наших профессий. Хотелось бы знать, что из этого напускное, для создания желательного для него настроя, и что естественное (если есть).

— Есть ли среди ваших пациентов кто-нибудь, кто вас ненавидит? — неожиданно спрашивает Гюндерсен.

— То есть?

— Ну я не знаю… — Он разводит руками. — Вы сколько уже практикуете — четыре, пять лет?

— Три года.

— За это время у вас были пациенты, которые вели себя угрожающе?

— А вы как думаете? Я же работала с наркоманами в психозе.

Гюндерсен дружелюбно посмеивается.

— Понимаю, — говорит он. — Но, может, кто-то выделялся особо?

Вздохнув, я пожимаю плечами.

— Конечно, некоторые вели себя агрессивно, но я не думаю, что кто-нибудь испытывал ненависть лично ко мне. Скорее к системе, такое у меня впечатление.

— Достаточно бывает и ненависти к системе, — произносит Гюндерсен. — Подумайте немного на эту тему. Любая мелочь важна.

Я закрываю глаза: в памяти всплывает пара эпизодов, когда озлобленные, отчаявшиеся юнцы, переживающие абстиненцию или паническую атаку, плевали в меня. После этого я работала в детской клинике. Там были дошкольники, писавшиеся в постель, отказывающиеся посещать школу подростки, которые резали себе руки, — но ненависти к себе я не замечала. А потом — моя частная практика… Я задумываюсь. Трюгве…

Разве мне не казалось всегда, что в нем проскальзывает нечто ненавистническое? Может, и не по отношению ко мне, но по отношению к тому, что я для него олицетворяю, — к принуждению. Он обязан еженедельно являться сюда и отчитываться за свои действия. Он считает это унизительным. Временами, как в эту пятницу, его лицо искажается яростью. Однажды Трюгве сказал мне, что власть в руках у геймеров: мы можем превратить вашу жизнь в ад, а вы даже не поймете, что происходит, сказал он. Он никогда не откажется от терапии, потому что это условие его проживания с родителями, но терпеть не может приходить сюда. Предположим, случится что-то, из-за чего я не смогу работать с ним, вообще не смогу работать. Выгодно ли это Трюгве?

Но я не хочу рассказывать об этом Гюндерсену. Во-первых, это притянуто за уши. Если б Трюгве хотел отделаться от меня и если б он на самом деле был готов прибегнуть к таким экстремальным средствам — и это весьма жидкие предпосылки, — зачем ему убивать Сигурда? Почему не прикончить меня саму? Не говоря уже о других вещах: почему именно в Крукскуге; как это связано с ложью Сигурда; кто бродит по моему дому ночами? Другая причина не рассказывать о Трюгве — я представляю, как с ним тогда обойдутся. Представляю, как Гюндерсен беспардонно заявится в кухню к отчаявшимся родителям Трюгве — так же как на мою кухню двадцать минут назад, — и скажет: так, послушайте-ка, а вот психолог вашего Трюгве полагает, что тот вполне мог убить ее супруга. После этого будет невозможно вновь выстроить с этой семьей доверительные отношения. И даже если я (что на самом деле правда) не слишком расстроюсь, потеряв еженедельный сеанс с Трюгве, я боюсь, что это может травмировать его, травмировать их, что это подорвет их доверие к системе. Не говоря уже о том, что я не смогу смотреть в глаза его и без того уже много чего пережившим родителям и читать в них разочарование. И только потому, что Трюгве — единственный из моих пациентов, кто выказывает какие-то признаки ненависти. Мысль же о том, что он мог выстрелить Сигурду в спину, кажется мне совершенно неправдоподобной. Поэтому я говорю:

— Нет, ни о ком не могу такого подумать.

Гюндерсен кивает.

— Дайте знать, если надумаете, — говорит он и задумывается. — Надо же, какая благодать… Несколько лет практики — и никто вас не ненавидит.

Я изображаю улыбку.

— А что если наоборот? — спрашивает полицейский. — Не наблюдали чрезмерного интереса к себе?

— То есть?

— Я имею в виду, пациенты в вас не влюблялись?

Я морщу лоб.

— Такое чаще бывает в кино, чем в частной практике в Норвегии. Во всяком случае, если работаешь с детьми и подростками.

— Ну что ж, — говорит Гюндерсен, вытягивая длинные ноги, — надо ведь за все ниточки потянуть…

На это я согласно киваю, но, обозревая кончики его кроссовок, думаю: а те ли это ниточки? Ни у кого нет причин желать Сигурду смерти, вот они и придумывают самые неправдоподобные мотивы: будто мои пациенты сгорают от ненависти или от любви ко мне…

Как по заказу, Гюндерсен говорит:

— Тогда вот что, Сара, мне нужно задать вам еще один вопрос. — Слегка помедлив, он обращает на меня спокойный взгляд своих глаз. — А не было ли сложностей в ваших отношениях с Сигурдом?

Этого следовало ждать, разумеется. Понятно. Дружеский тон Гюндерсена, конечно же, тщательно продуман ровно под этот вопрос.

— Нет, — говорю я. — Обычные супружеские разногласия, ничего более. У нас был крепкий брак.

— В чем состояли ваши разногласия?

Я вздыхаю; мне тяжело отвечать на этот вопрос. Вытаскивать на свет божий самые тривиальные размолвки с человеком, которого я люблю, всего через пару дней после его исчезновения. Допустить критический анализ этих размолвок: может ли мотив крыться в них? Позволить раздуть каждую мелкую оплошность, совершенную им или мной, до размеров военных действий, представить их в виде непримиримых противоречий. Разумеется, это необходимо. Но до чего ж противно, унизительно…

— Мы с ним сами занимались ремонтом в доме, — говорю я. — Да вы сами это видели. Сигурд был в этом деле командиром, а я — рядовым. Я была нетерпелива, мне казалось, что ремонт продвигается слишком медленно. А ему казалось, что моя частная практика приносит слишком мало денег, что у меня слишком мало пациентов, слишком низкий оборот. Такие вот дела.

Гюндерсен задумчиво кивает.

— Кому принадлежит дом?

— Нам обоим совместно. То есть в этом доме росла моя свекровь. Когда умер ее отец, она перевела дом на Сигурда. Брату Сигурда перешла дача, и он, когда подойдет время, унаследует дом на Рёа, раз уж нам достался этот.

— Но теперь он ваш, — тихо говорит Гюндерсен, обращаясь к кончикам своих кроссовок.

— Да, — говорю я, вспоминая наш с Анникой вчерашний разговор, — полагаю, что так. Но ведь, наверное, Маргрете наследует часть доли Сигурда?

— Ваша свекровь? Н-ну-у… Возможно, незначительную часть. Но она не может выставить вас из дома.

— Как бы то ни было, здесь прошло детство Маргрете. Дом достался ей по наследству, а она перевела его на нас, чтобы у нас было собственное жилье.

— Широкий жест, — говорит Гюндерсен. — Каковы тут цены на недвижимость? Отдельный дом вроде этого сколько стоит? Десять миллионов? Пятнадцать?

Тяжело дышать; это стресс, вызванный его напористостью. Если я чему и научилась, работая с психопатами, так это обращать внимание на собственные реакции. В психологии это называется контрпереносом. Хорошие психотерапевты умеют активно использовать его в терапии. Если поведение пациента вызывает в тебе злость, жалость или отчаяние, то это показывает, что происходит в душе этого человека и что чувствуют его или ее близкие. Деликатно используя это знание, можно помочь пациенту разобраться в его поведении, его защитных психических реакциях. Важно в любых обстоятельствах отслеживать контрперенос и четко понимать, какие реакции пациент во мне пробуждает; так учил меня научный руководитель. Гюндерсен инсинуирует что-то неприглядное. Он будит во мне потребность защищаться: неправда, этот дом интересовал меня лишь потому, что я хотела жить здесь вместе с Сигурдом… Господи боже мой, да из-за этой развалюхи у меня одни проблемы!

Сделать глубокий вдох, начать сначала. Этому я тоже научилась в работе с молодыми психопатами. Втягиваю воздух медленно и глубоко. Я спокойна. Я справлюсь. Я умею интерпретировать и парировать.

— Гюндерсен, — говорю я ему, — у меня впечатление, что вы пытаетесь что-то до меня донести. Не можете просто объяснить, что вы имеете в виду?

Но Гюндерсен не пациент, и у нас не сеанс терапии, где требуется поработать над его поведением и защитными реакциями.

— С точки зрения финансов, в браке с Сигурдом вы выиграли, — говорит он и пристально смотрит мне в глаза.

Не отводя взгляд, я отвечаю:

— За последние дни я потеряла неизмеримо больше. Неужели вы не понимаете, что я легко отдала бы этот дом и этот кошмарный ремонт, если б это могло вернуть мне Сигурда?

Гюндерсен пожимает плечами.

— Я просто констатирую факт, — говорит он.

— Вы думаете, я могла бы убить Сигурда ради дома?

— Люди убивали своих супругов и ради меньшего.

— Так вот, — говорю я. — Я любила Сигурда. И ни за что на свете не убила бы его. Я никого не могла бы убить. Но я правильно понимаю, что говорить вам это не имеет смысла?

Гюндерсен снова пожимает плечами.

— Так, хорошо, — говорит он, — финансы и жилье. Другие поводы для ссор?

Я ненадолго задумываюсь: когда жили в Турсхове, мы планировали завести ребенка, но прекратили попытки, переехав сюда. Мы подняли эту тему один-единственный раз и больше никогда ее не касались. Это не было ссорой. Но определенные сомнения у меня возникали.

— Нет, — говорю я.

Он слегка подается вперед.

— Вы что-то вспомнили, Сара? Так скажите же! Я сам был женат, знаю, как оно бывает в браке.

— Нет. Мы вообще ссорились крайне редко.

— Ясно, — произносит Гюндерсен, оглядывая мой кабинет: одну стену, другую. — Но меня несколько беспокоит еще одна вещь. Насколько я понимаю, в определенный момент в ваши отношения было вовлечено еще одно лицо. С вашей стороны. Некоторое нарушение обязательств, так сказать. Пару лет назад.

Я моргаю глазами. Какое еще нарушение обязательств?

— Что вы имеете в виду? — спрашиваю.

— Я имею в виду следующее: это правда или нет, что два-три года назад вы состояли во внебрачной связи?

В комнате повисает томительная тишина; я пытаюсь перевести дыхание. Кто-то донес. Не думаю, что Сигурд трепался об этом; но, возможно, открылся Томасу и Яну-Эрику. Томас, наверное, рассказал Юлии, и в таком случае об этом наверняка знают многие. Ее, конечно, слишком взволновала такая тайна, чтобы не разболтать о ней. Да, точно, без Юлии не обошлось.

— Правда, — говорю я, глядя на свернутое одеяло в углу — жалкие остатки моего лежбища. — У нас с Сигурдом был сложный период. Я совершила глупость в один-единственный, отдельно взятый вечер. Он проведал об этом. Рассердился. Я думала, он уйдет от меня, но потом, примерно через месяц, решил меня простить.

— Такое нелегко простить, — говорит Гюндерсен.

— Ну, наверное.

— Должно быть, это ему дорого стоило.

— Да, конечно.

— Как складывались ваши отношения после этого?

— А знаете, — говорю я, — они даже улучшились. Мы стали внимательнее друг к другу. Когда поняли, что могли потерять друг друга.

— Послушайте меня, — заявляет Гюндерсен, — я состою в разводе, как уже говорил, так что не буду строить из себя специалиста по брачным отношениям, но я чего-то не понимаю. Один из супругов заводит интрижку на стороне. Второй прощает. Вы не могли бы мне объяснить это, как психолог? Разве в такой ситуации не хочется наказать виноватого? Ну, знаете, самому с кем-нибудь закрутить отношения… Выкинуть провинившегося из дому… Послать его фото, где он в чем мать родила, его начальнику… Что-нибудь в этом роде?

Теперь моя очередь пожать плечами. На меня давят, и я не знаю, смогу ли просто сделать глубокий вдох и начать с начала.

— Ну не знаю, — говорю. — Зависит от человека.

— А Сигурд?

— Он был зол на меня. Ему тогда приходилось много времени проводить в школе, и диплом он писал, почти не разговаривая со мной. А сдав его, уехал на четыре дня и не сказал куда. Потом вернулся домой и сказал, что хочет попробовать начать сначала.

— Сначала?

— Да. Он хотел быть со мной. Мы купили квартиру и обручились.

— Надо же, — говорит Гюндерсен. — Счастливый конец несчастливой истории… А где он провел те четыре дня?

— Я не знаю.

— Вы не спрашивали?

— Вы себе представляете, в какой я оказалась ситуации? Я его ни о чем не могла спрашивать. Я радовалась, что он вообще остался со мной.

— Но не могли же вы совсем не задумываться об этом?

Я опять пожимаю плечами.

— Могу предположить, что он был на даче в Крукскуге. Он любил уезжать туда, если надо было что-то обдумать; там ему никто не мешал. И ключа с поплавком не было на месте.

Гюндерсен кивает.

— А теперь выясняется, что он опять оказался в Крукскуге. Что он собирался обдумать в этот раз, как вы думаете?

— Не знаю. Честно. Не имею ни малейшего представления.

— Могут ли мысли о жилье и финансах выгнать человека на лесную дачу?

— Я не знаю.

— Но как вы думаете?

Я вздыхаю. Голова плохо варит; сказывается то, что я ничего не ела со вчерашнего дня, когда Анника впихнула в меня немного съестного.

— Не знаю, что и думать… У него были рабочие проекты, которые двигались со скрипом, наш ремонт тоже затянулся, но в остальном его все устраивало. Больше ничего не приходит на ум. Месяц с небольшим назад он устроил мне сюрприз на день рождения, пригласил на ужин в ресторан. Я не замечала ничего такого… ничего непривычного.

— Понятно, — говорит Гюндерсен. — Крепкий орешек это дело, сразу не раскусишь.

— А у вас есть подозреваемые? — спрашиваю я.

Он опускает взгляд на свои руки, как бы улыбается им. Кончики пальцев у него слегка оранжевые от табака. Даже оттуда, где я сижу, видно, что от них должно противно пахнуть.

— До этого далековато, — говорит он. — Мы прощупываем местность, так сказать.

Потом поднимает глаза на меня; ясный и настойчивый взгляд сильного мужчины, которому трудно возражать.

— Могу я быть с вами абсолютно честным? — спрашивает он, как будто у меня есть выбор.

— Да, — отвечаю я, и это совершенно излишне.

— Мне хотелось бы верить вам, Сара. Правда. Да, вам достался дом, но ведь так бывает почти со всеми, потерявшими супруга, да и вы, кажется, достаточно откровенны. Однако я никак не возьму в толк, зачем вы стерли то сообщение. Ну смотрите: вот я — это вы, возвращаюсь из спортцентра, вхожу в дом, мне звонят и говорят, что Сигурда нет там, где он должен быть. Ладно. И у меня на телефоне есть сообщение от него, где он рассказывает, что он там, где его определенно нет, вместе с людьми, которые говорят, что не видели его в тот день. У меня имеется абсолютно неоспоримое доказательство того, что он лжет. И я его стираю… Так вот, с какого рожна мне это делать? Хоть я и не вижу в этом ничего криминального, хоть мне и не приходит в голову, что в какой-то момент придется доказывать собственную невиновность, но это все же доказательство его лжи. Не лучше ли сохранить его, хотя бы для того, чтобы предъявить мужу в случае чего? Хоть убейте, не могу этого понять, Сара.

Я закрываю глаза. Опять шумит в ушах. Усталость безмерная. Я ощущаю моментальное желание перенестись назад, в субботу, когда я безусловно и непреложно верила, что Сигурд вернется и объяснит мне всю эту заморочку.

— Я же объясняла, — говорю, полуприкрыв глаза. — Я выпила. Я была зла на него. Я не думала, серьезно; я даже представить себе не могла, что это сообщение — последние слова, что я от него услышу.

И тут мне на глаза наворачиваются слезы. Сообщение от Сигурда, эта ложь, было его последним приветом мне. Больше никогда не услышать его голос: «Привет, любимая…» Не услышать звяканья ключа в двери, не увидеть улыбку. Я теперь одна.

Я тихонько плачу. Не смотрю на Гюндерсена, и он ничего не говорит. Так мы и сидим несколько минут: я плачу, он молчит, дает мне выплакаться. Наконец мои слезы иссякают. Я выдергиваю салфетку из картонной коробки, которая всегда стоит на столике между креслами, и вытираю лицо.

— Я осознаю, что этого не понять, — говорю. — Ну что тут сказать? Я не собиралась выводить его на чистую воду. Я задала бы ему вопрос. Он бы ответил. Мне в голову не пришло, что это сообщение понадобится.

— Ну что ж, — говорит Гюндерсен, — скажем так: жаль, что это не пришло вам в голову. Очень жаль.

В кабинете снова воцаряется тишина.

— Медкарты вам дать? — спрашиваю я.

— Да, будьте добры, — говорит он.

Я открываю компьютер и распечатываю требуемое. Пока работает принтер, мы сидим молча, не смотрим друг на друга, но эта тишина не тяготит. Я отдаю ему распечатки, а он подтверждает, что свобода моего передвижения никак не ограничена. Когда я выхожу из кабинета, Гюндерсен говорит мне:

— Сара, идите, поешьте. Хорошо? Вам еще понадобятся силы. Будет только хуже, если вы не будете есть. Сделайте это ради меня.

Говоря это, он выглядит добрым.

Нашу машину забрали в полицию, поэтому я на станции метро и жду поезда. Беспокойно хожу взад-вперед по перрону, и мне обрывочно вспоминается, как мы жили после злосчастной открытки. Месяц, когда Сигурд работал над дипломом, а я ждала, что он решит — простить меня или нет, — тянулся невыносимо долго. Возвращаясь домой, Сигурд молчал, сжав губы. Если и смотрел на меня, то не в глаза; поднимал взгляд, только чтобы не столкнуться со мной. Я ждала. Спал он на диване. Часто не приходил из школы — наверное, ночевал у знакомых. Не говорил ни куда идет, ни когда вернется, а я ни о чем не спрашивала: не имела права, не могла ничего требовать. Ждала. Он сдал диплом и пропал. Я все ждала. Дни тянулись мучительно. Я никому ничего не рассказывала. Съездила к папе, переночевала в своей детской спальне, пользуясь способностью отца не приставать с расспросами, поела приготовленных им домашних котлет в коричневом соусе, выслушала пространные рассуждения о невежестве, процветающем в Норвежском исследовательском совете; тогда я ощутила себя благословенно бесчувственной. В остальном же жила, как жила. Ходила на работу, возвращалась домой, ждала Сигурда. И думала, что так не может продолжаться. Сигурду придется или простить меня, или решить для себя, что не сумеет сделать этого, и отпустить меня. О последней возможности думать было больно; а ставить ультиматумы я не умею. Да это было и не нужно. Я знала, что он знает. Так прошло четыре дня; потом я вернулась с работы, а Сигурд оказался дома. Сидел на диване, свежий после душа. На столе в гостиной стояли подсолнухи. Я поняла, какое решение он принял.

Конечно, у нас состоялся разговор. Я поклялась, что больше подобного не случится. Он сказал, что ему необходимо доверять мне. Я сказала, что мы будем вместе. Он сказал: да, будем вместе. А летом отправился в ювелирную лавку и купил кольцо.

Мне уже не хотелось быть двадцатидвухлетней. Меня устраивала моя жизнь. В Берген больше не тянуло. Я скучала по подругам, но сознавала, что у них теперь другая жизнь, что я тоскую по времени, которое миновало. Надо найти новые ориентиры. У меня есть Сигурд. Есть моя работа. Я позвонила школьной подруге и пригласила ее в кафе; пробовала даже наладить отношения с Юлией. Нашла работу в детской клинике. Думала: ну ладно. Я не слишком общительна. Пока я училась, вокруг меня все время были какие-то люди, но на данный момент круг моего общения ограничен. Ну и хорошо. У меня есть Сигурд, я его люблю. У меня есть работа. Когда-нибудь появится ребенок. Более чем достаточно…

К перрону с громыханием подкатывает поезд; входя и усаживаясь, я думаю о том потенциальном младенце. Мысль о нем умерла вместе с Сигурдом, а мы и так уже полгода откладывали это дело на потом. Теперь уж никаких детей. И мужа никакого.

«В браке с Сигурдом вы выиграли», — сказал Гюндерсен. «Мне хотелось бы верить вам», — сказал он. Я понимаю. Он на стороне Сигурда, а сторона Сигурда — не обязательно моя сторона. После общения с Гюндерсеном я чувствую себя как выжатый лимон и все же сознаю, что он держал себя со мной вполне цивильно. Что в дальнейшем может повести себя и не так цивильно…

Прошлой ночью кто-то влез ко мне в дом. Я проснулась оттого, что ходили по чердаку. Следов взлома нет. Не знаю, что это значит, но я догадалась, что бригада полиции работает у меня на участке вовсе не с целью выяснить, кто побывал на моем чердаке. Что во время допроса мне задали об этом один-единственный вопрос, да и то как бы для приличия. Наверное, они мне не верят. Наверное, думают, что я это сочинила. Гюндерсен говорит, что хотел бы мне верить. Но я не знаю, верю ли я ему… Глубоко вздыхаю, понимая серьезность ситуации. Теперь я одна.

Архитектурное бюро «ФлеМаСи» приютилось на тихой улочке рядом с Бишлетом. Светлые, элегантные хоромы в доходном доме XIX века влетели начинающим предпринимателям в копеечку. Зимой там холодно, летом жарко, но выглядят помещения прекрасно: на стенах белая штукатурка, лакированный паркет… Место определяет всё, с энтузиазмом заявил Сигурд, показывая мне свое бюро в первый раз; от его имени в названии бюро слог «Си». Тогда там было пусто. Теперь площадь поделена между тремя кабинетами и общим холлом, служащим мастерской, а заодно комнатой совещаний. У каждого из компаньонов там стоит свой кульман с угловой фиксацией. Над входной дверью вывешена табличка с придуманным ими логотипом. Архитекторы «ФлеМаСи». Флемминг, Маммод, Сигурд. Оранжевый ромб с серыми с белым буквами. Они занимают первый этаж, и отсюда, с тротуара, я вижу затылок сосредоточенно работающего Флемминга. Кабинет Маммода выходит окнами во двор. Кабинет Сигурда пустует.

Я нажимаю на кнопку. Отвечает голос Маммода.

— Да? — произносит он приветливо, неформально, эффективно — как эта троица и договаривалась вести свой бизнес.

— Привет, — говорю я, — это Сара. Жена Сигурда.

На мгновение повисает тишина, потом он говорит:

— Привет, Сара, входи.

Тон уже менее бодрый. Раздается жужжание замка, я тяну дверь на себя.

Они оба выходят встретить меня. Маммод в рабочей одежде — забрызганном краской синем комбинезоне с налипшими колечками стружки; на обоих коленях протерлись дырки. На Флемминге очки в костяной оправе и футболка с персонажами из детских мультиков 80-х годов: наполовину хипстер, наполовину гик. У обоих лица сложены в траурную мину. Сигурд был их другом, но мне все же кажется, что они демонстрируют мрачное настроение больше ради меня. Они не были особенно близки, к тому же их сотрудничество развивалось отнюдь не как по маслу.

Флемминг находится первым. Подходит ко мне, обнимает и произносит мне в волосы:

— Сара, ужас какой; ну как ты?

Следующий Маммод; он чуть неуклюже обнимает меня и говорит:

— Мне очень жаль, что так случилось.

— И что вообще случилось-то? — спрашивает Флемминг.

Я перевожу взгляд с одного на другого и говорю:

— Понятия не имею. Я ничего не знаю.

Мы усаживаемся в холле. К одной его стене прислонено несколько древесно-стружечных плит в полметра высотой; пахнет стружкой.

— Извини, у нас тут беспорядок, — говорит Маммод, — я модель строю.

Флемминг приносит крепчайший кофе. Не спрашивает, будем ли мы; и ни Маммод, ни я ничего не говорим. Просто сидим, крутим в пальцах крохотные чашечки.

— Ну как ты? — спрашивает Флемминг.

— Совершенно непостижимо, все еще не могу в это поверить, — говорит Маммод.

— Не могу взять в толк, кому понадобилось убивать Сигурда? — вопрошает Флемминг. — Кому он мог мешать?

Они смотрят на меня, наморщив лбы и изогнув брови, демонстрируя недоумение.

— Именно, — говорю я, — какой в этом смысл?

— Вчера приходили из полиции, — сообщает Маммод. — Копались в его кабинете, рылись на полках. Фотографировали страницы из его делового календаря, и вообще.

— Расспрашивали о проектах, — вторит ему Флемминг. — Не было ли проблем с Сигурдом по работе.

Ребята дружно качают головой, а я думаю про себя: Гюндерсен, разумеется.

— И что вы ответили? — спрашиваю.

Они переглядываются.

— Правду, — говорит Флемминг. — Что Сигурд был хорошим другом, одаренным архитектором и ценным коллегой.

Этим все сказано, думаю я. Ценный коллега. Словно произносится речь на похоронах государственного деятеля…

Маммод на секунду отводит взгляд. Он более совестлив.

— Мы не скрыли, — говорит он, чуть склонив голову, — что споры тоже случались. Ну, знаешь, как заработать больше, чтобы прибыль покрывала расходы, такие вещи… Или этой зимой: как лучше вести дела. Мелочи, собственно, но знаешь, любой пустяк может оказаться важен. Он так и сказал, тот усатый полицейский.

Флемминг хлопает ладонью по столу.

— Такая чушь, — говорит он. — Мы же только в августе начали работать. Конечно, у нас есть проблемы. Вот если б у нас их не было, это было бы чудо из чудес.

Я помню, с чем у них были загвоздки, особенно их зимнюю размолвку. Сигурд приходил домой сам не свой. По его словам, Флемминг взял командирский тон просто потому, что ему принадлежит самая большая доля. А было так: сорока процентами владеет Флемминг, по тридцать у остальных. Средства вложил отец Флемминга. Начинающие архитекторы договорились считать это простой формальностью, которая, хотя и отражалась на доходах каждого, не должна была препятствовать осуществлению плоской структуры управления. Без руководителя. И вот при первом же разногласии Флемминг пытается рулить… По словам Сигурда. Маммод ничего не говорил, избегал вступать в конфликт, не хотел высказывать своего мнения. По словам Сигурда.

Флемминг хотел, чтобы они позиционировали себя как участники крупных архитектурных конкурсов, параллельно накапливая капитал работой над мелкими проектами. Сигурд с Маммодом хотели работать с частными заказчиками, а также выполнять среднекрупные проекты по заказу от государственных структур и не тратить драгоценные дни и недели на подготовку к конкурсам, от которых все равно никакого толку. Так, во всяком случае, говорил Сигурд. И кто его знает, чего, собственно, хотел Маммод, но мне кажется, он просто хотел спокойно работать. Кажется, они так и не пришли к единому мнению. Насколько я понимаю, каждый работал над тем, что сам выбрал, а когда финансы начнут петь романсы, новой стычки не избежать. Впрочем, наверное, это все теперь неактуально…

— Что он сказал? Этот Гюндерсен из полиции?

Флемминг пожимает плечами.

— Да ничего. Спросил, не испортили ли мы отношения. Я сказал, что вовсе нет, что творческие расхождения мы разрешали при помощи упорной работы и совместного распития горячительных напитков. Точка.

— Сильно они тебя достали, Сара? — говорит Маммод.

Я вздыхаю.

— Да уж… О чем только не выспрашивали. Из-за чего мы ссорились, к примеру… Но они же просто выполняют свою работу. Так я думаю.

Оба кивают, словно я сказала что-то важное и мудрое. Видимо, ждут не дождутся, когда я уберусь восвояси… Я одним глотком опустошаю чашечку и говорю:

— Я, собственно, хотела просто заглянуть к нему в кабинет. Вы не против?

— Да что ты, — чуть ли не в унисон горячо возражают они.

Мы все трое встаем.

— Я тебя провожу, — говорит Флемминг.

Маммод снова обнимает меня и возвращается к своим древесным плитам.

Деловой календарь Сигурда — это на самом деле книга. Так заведено в архитектурном бюро «ФлеМаСи»: никаких «Аутлуков», никаких подключенных к смартфонам календарей, каждый сам по себе. На пятницу, 6 марта, запланировано: 11.30 — Аткинсоны; 16.30 — в горы. Я разглядываю слова, выведенные характерным наклонным почерком Сигурда: печатные буквы с петельками и кривыми черточками сверху «т» и «г». Так, так… Аткинсоны в половине двенадцатого. Через два часа после сообщения о том, что он уже на месте. Вечер перед его исчезновением стоит у меня перед глазами в мельчайших подробностях — то ли потому, что я так ясно запомнила тот вечер, то ли потому, что столько раз мысленно возвращалась к нему. Но одно я помню абсолютно точно: Сигурд поднимает взгляд от лежащего у него на коленях компа и говорит: «Хочу быть у Томаса в половине седьмого».

Я перелистываю страницу назад. На предыдущей неделе две встречи с Аткинсонами. Еще неделей раньше три.

— Он много работал с Аткинсонами, — бросаю я.

— Да, — вздыхает Флемминг. — Да, они такие странные… И с деньгами вечно опаздывали. У них огромное количество неоплаченных счетов. Сигурду стоило большого труда заставить их раскошелиться. Особенно мадам. Вечно торгуется по поводу всего, о чем они уже договорились…

— А не знаешь, зачем он собирался к ним в пятницу?

— Не имею представления, — говорит Флемминг. — Я его здесь не застал.

— Но все-таки, как ты думаешь, он собирался показать им свои чертежи? В смысле, если б собирался, он же должен был взять с собой тубус?

Флемминг пожимает плечами.

— Не знаю. Наверное… Но они ведь и что-то другое могли обсуждать, с такими людьми никогда не знаешь точно… Проблемные клиенты. У меня самого есть парочка таких.

Я перевожу взгляд на кульман Сигурда. Там пусто.

— А полицейские ничего не забрали? — спрашиваю.

— Нет, — говорит он. — Насколько я знаю, ничего. Извини, Сара, у меня тут работа срочная… Но ты не торопись, и вообще, ну, теперь ведь его вещи принадлежат тебе — бери все, что хочешь… Ну и как-нибудь надо будет обсудить еще… как бы сказать… всякие практические дела.

— Спасибо, — говорю я, — созвонимся.

Он опять обнимает меня; затем бормочет, удаляясь:

— Ну просто невероятно…

Я фотографирую деловой календарь: пятничную страницу и страницы за остальные дни той недели и трех предыдущих. Фотографирую и страницы этой недели, первой недели, которую Сигурду не доведется прожить. В календаре на эту неделю почти ничего не намечено. И с Аткинсонами договоренности тоже нет. Перелистываю странички на пару недель вперед. Фамилия Аткинсон не попадается. На двух последних страницах — список адресов. Аткинсоны живут на знакомой мне улице, совсем рядом с Санкт-Ханс-Хауген. Я прячу деловой календарь в сумку.

Уж не знаю, встретился Сигурд с Аткинсонами или нет, но одно я знаю точно: он меня обманул. Сказал, что хочет заехать за Томасом в половине седьмого утра — но не говорил, что собирается встретиться с клиентом до того, как отправится в горы.

Я уже вышла на улицу, и тут меня догнал Маммод.

— Подожди! — кричит он.

Я жду. Он подходит и говорит:

— Вот еще что… — Так и стоит в своем синем комбинезоне, защитные очки подняты на макушку, сам весь в опилках. — Даже не знаю, стоит ли об этом рассказывать… Но Сигурда больше нет, а тебе, мне кажется, нужно это знать. Его несколько раз поджидала какая-то женщина.

— Что-что?

— Ну, я ее видел раза два, так, кажется. Первый раз она стояла, прислонившись вон к тому фонарному столбу, и заглядывала в наши окна. Дело шло к вечеру, часов пять или шесть было… я еще помню, Флемминг собирался что-то показать мне в своем кабинете. Я заметил ее потому, что она в наши окна смотрела, понимаешь? Я еще подумал: черт, понимаю, почему люди не хотят жить на первом этаже; кому хочется, чтобы на них пялились? Если б не подумал, наверняка и забыл бы уже. И еще была мыслишка: интересно, долго она будет тут торчать? И вот я смотрю и вдруг вижу, что к ней подходит Сигурд. Они обнялись и ушли вместе. Больше ничего не знаю — только то, что видел. Я тогда подумал: ну и дела, странно… Вот и всё. Не знаю… Это же могла быть приятельница, кузина какая-нибудь, откуда мне знать… А второй раз — наверное, с месяц назад — он приезжал на машине что-то забрать из кабинета. Машину прямо тут поставил… вообще-то тут нельзя… ну знаешь, когда мигает аварийка… и у него в машине девушка сидела. Я — на мне очков не было — я ее не рассмотрел, но мне кажется, что та же самая. Мне это показалось немножко странным, и когда они уехали, я сказал Флеммингу, что заезжал Сигурд и в машине у него была девушка, просто в шутку. Ну ты же понимаешь, мужики такие, ты же знаешь…

— Знаю, — говорю я, едва дыша, и думаю, что нет, ни черта я не знаю о том, каковы мужики.

— И тогда Флемминг сказал: раз уж к слову пришлось, он ее тоже видел. Примерно при тех же обстоятельствах. Она стояла на улице и ждала Сигурда, и ушли они вместе. В общем, как бы сказать, наверняка тут ничего такого… может, ты даже знаешь, кто это?

И он улыбнулся — даже с надеждой, показалось мне.

— Не знаю, — говорю я. — Скажи, а как она выглядела?

— Ну… — говорит Маммод, почесывая голову; над его кудряшками взмывает легкое облачко опилок. — Ну, светленькая, их много таких… Даже немного на тебя похожа. Нормального роста, нормально сложена. Черное пальто. Пожалуй, моложе его. Ну не знаю, я прямо так уж ее не рассматривал…

Я смотрю на него ничего не выражающим взглядом и не знаю, как на это реагировать. Сигурда ждала женщина, и не один раз, а по меньшей мере три… Каких женщин знает Сигурд, кроме меня и Маргрете? Мои подруги живут не здесь. Он знает мою сестру; Анника работает в центре и вполне могла бы пешком прогуляться до их бюро, но зачем ей это надо? Ну, и есть еще Юлия. Она моложе его на несколько лет, и да, она светленькая. Я задумываюсь на пару минут о Юлии. Сигурд считал, что мне стоило бы с ней подружиться; может быть, хотел даже, чтобы я была похожа на нее, на эту Юлию, шаставшую по моему дому. И еще есть подруга Яна-Эрика, чтобы никого не забыть. И еще однокурсницы, но это не считается, потому что Маммод и Флемминг учились с ним на одном курсе и всех их тоже знают.

А заказчицы? Знакомы ли компаньоны с клиентами друг друга? И в ту же секунду меня осеняет: Аткинсон. Таинственная мадам, супруг которой часто бывает в отъезде, капризная дама, которая требует и требует, но не спешит расплатиться. О которой он, стало быть, счел необходимым наврать…

Маммод взглядывает на меня и огорченно вскидывает брови.

— Наверное, не стоило рассказывать, — говорит он. — Флемминг думал, что не стоит. Но я не знаю… Я подумал… На твоем месте я бы хотел об этом знать.

— Да, — я киваю, — спасибо тебе.

Он тоже кивает.

— Это же может совсем просто объясняться. Это же может… ну не знаю… это же кто угодно мог быть. Но теперь ты знаешь, во всяком случае.

И поворачивается, чтобы уйти.

— Маммод, — говорю я; он оглядывается и смотрит на меня. — Вы это полицейским рассказали?

— Нет. Нет, в смысле, они же не спрашивали… Наверное, надо было.

— Да, наверное.

— Ты же можешь им сказать, когда будешь с ними разговаривать…

Маммод быстро удаляется и скрывается в дверях бюро. Это же кто угодно мог быть, сказал он, и с ним можно согласиться с учетом описания внешности. Светленькая, довольно молодая, нормального роста и сложения. Такое описание подойдет большинству норвежек в возрасте до сорока. Он нарочно так неточен? Или я уже никому не верю?

По пути к метро я думаю: в полиции об этом не знают. Маммод не рассказал Гюндерсену. Наверное, я должна рассказать… Но меня охватывают сомнения. На станции «Майорстюа» я прохожу мимо газетного киоска. Не хочу видеть, что они пишут об убийстве в Крукскуге (теперь мою трагедию наверняка называют так; как бы то ни было, не желаю читать их опусы в захлебывающемся от кровожадного восторга тоне, который они приберегают для описания убийств. Прохожу прямо к платформам. Задираю голову и щурюсь на табло — одна линия, другая, восточная, западная — и представляю в то же время, как может сложиться разговор с Гюндерсеном. Я скажу, что Сигурд втайне встречался со светленькой женщиной. Притворно наивное выражение на лице Гюндерсена как бы нейтрально: надо же, да что вы говорите? Словно не понимает, что это значит, когда мужчина встречается с женщиной втайне от жены…

И я решаю: пока не обязательно об этом рассказывать. Конечно, я не собираюсь этого скрывать и лгать не буду: если спросят, отвечу. Но если речь об этом не зайдет, тогда ведь можно немного подождать… Посмотреть, как будет развиваться ситуация. Сразу становится легче дышать. Что-то не особо их интересует то, что я им говорю. Ведь, собственно, совершенно понятно, отчего я не тороплюсь выложить им эту информацию.

Не поеду домой. Рано еще. Сеансы отменены, а что мне тогда делать дома? И я еду на станцию «Сместад».

Я бываю у папы не так часто, как следовало бы. Если меня спросят, я отвечу, что заезжаю раз в неделю, но на самом деле, если подворачивается какое-то дело, я пропускаю визит. Причем слово «дело» я употребляю в самом широком смысле: хороший фильм по телевизору, или Сигурд предлагает пойти погулять, или я очень устала и хочу просто побыть дома. Анника поступает так же. Мы с ней это не обсуждаем — совсем наоборот, частенько говорим друг другу: «Я заезжаю к нему раз в неделю». Папа нам не звонит. Он слишком занят, говорит он, и не умеет планировать время. Он этого не скрывает. «Я вам всегда рад», — говорит он нам и тем самым перекладывает ответственность за то, встретимся мы или нет, на нас.

Он живет в большом белом доме между станциями «Сместад» и «Холменколлен». Там прошло мое детство. Вот между кронами деревьев показалась крыша, и меня охватывают робкая надежда и грусть; этот набор чувств помнится мне с тех еще времен, когда я, в непромокаемых сапожках и куртке-дутике, возвращалась из школы.

Здесь умерла мама. Но и выросла я тоже здесь. Здесь потеряла девственность, выкурила первую сигарету; здесь проплакала полночи, когда повзрослевшая Анника уехала учиться в другой город. Я не могла заснуть: залила подушку слезами, до конца не понимая, из-за чего. Ведь на поезде до того города было меньше часа, а мы с ней постоянно ссорились…

Надежда и грусть запечатлелись как бы в самой архитектуре. Дом построен в конце девятнадцатого века, в классическом стиле с эркером и прочими прибамбасами, но его состояние оставляет желать лучшего. Пару лет назад папа нанял маляров-поляков, ходивших от дома к дому и предлагавших свои услуги, так что сам дом действительно белый, и если приглядеться, свидетельств откровенной неухоженности не увидишь. Ни битых стекол, ни покосившихся подоконников: нет впечатления, что дом вот-вот развалится или сможет дотянуть лишь до первой осенней непогоды. Его состояние свидетельствует скорее об отсутствии внимания со стороны владельца. Зато можно уже при внешнем осмотре догадаться, что владелец дома вращается скорее в метафизическом, нежели в физическом мире.

Ранней весной признаки запущенности проступают особенно явно. Идя по двору к входной двери, я смотрю на газон, который не был приведен в порядок осенью, до первого снега, и теперь его, как одеяло, закрывает бурая мешанина из прошлогодних листьев. Когда через месяц-другой землю прогреет солнце, они начнут гнить. В конце концов или Анника, или, может быть, сам папа, сжалятся и сгребут листья. Но будет уже поздно; возможно, уже сейчас поздно. Края дорожки растоптаны в грязь. Вряд ли в ближайшие годы газону грозит стать таким зеленым и сочным, каким он, по словам Анники, был раньше — при жизни мамы, когда мы были маленькими. Сама я этого не помню. Наверное, так и было. Многие вспоминают, что мама любила и умела ухаживать за растениями. С другой стороны, я подозреваю, что Анника, помнящая, как мы жили до маминой болезни, частенько приукрашивает ту жизнь.

Анника заводит разговоры о маме чаще, чем я. Наверное, чтобы сохранить воспоминания, ей необходимо твердить: мама делала вот так, мама говорила эдак… Я не успела узнать маму так же хорошо, как Анника, и несколько лет после маминой смерти не желала ничего о ней слышать. Если Анника или папа заговаривали о ней, я переводила разговор на другое. Анника сердилась, пыталась заставить меня слушать. Я отказывалась — уходила или затыкала уши руками. Откуда мне было знать, правду или нет говорит сестра? Когда мама заболела, я была совсем крохой. Во многих из моих воспоминаний я не могу быть уверена из-за того, что мама была больна; когда она делала странные вещи, я терялась: это она сама так поступает или ее толкает к этому болезнь? Анника любила рассказывать истории из жизни нашей семьи, но как я должна была их воспринимать, если той жизни почти не помнила?

У мамы был Альцгеймер. Когда им заболевают люди моложе 65 лет, это считается ранним началом. Но даже такой вариант обычно развивается в возрасте за пятьдесят, маме же было сорок с небольшим. Мне рассказывали, что все началось с мелочей. Она стала забывать о назначенных встречах, путала имена, названия, но списывала все на свою забывчивость и посмеивалась над ней. Да, она очень часто забывала подобные вещи, но матерям дошкольников приходится держать в голове так много всего… Мама забывала выключить плиту. Забывала собрать нам завтрак в садик. Как-то она положила на стол ложки вместо ножей и вилок. Помню, папа был в отъезде, мы с Анникой сидели за столом с суповыми ложками в руках, а на блюде перед нами лежали рыбные наггетсы и вареная морковка. Помню, меня это рассмешило. Анника же рассердилась. «Это не едят ложками», — строго сказала она, а мама засмеялась и сказала: «Господь милостивый, и правда». Она смеялась. Я смеялась. Анника собрала ложки и отнесла на кухню.

Полагаю, что, когда маме поставили диагноз, кто-то объяснил нам ситуацию. Сам разговор я не помню, но папа часто повторял, что у мамы бывают больные и здоровые мысли, больные и здоровые поступки. Колыбельная на ночь и поцелуй в лобик — это здоровые поступки. Суповые ложки для рыбных палочек и лимонад на завтрак — это больные поступки. Помню, что когда ей указывали на больные поступки, она смеялась как-то по-особенному: глуповатым булькающим смехом. Помню, что я огорчалась из-за этого.

Заболела мама не в одночасье, но диагноз ей поставили, по моим понятиям, когда мне было лет пять. До этого симптомы проявлялись уже с полгода, а то и с год. Когда я вспоминаю маму, то не могу с уверенностью утверждать, была ли она на тот момент здорова или нет. Как-то мы с ней играли красно-белым купальным мячом в саду у бабушки. Вспоминая этот день, я думаю: вот тогда она была здорова, тогда она мыслила ясно, была обычной мамой. Я почти на сто процентов уверена в этом, но так трудно не поддаться сомнению: а может, и не была?

Ей грозила полная беспомощность. Болезнь прогрессировала быстро. Проживи мама подольше, еще до того как я окончила школу, ее пришлось бы определить в интернат. Но случилось так, что умерла она гораздо раньше. В один злосчастный день осталась дома одна — и смешала свои лекарства, противотревожные и болеутоляющие, как обычные витаминные добавки. Нашел ее папа. Позже я задумывалась о том, был ли он и раньше таким же рассеянным, каким был по моим детским воспоминаниям, или на него так подействовало то, что он нашел жену мертвой на полу в кухне. Мне было семь лет, когда это случилось. Я и папу-то до маминой болезни помню очень плохо. Конечно, можно спросить у Анники. Но не знаю, мы с ней папу в таком ракурсе не обсуждаем; не представляю, как можно было бы завести речь об этом…

Я звоню в дверь и жду. Вижу, что в доме горит свет. Но дверь открывают не сразу, и, что характерно, открывает не он. У той особы, что оказывается за дверью, длинные каштановые волосы и жесткий взгляд. Оглядывая меня весьма скептически, она спрашивает:

— Вам кого?

— Вегар дома? — отвечаю я вопросом на вопрос.

— Вы по какому вопросу?

Я ее никогда раньше не видела. Студенты, которых отец водит домой, распоряжаются как у себя дома. Вряд ли она нашла сюда дорогу давно, но строит из себя стражницу, призванную защищать впечатлительного гения от навязчивого окружающего мира. Так себя ведут многие из его студентов. Существует, конечно, вероятность, что к нему тянутся люди определенного склада, но мне кажется, что это он сам пестует в них подобные представления. Рассказывает им истории из своей жизни на общественной и академической арене, и выстроены они явно в соответствии с архетипом «Давид и Голиаф»: маленький человек против системы. Пока студенты на это клюют, они ощущают собственную значимость. Готовы встать на его защиту в период от пары месяцев до целого семестра.

— Я его дочь, — говорю я.

Она молча открывает мне дверь. В прихожей стоит обувь и висят куртки самых разных фасонов и размеров; вряд ли среди них много папиных. Значит, тут целая группа. Я скидываю туфли. Студентка проходит в гостиную; я следую за ней, но обгоняю ее и первой оказываюсь у двери в его рабочий кабинет. Видно, что мой маневр ее раздражает, но еще чего не хватало! Я выросла в этом доме и просила бы не сопровождать меня в нем, как какого-нибудь захожего незнакомца. Вхожу без стука.

Папа сидит за столом и читает какую-то рукопись. На носу очки для чтения, рядом большая чашка с чаем, и он не сразу поднимает взгляд на нас со студенткой; дочитывает абзац, чуть шевеля губами. Потом вскидывает глаза, и на его лице расплывается широкая улыбка.

— Надо же, Сара! Здравствуй… Какая радость!

Я подхожу к столу и обнимаю отца. Он пахнет чаем, жидкостью после бритья и сырой листвой.

— Привет, папа, — говорю я.

— Ты познакомилась с моей дочкой? — спрашивает он застывшую в дверях студентку.

— Да, — отвечает она и говорит мне: — Привет.

— Привет, — милостиво бросаю я.

— Будешь что-нибудь, Сара? — Отец поднимается с места. — Не знаю, правда, что есть в доме; я только пишу да хожу на лыжах, в магазин некогда выбраться… Но ко мне тут ребята приходят, видела? Это группа, в которой я веду коллоквиум. Они так занятно рассуждают о значении наказания в общественной жизни… Так вот, магазины они взяли на себя; ходят за продуктами, чтобы было чем перекусить.

— У нас есть сдобные булочки, — подсказывает студентка.

— Мне только чаю, — говорю я.

Папа исчезает заварить чаю, студентка исчезает вслед за ним. Эти студенты-поклонники чуть ли не насовсем у него поселяются. Есть в этом что-то скользкое, нехорошее, и я стараюсь гнать от себя мысли о существе его отношений со студентами.

Несколько лет назад папа нашел комнатку на Бишлете, где никто не отрывает его от работы. На кафедре постоянно дергают, сказал он. Мы с Анникой потом сошлись на том, что, наверное, он просто хочет улизнуть от ставших в его доме лагерем студентов. А зачем человеку, который живет один, еще одно место, где он сможет быть один?

— Может, ему хочется иметь возможность переспать с каждой по отдельности, — сухо заметил Сигурд в машине по пути домой. Я на это не ответила.

Помещение, которое занимают «ФлеМаСи», расположено совсем недалеко от рабочей комнаты папы. Если высунуть голову из окна в кабинете Сигурда, можно даже разглядеть окошко в папиной квартирке. Когда речь как-то зашла об этой квартире, я предложила им, раз уж они работают поблизости, иногда ходить вместе обедать. С чего я это ляпнула, даже не знаю; я ведь, собственно, не представляю себе, чтобы они хоть о чем-то сошлись во мнениях. Мое предложение им по вкусу не пришлось, чего и следовало ожидать. Они друг друга недолюбливают. Папа считает Сигурда показушником, единственным содержанием профессиональной деятельности которого является пустопорожняя туфта. Сигурд же всегда взирал на папу с тем же изумлением, что и большинство папиных новых знакомых: он это серьезно? И да, и нет, отвечала я. С папой лучше о подобном не задумываться. Он любит провоцировать. Чем сильнее ты заводишься, тем больший кайф он получает, дразня тебя. Сигурд нашел к папе подход: если он не высовывался, то и папа не трогал его, словно Сигурд — деталь обстановки не в папином вкусе, которую папа терпит ради меня. Открыто они не конфликтовали, и это всех устраивало. Но о том, что они работают поблизости, мы больше не заговаривали; не те у них были отношения, чтобы приглашать друг друга выпить кофе.

Я в кабинете одна; взгляд падает на заголовок рукописи, лежащей на папином столе. «Превентивный эффект наказания плетью. Кросскультурное литературоведческое исследование Вегара Цинермана». Я вздыхаю. Всё по-старому.

Когда мне было четырнадцать, папа опубликовал в газете «Афтенпостен» очерк, в котором ратовал за возобновление применения позорного столба в норвежском правосудии. Мой преподаватель обществоведения спросил меня: этот Цинерман, он вам не родственник? Я тогда впервые осознала, каким его видят другие люди. Потом оказалось, что полемические колонки и статьи он печатал постоянно, еще когда я была ребенком. В молодые годы отец придерживался иных взглядов — почитывал Нильса Кристи[3] и выступал за сведение наказаний к минимуму. Позже он, очевидно, радикально изменил точку зрения. Читая его тексты, я никогда не могу до конца быть уверенной в том, что правильно их воспринимаю, искренен ли он или иронизирует, заостряет ли проблему, чтобы привлечь внимание к парадоксам и лицемерию в жизни общества, или его позиция действительно такова. Особенно активно отец участвовал в обсуждении событий 22 июля[4], громогласно высказываясь по любому поводу в первый подвернувшийся микрофон.

На следующий год после выхода статьи о позорном столбе Анника сказала:

— Знаешь что… Я тут подумала… Я, пожалуй, возьму мамину фамилию. На память о ней.

— Ты больше не хочешь быть Цинерман? — спросил папа.

Я помню, мы сидели в столовой этого дома и ели; папа нес вилку ко рту, но положил ее и вперил в Аннику угрюмый, серьезный взгляд. Анника опустила глаза на салфетку.

— Я уже забываю, как она выглядела, — выговорила она срывающимся голосом.

За обеденным столом воцарилась тишина. Наконец папа сказал:

— Ну что же, дорогая моя. Тебе носить эту фамилию. Выбирай ту, что нравится. Мама была бы рада.

Анника благодарно кивнула. Я заметила, что на глазах у нее не было слез. Она училась на втором курсе юрфака. За неделю до разговора папа поместил в «Дагбладет» заметку «Смертная казнь и уважение к государству».

Мне было сложно с ним тягаться, и я знала, что другого шанса мне не представится.

— Я ее почти совсем забыла, — выговорила я дрожащим голосом. — Я, кажется, лучше помню ее похороны, чем ее саму.

— И ты туда же? — спросил папа, но я не смотрела на него, держала паузу и считала секунды, чтобы не сдаться.

— Ну что же, я понимаю, — сказал он в конце концов. — В любом случае вам, девочки, конечно, приятнее носить одну и ту же фамилию.

Цинерманом звался папин дедушка, польский моряк, который в Лиссабоне нанялся на судно, идущее в Берген, наврал о своем происхождении и выдумал себе эту фамилию. Этим предприимчивым дедом папа невероятно гордился. Ни у кого больше нет фамилии Цинерман. Папа считал ее метой высокой пробы и не замечал, что ставит своих дочерей в неловкое положение. Должно быть, ему было больно, что мы не захотели передать эту фамилию дальше, но не показать нам свою боль было вполне в его духе. Наш выбор он никогда более не упоминал и показывал этим, что уважает его. Мы с Анникой вместе отправились в ратушу, заполнили необходимые бумаги, и дело было сделано.

…Папа возвращается в комнату, оставив где-то студентку. Ставит на кофейный столик перед камином, между креслами, две чашки с чаем. Обстановка в папином кабинете продумана тщательнее, чем в других помещениях дома. Здесь просторно, как в зале; камин, кресла, барный шкаф и так далее. Если потребуется, он несколько дней сможет прожить здесь безвылазно.

— Ну что, — говорит папа, глядя на меня, — как твои дела, девочка моя?

У него ясные зеленые глаза, как у старика или у младенца. Кожа на лице изрезана морщинами, загрубела от непогоды и ветра, гуляющего по вершинам гор и голых скал, которые он покорил в лыжных походах. Улыбка неизъяснимо приветливая, нежная; ни за что не догадаться, что он выступает за смертную казнь и порку кнутом. Вот папа снял очки, закинул ногу на ногу, и его обращенный на меня взгляд говорит: рассказывай, я весь внимание. И мне вдруг страшно хочется заплакать.

Когда была маленькая, больше всего на свете я мечтала о том, чтобы отец позвал меня сюда. Такой чести я удостаивалась нечасто, но время от времени он предлагал мне посидеть в своем кабинете. Иногда заваривал чай, который мы пили, сидя в креслах. Я залезала на свое с ногами и почти все время молчала, боясь разрушить магию мгновения, словно невероятное счастье быть тут вместе с ним могло кончиться, скажи я что-то не то. Отец говорил, а я слушала. Он рассказывал об ученых, которыми восхищался, о великих философах, о решающих битвах византийской империи, о героическом эпосе древней Турции или о сказаниях давно не существующих стран, о которых я и не слыхивала. Я, наверное, не понимала и половины из его рассказов, но это было не важно. Клала голову на спинку кресла, зажмурившись так, что оставались узенькие щелочки, и видела папу какой-то тенью, но вслушивалась в его шершавый, будто кто-то чиркает по нему спичкой, голос.

Теперь, когда мы оба — взрослые люди, папа не забывает спросить, как у меня дела. Вот только забывает выслушать ответ, который должен уложиться в коротенький промежуток времени. То, что мне нужно сказать, я должна втиснуть ровно в этот интервал. Проходит пара минут, и его мысли перескакивают на другое. Я знаю это. И не страдаю. Папа есть папа. Он достиг того возраста, когда человека уже не изменишь. Сейчас его очки лежат на письменном столе, но на переносице у него еще виден их бледно-розовый отпечаток. Вот папа посмотрел на меня, показывая этим взглядом, что передает слово мне, что он весь внимание, и я набираюсь мужества, чтобы произнести слова: Сигурд умер. Покончить с этим. Потом пусть говорит, что хочет.

В старших классах школы я одно время пыталась рассказывать ему о том, что со мной происходит. О подругах, которые уезжали на дачу, а меня с собой не звали. Приходила к нему, когда мне не спалось из-за того, что парень, в которого я была влюблена, встречается с другой девочкой. Но от разговоров с папой мне становилось только хуже. «Да что ты, правда? — говорил он. — Ну-ну, все образуется». Часто отвечал настолько невпопад, что становилось понятно: он вообще не слушает. Занят своими мыслями. Наверняка думает, что все мои страдания — очередная подростковая трагедия, которая сама рассосется… Конечно, так оно и было. Но всякий раз я чувствовала себя такой дурой: ничему-то я не учусь… Всякий раз думаю, что теперь на самом деле важно.

Когда бабушка неожиданно упала и умерла у себя в Хюсебю-скуге, отец решил взять нас с Анникой в круиз. Не спросив нас, просто купил билеты. Три недели в Карибском море. Самолет отправлялся из Осло на следующий день после похорон; наверняка пришлось заплатить целое состояние. Анника была на сносях и заявила, что не поедет ни за что на свете. Поехали мы с папой. Мне круиз тоже пришелся некстати. На носу были экзамены, и почти всю поездку я просидела в шезлонге на палубе, пристроив на коленках экзаменационные материалы. Когда приходило время спать, вспоминала о бабушке, вертелась в постели. Папа тоже спал плохо, исходил корабль вдоль и поперек. Он был очень привязан к своей матери. Не задумывался о том, что может потерять ее, что это случится так внезапно. Бродил туда-сюда, не мог успокоиться. Ему бы в лес или в горы, где его ничто не сковывало… Должно быть, ему было тошно на корабле. Поехал он только ради меня. Думал, наверное, что отдых поможет нам с Анникой пережить горе. Потратил свои накопления на поездку, которая, собственно, оказалась не нужна ни нам, ни ему.

Нельзя сказать, что он не интересуется мной. Но я не знаю, чего от него ждать. И что мне от него надо, тоже не знаю. А я только что потеряла Сигурда, мои силы на исходе…

И я говорю:

— Все хорошо.

А он спрашивает:

— Да? И на работе, и вообще? И с Сигурдом?

И я отвечаю:

— Работаю себе; а ты как, папа?

Секунду отец смотрит на меня испытующе, словно собирается выспрашивать дальше, и мне кажется, что он видит меня насквозь; придется объясняться. Но он, снова улыбнувшись, говорит:

— Да знаешь, и я так же, работаю себе…

Какая теплая у него улыбка. Она навевает на меня воспоминания о сказках у камина, возвращает детскую уверенность в своей неуязвимости, когда папа рядом. Я испытываю невероятное облегчение. Я пришла, чтобы рассказать ему. Теперь не придется.

— А правда, как дела? — спрашиваю я.

— Да вот, обновил лыжню, — говорит он и добавляет с детской гордостью: — На прошлой неделе я каждый день катался. Еду на машине до Сёркедала, а там снега хватает.

Я откидываюсь на спинку кресла; меня тянет прижаться к ней щекой, как я делала в детстве.

— Ты какие-нибудь хорошие книги читал последнее время? — спрашиваю.

Папа выпрямляется на стуле. Он читал Уэльбека[5].

— Там много всего намешано, — комментирует он. — Мрачно, не без того, но при этом, Сара, я считаю, что, глядя на мир из мрака, можно многое узнать. Вот что главное. Надо только потом выбраться из этого мрака, не оставаться там.

Я читала Оксанен[6].

— Почитай, стоит того, — говорю я. — Интересно, что ты о ней скажешь. И кстати, о мраке: я думаю, тебе понравится.

Так мы беседуем о главном в жизни: о любви, смерти, боли, безысходности. Если великие писатели об этом писали, то и мы с папой можем об этом поговорить. Решив ничего не рассказывать о Сигурде, я чувствую облегчение: я ведь так благородно поступила. Смеюсь, слушая папины рассуждения, шучу с ним: да уж, непросто потом выбираться из мрака; вот тогда-то и вспоминают о нас, психологах. Он рассказывает о своей книге; я слушаю, откинувшись на спинку кресла. От камина веет теплом. Я чуть ли не физически ощущаю вкус какао тех времен, когда папа удостаивал меня недолгой аудиенции; закрываю глаза и наслаждаюсь мгновением полного покоя.

По пути к метро меня настигает мысль, что я еще пожалею об этом. Ведь теперь мне придется рассказать ему о случившемся в другой раз.

Возвращаясь, издали вижу наш дом на Конгле-вейен, пристроившийся на вершине склона. Облачно, уже стемнело. Перед домом стоит машина полиции, а в саду попой кверху маячит женщина в полицейской форме. Услышав мои шаги по гравию, она оборачивается, и я узнаю Фредли, рыжую северянку, которая присутствовала на первой встрече с Гюндерсеном в моем кабинете. Я машу ей рукой, она машет мне в ответ.

Вхожу на кухню, и как-то разом на меня наваливается усталость. Сегодня ночью почти не спала после трех. Я вообще очень плохо сплю с того времени, как пропал Сигурд. Какой уж тут сон, если дома я не чувствую себя в безопасности…

Зато теперь у дома стоит машина полиции. И Фредли в саду. Безопасность так безопасность. В спальню я поднимаюсь словно в трансе, вваливаюсь в комнату и падаю на кровать, на одеяло Сигурда.

Конкурс носил название «Новые горизонты», а задание состояло в том, чтобы спроектировать новый дом культуры для поселка на западе страны. Муниципалитет выделил кучу денег, предоставив участникам полную творческую свободу, и Сигурд, только что выпустившийся, безработный и голодный, ухватился за такую возможность. Вся наша квартира была завалена эскизами; Сигурд до ночи не выходил из гостевой комнаты, сновал челноком между компьютером и кульманом.

— Большие площади, — говорил он. — Открытые пространства, вид из окна.

— Как здорово, — говорила я.

Шли дни и ночи, появлялись новые идеи. Я возвращалась с работы по улице Фугта на Турсхове. Вошла в подъезд, поднялась на площадку купленной нами квартиры, отперла дверь. Внутри было надышано, пахло остывшим кофе.

— Сигурд! — крикнула я.

Он вышел ко мне с сияющими глазами и сказал:

— Залы для совещаний. Площадка для обучающих игр и рекреации, пространство для общения.

В руках у него был чертеж. Сигурд развернул его передо мной: ну как тебе?

— А это что такое? — спросила я. В складках его губ, пока он объяснял, читалось легкое раздражение.

— Вот актовый зал, здесь фойе, здесь комнаты для занятий, а здесь игровая для детей.

Библиотека, медиатека, сцены… Сигурду обидно за сельчан. Почему красивые здания возводят только в Осло? Неужели закаленные непогодой жители западного побережья не заслужили красивой архитектуры?

По вечерам я смотрю в гостиной телевизор и слышу, как почти непрерывно тарахтит старый принтер, как Сигурд подходит к нему за распечатками. Иногда он выходит из рабочей комнаты, наливает себе попить, идет в туалет. Я больше не зову его посмотреть телевизор вместе со мной.

Сигурд был образцовым студентом. Оставался в архитектурной школе дольше других, был полностью погружен в свои проекты. Его хвалили, но он не возгордился. От критики отмахивался. С первой нашей встречи он был нацелен на успех: стать известным, проектировать оперные залы и монументы, брать частные заказы, где можно проявить свой творческий потенциал. Сигурд с энтузиазмом делился своими планами. Окружающая среда имеет огромное значение, внутри здания должно легко дышаться, говорил он. Воодушевившись, забывал о присутствующих, не обращал внимания на то, как они реагируют. Томас и Ян-Эрик с трудом терпели его разглагольствования. Маргрете высказывалась открытым текстом: «Сигурд, милый мой, хватит нам уже твоих открытых пространств». Но его было не унять. Увидите, его диплом будет самым красным из всех, выданных школой; его пригласят в успешное новаторское бюро; начав с самого низа, он достигнет вершин. Похоже, ему не приходило в голову, что может быть и иначе.

Но осенью 2013 года архитектурные бюро не торопились набирать новых сотрудников. Едва миновал финансовый кризис, впереди замаячил нефтяной. Мысленно Сигурд был уже именитым архитектором с реноме, но на бумаге только выпустился и не имел опыта работы. Первые два месяца поисков работы он провел в оцепенелом изумлении: что происходит? Зайдя в «Фейсбук», увидел, что его однокурсники гребут работу лопатой, и воскликнул:

— И это она-то!.. Да она в жизни ничего оригинального не создала!

Я устроилась работать в детскую клинику. О том, что я сменила работу, мы с Сигурдом почти не упоминали. Мы купили нашу первую квартиру; интрижка с Массимо осталась в прошлом. Казалось, все налаживается.

Но вот на экран Сигурдова компьютера приземлилось объявление об архитектурном конкурсе. Он моментально загорелся: открылись новые горизонты. Чертил, фонтанировал идеями. Стоит попытать счастья! Работать из дома, ни от кого не зависеть. Кому нужны эти крупные бюро? Эта бюрократия, начальники, дышащие тебе в затылок? Человек наедине со своим кульманом — и всё, никаких назойливых управленцев, чистое творчество. Работа над проектом поселилась в нашей квартире вместе с нами. Я была рада, что Сигурду есть чем себя занять.

В октябре объявили результаты. Для шорт-листа отобрано восемь проектов. Семь от крупных бюро, восьмой от именитого голландского архитектора. Я пришла с работы и почувствовала запах горелого. В душевой валялись обугленные остатки модели. Сигурд в гостевой комнате убирал бумаги и вырывал листы из альбомов.

— Наверняка отказы — вещь обычная, — сказала я, — наверняка с первой попытки ни у кого не получается.

Сигурд вперил в меня мрачный, не знакомый мне взгляд и рявкнул:

— Заткнись, Сара!

Прямо в лицо. Сигурд никогда не говорил со мной грубо. И я не знала, как мне реагировать на его необузданную ярость, исходящую от моего любимого, словно дурной запах. Не хотела цепляться к его словам. Боялась сделать хуже. Не желала знать, что творится у него внутри. Сигурд не такой. Такого знать я не желаю. Я сказала, что пойду посижу в гостиной, и закрыла за собой дверь.

Через полчаса Сигурд с бумагами в руках прошел в ванную. Принес с собой бутылку виски и спички. Я молчу.

Остатки виски он взял с собой в гостевую комнату. В душевой кабине остались валяться остатки модели и горелые бумажки. Я почистила зубы, стараясь не глядеть туда. Завтра утром я проснусь рядом с человеком, с которым помолвлена. Я заснула в твердом убеждении, что будет так.

Так и было. С утра Сигурд был неразговорчив. К моему возвращению с работы он убрался в квартире и приготовил ужин. А через три недели нашел работу. Больше о новых горизонтах мы не говорили.

Анника заезжает ко мне после работы. Я сижу и вяло роюсь в коробках в поисках сама не знаю чего. Переехав сюда, мы с Сигурдом так и не успели разобрать все вещи. Одна коробка многообещающе помечена как «Разное, Сигурд». Все его теперь мое, сказал Гюндерсен и Флемминг тоже. Может быть, вещи Сигурда помогут разобраться в нем самом…

Фото со школьного выпускного: юные неоформившиеся лица Сигурда и Яна-Эрика, глаза полузакрыты от непривычного пока алкогольного опьянения, рот растянут в ухмылке, фуражки набекрень. Список учебной литературы из высшей школы бизнеса, где он отучился один курс, пока не решил стать архитектором. В бумажных конвертах художественные открытки: Климт, Роден, Шагал, Кандинский, Поллок и Уорхол. Деревянный ящичек с пересохшей сигарой. Последние пять лет Сигурд к этим вещам не притрагивался; я роюсь в них наобум, понимая; надо же мне найти хоть какую-нибудь зацепку. Кем был Сигурд? В памяти всплывает его деловой календарь: Аткинсон в одиннадцать тридцать… Я знаю, придет время — и я наброшусь на этот календарь, стану сличать его со своим. Увидев фамилию Аткинсон, задумаюсь: что он говорил мне про то, куда собирается?

Содержимое этих коробок не говорит мне ни о чем. Есть еще коробка «Разное, Сара». В ней примерно то же: старые фото, открытки, присланные, когда мне исполнилось 23 года, программа языковых курсов, когда мне было пятнадцать, и тому подобное. Порывшись в коробке, узнаёшь обо мне самое тривиальное: в молодости я любила путешествовать, а в 2007 году посетила фотовыставку: возможно, интересуюсь фотоискусством, возможно, делаю вид, что интересуюсь…

— Привет, — говорит Анника.

Смотрит на меня сочувственно. В руках я держу ядовито-зеленого плюшевого мишку — таких дают в качестве выигрыша в парках аттракционов.

— Привет, — отвечаю я.

Она стоит в кухонном отсеке, я сижу на полу гостиной. Сестра ставит на стол коричневый бумажный пакет в жирных пятнах — очевидно, наш сегодняшний ужин, купленный в забегаловке по пути от работы к месту, где она оставила машину. Но мне стыдно жаловаться. Она работает на полную ставку, нередко задерживается по окончании рабочего дня, и у нее трое детей в возрасте до десяти. А она все-таки приезжает каждый день возиться со мной… Я вот даже не знаю, стала бы так нянчиться с ней, с папой…

— Ты как? — спрашивает она.

— Да ничего.

Вокруг стоят коробки. Разное.

— Я принесла поесть, — говорит Анника.

— Я не хочу есть, — не раздумывая отвечаю я.

— Понятно, но немножко поесть надо.

Сестра принесла индийской еды. С чего она взяла, что, когда от еды воротит, аппетит разбудят цыпленок тикка и чесночная лепешка нан? Однако, вопреки собственным ожиданиям, мне удается проглотить немножко. Я почти не ощущаю вкуса, но тело, встрепенувшись, набрасывается на ту крохотную порцию пищи, которую я ему скармливаю, и меня постепенно отпускает: я понимаю, что надо поесть. Откусываю еще.

— Я сегодня была у папы, — говорю Аннике в промежутке между жевками.

— Ой.

Мы молча жуем.

— Что он сказал?

— Что всегда. Какие он книги читал, какие мне стоит прочесть. Дом полон студентов, прислуживающих ему.

— Нет, что он сказал о Сигурде?

— А. Ты про это…

Я отрываю кусочек лепешки и выглядываю в окно. Туман. Город прямо тут, за порогом, я знаю, но сейчас его не видно; там только туман и те деревья, что у самого окна.

— Да знаешь, — говорю, — я не стала ему рассказывать.

Анника смотрит на меня, сощурив глаза, но не спрашивает почему.

— Понятно.

Я представляю себе, как сама ходила бы на сеансы к приятному пожилому терапевту, ровеснику папы, но он не как папа, внимательно слушает и спрашивает: «Как вы думаете, что это значит, когда вы приезжаете к своему отцу, но не рассказываете ему, что вашего мужа нашли убитым? Что это значит, когда ваша сестра безусловно принимает ваш выбор?»

— Я могу позвонить и рассказать ему, — говорит Анника. — Хочешь?

А я хочу?… Не знаю. Ничего не знаю, но почему бы нет, и я киваю. К облегчению из-за того, что не придется рассказывать самой, примешивается хорошо знакомая мне капля горечи: вот опять Анника за меня улаживает мои дела…

Я говорю:

— А помнишь, я писалась по ночам, когда была маленькая? Когда мама болела?

— Да? — реагирует она. Настороженно вроде бы. Болезненная тема? Мы продолжаем жевать.

— Как ты думаешь, папа встречался с кем-нибудь, пока мама болела? — спрашиваю я.

— Чего? — говорит Анника и, поскольку я не откликаюсь, продолжает: — Ты же слышала его мнение о неверности. К позорному столбу и тому подобное…

— В смысле, в самом конце, когда она была ему скорее пациенткой, чем женой.

Сестра задумывается. В доме так тихо, что, когда приборы задевают за тарелки, звяканье эхом отдается от стен.

Мы с Анникой редко вспоминаем свое детство. Она пыталась, когда я была подростком. Несколько раз приглашала меня на ужин в квартиру, которую снимала с другими студентами, стелила скатерть, зажигала стеариновые свечи, ставила бутылку дешевого красного вина, хотя мне еще не исполнилось восемнадцати, и спрашивала: как же мне, собственно, живется с папой? И еще: что я помню из времени сразу после того, как умерла мама? Меня это нервировало. Вот мы так хорошо сидим, и вдруг она начинает выспрашивать. Без обиняков, о таких серьезных вещах… Ожидая от меня так много… На столе угощение, зажжены свечи — давай же, открой свою душу. Я терялась: что ни скажи, все будет не так. В конце концов я говорила примерно то, что, как мне казалось, она хочет услышать. Старалась перевести разговор на более безопасные темы.

Позже я прочитала о важности того, чтобы между детьми и родителями как можно раньше завязались крепкие узы, и задумалась о том, как на меня повлияли обстоятельства, в которых проходило мое взросление: утрата одного из родителей, непростые отношения с другим… Вот тогда я могла бы расспросить Аннику о том, что она помнила, сравнить ее и мои воспоминания. Ведь она была старше, когда случилось несчастье, понимала больше. Но я не спросила. Наверное, не знала как. К тому же мы так редко виделись — я жила в Бергене, она в Осло… Наверное, я решила оставить это на потом.

Анника трет глаза. Выступала сегодня в суде, что ли? У нее соответствующий вид: украшения, прическа, макияж…

— Кто знает, — горько произносит она. — Такое впечатление, что его, как бы сказать, его моральный кодекс видоизменяется в зависимости от того, что ему удобнее в определенный момент.

Теперь никакие приборы по тарелкам не стучат. Издалека доносится шум поезда метро, подъезжающего к станции «Холстейн».

— Ты думаешь? — говорю я, обращаясь к своей тарелке. — Мне так не кажется.

Некоторое время мы едим молча. Да и не время сейчас задавать ей эти вопросы: Сигурд исчез всего несколько дней назад. Но при случае я ее спрошу, тянуть не буду. Я съедаю свою порцию почти полностью — и чувствую себя немного лучше. Анника рассказывает про среднего из сыновей, как тот укусил за палец ассистента зубного врача. Мы пытаемся немного расслабиться.

Я мало что помню из времени маминой болезни. Помню, как она умерла, помню похороны и дни после похорон. Помню обрывочно ложки вместо вилок, мамин бессмысленный смех, болезненные мысли и здоровые мысли, но о себе, как я это воспринимала, почти ничего. Расстраивалась ли я? Боялась ли? Чувствовала себя растерянной из-за того, что мама постепенно перестала быть взрослой женщиной, моей защитницей?

Зато помню, что я стала писаться по ночам. Прекрасно помню свои ощущения, когда проснешься мокрой, на сыром белье, и чувство стыда; вот его-то я прекрасно помню: страшное огорчение, ужасный конфуз — я ведь большая девочка… Помню, что я будила Аннику. Должно быть, уже тогда понимала, что на маму рассчитывать нельзя, а папу я не хотела будить по такому поводу, я хотела выглядеть в его глазах разумной, достойной похвалы. Поэтому плелась к Аннике, тормошила сестру, пока та не проснется, и, опустив взгляд, признавалась в содеянном. Она, пусть и неохотно, помогла мне пару раз, но потом сказала, чтобы я разбиралась сама. Аннике было одиннадцать или двенадцать, и ей было гадко заниматься этим. Мне это тоже казалось гадким. Я сама себе казалась гадкой. Боялась, что еще кто-нибудь узнает.

В университете нас учили, что недержание мочи — ночной энурез — может быть вызван эмоциональным стрессом. Я помню, как психолог с отделения детской и юношеской психиатрии мимоходом перечислял детские расстройства из учебника диагностики, а я сидела в лекционном зале и чувствовала ребяческое облегчение: так это было из-за стресса! Значит, у меня маленькой не было никакой патологии. Просто я переживала из-за маминой болезни.

Позже мне пришло в голову, что это прозрение позволило мне лучше разобраться в том, что я переживала в те годы. Ведь я едва помню свои боль, страх, чувства. Я помню только само событие. Вспоминаю взрослыми фразами, которые я, должно быть, позаимствовала у кого-то, истолковавшего и объяснившего мне случившееся. Помимо этого я, собственно, представления не имею о том, как перенесла это потрясение, это непомерное горе моего детства.

Проснувшись однажды ночью из-за разлившейся под попой и ляжками теплой сырости, я ужаснулась: ой, опять! Вышла в коридор, достала из бельевого шкафа простыню на резинке и попробовала расправить ее, как меня учила Анника. Простыня не хотела надеваться на матрас. Пока я пыталась натянуть ее по углам, она промокла из-за сырого матраса. Я заплакала.

Как я оказалась на площадке лестницы, не знаю. Должно быть, не сумев заправить постель, вышла в коридор. Не решилась разбудить Аннику, но помню, что приоткрыла дверь в спальню мамы с папой, увидела, что мама спит; почувствовала глубокое отчаяние из-за того, что нет смысла ее будить. Увидела, что папина кровать пуста.

Это было странно: ведь я слышала, как оба они вечером легли. Слышала, как они переговаривались — а теперь его нет! Я почувствовала себя страшно одинокой. Не ведаю, как случилось, что я села на площадку лестницы. Помню только, как сижу там и тихонько, чтобы никого не разбудить, плачу. Вдруг открывается входная дверь. С того места, где я сижу, видно прихожую. Пришел папа. Он меня не видит. Разувается. Сует руку в карман куртки, достает что-то. Вертит в руках. Мне не видно, что именно. Он замечает меня, когда вешает куртку, и говорит:

— Сара? Ты чего здесь сидишь?

Я киваю ему. Не спрашиваю, где он был, зачем уходил. Ничего не говорю. Папа берет меня на руки, я кладу голову на его широкое плечо. От него пахнет свежестью и привычным лосьоном после бритья, и мне ужасно хочется, чтобы он больше никогда не уходил. Папа относит меня в спальню, укладывает на постеленную мной простыню, а я стесняюсь сказать ему, что она сырая, что я описалась. Ложусь в мокрую постель и пытаюсь заснуть.

Через три недели после того, как мы с Сигурдом поженились, я в своем кабинете в клинике обрабатывала руки дезинфицирующим гелем. Ко мне на терапию приходила семья; они ушли, а я начала выдавливать на руки гель из дозатора, который держала в кабинете. Я следила за этим: работая с подростками, страдающими психозами, обязательно здоровалась с ними за руку, но привыкла потом обязательно мыть руки. Я еще не привыкла к обручальному кольцу: забыла снять его, нанося гель, и тот налип на кромку. Я сняла кольцо, положила на письменный стол, помассировала пальцы. Потом обсушила кольцо салфеткой. И в то мгновение, когда надевала его на палец, внезапно совершенно четко осознала, что такое я видела в тот вечер, когда описалась, когда сидела на площадке лестницы в доме на Сместаде и смотрела на папу, вертевшего что-то в руках. Через двадцать с лишком лет пришел опыт, придавший смысл воспоминанию: папа надевал обратно обручальное кольцо.

Мы убираем со стола, и тут раздается звонок в дверь. Мы с Анникой переглядываемся, и я, должно быть, выгляжу испуганной, потому что сестра говорит мне: «Я открою».

Она идет по лестнице вниз, а навстречу ей уже поднимается Гюндерсен. Вот, значит, как; мое жилище мне уже как бы не принадлежит, полицейские приходят сюда как к себе домой. Гюндерсен не ждет, пока я соберусь с духом открыть ему.

Теперь они оба поднимаются по лестнице: Гюндерсен впереди, перешагивает через ступеньки. Так и брызжет энергией. Анника следом: настороженна, брови насуплены, глаза вперены в его спину. Всем своим существом дает ему понять, что она начеку и нахрапом он ничего не добьется. Гюндерсен здоровается, присаживается рядом со мной к кухонному столу и замолкает.

— Как продвигается дело? — спрашиваю я.

— Продвигается помаленьку, — отвечает он.

Глядит прямо перед собой, вроде бы в задумчивости, что никак не согласуется с его энергичным вторжением, потом говорит:

— Так как вы провели остаток тех выходных, Сара? Съездили на тренировку, вернулись домой, выпили вина и стерли то сообщение, а потом легли спать. Правильно?

— Да.

— А что было потом?

Я собираюсь с мыслями.

— На следующий день я проснулась. Пришла Юлия, это девушка Томаса, он друг Сигурда. Наверное, она хотела проверить, всё ли со мной в порядке. Не знаю. Мы… Да. Она заглянула ненадолго.

Если придется подробно рассказать Гюндерсену о том, как я встретила Юлию, думаю, впечатление у него сложится не в мою пользу. Конечно, к делу это не относится, поскольку невозможно представить себе, чтобы Юлия стреляла Сигурду в спину. Однако рассказать, что я повздорила с девушкой друга Сигурда… После того как стерла его сообщение… Да уж.

Непохоже, однако, чтобы Гюндерсена это заинтересовало. Он говорит:

— Да? О’кей, и что дальше?

— Я пошла на метро и поехала в город. Вышла на «Майорстюа», погуляла там, потом поехала к Аннике в Нордстранд. У нее… Я рассказала ей, что случилось, и она отвезла меня в управление полиции заявить о пропаже Сигурда. А, вот еще: утром я позвонила в полицию, хотела заявить о его пропаже, а ваша сотрудница сказала мне, что лучше подождать с этим. Во всяком случае, пока не пройдет двадцать четыре часа.

— А потом?

— Потом мы вернулись в Нордстранд, и я заночевала у Анники.

— Это так, — говорит моя сестра. Она широко расставила ноги и сложила руки крест-накрест на груди, как делают охранники в форме и ботинках из кожи.

— Когда вы вернулись сюда?

— В воскресенье, ближе к вечеру. Днем побыла еще немного у Анники, потом поехала домой.

— О’кей.

Гюндерсен все еще раздумывает, барабанит пальцами по столешнице, и я, взглянув на Аннику, поворачиваюсь к нему.

— А что?

— Рутинный вопрос. Как там это было, с телефоном-то? Вы мне говорили вроде, что звонили ему?

— Да. Всё время, пока у него телефон не сел.

— Так, а когда это было?

— Я звонила ему в субботу утром. Когда Юлия была здесь. Тогда все звонки шли прямо на голосовую почту: гудки, гудки, а потом: «Абонент, которому вы звоните, недоступен»… что-то в этом духе.

Гюндерсен кивает.

— Видите ли, Сара, мы нашли телефон Сигурда.

— Да вы что? — Мы с Анникой не сводим с него глаз.

— Да, — спокойно говорит полицейский. — В саду валялся.

— Как? — говорю я. — Здесь? В нашем саду?

— Да. Фредли нашла его днем.

На мгновение воцаряется тишина. Я смотрю в окно — туман, смеркается — и вспоминаю, как звонила ему последний раз, из спальни, пока в гостиной топталась Юлия. Вспоминаю шаги на чердаке прошлой ночью, распахнутую входную дверь…

В четверг вечером Сигурд сказал мне, что хочет быть у Томаса в половине седьмого утра, чтобы пораньше добраться до места и кататься целый день. Я столько раз возвращалась к этому короткому разговору, что разница между тем, что он сказал, и тем, что, как мне кажется теперь, он сказал, начинает стираться. Могу ли я быть стопроцентно уверенной, что разговор, каким я его помню, протекал именно так? Да, я всегда могла положиться на свою память. Но, например, мог ли он иметь в виду половину седьмого вечера — а я подумала, что он говорит о половине седьмого утра, и это отложилось у меня в памяти? Или вот еще: точно ли, однозначно ли он говорил, что собирается заехать за Томасом? Могу ли я теперь быть уверена, что поняла его правильно? Что я ничего не путаю из-за того, что узнала уже после этого разговора? Не могла я, бесконечно перебирая этот разговор в памяти, раз от разу вспоминать что-то иначе, не замечая этого, и со временем изменений накопилось много? Не видоизменяла ли я разговор, сама того не сознавая?

Не глядя на Гюндерсена, я спрашиваю:

— Что там с заключением от судебной медицины?

— Да, это как раз второе, о чем я собирался сказать, — говорит Гюндерсен. Заключение у нас. Он был убит в пятницу. Причина смерти — огнестрельные ранения. Убитый — Сигурд, никакого сомнения.

Я вспоминаю пятницу, его телефон, в котором раздавались бесконечные гудки. Сообщение: «Привет, любимая. Уже на даче». Тубус, занавески, ковшики.

— Можно мне его увидеть? — спрашиваю я.

— Тело?

— Сигурда. Я могу его увидеть?

— Прошло уже несколько дней. Я бы не советовал.

— Но можно мне?…

Гюндерсен пожимает плечами.

— Я не могу вам запретить; разумеется, можно. Но, как я уже сказал, он умер несколько дней назад. Процесс разложения идет быстро.

— Я хочу видеть его. Как можно скорее.

— Ой, Сара… — произносит Анника. Но не возражает.

— В таком случае, — говорит Гюндерсен, — я рекомендовал бы устроить это уже сегодня вечером.

Подвал Института здравоохранения отделан кафельной плиткой. Я следую за женщиной в зеленой одежде; маска у нее, как обычно делают с темными очками, поднята с лица на макушку. Меня привезла Анника, но она ждет наверху. Повернула ко мне белое, искаженное лицо и сказала: «Я не пойду, не справлюсь». Ничего. Я пойду одна, последую за дамой в зеленой одежде.

Я не боюсь. Не могу понять, что я ощущаю. Возможно, прилив энергии. Чувства обострены. Я приняла решение. Помню в подробностях, как выглядел старый Торп, знаю, что происходит с телом, пролежавшим три недели на чердаке. А еще знаю, что мне нужно узнать.

Телефон Сигурда валялся в саду. Его тубус появился сам собой. Кто-то ходит по моему дому. Вчера, лежа на полу кабинета и вцепившись в кухонный нож так, что костяшки побелели и заныли, я подумала: может, крикнуть: «Сигурд!..».

К чему кричать? Он умер. Я несуеверна; если уж умер, то с концами. Не верю, что ступени лестницы скрипели под распахнувшим дверь привидением, когда оно улепетывало. Но где-то в дальнем потаенном закоулке головы робко промелькнула надежда: а вдруг это Сигурд? И вот сегодня нашли его телефон… Нашли в Нурберге. Это совсем не значит, что Сигурд побывал здесь. Проще простого забрать у мертвого человека телефон и забросить его в кусты перед домом этого человека. Или, удирая среди ночи, можно просто обронить его…

Но мне трудно поверить, что Сигурда больше нет. Из-за того сообщения на телефоне. Из-за того, что я узнала о нем за это время, из-за его вранья. Возле бюро его ждала женщина. Аткинсон. Сигурд умер; тогда-то я и узнала, как много о нем не знаю. В Институте судебной медицины могут ошибаться. Могут же? Но я ошибиться не могу. Если увижу собственными глазами, что это Сигурд, тогда это действительно так. Я здесь для этого. Чтобы не осталось сомнений.

Женщина открывает дверь в большой зал. В противоположность тому, что я себе представляла, здесь довольно уютно. Хорошее освещение. В подвале вовсе не темно и не сыро. Никаких глубоких шкафов, полных трупов; никаких зловещих врачей-извращенцев. Моя провожатая — ровесница Анники, у нее золотые сережки, широкие бедра; очевидно, рожала. В помещении имеются раковина, несколько кухонных шкафчиков и прилавок, и еще тут стоит металлический стол, на котором лежит нечто, закрытое чем-то вроде простыни. Если б не этот стол, думаю я, и не догадаться, что это за место. Поставь тут обычный стол со стульями, сошло бы за комнату для отдыха персонала в поликлинике.

Но тут стоит этот стол. Дама протягивает мне маску.

— От запаха, — говорит она.

Я надеваю маску. Дама опускает свою с макушки.

— Вы готовы?

— Да, — говорю я и только теперь чувствую, как волнуюсь.

Момент настал. Либо он, либо не он. Женщина откидывает простыню.

Это неописуемо. Если меня когда-нибудь спросят об этом мгновении, я мало что смогу рассказать. Он лежит с закрытыми глазами. Он умер, уже несколько дней как, и нет никаких сомнений, вообще никаких, в том, что это Сигурд. Я вижу его таким и вспоминаю его в таких подробностях, которых я в последние дни не помнила или о которых не хотела думать. Темные ресницы со светлыми кончиками. Россыпь бледных веснушек на переносице. Взъерошенные волосы, которые он никогда не стриг коротко, волнистая челка.

Он безжизнен. Непохоже, будто он спит, как иногда говорят. Похоже, что он умер. Лицо бескровное. Я смотрю на него и, напугав и себя, и даму в зеленом, испускаю громкое рыдание, которое так и остается единственным; слёз нет. Я уже знаю, что на всю оставшуюся жизнь запомню, как стояла и смотрела на мертвого Сигурда. Никакого облегчения, никакого завершения или катарсиса я не чувствую. Знаю только, что все это на самом деле. То, что я вижу, забыть невозможно.

Потенциально жизнь зачинается в день, когда женщина прижмется к мужчине и шепнет ему на ухо: «Давай попробуем?» Мы сидим на диване. Самый обычный день. Поужинав рыбными котлетами, смотрим телевизор. Показывают рекламу с дельфинами. Сигурд говорит, что ненавидит дельфинов.

Я говорю:

— Нет людей, которые ненавидят дельфинов.

Сигурд упорствует:

— А я ненавижу.

— Почему?

— Они думают, что они такие милые. Плавают себе и думают, что все от них тащатся. Смотрите на меня, какой же я миленький…

Я смеюсь. Целую его.

— Я серьезно, — говорит Сигурд. — Ты думаешь, я дурачусь, но я серьезно.

Я обвиваю его шею руками. Прижимаюсь к нему.

— Сигурд, — шепчу ему в ухо, — давай попробуем?

Первая попытка осуществляется тем же вечером. Пока Сигурд, обхватив меня руками, работает телом, я думаю: вот оно, сейчас мы делаем тебя, малыш, сейчас…

На благоприятной неделе следующего месяца мы сношаемся каждый вечер. Сейчас, сейчас, сейчас… Я прикидываю, когда делать тест. Вечером накануне этого дня обнаруживаю мазок сукровицы. Непонимающе вглядываюсь в пятнышко: как же так? Ведь мы так старались! Столько раз!

На следующий месяц я успеваю сделать тест раньше, чем появляется кровь. В окошке теста — одинокая синяя полоска; строгая, как придирчивая учительница.

Многим приходится ждать подолгу. В среднем шесть месяцев, пишут в Интернете. Не стоит паниковать, пока не прошло года. Я никому не рассказываю про это. Представляю себе, что я скажу, когда это случится, когда в окошке теста появятся две полоски; как я расскажу это Аннике, как бы мимоходом: «Кстати, — (сияющая улыбка), — хочу тебе кое-что рассказать…» Представляю себе, что сказать Ронье.

Но про это — нет. Про это ничто, эту промежуточную стадию — нет. Мы пытаемся. Это не новость. И это ничто — пустое обещание и даже хуже.

…Проходит три месяца. Лето, отпуск. Маргрете уезжает с друзьями в Италию и говорит нам: присмотрите за дедушкой, съездите к нему раз в неделю или около того. Жарким летним днем мы едем и находим его на чердаке.

…На момент переезда в Нурберг мы не прекращали попыток шесть месяцев. Среднестатистически должно было получиться. Многие пробуют дольше, пишут в Сети. Вынужденная бездетность — не болезнь, гневно восклицает автор письма в газету. Я комкаю ее и швыряю прочь: нет сил читать это, нет желания узнать, почему это не конец света, насколько богатой может быть жизнь без детей и как я должна радоваться тому, что имею. Сигурд не покладая рук перестраивает мой кабинет, а сейчас как раз благоприятная неделя. Я иду за ним. На нем рабочий комбинезон, защитные очки; в руках дрель со шлифовальной насадкой. Меня он замечает не сразу. Я молча стою в дверях и наблюдаю за ним: опустив голову, он шлифует пол в том месте, где низко спускается наклонная крыша. Всё его внимание отдано этому полу. И я думаю: стоит ли мне сейчас соблазнять его, обольщать, заманивать в спальню? Стоит ли? Я в тренировочных штанах, он в рабочей одежде. Он не знает, что я здесь, не знает, что я смотрю на него, и я думаю: разве не чудо, что это вообще случается? Что среди всех своих забот люди находят время, чтобы переспать друг с другом?

Тут Сигурд замечает меня. Выключает дрель, сдвигает на лоб защитные очки, снимает противошумные наушники.

— Что? — спрашивает он.

На его челку налипла пыль с пола. Губы потрескались. Он думает, что я пришла попросить о чем-то, ждет: в чем дело-то? Я стою перед ним в своих трениках и чувствую, что соблазнить его — невозможная задача.

— Ничего, — говорю. — Просто хотела сказать, что иду спать.

— Ладно. Спокойной ночи.

Сигурд делает это ради меня — шлифует полы, приводит в порядок кабинет… Я поднимаюсь наверх, принимаю душ, ложусь. Ворочаюсь час, другой без сна. Времени половина первого. Сигурд еще не лег.

Кто-то снова похозяйничал у меня в доме. Я уже с лестницы вижу: что-то не так. Окидываю кухню взглядом и понимаю, что именно: холодильник. Мы с Сигурдом прицепили к нему магнитами фотографии, наши и мальчиков Анники, пару открыток и два рекламных меню доставщиков еды. Теперь там ничего. Дверца холодильника девственно пустая, чистая и белая; необжитая. К тому же, будто чтобы специально подчеркнуть, что кто-то набедокурил, все магниты сдвинуты в правый верхний угол дверцы. Секунду-две, необходимые, чтобы осознать увиденное, я не отрываю глаз от этой картины — а потом издаю вопль.

Я сама себе постоянно напоминала: Сигурд убит. Но только теперь это дошло до меня по-настоящему, когда я собственными глазами увидела его. Сегодня ночью кто-то снял с дверцы холодильника все картинки, и я совершенно точно знаю, что не он. А значит, кто-то чужой — и кто это может быть еще, если не человек, который застрелил Сигурда? В моем доме побывал убийца. Может, он еще здесь… Я ору во все горло. Потом разворачиваюсь, бросаюсь по лестнице вниз, отпираю входную дверь и выскакиваю во двор.

Как раз когда я выбегаю на газон, перед домом останавливается машина полиции. За рулем Фредли, а с другой стороны из машины выходит та, что показалась мне типичной цацей из западного Осло. Они вроде бы переговариваются, держа в руках картонные стаканчики с кофе, и тут видят меня. Обе остолбенело замолкают, что, конечно, вовсе не странно, поскольку я в одном халате и босиком галопирую к ним по мокрому газону, на котором еще лежат кучки подтаявшего снега. Но я, увидев их, могу думать только об одном: они меня спасут. Я бегу и кричу.

Фредли ближе ко мне, придется ей взять меня на себя. Она это видит, конечно, или с инстинктами у нее всё в порядке, потому что стаканчик с кофе она выпускает из рук, и он шмякается на газон, истекая кофе с молоком. Я бросаюсь ей на грудь; она обхватывает меня руками и спрашивает:

— Что такое?

Я не в состоянии выговорить ни слова. Всхлипываю, хватаю воздух ртом, вроде бы плачу, но без слез, дрожу от страха и холода; слова не идут с языка. Манерную цацу мне не видно. Я только чувствую щекой плечо Фредли; дрожа, прижимаюсь к ней, пока мне не удается немного успокоиться и выговорить:

— Ко мне кто-то влез.

— О’кей, — настороженно откликается Фредли.

— Может, они еще там, — всхлипываю я.

— Мы проверим, — говорит она, а цаца забирается назад, в машину; наверное, хочет вызвать подкрепление. — Вы можете вкратце пояснить, что произошло?

— Я сегодня спустилась и вижу: там кто-то побывал, — хнычу я. — С дверцы холодильника сняли все картинки, сдвинули все магниты…

— С дверцы холодильника?

— Да. Мы на нее вешали фотографии, открытки, рекламки разные… а теперь ничего нет.

— Вот как. И это всё? В смысле, у вас больше ничего не пропало?

— Не знаю. Я просто увидела, что там ничего нет, и убежала.

— Вы уверены, что фотографии и все остальное были там вчера? — раздается вопрос у меня из-за спины; оказывается, цаца снова вышла из машины.

— Да, — говорю я, — в смысле, я бы заметила, если б их не было.

— Понятно.

— Следов взлома нет? — уточняет Фредли.

— Не знаю, — говорю я, начиная беспокоиться: к чему эти вопросы? Они вообще-то собираются делать что-нибудь?

— А входная дверь была открыта? Замок вырезан или что-то подобное?

Я задумываюсь.

— Нет, — говорю. — Она была заперта.

Они многозначительно переглядываются. Я чуть отстраняюсь от Фредли, и она убирает руку, до тех пор лежавшую у меня на плече.

— Вы разве не осмотрите дом?

Они снова переглядываются. Какой-то у них теперь горестный, что ли, вид; или нет, удрученный.

— Конечно-конечно, — приветливо говорит Фредли, — обязательно осмотрим.

В ее голосе снисходительные интонации, будто я ребенок, они мои няньки и я настаиваю, чтобы они осмотрели подвал, потому что там орудуют привидения.

Полицейские заходят в дом. Я жду, облокотившись на капот их машины. Непохоже, чтобы ожидалось подкрепление. Я жду и жду. Начинаю мерзнуть. Надо было, когда я улепетывала со всех ног, подзадержаться и надеть кроссовки. Ставлю одну ступню на другую, собираясь потом переменить ноги, чтобы они мерзли поровну. Время идет. Вижу, как та женщина из полиции, которая не Фредли, открывает и снова закрывает дверь на веранду. Я медленно пересекаю газон и захожу в прихожую.

Нахожу Фредли в гостиной. Ее коллега пока проверяет окна на втором этаже. Фредли протягивает мне пачку бумажек и фотографий и спрашивает:

— Эти?

Я смотрю.

— Да.

— Они все здесь?

Я пытаюсь вспомнить, что же у нас там было? Мы уже выкинули открытку из Будапешта от Маргрете…

— Никаких следов взлома, — говорит Фредли.

Я киваю. Мы окидываем взглядом кухню с магнитами на холодильнике. Я чувствую, что краснею — к лицу горячо приливает кровь. Как же я неслась: в халате, с воплями, босиком по грязи и слякоти… Из-за семи магнитиков на холодильнике.

Кто-то здесь побывал, я знаю, и в принципе нет никакой разницы, взяли ли компьютер Сигурда, обыскали все наши шкафы или сняли картинки с дверцы холодильника… Но как-то все это несерьезно. Бессмысленно, на первый взгляд. Ничего важного на дверце холодильника не висело. Впрочем, это на первый взгляд. Убивать Сигурда тоже кажется бессмысленным. Тут должна быть какая-то связь.

— Проверьте, не пропало ли что, — говорит Фредли. — Я имею в виду ценные бумаги, документы…

Она делает свое дело тщательно, в этом никаких сомнений, но особого энтузиазма не проявляет. Магниты на холодильнике. Это когда они расследуют убийство… Я наугад открываю разные ящики. Нахожу документы собственности на дом, налоговые декларации. В одном из ящиков сверху лежит деловой календарь Сигурда, это я его туда вчера положила. Аткинсон. В груди щемит. Я достаю календарь и прячу под полой халата. Руки у меня дрожат до сих пор.

Сделать глубокий вдох, начать сначала. Я стою в душе, греюсь под горячей струей. От жара мои промерзшие ноги покалывает и пощипывает. Спокойно. Расслабься. Смотри на вещи просто. Любой испугается, меня же вывели из равновесия: с тех пор как у меня убили мужа, ко мне в дом влезали два раза. Но у страха глаза велики. Страх обманывает твои органы чувств, взвинчивает градус рассуждений… Сделать глубокий вдох.

Сегодня ночью в мой дом снова влезли. С этим не поспоришь. Не Сигурд, теперь я это знаю. И знаю, что, когда я рванулась из дома, дверь была заперта. Я помню, как подбежала к ней, дернула; как проклинала то, что пришлось ее отпирать, ведь я боялась, что за мной по пятам гонится убийца. Пусть в доме никого не оказалось — просто это значит, что либо влезшие что-то взломали, либо — и это гораздо хуже — у них был ключ.

Мои ключи лежат у меня в сумке. Ключи Сигурда забрали полицейские. Связка запасных ключей есть у Маргрете. Это всё.

Разумеется, можно было снять копии… Задумываюсь. Я теряла ключи от прежней квартиры, пришлось заказывать новые. Ключ от двери подъезда был с фиксатором, а ключ от квартиры — без него. С квартирным ключом можно было пойти в торговый центр на Стуро и за какие-нибудь полчаса заказать в мастерской этих копий вагон и маленькую тележку. Или Сигурд мог снять копию с ключа, не сказав мне об этом. Может, он раздавал их всем встречным-поперечным… Не представляю, зачем это могло ему понадобиться, но у него явно было от меня больше тайн, чем я догадывалась. Маммод вот рассказал про поджидавшую его блондинку с полудлинными волосами. Представляю себе, как она стоит, прислонившись к фонарному столбу перед помещением «ФлеМаСи» и высматривает его… Дал бы Сигурд ей ключи?

Или еще эти магниты. Ума не приложу… Вроде в той пачке было всё, что я могла вспомнить, но насчет некоторых не уверена: открытка от Маргрете, список того, что надо купить в строительном супермаркете для ванной… Выкинули мы ту открытку или нет? Это Сигурд убрал список или я сама? Но кому может быть интересно, что Маргрете писала нам из Будапешта? Кому какое дело, что мы собираемся купить в хозяйственном? Голову опять заклинило… Я опираюсь ладонями о грязный кафель старого Торпа. Тайный код в списке покупок? Открытка на самом деле не от Маргрете? Нет, это уж слишком…

Сегодня среда. Весь день у меня свободен — сеансы терапии отменены. Уж не знаю, чем я займусь, но здесь я точно не останусь. Здесь хозяйничает полиция, и с холодильника мне сигналят магниты. Можно поехать в центр. Поглазеть. На Санкт-Ханс-Хауген, например. Деловой календарь Сигурда здесь, со мной, лежит рядом с раковиной, под халатом. Я помню, на последних страницах у него список адресов. Аткинсон. Или это бредовая идея? Не влипну ли я в историю, поехав туда? Я закручиваю кран. Сначала надо успокоиться. Сделать глубокий вдох и начать сначала.

Когда я спускаюсь в кухню, там уже никого. Машина полиции уехала. В окно я вижу картонный стаканчик — он так и валяется на том месте, где выпал из рук Фредли, и не надо мне объяснять, что полиция закрыла историю с холодильником. Я способна посмотреть на себя их глазами: вот женщина, постепенно теряющая рассудок. Кто меня теперь будет слушать? В понедельник мы беседовали о профессиональных принципах, о том, что у пациентов есть право на сохранение их медкарт в тайне. Я принимала Сашу. Здорово же я сдала всего за несколько дней…

Но я хочу обеспечить себе личную безопасность. Достаю планшет и в строке поиска пишу «безопасность», «охранная сигнализация». Одной из первых всплывает фирма под названием «Охранное предприятие Арилля». На логотипе изображен дом, вписанный в замо́к; добрая такая картинка получилась, внушающая доверие. Мне как раз и нужен надежный замок, думаю я.

Набираю номер, но медлю, не звоню. Смотрю на цифры и думаю: я уверена в том, что вчера вечером магниты были на месте? Могу я на сто процентов быть в этом уверенной? Например, когда вчера убирала посуду после того, как мы с Анникой поели… Помню, как я ставила тарелки в посудомойку. Внутренним взором смотрю на дверцу холодильника. Окидываю ее взглядом — ну да, все было на месте: рекламные меню, фотографии, информационный листок о сортировке мусора… А открытка и список нужного для ванной? У меня не получается мысленно сосредоточиться на этих подробностях, заставить память решить, там они или нет. Но все остальное там. Или нет? А вдруг память меня подводит и мне вспоминается другой день? И Анника присутствует именно в этом воспоминании? Я мысленно пытаюсь перевести взгляд на комнату, ищу там сестру, но ничего не получается. Вижу только дверцу холодильника и открытую посудомоечную машину.

Я плохо помню, как вернулась домой из Института судебной медицины. Должно быть, сразу пошла на кухню. Наверняка выпила там стакан воды. Наверняка убрала за собой. Но эти воспоминания лишены четкости, ускользают, как только я пытаюсь на них сосредоточиться. А ведь у меня всегда была прекрасная память. Может, это я сама сдвинула магниты? Была настолько не в себе, что мои руки делали что-то, а я и не замечала? В голове был такой туман, что теперь ничего не вспомнить? Могу ли я теперь полагаться на то, что вижу, что помню?

На экране телефона светятся цифры: это номер охранного предприятия Арилля. Нет, не сейчас. Сохраню номер. Могу позвонить им в любой момент.

Прошло несколько часов; я пересекаю Спасское кладбище. Здесь стоит странная тишина. Ни тебе школьников в светоотражающих жилетах и с рюкзаками, ни учителей, бесконечно пересчитывающих своих подопечных — не дай бог, потеряются; на Санкт-Ханс-Хауген их обычно тьма. Ни тебе хипстерских парочек, потягивающих кофе из многоразовых стаканчиков и увлеченно обсуждающих концерты и открытия баров. Ни молодых мам, сгрудившихся в кучку, ощетинившуюся колясками. Почти совсем безлюдно: пожилая женщина с палочкой; девушка с собакой на поводке; памятники; разросшиеся старые деревья.

Аткинсоны живут в старинном доходном доме неподалеку. Дом на вид ухоженный. Не особенно шикарный, как, скажем, в квартале отсюда, — просто приличный. Краска местами облупилась, но покрашено явно недавно. Подворотня не заперта, и виден внутренний двор, где стоят велосипед с детским сиденьем на багажнике и розовая кукольная коляска. Я вхожу в просторный подъезд, разительно отличающийся от тех, что проектируют Сигурд и его друзья-архитекторы; теперь каждый квадратный метр на вес золота. Квартира Аткинсонов на первом этаже. На старой латунной табличке, прикрученной к двери ржавыми шурупами, только это и написано: «Аткинсон». Я собираюсь с духом, придумываю, что сказать. Сигурд рассказывал о них только то, что хозяин дома — англичанин и его работа связана с морским судоходством, а его супруга — настоящая мегера. Но я больше не доверяю словам Сигурда. Эти Аткинсоны могут оказаться кем угодно.

Жму на кнопку звонка. Внутри раздается громкое и агрессивное дребезжание. Больше ничего не слышно. Я жду. Краска на двери кое-где облезает; половик, на котором я стою, давно не вытряхивали. Не знаю, какой из этого следует вывод.

Я снова жму на кнопку, слышу в квартире тот же пронзительный звон, а потом шаги. В животе разливается холод. Не перебегаю ли я дорогу Гюндерсену? Но отступать поздно, да я и не хочу. Щелкает замок. Дверь приоткрывается на длину толстой цепочки, из щели слышится тонкий и какой-то воздушный голос:

— Да?

Через щелку мне виден только силуэт, белое облачко волос, голубой глаз.

— Э-э-э, — кашлянув, говорю я, — меня зовут Сара. Я к вам от архитекторов «ФлеМаСи».

Повисает тишина.

— Да? — снова слышится из-за двери.

Оттуда пахнет чем-то затхлым, тяжелым, сладковатым; старомодный запах, одновременно пряный и нечистый.

— Мне нужно только кое-что прояснить… — Снова кашляю. — Я ассистентка Сигурда. Торпа.

Дверь приоткрывается еще на несколько сантиметров, и теперь я вижу собеседницу. Она маленькая и старенькая, за восемьдесят. Морщин у нее, собственно, немного, на лице во всяком случае, но сквозь жидкие седые волосы просвечивает голова, а шея — сплошные жилы и складки. На даме платье в синий цветочек, а ее голубые глаза такие, какие часто бывают у стариков: прозрачно-светлые и чуть влажные, за десятки лет выбеленные и обесцвеченные солнцем. На старческий запах накладывается запах сигарет. У нее маленький тонкогубый рот, который она облизывает розовым языком. На шее золотая цепочка. Теперь она улыбается мне и произносит, не сводя с меня взгляда:

— Ах вот оно что… Ассистентка Сигурда Торпа…

Язык у нее еле ворочается. Попадись она мне в клинике, я предположила бы, что она принимает сильнодействующее успокоительное. Я немного разочарована: совершенно очевидно, что передо мной не таинственная блондинка.

Я говорю:

— Да. Мне нужно прояснить кое-что. То есть нам. Бюро. Вы позволите? Можно войти?

Она медлительно кивает, закрывает дверь, звякает цепочкой, потом распахивает дверь настежь. Меня обдает запахом духов и старости: к тому же в квартире сильно накурено. Впечатление, что здесь не проветривали много дней. Я все-таки вхожу: набираю в легкие воздуха и ныряю в прихожую. Хозяйка босая, в руке мундштук с сигаретой.

— Мне нужно кое-что выяснить, — говорю я, пока та закрывает и запирает за мной дверь.

— Входите, входите, — говорит старушка.

Она проходит вперед, в гостиную; я иду вслед за ней. Накурено — хоть топор вешай. Полутьма, потому что жалюзи опущены; но солнце такое яркое, что в щелки полосками пробивается свет. Одна полоска освещает безделушки на каминной полке; другая наискось пересекает темный стеллаж красного дерева; третья, отразившись от стеклянного колпака, стоящего на разгрузочном столике возле обшитого парчой гигантского кресла, слепит мне глаза. Хозяйка присаживается на краешек стула из блестящего темно-коричневого дерева. Свои седые волосы она закрепила пластиковым крабиком. Стряхивает пепел с сигареты в огромную эбеновую пепельницу. Я разглядываю обстановку, главным образом чтобы не смотреть на саму хозяйку. Взгляд скользит по старомодной мебели, по картинам на стенах: неумелый живописный портрет двух детишек в матросках; в серебряной раме — строгий мужчина в форме.

— Чаю не хотите? — спрашивает старушка.

— Да, пожалуйста, — говорю я.

Но она не трогается с места; снова стряхивает пепел с сигареты, затягивается. Я смотрю на ее голые ноги, опухшие, синеватые. Она аккуратно гасит сигарету, вынимает окурок из мундштука и кладет в пепельницу. Поднимает мундштук повыше; рассматривает витиеватый узор на нем и спрашивает:

— Нравится?

— Да, — говорю я, сглотнув.

Какой тут сухой воздух… Надо было взять с собой воды.

— Это я в Париже купила, — говорит хозяйка. Кладет мундштук в стоящую на столе коробку, тщательно закрывает ее и отодвигает в сторону. — Так, дешевка на самом деле.

Я киваю. Она поднимается со стула.

— Вы садитесь. Пойду поставлю чайник.

Отодвинув портьеру, старушка покидает комнату. Я смотрю на стул, с которого она встала, на истертую донельзя подушку из дорогостоящей ткани. В этот момент что-то касается моей ноги. Я подскакиваю на месте. О мою ногу трется пушистый жирный кот. Он и ухом не повел, когда я дернулась. Из глотки кота исходит низкое мурчанье; не представляю себе, как у кошек получается этот звук, инородный какой-то, не похожий на звуки, которые могут издавать живые существа. Кот ластится ко мне. Я не шевелюсь. Наконец это надоедает ему, и он неторопливо следует дальше, высоко задрав хвост. Посреди комнаты оборачивается и смотрит на меня узкими зелеными глазами. Тут я вижу, что на стеллаже что-то шевелится. Вдоль ряда книг с красными корешками, выше полки, на которую падает полоса света, крадется кошка. С кухни доносится бряканье посуды. Повернув голову, я окидываю взглядом диван; и точно, там лежит еще один кот, белый, но такой же жирный, такой же пушистый, как тот, что терся о мою ногу. Не понимаю, почему Сигурд никогда не рассказывал мне про это — про сигаретный дым, про кошек…

В комнате беззвучно возникает хозяйка квартиры. Теперь у нее в волосах тиара, из таких дешевых, которые маленькие девочки мечтают получить на Рождество: с пластмассовыми драгоценностями и блестками. Я никак на это не реагирую; не представляю, что можно было бы сказать.

— Чайник на плите, — говорит хозяйка.

— Угу, — говорю я. — Вы ведь фру Аткинсон?

— Да, — улыбается она. Во рту не хватает несколько зубов. — Это я. Очень приятно.

Носками внутрь она приседает в книксене — и в это мгновение кажется ребенком.

— Сара, — представляюсь я.

— Да. Вы сказали.

— А ведь, — неуклюже спрашиваю я, — в смысле, Сигурд ведь здесь что-то проектировал? В этой комнате?

Она трясет головой. Мимо ее ног проскакивает в сторону кухни четвертая кошка.

— Я не совсем понимаю, — тяну я время, а мой мозг изо всех сил пытается найти правильный подход к делу, — не вполне понимаю; он ведь проектировал работы по расширению подвала, кажется?

Я не привыкла вытягивать из людей сведения обманом. Психологам позволено расспрашивать о глубоко личных вещах. Очевидно, с ассистентами архитекторов дело обстоит иначе. Фру Аткинсон наблюдает за мной, на ее лице стеклянными шариками вертятся маленькие глазки; потом говорит:

— Мой муж в море. Вы это знали?

— А, — бестолково откликаюсь я, — нет, не знала.

— Он — любовь всей моей жизни.

Она показывает на фотографию, стоящую на столике возле дивана. Жених и невеста: мужчина в костюме, женщина в белом платье по щиколотку. Стоят перед маленькой церковью. Фотограф отошел слишком далеко, чтобы можно было разглядеть черты их лица; не разберешь, молоды ли они, хороши ли собой. Непонятно даже, та ли женщина на фото, что стоит сейчас передо мной.

— А что он делает в море? — спрашиваю я.

— Плавает, — говорит хозяйка, закрывая глаза. — Все плавает и плавает.

Я киваю. Она стоит неподвижно. Потом открывает глаза и делает шаг по направлению ко мне.

— Идемте, я покажу вам ту комнату.

Берет меня за руку. Ладошка у нее маленькая и скрюченная, но сильная; стискивает мою как клещами. Я не хочу двигаться с места, не хочу углубляться в эту квартиру, хочу остаться поближе к выходу, но она тянет меня за собой. Мы минуем портьеру и выходим в темный коридор. Хозяйка ведет меня мимо какой-то двери к другой портьере из плотного бархата. Свободной ручонкой отодвигает портьеру. За ней другая дверь. Фру Аткинсон открывает ее.

За дверью светло и пусто: просторная комната с немытыми окнами, выходящими во двор, где стоят велосипеды. С облегчением вздыхаю; я уж было подумала, что эта темная квартира бесконечна. На улице сияет солнце. Во внутреннем дворике есть даже детская горка.

— Вот отсюда вниз будет вести лестница, — говорит хозяйка, не выпуская моей руки. — Когда вернется мой муж.

Повсюду лежат крупные листы фанеры, стоит ящик с надписью «Центр помощи лицам с ограниченными возможностями»; похоже, что тут собирались что-то строить, но не видно, чтобы работа была начата.

— А вы договорились о том, какой она будет, — спрашиваю я, — с Сигурдом?

Старушка вперяет в меня глаза, окидывает взглядом с головы до ног. Чуть не целую минуту мы так стоим: она смотрит, я ей не мешаю. Моя рука покоится в ее. И тут она говорит:

— Разве вы не знаете?

— Чего я не знаю?

— Сигурд представил свой проект еще до Рождества. Он здесь много месяцев не появлялся.

Я едва дышу, возвращаясь за ней в гостиную. Наверное, раз уж я здесь, нужно было вытянуть из нее больше, но нервы у меня на пределе, притворяться нет мочи. К счастью, она отпустила мои руки; дрожат они так, что видно невооруженным глазом. Единственное, чего я хочу, — это поскорее убраться отсюда. Но хозяйка не сворачивает на кухню, как я надеялась, когда мы шли назад по темному коридору. Она проходит в гостиную. Я безвольно плетусь за ней, втягиваю воздух в легкие, и они наполняются сладковатым пряным дымом, окутывающим всю мебель. Ничего не говоря, фру Аткинсон идет к столу, открывает футляр, куда она убрала мундштук из Парижа, и достает новую сигарету. Я устремляю взгляд на висящий на стене фотопортрет строгого господина в форме; дыши, приказываю я себе, дыши. С неумело намалеванной картины смотрят дети в матросках, мальчик и девочка, оба светловолосые и голубоглазые. О мою ногу снова трется тот же кот. Я снова взглядываю на мужчину в форме. На лацкане у него угадывается свастика.

— Вы, кажется, удивлены, — говорит хозяйка.

Она опять села, сидит и курит. Я молчу. Тиара съехала ей на лоб. Фру Аткинсон закрепила ее на волосах, но волосы такие жиденькие, косицами. На скрюченных пальцах золотые перстни.

— Полицейские тоже удивились, — говорит она. — Вот как, надо же; значит, Сигурд Торп говорил, что приходил сюда всю зиму… Он подготовил свои чертежи за месяц. Последний раз я его видела в ноябре.

Я в состоянии только кивнуть. Чуть дальше, возле стеллажа, висит еще одно фото, более давнее; на нем другой мужчина, в другой форме. Я не хочу его разглядывать, не хочу знать, на какой войне он сражался.

— Сигурд умер, — говорит хозяйка. — Так сказали полицейские.

— Да, — говорю я.

— Вы не ассистентка ему.

— Я его жена.

— А, вот так…

Она несколько раз кивает, раскачивая головой.

— Мой муж уходил в море на несколько месяцев сряду. Я никогда не знала, где он. Не знала даже, вернется ли он.

Наступает тишина. Рядом с еще одним мужчиной в форме висит кортик. Лезвие ржавое, в черных пятнах. Фру Аткинсон курит, закрыв глаза. Вдруг рядом с креслом бьют часы, спрятанные под стеклянным колпаком; она поднимается и говорит:

— Пойду принесу чай. Вы, наверное, с сахаром пьете?

Подойдя к портьере, оборачивается. Вновь окидывает меня взглядом, и ее больные голубые глаза смотрят чуть ли не дружелюбно.

— Вы, похоже, такая милая девушка, — говорит она. — Сигурд Торп был не подарок. Для вас даже лучше, что он умер.

Мы стоим молча и смотрим друг на друга; в глазах фру Аткинсон выражение полнейшего безумия — такие они круглые, такие пронзительные… Ее улыбка с ними не вяжется. Я молчу. Внезапно она отворачивается и уходит. Выпускает портьеру из рук и исчезает. Прислушиваясь к звяканью посуды на кухне, я крадусь к выходу, отпираю дверь и пулей выскакиваю в подъезд. Стараясь не шуметь, закрываю за собой дверь и бросаюсь бегом вон из подъезда, из подворотни. Несусь по улице во весь дух той же дорогой, что пришла. Чуть притормаживаю лишь в нескольких кварталах оттуда.

Я постоянно дома. В обычный день выбираюсь не дальше станции «Нурберг», в супермаркет «Киви». А так сижу сиднем — или в своем кабинете, или в доме. Читаю электронную почту. Смотрю «Фейсбук». Жду Сигурда. Жду пациентов. Жду, чтобы они ко мне обратились. Не проявляю инициативы в поиске — во всяком случае, активно их не ищу. Чувствую, как в горле встает комок: я должна бы, должна бы, должна бы… Денег у нас немного. Я должна бы больше зарабатывать. Должна бы работать так же много, так же упорно, как Сигурд. Не обращая внимания на усталость, отсутствие настроения. Вкалывать без устали.

Я жду Сигурда. Жду, чтобы можно было поговорить с кем-нибудь, побыть вместе. Он возвращается домой поздно, измотанным. Не хочет никуда ходить. Не хочет разговаривать. Хочет только поставить на колени комп и зависнуть в нем. Я пристаю к нему с расспросами. Когда закончится ремонт? Когда будут готовы ванная, коридор внизу, спальня? Лестница? Сигурд говорит: я пашу как ишак, ты не замечаешь? Да и бабла, мол, на все это как-то не замечено. Я начинаю жаловаться на скучные будни. Пытаюсь объяснить, насколько мне одиноко в четырех стенах: топчусь часами на одном пятачке, не с кем словом перекинуться… Сигурд говорит: а тебе бы понравилось, если б тебе в затылок вечно дышал Флемминг и зудел, что все должно делаться иначе? Строит из себя начальника; мнит себя гением предпринимательства только потому, что не совсем еще забыл то, чему его учили на уроках экономики производства в старших классах… Сексом мы с Сигурдом теперь почти не занимаемся.

Как-то вечером я нахожу у него в кармане коробок снюса[7]. Я не шарила у него по карманам, просто взяла в руки куртку, оттуда вывалился снюс.

— Сигурд, — говорю я, — ты жуешь снюс?

Он поднимает на меня пустой взгляд.

— Да.

— И давно?

— Пару месяцев.

— Сколько?

— Ну не знаю, четыре, пять…

Меня разбирает смех. Он молча смотрит на меня, потом спрашивает:

— Что смешного?

Пытаясь перестать смеяться, я говорю:

— Да ничего, не знаю, так просто… Почему ты ничего не сказал?

Сигурд пожимает плечами.

— А что я должен был сказать?

Он не собирался делиться этим со мной. У него нет такой потребности.

Понятно. Больше мы об этом не заговариваем.

Со мной тоже бывает непросто. Утром в ванной меня прорывает: ну и холодина! Скоро зима, вода из душа сосульками замерзнет у меня на подбородке. Мне и хотелось бы быть приветливой. Разговаривать с ним легким и непринужденным тоном, как раньше. Смеяться вместе с ним. Но меня переклинивает. Все это проклятое одиночество…

По утрам, когда Сигурд уходит на работу, я, как привилегированная дамочка, сижу здесь, в собственном доме в Нурберге, смотрю сверху на далекий фьорд. Мне ли жаловаться?

В один прекрасный декабрьский день на меня накатывает. Мы, как обычно, поужинали перед телевизором. Я предлагаю посмотреть кино; «Нетфликс» выложил новый фильм, в «Фейсбуке» его хвалят. Сигурд говорит, что слишком устал. На коленях у него комп; он хочет просто убить пару часов перед сном, играя в компьютерные игры и краем глаза пялясь в тупой телесериал, который ни один из нас обычно не смотрит. «Только не обижайся, правда устал». «О’кей», — говорю я, беру тарелки и отношу на кухню. По дороге задеваю пальцем выступающую над полом планку; мне не очень больно, но я ненадолго теряю равновесие, и одна тарелка летит на пол.

— Сволочь, — говорю я.

Сигурд ничего не говорит. Мне не требуется оборачиваться — я и так знаю, что он сидит, уткнувшись в свой комп, и ничего вокруг не замечает. Я видела его в этой позе тысячу раз. Он не мог ничего не услышать. Я от него в десяти метрах, и тарелка ударилась об пол с грохотом. Но он ничего не говорит.

Каждому человеку хочется, чтобы его любили и уважали, это нормально; но вот когда тебя не замечают, это хуже ненависти. Когда тебя видят не таким, каким тебе хотелось бы, это ладно, это одно дело. Но когда твое существование остается незамеченным? Если ты в лесу аукаешь и не получаешь ответа — ты как, аукал или нет? Если тарелка разбивается, упав на пол, а твой муж ничего не говорит, — она падала или нет? Или дело в том, что на место, которое ты занимаешь, на твое незаметное существование, человек, с которым ты делишь дом и постель, вообще не реагирует? Вот это действительно больно. Эта боль, как рвота, вырывается у меня из глотки, изрыгается из моего рта жалким всхлипом, и я разражаюсь рыданиями.

За те секунды, которые у него уходят на то, чтобы приблизиться ко мне, я успеваю шваркнуть об пол и вторую тарелку, на этот раз с силой, так что мелкие осколки разлетаются по всему полу. Я скорчилась на коленях среди ножей, вилок и осколков грязных тарелок, обхватила плечи руками и громко рыдаю.

— Да что там такое происходит? — спрашивает Сигурд голосом, в котором мне слышится в первую очередь возмущение тем, что я раскокала и вторую тарелку; он будто не видит, как мне плохо.

— Ты дурак, что ли, совсем чокнулся? — ору я. — Тебе ТАРЕЛКА важнее?

А поскольку он не отвечает, добавляю:

— Тебе теперь на меня стало наплевать. Мне кажется, ты меня больше не любишь. Я для тебя — часть обстановки дома, присутствие которой приходится терпеть…

Сигурд опускается на пол рядом со мной. Сначала мы просто сидим, потом начинаем разговаривать. Не о том, что я сказала. А обо всем остальном. Что нам трудно. Что мы устали. Что получилось не так, как мы себе представляли, или, вернее, о том, как наивны мы были, когда сидели на кухне в Турсхове и строили планы на жизнь в нашем новом доме, собирались начать работу на новом месте… Что он устал.

— У меня такое чувство, будто я обманул твои ожидания, — говорит Сигурд. — Я ведь думал добиться успеха…

Говорит, что знает, как мне одиноко, просто ему тяжело признать это. И мы сговариваемся уехать на новогодние выходные. У нас на это нет денег, но мы их раздобудем — одолжим у папы, у Маргрете. За нас, говорим мы. Потому что разводиться гораздо дороже, криво улыбается Сигурд. Это шутка, но не совсем. Мы заходим в Интернет, ищем, рассматриваем фотографии залитых солнцем белых отелей и ярко-голубых бассейнов. Может, туда? Или туда? Первая помощь. На сердце уже теплее.

— Слушаю, Арилль, — звучит голос из трубки.

— «Охранное предприятие Арилля»? — спрашиваю я.

Я сижу дома на кухне. Нынешней ночью снова спала в кабинете: отнесла туда надувной гостевой матрас, чтобы хоть не лежать на голом полу, но почти не сомкнула глаз. Чуть не всю ночь всматривалась в темноту и прислушивалась. Два раза вставала и подбиралась к окну — застекленной стене позади кресел — и выглядывала во двор. Дорога возле дома освещена. На отрезке от дороги до дома фонарей нет, но даже у старого Торпа хватило ума приделать лампу к наружной стене дома, и как раз в конус света от этой лампы, на крохотный кружок на земле от нее, я таращусь по ночам. Я слышала шум? Видела человека? Что-то движется в тени за пределами круга? Что-то шевелится в неосвещенных окнах моего дома? Вроде сдвинулась занавеска в гостиной? Уж и не знаю. В руках я сжимаю кухонный нож. Видел бы кто меня сейчас! Подумал бы, что я спятила.

Но что я могу поделать? Снова укладываюсь на надувной матрас; тот чуть проминается под моим весом, скрипит, когда я переворачиваюсь; скрип эхом отдается от стен. Я лежу с открытыми глазами, сжимая в руке нож. Пытаюсь заснуть, но вообще-то просто жду. Чтобы настало утро. Или чтобы что-нибудь произошло. Я не доверяю своим органам чувств. Мне постоянно что-то слышится. То приближаются машины. То металл царапает по металлу, открывая замок входной двери… Мне до сих пор не по себе после визита в темную, затхлую квартиру Аткинсонов, и я знаю: нельзя полагаться на то, что мне слышится. Я не в состоянии уловить разницу между мерещащимся скрипом своей открывающейся двери и скрипом двери соседей.

В половине седьмого я решаю, что опасность миновала: уже утро, если у меня и побывал чужак, то давно ушел. Я не уверена в своих рассуждениях, но моя кабинетная ссылка сводит меня с ума. С ножом в руках пересекаю двор и поднимаюсь на крыльцо. Отпираю дверь, вхожу. Останавливаюсь в прихожей; принюхиваюсь, прислушиваюсь — учую ли я присутствие постороннего, здесь ли он еще? Сжимаю нож обеими руками. Кричу «эй!» — и сама слышу, как жалко звучит мой оклик, робко и неуверенно. Вовсе не как окрик вооруженного домовладельца, готового защищать свои владения.

Поднимаюсь в кухню. Осматриваюсь. Занавески висят не так. Что-то не то с книжной полкой. Не знаю, могу ли я доверять своей памяти. Эта неизведанная территория, моя память — краеугольный камень восприятия мира. А я не в состоянии отличить сдвинутые занавески и беспорядок на полке от поселившегося в груди страха. Не знаю, что я вижу, а что мне только кажется, что я вижу.

Поднимаюсь в спальню. Мне трудно решиться войти туда: а вдруг там кто-то лежит? За каждой дверью меня поджидают новые ужасы, и особенно за этой дверью, в самое интимное помещение в доме. Но там пусто. Я заглядываю в шкафы. Смотрю под кроватью.

Немного успокоенная тем, что в спальне никого не нашла, поднимаюсь на чердак. В кабинете старого Торпа тишина. Никого. Но кто-то здесь побывал. Оставил следы пальцев в слое пыли на столе. Порылся в папках на полках. Вижу по отметинам в пыли: вот здесь перекладывали бумаги.

Сегодня ночью? Прошлой ночью? Может, это полицейские обыскивали кабинет? Выхожу на площадку лестницы. Останавливаюсь; поворачиваю назад. Мне пришла в голову одна мысль. Надо проверить; я не проверяла с тех пор, как пропал Сигурд. Возвращаюсь в кабинет, иду прямо к дальнему стеллажу, присаживаюсь на корточки перед нижней полкой и вываливаю на пол стоящие на ней параноидальные картонные папки, в которых старик хранил всякие вырезки. За папками спрятана небольшая плоская коробка. На вид самая обычная. Но однажды, уже под конец жизни, старый Торп показал нам, что в ней спрятано, — возможно, надеялся что внук подхватит знамя борьбы… Открываю коробку: пусто.

Он держал там свой старый револьвер. Настоящее сокровище, не дешевка, с блеском в глазах вещал старик, показывая его нам. Револьвер якобы принадлежал участнику русской революции, хотя у нас создалось впечатление, что этот человек купил его куда позже. Револьвер был в рабочем состоянии. «Из какого еще оружия лучше влепишь пулю между глаз противникам коммунизма?» — риторически спрашивал старик. Были и патроны — лежали в той же коробке. Всё готово к использованию. Когда я видела револьвер в последний раз? Когда я вообще сюда поднималась? Я и не вспоминала об этом револьвере. Даже когда пропал Сигурд. И потом я тоже не сообразила, что могла бы обороняться с помощью револьвера. Забыла о нем начисто.

Кто-то его забрал. Чужак, который влез в мой дом и бродил тут той ночью? Он это искал? В комнате всяких коробок сотни, в большинстве из них хранятся вырезки из газет и блокноты, густо исписанные мелким почерком старого Торпа. По большей части ничего интересного там нет. Как же должно было повезти чужаку, чтобы он случайно открыл ту единственную коробку, в которой лежало оружие… Невероятная удача. Нет, скорее уж он заранее знал о револьвере. Но старый Торп почти ни с кем не общался. С Маргрете, с Сигурдом, со мной… Ну еще с Харальдом, когда тот раз в несколько лет приезжал на родину. О револьвере почти никто не знал.

Закрываю за собой дверь чердака. Где от нее ключ, я не знаю, а то заперла бы. Торопливо спускаюсь на кухню, где лежит телефон. Перед тем как позвонить, пытаюсь заставить себя дышать ровнее. Может быть, револьвер просто забрали полицейские. И я звоню Гюндерсену. Телефон не отвечает, и я оставляю сообщение на ответчике, рассказываю о своем открытии. Мол, надеюсь, что это его сотрудники забрали оружие, и очень прошу подтвердить это, потому что мне немного страшно. А потом думаю — а ну их к черту, позвоню-ка я Ариллю.

— Чем могу быть полезен? — спрашивает Арилль.

У него мягкий выговор уроженца пригородов Драммена: Мьёндал, Хокксунд, что-то вроде этого. Чуть расслабленный, неторопливый, надежный; так чудесно слышать, что он предлагает мне свою помощь…

— Ко мне в дом кто-то повадился, — говорю я.

Рассказываю всю историю. Убийство Сигурда. Еженощные вторжения. Равнодушие полиции, магниты на холодильнике, тот момент с Фредли на газоне, когда я поняла, что они считают меня истеричкой. «Так-так, — говорит Арилль, пока я рассказываю, — ага, ясно». Непохоже, чтобы он счел меня неврастеничкой или выдумщицей. Внимательно слушает. Время от времени задает вопросы. «Я правильно понимаю, что дверь в каждом случае была заперта и о взломе речи не идет? — спрашивает он. — А сигнализация у вас установлена?»

Когда мой рассказ окончен, Арилль говорит:

— Тогда я порекомендовал бы вам пакет услуг понадежнее. Сигнализацию с датчиком движения в нескольких зонах внутри дома. Тогда, например, ночью при любом движении возле двери в спальню будет включаться сигнализация. Еще поставить на каждую дверь отдельную сигнализацию на проход. Установить новые замки, разумеется; и я советовал бы усиленные, но это обсуждается. И еще стоило бы оборудовать наружное освещение, которое включалось бы датчиком движения. Хотя бы перед входной дверью. Подсоединять ли его к сигнализации, решать вам.

— Я хочу всё, — говорю я.

— Но это, конечно, получится подороже.

— Ну и пусть. Мне главное — чувствовать себя в безопасности.

Не знаю, сыграла ли роль моя готовность легко расстаться с деньгами, но Арилль обещает через полтора часа приехать лично, вместе с помощником. Главное — не волноваться. Я сообщаю ему адрес.

— До скорого, — говорит он и вешает трубку.

От этих слов я чувствую неописуемое облегчение: скоро приедет Арилль.

Пока я жду Арилля, звонит Гюндерсен. Я рассказываю ему о револьвере.

— Де́ржите дома огнестрельное оружие и ничего мне об этом не сказали? — с легким раздражением спрашивает он.

— Я об этом не подумала, — повторяю я. — Если б я о нем вспомнила, то могла бы положить его себе в тумбочку, чтобы защищаться от посторонних; но я напрочь забыла про него. Я даже не знаю, можно ли из него стрелять.

Дедушка Сигурда думал, что да, но ведь это такое старье… Не знаю.

— Ни при каких обстоятельствах нельзя хранить в спальне револьвер для обороны, — рявкает Гюндерсен. — Револьверы — вещь опаснейшая, подстре́лите себя или убьете кого-нибудь… Вы прекрасно все понимаете, Сара. И кроме того, по закону вы вообще не имеете на него права, если у вас нет специального разрешения.

— Знаю, — вздыхаю я. — Говорю же: просто забыла про него.

Его голос заглушает какой-то шум. Наверное, он едет в машине, шумит проходящий транспорт…

— Когда вы видели его в последний раз?

Я задумываюсь.

— Мы его видели, когда переехали сюда и разбирали вещи. Это август прошлого года, так, наверное… Хотя постойте, я там убиралась осенью, открыла коробку и посмотрела. Понимаете, Сигурд говорил, что это ценная вещь, с резной рукоятью, и мне просто захотелось посмотреть… Или, кажется… Нет, наверное, это и был последний раз. Мы этой комнатой не пользовались.

— Когда осенью?

— Наводили порядок к Рождеству. Что-нибудь в конце ноября.

Гюндерсен ненадолго замолкает. Я представляю себе, как он паркуется, двигает машину туда-сюда, чтобы встать точно на место. Оглядывается через плечо, когда дает задний ход.

— Вот как, — говорит он наконец. — В таком случае его вполне мог взять и Сигурд, в совершенно иной связи.

— Это зачем же? — спрашиваю я.

— Не знаю. Может, он хотел его продать, раз револьвер такой ценный…

— Да, может быть, — говорю я. — Я не знаю. Знаю только, что в конце ноября револьвер лежал там, а теперь его нет.

Полицейский снова замолкает.

— А не мог его забрать кто-нибудь из ваших сотрудников? — осторожно интересуюсь я.

Как было бы здорово, если б это оказались они… Как бы мне стало покойно, если б дурацкий револьвер, про который я совсем забыла, был надежно запрятан в полиции, аккуратно внесен в тщательно составленный протокол, хранящийся у Гюндерсена…

— Нет, — решительно заявляет тот. — А больше вы ничего не хотите мне рассказать, Сара? Про какое-нибудь еще оружие? Охотничьи ружья там или огнеметы? Старинные, изящно украшенные орудия пыток? Какие-нибудь замысловатые системы наблюдения?

— Нет, — устало отвечаю я. — Ничего такого. Но вы же понимаете, я не скрывала этого нарочно… Просто забыла.

— Понимаю. Я сейчас не могу больше разговаривать, но мы на связи.

По окончании разговора я сижу и барабаню пальцами по столу. Боюсь притронуться к своим вещам, боюсь приготовить кофе или чай: а вдруг чужак полазил по шкафам, подложил что-нибудь? Я просто сижу и жду, а в животе у меня неприятно подсасывает. Подозреваю, что сочувствие Гюндерсена ко мне постепенно испаряется.

Арилль оказывается широкоплечим и чуть косолапым мужчиной за пятьдесят, с седеющими рыжими кудрями; такой большой мишка. Его лицо делят пополам седые кустистые усы, щеткой топорщащиеся над губами. Он приветливо жмет мне руку и говорит, как ему приятно со мной познакомиться; а мне сразу хочется прижаться к его груди. Как раз такой человек мне нужен сейчас: по-отечески надежный, уравновешенный — ровная противоположность моему родному отцу. И имеющий доступ к обширному арсеналу средств защиты. Вместе с ним приехал угловатый, молчаливый и застенчивый парнишка, которому и двадцати не исполнилось, наверное; зовут его Кристоффер, и Арилль именует его помощником.

— Ага, — уверенно говорит Арилль, уперев руки в бока, — вот, значит, дом, который нужно обезопасить…

— Да, — говорю я. — Давайте покажу.

Начинаем с прихожей, потом я показываю им рабочую комнату в подвале — мы собирались потом переоборудовать ее в детскую, — прачечную, вторую спальню и кладовку. Потом мы поднимаемся на первый этаж, и они внимательно осматривают кухню и гостиную. Арилль подзывает помощника, они долго и с интересом изучают замок на двери веранды. Я показываю им черный ход на кухню и отпираю дверь, чтобы они могли как следует разглядеть ее снаружи и изнутри. После этого мы идем на второй этаж, в спальню — особенно их интересует окно, — потом в ванную и наконец поднимаемся на чердак. Я в общих чертах рассказываю о старом Торпе и о пропавшем револьвере, мысли о котором терзали меня после разговора с Гюндерсеном. Возвращаемся на кухню, и Арилль проворно набрасывает план всех четырех этажей.

— Так, — говорит он, — первое, что нужно сделать: как следует укрепить все двери. Замок на двери веранды никуда не годится, а доска, в которую он врезан, прогнила настолько, что ее пинком вышибешь. И я, Сара, говорю это не для того, чтобы напугать вас; просто нужно смотреть на вещи трезво. В будущем вам стоило бы заменить эту дверь, но пока достаточно будет врезать новый замок. Есть у меня приятель в Ниттедале, слесарь-скобянщик, настоящий мастер. И на черный ход нужно поставить новый замок, и на обе эти двери — дополнительные замки с секретом, я считаю. К тому же у того, кто к вам забирается, видимо, есть ключи. Во всяком случае, повреждений на дверях и окнах мы не нашли, так что если вы не оставляли их открытыми — а вы говорите, что нет, — то основные усилия мы направим на укрепление входной двери. Но я думаю, что, если этот человек захочет войти и увидит, что через двери ему не проникнуть, мало ли что ему придет в голову? Так что надо как можно тщательнее обезопасить все возможные пути проникновения в дом. Как следует усложнить ему задачу, верно?

— Да, — говорю с благодарностью, — я тоже так думаю.

— Отлично, — произносит Арилль, и его усатую физиономию озаряет улыбка. — Тогда меняем замок на входной двери; я думаю засандалить туда действительно надежный секретный замок, с двойными металлическими накладками и хитрым секретным механизмом. Замок, с которым шутки плохи, вот я о чем. У моего приятеля из Ниттедала есть из чего выбирать, и в вашем случае, мне кажется, нужно выбрать лучшее из имеющегося. С цепочкой и дополнительным запором для надежности. Круговая охранная сигнализация на проход — это такая штука, когда сигнализация срабатывает при любой попытке войти в двери или выйти из них. Мне кажется, вам стоит держать ее включенной постоянно, а отключать только когда вам самой нужно войти или выйти — во всяком случае, в нынешней ситуации. Сигнализацию двигательной активности в доме вы должны включать, когда ложитесь спать, и, если хотите, мы можем обезопасить от проникновения окно в спальне, а на дверь спальни поставить хороший замок, чтобы вы чувствовали себя в безопасности, даже если в доме сработает сигнализация.

— Да, — говорю я, чувствуя, как ужас минувшей ночи растворяется и покидает меня.

— Все точки установки сигнализации выведены на нашу диспетчерскую в Экерне, — продолжает Арилль, — у нас там круглосуточно кто-нибудь дежурит. Обычно мы звоним человеку и спрашиваем, надо нам выезжать на вызов или нет, но, я думаю, мы присвоим вам, как пользователю, красный код. Это значит, что мы приедем независимо от того, что вы скажете нам по телефону. Это временно, конечно. Пока не разрешится… — Он чуть смущенно отводит взгляд, смотрит в окно. — Эта история с вашим мужем.

— Хорошо.

— В общем, мы с помощником примемся за работу, не откладывая. Чтобы всё установить, потребуется довольно много времени, так что сегодня занимайтесь своими делами, а мы займемся своими. Можно мы снимем слепок с вашего ключа, для диспетчерской?

Я даю им все, о чем они просят. Пока эти двое в доме, я могу спокойно принять душ и одеться. Только когда я стою на платформе метро и жду поезда, мне приходит в голову, что я веду себя неосторожно: пускаю в дом посторонних людей, которых нашла в Интернете…

Выйдя из метро, я вижу их издали. Они ждут меня возле входа в бюро. Удлиненный стройный силуэт Маргрете, немного неустойчивый по понятным причинам, рядом с высоким сутулым мужчиной; Харальд, должно быть. А еще с ними маленькая тоненькая женщина — несомненно, пресловутая Лана Мей. Я слишком далеко, чтобы рассмотреть их получше, но Маргрете ни с кем не спутаешь.

Они увлечены разговором и не видят меня. Харальд и его гражданская жена плотно запахнулись в куртки, спасаются от ветра. Маргрете ветра не замечает. Я не виделась с ней несколько дней. Наверное, я должна была съездить навестить ее… не знаю. Или это она должна была навестить меня? Может, она предпочитает быть одна, как и я… Не думаю, что мы могли бы утешить друг друга.

Ненадолго останавливаюсь, чтобы лучше разглядеть их. Вот стоят члены семьи, ждут кого-то. Сдается мне, что не меня. Разумеется, если их спросить, они ответили бы, что меня. Но на самом деле они ждут его. Родные Сигурда ждут Сигурда. Как бы мне хотелось развернуться и поехать домой! Ведь Сигурд больше никогда не придет. Может быть, на самом деле они и не его ждут. Просто выжидают, пока идет время. Или ждут, когда оно снова пойдет…

Харальд замечает меня, когда я нахожусь от них метрах в пятидесяти. Поднимает руку, машет мне. На других это действует как сигнал: они поворачивают головы в мою сторону и смотрят, как я подхожу.

— Привет, — говорю я.

Они смотрят на меня. У Маргрете красные глаза и безразличный взгляд. Я обнимаю ее. Тело у нее увяло, ослабло. Я обнимаю Харальда, напряженно-незнакомого. Но он, по крайней мере, слегка похлопывает меня по спине. Потом здороваюсь с Ланой.

Пожалуй, ее можно назвать миленькой. Она похожа на свои фото, что я видела, хотя в жизни менее привлекательна. Во всяком случае, здесь, на парковке в Сместаде, где не перед кем позировать. Лана принимает мою руку.

— Приятно познакомиться, — произносит она по-американски в нос и сдержанно улыбается, — хотя, конечно, лучше бы при других обстоятельствах.

Я стараюсь изобразить улыбку. От одной мысли о Лане Мей меня тошнило с самого первого раза, когда Маргрете показала нам с Сигурдом ее фото и пустилась рассказывать, как невероятно умна новая подруга Харальда: у нее-де докторская степень в прикладной физике и чрезвычайно увлекательная работа в одной из энергетических компаний в далекой Калифорнии, призванных разрешить климатический кризис. Но теперь, когда я знаю, что мы никогда не познакомимся ближе — она превратится в полноценного члена семьи, а я наоборот, — я испытываю к ней какое-то родственное расположение. Только вот улыбнуться никак не получается.

— Ну что же, — говорит Харальд, плотнее запахиваясь в куртку, — пойдемте?

К нам выходит мужчина моего возраста. Он облачен в сообразный ситуации костюм. Пожимает нам руки, всем по очереди. Мою руку и руку Маргрете он не выпускает дольше других; наши держит одинаково долго. Мы следуем за ним в его кабинет.

— Предстоит принять целый ряд решений, — серьезно произносит мужчина. — Но я здесь для того, чтобы помочь вам.

Просто удивительно как он ухитряется так точно выверить интонацию. Она не слишком скорбная, но и совсем не будничная или приятельская. Впечатление от этого человека почти стопроцентно нейтральное. Я вдруг спохватываюсь, что не помню, как его зовут.

Но вот начинается обсуждение. Какой гроб, подбитый каким материалом? Какие цветы? Где будет проходить церемония, был ли покойный верующим? Есть ли у семьи участок на кладбище, а если нет, то представляем ли мы себе, где бы нам хотелось, чтобы он покоился? Какие абсурдные вопросы… Я с трудом воспринимаю их всерьез. Но Маргрете, которая явно накачалась сильными барбитуратами, чтобы вообще держаться на ногах, внезапно пробуждается. Она думала об этом. Она хочет классический элегантный гроб с золотой обивкой. Дорогой, но она заплатит. Она хочет, чтобы церемония прошла в крематории кладбища Вестре Гравлюнд, и упокоить Сигурда она хочет на том же кладбище, подхоронить к ее родителям.

— И я туда же лягу, — говорит она; ее голос звучит глубоко трагически и в то же время чуть театрально.

Агент, если я использую правильное наименование, сдержанно кивает, словно подтверждая, что это продуманное решение, демонстрирующее хороший вкус, а затем поворачивается ко мне.

— А вы что об этом думаете? — спрашивает он.

— Меня устраивает, — с трудом выговариваю я.

Я благодарна ему за то, что он меня спрашивает, но сформулировать свое мнение по этому вопросу я не в состоянии. Маргрете поднимает вопрос выбора между красными и белыми розами или белыми лилиями.

— Как вы думаете, что понравилось бы Сигурду? — спрашивает она.

Мне приходится закусить губу, чтобы сдержать закипающий в груди вскрик. Что понравилось бы Сигурду? Ему понравилось бы жить дольше, чем до тридцати двух лет. Но какой смысл говорить об этом… Трудно представить себе, что он предпочел бы, выбирая между розами и лилиями в качестве украшения на собственных похоронах.

Высказать мнение за время разговора мне представляется всего один раз. Мы обсуждаем музыку. Маргрете предлагает на выбор «Песню Сольвейг» Грига и «Bridge over Troubled Water» Саймона и Гарфанкела.

— Вторую не надо, — говорю я. — Сигурду эта песня не нравилась.

— Мы с ним всегда ее слушали, когда он был маленьким, — немного обиженно отзывается Маргрете. — Он сидел, прижавшись ко мне, и слушал.

— Она ему не нравилась. У одних наших знакомых она играла на свадьбе, и Сигурд сказал, что, на его вкус, она банальна.

— Мне он такого не говорил, — заявляет она.

Я пожимаю плечами.

— Не знаю, насколько сильным было его неприятие, но я не хочу сидеть там и слушать песню, о которой он мне сказал, что считает ее банальной. Сигурд терпеть не мог банальщину.

— Ради бога, Сара, прекрати повторять это слово, — раздражается Маргрете, и мне чудится, что на какую-то секунду из тумана, в который окутали ее успокоительные, проглядывает она прежняя. — Мне эта песня нравится. Она напоминает мне о Сигурде.

Агент осторожно покашливает.

— Мы советовали бы выбрать произведение, которое устроило бы всех, — говорит он, и Маргрете вперяет взгляд в него.

— Речь идет о моем сыне, — говорит она. — Мне с этим жить всю свою оставшуюся жизнь. О себе ты можешь так сказать, Сара?

У меня при этом слезы наворачиваются на глаза. Маргрете всегда умела больно задеть тех, кто ей перечит, и как любая настоящая язва она знает, что обиднее всего услышать правду. Как я буду вспоминать Сигурда через десять лет или через двадцать? Какое место он займет в истории моей жизни, если ее когда-нибудь придется рассказывать? Я об этом еще не успела подумать. За неполную неделю, которая прошла с исчезновения Сигурда, я пыталась в первую очередь справиться с собственным существованием. Мысль о грядущих годах ужасает меня. Что я буду делать со всем этим временем?

Харальд, пошевелившись на стуле, говорит:

— Мама, ты ведь, наверное, и другие песни слушала с Сигурдом, когда он был маленьким.

Я краем глаза взглядываю на него — с нежностью за то, что он принял мою сторону. Ведь я уже не вполне член семьи, к тому же мы с ним так поверхностно знакомы… Теперь я вижу, что они с Сигурдом похожи. Та же несгибаемость в принципиальных вопросах. Та же манера выпячивать подбородок, когда он осмеливается перечить матери. Может быть, это у них от отца.

Маргрете, всхлипнув, отводит глаза.

— Помнится мне, мы слушали Боба Дилана, когда были маленькими, — говорит Харальд.

— И что ты тогда хочешь услышать? — спрашивает Маргрете. — «Like a Rolling Stone»?

Харальд не отвечает. Несколько секунд мы все просто ждем, а потом он говорит:

— Как там она называется, спокойная такая? О том, что все изменяется.

— «The Times They Are a-Changin’», — говорит агент.

— Да, та самая, — отвечает Харальд. — Может, эту?

Маргрете откликается не сразу. Тихонько покачивается вперед-назад. Сигурд был ее любимцем.

— Вообще-то это вашему отцу нравился Дилан, — сдается она.

— Я знаю одну молодую певицу, которая берется петь на прощаниях, — говорит агент. — Я однажды слышал ее исполнение, и это было замечательно. Совсем другое впечатление, чем от записи. Как-то более достойно… Я могу узнать, сможет ли она.

Маргрете тихо кивает.

— А Грига она сможет спеть? — примирительно спрашиваю я, и агент тут же подхватывает: он уверен, что сможет.

Мне тоже разрешают выбрать песню. Это агент предложил. Я выбираю песню Битлз «Blackbird». Почему, сама не знаю. Она не была «нашей песней», так сказать. Но есть в ней некая легкость. Как в Сигурде, думаю я. Было в нем и другое… Но если я хочу пережить эту церемонию, лучше вспоминать о хорошем. «Take your broken wings and learn to fly»[8].

Похороныназначенынапонедельник. Точное время не играет для меня никакой роли, других планов у меня нет. Единственное чувство, которое я испытываю при упоминании понедельника, — это ужас перед предстоящей долгой неделей.

Визит в бюро ритуальных услуг измотал меня, но еще нет и часа дня. Со стоянки возле бюро Харальд заказывает такси, а Лана Мей, Маргрете и я молча смотрим на него. Они поедут к Маргрете. Когда такси уже на подходе, Харальд спрашивает, куда мне надо. Предлагает поехать с ними, если мне по пути, а поскольку я не хочу им навязываться, говорю, что пройдусь пешком до папы. Тут совсем рядом, заверяю я его; лучше прогуляюсь, подышу свежим воздухом. Он кивает. С видимым облегчением. Я его понимаю. Я им теперь чужая. Они скорбят, им нужно побыть вместе, только им втроем. Мы прощаемся, я всех обнимаю; скоро увидимся, говорим мы. Слова «похороны» никто не произносит. Лана Мей говорит, что рада была познакомиться со мной. Я бреду по парковке в сторону ведущей на Холмен дорожки, оборачиваюсь и вижу, что они стоят спиной ко мне и смотрят в ту сторону, откуда подъедет такси. Харальд обнял мать за талию, а она склонила голову ему на плечо. Во мне все переворачивается.

Вообще-то я не собиралась к папе. Слишком уж устала, нервы на пределе… Просто мне нужно удалиться от этой троицы на стоянке; дождусь, пока они не уедут, вернусь туда и поеду домой на метро. Я иду по узкой тропинке прочь от шумного перекрестка на Сместаде, бреду между старыми домами на две семьи, построенными, когда это был район как район, по направлению к старинным элегантным виллам и недавно построенным дорогим особнякам. Совсем рядом проходит шоссе на Сёркедал; жители Сместада забаррикадировались от него высоченными деревянными щитами. Этим способом анклав особняков пытается сохранить ностальгическую веру в то, что здесь они живут на природе, хотя прямо за порогом гостиной ревут машины, мчащиеся от станции «Майорстюа» к Рёа и Восточному Бэруму.

Я рада, что не пришлось ехать к Маргрете. Что я не втиснута на заднее сиденье такси между Харальдом и его подругой. Что не надо чопорно сидеть в гостиной Маргрете, где я, кажется, всегда нарушаю порядок, подвинув стул или переложив подушку на диване. Что удастся избежать пребывания во всегда напряженной атмосфере у нее дома; а теперь, когда огромное бесформенное горе так плотно стиснуло нас, что не сделать и вдоха, не втянув его в легкие, атмосфера будет еще более напряженной. Да, я рада, что не поеду к ним. И все же. Они уезжают вместе. А я ухожу одна.

Горюют по-разному. Наверное, ребенком я горевала по маме, но помню это плохо. Например, плакала по ночам, закрыв голову одеялом, чтобы не услышали папа и Анника. Это немного другое горе, когда ты не вполне доверяешь своей памяти, не можешь с уверенностью утверждать, из-за чего ты плакала: из-за того ли, что горевала по матери? Ведь я плакала не только из-за того, что ее нет, а из-за всего, чего мне не досталось, всего, что могло быть, если б она не умерла. Это горе всегда со мной. От него не отделаться, оно пробивается на поверхность неожиданно, застает врасплох. Как когда подружка в пятом классе позвала меня после школы домой, а ее мама за обедом спросила в шутку, не обижаем ли мы учителей. Или когда мать Роньи учила нас заплетать косу колоском: она встала позади стула дочери, сняла с ее волос резиночку и стала осторожными движениями плести косу, показывая нам, как это делается. Или когда вот только что, на парковке, брат Сигурда обнял мать за талию, а она склонила голову ему на плечо.

Дорожка, по которой я иду, ведет к месту, откуда рукой подать до нашей улицы. Я останавливаюсь. Наверняка такси уже близко и скоро заберет всю троицу со стоянки; может, они уже уехали. Собственно, можно повернуть назад. С другой стороны, я же не совсем сирота. Могу заглянуть к папе. Попить с ним чаю или, того лучше, просто подняться в свою старую спальню, посидеть там. В ней все осталось почти так же, как когда я была ребенком. На кровати лежит большое белое покрывало, которое мама связала для меня крючком. Если лечь на постель, можно прижаться к нему лицом, ощутить щекой работу ее рук…

И вот я подхожу к дому, где прошло мое детство; лавирую между кучками грязного талого снега и обледенелыми кочками на вспаханной колесами земле. И тут звонит телефон.

— Это Гюндерсен, — говорит полицейский, как только я отвечаю на звонок. — Ответьте мне, пожалуйста, на один вопрос, Сара. Насколько вы честны, заполняя медкарты?

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, насколько то, что вы записываете, соответствует тому, что вы думаете. Если вам кажется, что пациент совсем чокнутый или что он просто нытик, так и напишете?

— На это непросто ответить. Я всегда честна. Но я же профессионал. А пациенты имеют право на доступ к своей карте, поэтому я пишу так, чтобы не оскорбить их, если они попросят прочитать мои записи.

— Как это понимать? Что вы приукрашиваете?

Я вздыхаю. Сказываются переживания, испытанные в ритуальном бюро.

— Медицинская карта не содержит моего личного мнения о пациентах. В ней высказывается мое профессиональное суждение. Если кто-то «совсем чокнутый»… да я даже точно не сформулирую, что это значит. А вот если нытик… Нужно разбираться. Если кто-то ноет по поводу того, на что сам может повлиять, изменить, — может, я и запишу это в карту. Но тогда, разумеется, подниму эту тему в беседе с самим пациентом.

— Гм… Но вот интересно. У вас тут есть медкарты, помеченные словом «оценка»…

— Вы что, читаете мои медкарты?

— Частично. Отдельные абзацы. Чтобы разобраться.

— Разобраться в чем?

Небольшая пауза.

— В том, из чего складывается ваш рабочий день. Как проходит прием.

— Это конфиденциальная информация, — говорю я, но уже без того пыла, что был во время наших прежних дискуссий на эту тему. — Одно дело, что юридически вы имеете право их изъять; но никто не отменял этического обязательства хранить тайну личной жизни пациентов. Если вас интересует, как я веду прием, спросите у меня.

— Ладно, понял, — нетерпеливо откликается Гюндерсен, и у меня складывается отчетливое впечатление, что он и дальше будет делать с моими медкартами все, что захочет. — Но сейчас я как раз задаю вопросы. Что вы понимаете под «оценкой»?

Мы продолжаем беседовать; я сворачиваю на улицу, где находится дом папы. Спину мне припекает солнце; передо мной на щебне тротуара вырисовывается моя корявая тень.

— Я оцениваю эффективность терапии. После сеанса я всегда стараюсь сделать это.

— Что если вы сочтете, что пациент — допустим — лжет вам?

— Лжет мне? Это очень редко случается, насколько мне известно. Преувеличивают, это бывает. Или умалчивают как раз о том, что их, собственно, мучает. Например, пациент может вспомнить о трагическом событии, настигшем его в детстве, и добавить: но вообще-то ничего страшного не случилось. И тогда я могу предположить, что он что-то сглаживает. Или если торопится поменять тему, значит, за этим что-то скрывается. Ребенку пяти лет может казаться, что нет ничего страшного в… да не важно. Понимаете? И тогда я, скорее всего, запишу это, оценивая терапию.

— Какими словами запишете?

— Гм. «С учетом серьезности эпизода создается впечатление монотонности аффекта у пациента. Оценка подсказывает, что за этим событием может скрываться большее, нежели то, о чем шла речь во время сеанса. Требуется углубить тему во время следующей встречи». Что-нибудь в этом духе.

— Понял, — говорит Гюндерсен. — Спасибо, Сара. Мы прощаемся с вами ненадолго.

— Погодите, — говорю я, приближаясь ко входу в дом моего отца. — Вы же близки к раскрытию? В смысле, вы ведь поймаете виновного?

На мгновение воцаряется тишина; мне даже приходит в голову, что Гюндерсен занят чем-то еще, разговаривая со мной. Но потом он говорит:

— Мы разрабатываем разные версии. Полагаю, что мы знаем, зачем Сигурд в тот день отправился в Крукскуг. Но пока это все, что я могу вам сказать, Сара, и я очень просил бы вас постараться не думать об этом. И дать нам делать свою работу.

— Я разве мешаю вам работать?

— Я знаю, что вы побывали у фру Аткинсон. Разумеется, я не могу запретить вам бывать у нее. Но лучше бы не надо. Серьезно.

Это предостережение больно задевает меня. Не потому, что мне неудобно из-за того, что он прознал о моем визите к старой даме. И не потому, что я в панике удрала оттуда, хотя это и неприятно. Но потому, что он намекает, будто я им мешаю. Будто я безмозглая дамочка, играющая в сыщика и сующая нос не в свое дело. Разумнее прекратить это. Я как бы сама себя инкриминирую. С какой стати Гюндерсену интересоваться, что происходит во время сеанса? И из чего складывается мой рабочий день? И вот, возможно, поддавшись защитному рефлексу, я вдруг выпаливаю ту крохотную дозу информации, которую держала при себе и которой не собиралась делиться…

— Иногда его после работы ждала одна женщина. Вы не знали? Я поговорила с его коллегами, и они мне про это рассказали. Они видели, как она ждала, чтобы он вышел к ней.

Теперь Гюндерсен снова замолкает.

— Вот как, — говорит он в конце концов. — Я не знал. Это интересно. Кто, вы говорите, вам рассказал?

— Маммод. Из «ФлеМаСи».

— Спасибо, Сара.

— Не за что, — говорю я.

Но, швырнув в лицо Гюндерсену эту информацию, я не чувствую никакого удовлетворения, не ощущаю себя ровней ему.

— Я только вчера об этом узнала, — говорю я поэтому и сама слышу, что мои слова звучат так, будто я оправдываюсь.

— Извините, Сара, мне пора. До свидания.

В телефоне раздается щелчок. Я убираю телефон в карман и звоню в дверь.

Никакой реакции. Жду долго. Когда становится совершенно очевидно, что в доме никого нет, я спускаюсь по ступенькам крыльца к цветочным горшкам у возле входа. Большие такие терракотовые горшки; наверняка их купила и сажала в них цветы моя мать, а когда она умерла, за ними не ухаживали с тем же тщанием. В последние годы в них ничего и не растет. Один горшок треснул, но они так и стоят там, четыре горшка на четырех поддонах, и в поддоне третьего от двери горшка, со стороны стены, спрятан запасной ключ. Он лежит там, сколько я себя помню. Сняв перчатки, нащупываю ключ, прицепленный к пластиковой собачке.

В доме тишина. К счастью, в прихожей женских сапожек не наблюдается. Вся обувь папина: пара кроссовок, пара выходных туфель, пара лыжных ботинок, но не самые лучшие, вижу я. Наверное, он катается на лыжах, или, может быть, лучшие просто лежат в машине, чтобы он мог поехать кататься, как только ему приспичит… Он часто так и делает. Я ставлю свою обувь рядом с запасными лыжными ботинками.

— Папа! — кричу на всякий случай.

Нет ответа. Я вхожу в гостиную.

Дом перешел к папе по наследству от родителей, немногим позже моего появления на свет. До этого мама, папа и Анника жили в маленькой квартирке на Холмене, и бабушка сочла, что семье из четырех человек большой дом нужнее, чем пожилой паре. Что думал по этому поводу дедушка, я не знаю. Забрав с собой кое-что из мебели — старинный бельевой шкаф, антикварный комод, старую конторку дедушки, — старики переехали в квартиру на Фрогнере. Какие-то изменения в обстановку внесла мама, но после нее здесь уже мало что меняли. Папу мебель, обои или картины не интересуют напрочь; для него это слишком приземленные объекты.

Гостиная рассказывает историю нашей семьи. Тот, кому она известна, может расчищать слой за слоем, как археолог. Большое зеркало над камином, в обрамлении лепнины, явно повешено бабушкой с дедушкой. Серые меланжевые диваны — мамины, сразу видно. Комод у стены, скорее всего, бабушкин; она любила рассказывать, что его привезли из дома, где прошло ее детство. Ее мать обещала ей этот комод в приданое. Одной только мысли об этом было достаточно, чтобы бабушка растрогалась до слез. На комоде стоит свадебное фото бабушки и дедушки. Это вообще единственная семейная фотография в гостиной; видимо, мой лишенный сентиментальности отец откопал в себе частицу таковой, раз он не убрал этот снимок в ящик в подвале, где сложены другие фотографии. В остальном же обстановка здесь спартанская. Над комодом висит портрет, на котором изображена не мама бабушки, как я долго думала, наслушавшись историй про комод, а, как я узнала позже, Ханна Арендт, писательница-еврейка, писавшая о тоталитаризме и банальности зла. Почему папа решил повесить на стену именно ее портрет, я понятия не имею, но есть что-то в ее глазах, внушающее доверие: у нее твердый уверенный взгляд, и при этом она слегка улыбается. Пока я думала, что она моя прабабушка, я, бывало, усаживалась перед этим портретом и вела с ней беседы.

Над диваном повешен внушительного размера безобразный натюрморт, изображающий вазу с красными цветами на ядовито-зеленом фоне. Эта картина — подарок папе на шестидесятилетие от сотрудников его кафедры, и я, считавшая, что знаю его как облупленного, совершенно не ожидала, что он придет от этого шедевра в восторг и решит украсить им гостиную. Картина понравилась ему настолько, что я начала уж подумывать, что у него начинается маразм. «Какая замечательная вещь, — восклицал папа, — как она хорошо вписывается в интерьер, правда?» Картина настолько ужасна, что у меня закралась мысль — не по этой ли причине ее выбрали? Своей писаниной папа нажил на кафедре немало недоброжелателей. Может, кто-то из них решил, что уродливый натюрморт — идеальный подарок непопулярному коллеге? На самом деле это было бы как раз в духе моего отца: повесить ее именно потому, что он раскусил их намерение. Папа вполне может счесть доказательством собственной доблести то, что благородное общество его не приемлет.

Единственное помещение в доме, к которому папа на самом деле проявляет какой-то интерес, — это его кабинет. Чтобы попасть туда, нужно пройти через гостиную. Раньше кабинет принадлежал его отцу. При дедушке вдоль стен с пола до потолка обустроили книжные полки из темного дуба. Выехав из дома, все свои книги он забрал с собой, а папа заполнил полки своими собственными. В комнатке на Бишлете он пишет, а кабинетом пользуется как библиотекой. Он оставил здесь и конторку дедушки — гигантское сооружение из полированной вишни, с массой ящичков, которые запираются маленькими золочеными ключиками. Маленькой я обожала эти ящички, настоящие сокровищницы, которые папа, к моему разочарованию, отказывался запирать. Мне нечего скрывать от посторонних глаз, заявлял он. В дальнем углу кабинета располагается камин; с октября по апрель папа каждый день разводит в нем огонь, да часто весной и летом тоже. Рядом стоит корзина для дров, и папа следит за тем, чтобы она не пустовала. Для него важен и сам ритуал растопки. Для этого на небольшой металлической подставке подвешен целый набор инструментов: мехи разного вида, несколько кочерег, чтобы ворошить золу, метелка и совок, чтобы убирать пепел, когда огонь погаснет. Перед камином стоят два честерфилдских кресла; в них мы сидели, когда я в детстве изредка удостаивалась аудиенции. На столике между креслами лежат книги, и вот сейчас я вижу среди них роман Дага Сульстада[9], вроде бы один из самых заумных; я его, во всяком случае, не читала.

Вот здесь папа развернулся с декором. По натуре он коллекционер, хотя, видя, как он обычно держится, этого не скажешь. На подоконнике стоят допотопные весы: такими вроде бы пользовались золотоискатели Клондайка. Лежат часы отца его отца — того самого, фамилию которого отказались носить мы с Анникой: единственная вещь, которую хитрец-поляк привез с собой в Норвегию. Папа ухаживает за ними в соответствии со всеми правилами искусства, так что они все еще ходят. Рядом с ними бюст Дарвина, глиняный горшок, который папа якобы незаконно привез из Ирана, и деревянный рунический календарь, украшенный красивой резьбой.

Папа позиционирует себя в первую очередь как ученого. Он обществовед, но мнит себя прямым продолжателем дела Ньютона, Дарвина и Коперника; естественные дисциплины составляют важную часть столь высоко ценимой им науки, и если кто-то иначе видит соотношение между ними, папа бывает либо искренне поражен, либо без обиняков отметает подобное мнение. Наука, в его представлении, служит поиску истины, и он считает ее наиболее чистым, наиболее возвышенным путем к познанию. Поэтому на его письменном столе есть место лишь для тех предметов, в которых он усматривает символы научного познания: старинный секстант, модель маятника Фуко, обломок метеорита, «колыбель Ньютона». Об этих вещах папа может распространяться до бесконечности. Он одаривает их таким нежным взглядом, каким другие смотрят на склеенных их чадами гномиков из рулонов туалетной бумаги и снеговиков из полистироловых шариков. Папа не хранил поделки, которые моя сестра или я приносили из детского сада или из школы. Аннику это обижает. А я, может, и хотела бы, чтобы хранил, но понимаю, что дело тут не в недостатке любви, а в неспособности представить себе, как много может значить Дед Мороз, сделанный из молочной упаковки. Вот о чем я думаю, осторожно прикасаясь пальцами к сокровищам на его столе. Моя сестра видит его недостатки. Это человек, который не в состоянии поставить себя на место другого и посмотреть на мир с иной точки зрения, на самом деле его волнует только собственное эго. Но я вижу в том, что он делал ради нас, детей, приглашая нас в кабинет и рассказывая байки о секстанте и маятнике, попытку посвятить нас в свои излюбленные темы. В том жутком круизе, путевку на который папа купил нам после смерти бабушки, — подтверждение того, что он беспокоится о нас. Если б потребовалось, он пожертвовал бы ради нас жизнью. Но он не умеет делать вещи, которые важны в той реальной жизни, которой мы живем: ходить к нам в гости, интересоваться своими внуками, расспрашивать нас о работе, друзьях, семейной жизни. Дарить на Рождество те вещи, которые нам хочется, которые нам нужны. Поздравлять с днем рождения. Папа не виноват. Просто он родился с неразвитой способностью проявлять интерес к тому, что его в глубине души не интересует.

Из окна виден сад, граничащий с садами на других участках. Десять лет назад папа продал часть территории девелоперам, и теперь на том месте, где я в детстве качалась на качелях, вырос новый белый дом. На крыше этого кубического строения расположилась терраса со стальными перилами, откуда забыли убрать на зиму серо-голубой парасоль, обвисший под грузом снега и влаги. Вдоль нашего сада тянется сад семьи Винге, они жили там еще в моем детстве. Я училась с Херманом Винге в параллельном классе и целых три года в старших классах была влюблена в него без памяти, но никому ни словечком не обмолвилась об этом, и ему тоже. Я писала его имя в черновых тетрадях, которые прятала в потайной ящик своего письменного стола; я подгадывала, чтобы выйти из дома одновременно с ним и идти до школы вместе. Папин письменный стол всегда стоял здесь, и я по опыту знаю, что, если развернуть стул, стоящий у этого стола, будет хорошо виден дом Винге. Отсюда можно выслеживать Хермана, иногда даже действительно увидеть его. Не думаю, правда, чтобы папа разворачивал стул и высматривал Винге. Эти ухоженные дома и сады не вдохновляют его, и свой стол он поставил так, чтобы сидеть к окну спиной.

На конторке раскрыта большая книга в толстой картонной обложке и с черными глянцевыми страницами, на которые наклеены вырезки из газет. Это папин архив. Он каталогизирует всю свою опубликованную продукцию, будь то научные статьи в журналах по специальности или заметки в газетах. Сейчас книга открыта потому, полагаю я, что в нее недавно вклеили статью из какого-то специального журнала. Подзаголовок гласит: «Время и общество». Уж не знаю, что это за журнал, но его тексты обычно принимают к печати или полемически настроенные, или малотиражные издания. Статья называется «Десять улучшений, ожидающих Норвегию, если бы она полностью признала шариат». Я листаю страницы архивной книги. Тут много цветастых страниц из журналов. Если папина статья выходила на развороте, он вставлял ее в книгу таким же образом: две страницы вклеены так близко к сгибу, что выглядят как одна целая. Поневоле растрогаешься, видя, как он старался: как ровно вырезал, аккуратно вклеивал… Клей нигде не вылезает за край вырезок, ни одна страничка не покоробилась. Многого из написанного им я не понимаю: параграф такой-то и такой-то в свете теории такого-то и такого-то теоретика. Но время от времени натыкаешься на бомбу. «Наказание как мера против злоупотребления социальными пособиями». «Права человека — угроза чувству социальной справедливости?» Я редко читаю его писанину — может быть, потому, что Анника одно время читала ее, и заканчивалось это тем, что во время семейных трапез она возмущенно накидывалась на папу или в ярости выскакивала из-за стола. Анника нападала; папа, бесподобный демагог, неколебимо стоял на своем. Бабушка, если она при этом присутствовала, выступала в роли мирового посредника. «Вегар любит провоцировать, но скорее для красного словца», — говорила она.

Я ей верила. И верю по-прежнему. Папин конек — следовать логике до победного конца, без оглядки на этику. Принятую в обществе мораль он отбрасывает и ведет масштабный анализ соотношения между ценой и пользой, в который подмешана капелька его собственной философии жизни — неподражаемой смеси из Чарльза Дарвина, Джона Стюарта Милла, Пера Фюгелли и «Rage Against the Machine», настоянной на ошеломляющем утилитаризме собственного изобретения. Подается это нежнейшим голосом и с наивным взглядом: разве не лучше, если невинно осужденный отсидит долгий срок, чем если виновный останется на свободе и причинит страдания десяти невинным?

— Нет, не лучше! — крикнула бы Анника, когда ей было пятнадцать, двадцать или двадцать пять лет. — Государство не может наказывать людей, которые не сделали ничего плохого, это злоупотребление!

— Ну что ты, Анника, милая моя, — сказал бы папа своим самым дружелюбным, самым невинным тоном, — разве мы, как общество, не должны выбирать такие решения, которые позволят максимально снизить совокупную сумму страданий? Это же логично?

— Вегару нравится сотрясать общепринятые устои, — сказала бы бабушка, — но давайте не будем об этом.

Разумеется, в каждом случае права была Анника. Разумеется, нельзя приговаривать людей, совершивших мелкий проступок, к суровому наказанию. Разумеется, нельзя пороть преступников плетью или наказывать одного за прегрешения другого. Но мне страшно хотелось верить в то, что бабушка права. «Давайте не будем об этом».

Я пролистываю книгу дальше. Сколько же времени папа потратил на то, чтобы архивировать свое бумаготворчество… Представляю себе, как он сидел здесь еще до того, как я родилась. Как мама сидела в гостиной или, может быть, здесь, в одном из кресел, и вязала крючком покрывало для меня, а он в это время аккуратненько накладывал смазанную тончайшим слоем клея вырезку на страницу архивной книги, сосредоточившись на том, чтобы листочек лег под нужным углом, а потом осторожно проводил по нему ладонью, чтобы тот как следует пристал. Наверное, мои родители поглядывали друг на друга. Наверное, папа смущенно улыбался, стесняясь того, что его застигли за соблюдением ритуала, и может быть, мама поддразнивала его или просто посмеивалась и думала про себя: «Ох уж этот Вегар со своим архивом…»

О чем писал папа в то время, когда умерла мама? Он наверняка не переставал писать, наверняка сидел здесь, сосредоточенно вырезая и наклеивая, пока она болела, и если не делал этого в дни, предшествовавшие похоронам, то уж точно после, пока все были в трауре. Мне никогда не приходило в голову проверять. Его работа меня не интересовала. Я не желала знать о ней, всячески избегала этого. Я слышала, как Анника кричит на него, видела, как она в слезах выбегает из-за стола, и не один день после этого нутром ощущала тяжелую атмосферу в доме, когда они не разговаривали друг с другом. Папа всячески демонстрирует, насколько ему все равно и как он весел; Анника с трудом находит в себе силы, чтобы снова начать с ним общаться. Я в это старалась не лезть, думала, что чем меньше я знаю о том, что папа думает и пишет, тем лучше. Но он ведь, должно быть, писал в то время, когда потерял маму. А теперь и я потеряла спутника жизни… Я знаю, где стоят архивные книги. На нижних полках старых дубовых стеллажей дедушки, возле камина, стоят одна за другой книги, подобные той, что сейчас лежит на его письменном столе. Все они тщательно датированы с конца семидесятых годов. Мама умерла в июне 1988 г. Я вытаскиваю книгу за 86–91 годы, кладу ее на столик между креслами и открываю. Переворачиваю тяжелые, толстые страницы с засохшей типографской краской, с иллюстрациями. 86-86-86-87-87-87-88. Февраль. Потом октябрьская вырезка. В феврале: Об антикоррупционном законодательстве. В октябре: Морализаторство и благо стаи. Коррупция меня не интересует, но интересно, что он там пишет о морализаторстве и стае.

Статья начинается с истории о диких собаках, которые стаями живут в африканских саваннах. Члены стаи, повествует папа, превыше всего ставят общее благо. Больные, старые и раненые индивиды покидают группу, чтобы не ослабить ее. Собаки понимают, что стали обузой для стаи, и поступают в соответствии с этим: уходят умирать в одиночку, от голода ли, болезни или от зубов других хищников. Чтобы другим было легче выживать.

Подобную жертвенность мы находим и у людей, принадлежащих определенным культурам, пишет папа дальше. Но в западном обществе, ориентированном на индивида, его права ставятся выше блага стаи. Мы как птенцы, каждый из которых чирикает: «Мне! Мне! Мне!»

Если следовать морали, усвоенной на уроках по истории религии — морали, в которой мы воспитываем своих детей и все подрастающее поколение, — наиблагороднейшим поступком является отказ от собственных желаний ради интересов общества. И где еще так явно проявляется это благородство, как не в семье, важнейшей ячейке общества? Родители, бабушки и дедушки жертвуют свои время, силы, деньги и другие ресурсы на благо грядущих поколений. Любая мать, рискуя жизнью, бросится под потерявший управление грузовик, чтобы спасти ребенка. Мы проделали долгий путь к тому, чтобы благородно ставить интересы других выше своих, но боимся довести эту максиму до ее логического экзистенциального следствия.

Больные старики ожидают, что их дети будут ухаживать за ними, хотя у этих детей часто и так дел по горло, ведь они растят и воспитывают собственных детей, то поколение, за которым будущее. Больные старики тратят общественные ресурсы, чтобы годами поддерживать свою жизнь, пусть даже болезнь неизлечима. В будущем эта болезнь только усугубится, их ждет медленная смерть, и тем не менее они считают, что имеют право использовать ресурсы, которые молодым необходимы больше и которые в их руках принесут больше пользы. Разве для общества не было бы выгоднее — для системы здравоохранения и социальных служб, но и для каждой отдельно взятой семьи, — если б такие старики поступали как саванновые собаки? Разве не стало бы это наиблагороднейшим поступком в завершение их жизни? То же касается тех, кто неизлечимо болен, страдает хроническими психическими заболеваниями или дегенеративными заболеваниями головного мозга.

Но представим, что люди не захотят добровольно делать выбор по примеру собак; не стоило бы тогда иметь орган, который помогал бы в этом? Я представляю себе некую комиссию, куда можно было бы обратиться, когда индивид становится слишком большой обузой. Ради своей семьи, своей стаи близкие такого индивида могли бы подать заявление в эту комиссию с просьбой удалить его из стаи. В таком случае детям не приходилось бы расти в тени болезни. В таком случае супруг и другие близкие индивида получили бы возможность использовать свои ресурсы на благо тех, кто может дать что-то обществу, а не просиживать часами у постели больного или в комнате свиданий медицинского учреждения. «В отсутствие подобной комиссии кому-то из индивидов приходится делать подобный выбор под свою ответственность, и я задаюсь вопросом: могу ли я осуждать их моральный выбор? Разве они, в конечном итоге, не совершают наиблагороднейший, возвышенный поступок?»

Статья длинная, но хватит, я прочитала достаточно. Захлопываю книгу и дважды роняю ее на пол, прежде чем удается вернуть ее на полку. Поднимаюсь и возвращаюсь к письменному столу, закрываю и ту книгу, что лежит на нем, беру в руки крохотный секстант и пытаюсь успокоиться.

На самом деле папа так не думает. Он любит провоцировать. Но давайте не будем об этом.

Дернул же меня черт… Особенно теперь, когда в мой дом забираются чужие, а моего мужа нет в живых, когда ко мне постоянно заявляются из полиции, а спать приходится в кабинете, сжимая в руке кухонный нож. Теперь, когда мне так нужен покой…

Я стараюсь заставить себя дышать ровно. Эта вырезка хранилась в книге с восьмидесятых годов. В детстве я в любой момент могла войти сюда, раскрыть и прочитать ее. Тут ничего нового, ничего остроактуального…

Хотелось бы мне так и не прочитать этого, но раз уж я прочитала, я не в состоянии выкинуть это из головы. Теперь самое главное — не впасть в панику. Я давно знаю, что мой отец понаписал много чуши.

Кладу секстант на место. Беру в руки угловатый обломок метеорита, тихонечко поглаживаю поверхность пальцем. Сделать глубокий вдох, начать сначала…

Мой отец написал это всего через какие-то месяцы после смерти собственной жены. И его жена страдала тем, что он столь неделикатно называет дегенеративным заболеванием головного мозга. Согласно логике отца, такой диагноз должен был сподвигнуть того, кому он поставлен, взять и умереть. Не могу взять в голову, как он смел написать такое. Написать и опубликовать вскоре после того, как в его собственной семье произошла такая трагедия… Мало того, он высказывает мнение, что в том случае, если такие люди, как мама, не хотят добровольно покинуть этот мир, помочь им в этом должно государство. А поскольку государство этого не делает, он весьма недвусмысленно защищает тех, кто лишает жизни своих близких. И это ставит передо мной вопрос, над которым я предпочла бы не задумываться: значит ли это, что он сам мог совершить подобное?

Но это же безумие. Кладу в сторону обломок метеорита. Я не для этого сюда пришла. Я поехала к папе, чтобы обрести покой, почувствовать себя дома, в безопасности. Мне не хватало этого, особенно сейчас. Я покидаю кабинет, торопливо взбегаю по лестнице, бросаюсь в ту комнату, которая была моей, и запираюсь там.

Здесь все выглядит так же, как когда я здесь жила. На стенах обои в цветочек. Белые кружевные занавески. На стене полочка для безделушек, в углу плетеное кресло, на нем подушка с оборочками. Белый письменный стол. Семейное фото: я на нем совсем маленькая, а мама еще не очень больная. На кровати вязанное крючком покрывало. Стена оживлена соломенной шляпкой, на верхней полке стеллажа для книг сидит фарфоровая кукла. Есть кое-что из школьных времен: на двери — фото Леонардо ди Каприо, вырезанное из молодежного журнала с меньшей аккуратностью, чем проявляет мой отец, вклеивая вырезки в архив. Над кроватью висит стихотворение Дороти Паркер, переписанное моим детским почерком на листок в линейку, а на стеллаже стоят книги, которые я читала подростком, — разумеется, книги для взрослых: Йенс Бьёрнебу, Достоевский, Сильвия Платт, Вирджиния Вульф, Кафка. И на полочке для безделушек даже пара стопок. Но общее впечатление, что в комнате живет маленькая девочка.

Это мама обставила для меня комнату. Поэтому у меня рука не поднималась что-нибудь поменять здесь. Когда теперь я ложусь на кровать, в груди у меня снова вырастает этот тяжелый давящий ком — скорбь по всему, чего не случилось. По семейной жизни, которой мне не довелось испытать. Как сильно, должно быть, любили девочку, для которой обставили эту комнату… С каким тщанием ее мать оклеила стены любовно выбранными обоями в мелкий цветочек. Сколько она размышляла о том, какие занавески лучше всего подойдут к ним, какая кроватка. Сколько часов ушло у нее на вязание покрывала. И все ради того, чтобы детская для дочки получилась такой уютной. Успеть до того, как заболеешь. До того, как примешь слишком много таблеток и упадешь без сознания в прихожей этого дома…

Если она приняла слишком много таблеток. В смысле, если это был несчастный случай. Я откидываюсь на постель. Что за кошмарное измышление! Я правда хочу так думать? Довести мысль до логического конца, как сказал бы мой отец. Хочу я пойти этим путем?

А если представить, что это не было несчастным случаем? Если представить — исходя из папиной аргументации, которую он столь детально изложил несколькими месяцами позже, — что он решил лишить ее жизни? Помочь ей принести себя в наиблагороднейшую из жертв, как он выразился бы сам… Возможно ли такое?

Мама принимала много лекарств. Я так никогда до конца и не поняла, как случилось, что женщине с Альцгеймером выписывали настолько потенциально опасные лекарства, что ошибка могла ее убить. Но, наверное, она часто испытывала страх, и ей давали снимающие тревожность препараты; еще она принимала какие-то обезболивающие. Я и раньше задавалась вопросом, каким образом могла произойти передозировка. Как могло случиться, что человек, чье заболевание проявляется именно в дезориентации и помрачении сознания, сам заботился о приеме назначенных медикаментов?

Но ведь это делала не она. На дом приходили медсестры. Некоторые болтали со мной. Одна приносила мне мятные пастилки, их было легко жевать, но они прилипали к зубам. Я помню этих медичек. Они приходили с дозаторами. Я прекрасно помню, как выглядели эти пластиковые коробки с отделениями для разных таблеток: слот для понедельника, для вторника, для среды и так далее. Мне тогда казалось, что они похожи на полочку с ячейками для безделушек, висевшую на стене моей комнаты. Сестрички раскладывали в слоты дозатора лекарства, которые нужно было принять по окончании их рабочего времени, когда они уходили домой. Когда же их не было, за прием лекарств отвечала семья. То есть папа.

Ему было бы проще простого дать ей больше таблеток или не те таблетки. Мама же ничего не понимала. Ей все представлялось как в тумане: сложным и недоступным пониманию. Она знала, что нужно принимать лекарства. Если б муж сказал ей: «Выпей эти», — она бы так и сделала? Как она делала все, что он ей велел: переходила улицу, когда он разрешал, ложилась по его указанию, вставала, когда он говорил, что пора. Оставалась дома, когда хотела выйти, если он объяснял, что сейчас ночь, или на улице ливень, или называл еще какую-нибудь причину, которой она не понимала, но принимала. Потому что действительность стала для нее неохватной. Потому что ей требовалась помощь почти со всем. Она смирилась с тем, что это так. Мы едим то, что он велит нам есть. Мы пользуемся теми приборами, которые он даст. Когда он кладет перед ней горку таблеток и просит их проглотить, она так и делает. Разумеется. Если она будет ставить под вопрос те вещи, о которых он просит, что с ней будет?

На вопрос о том, как подобное оказалось возможным, почему контроль за медикацией оказался недостаточно строгим и пациент с Альцгеймером мог принять смертельную дозу лекарств, следовал ответ: подвел человеческий фактор. Ошибка с хранением медикаментов, возможно, что-то напутали с дозатором… Папа заверял, что в тот день она получила ровно то, что полагалось. Ему потребовалось ненадолго уйти. Должно быть, мама сама открыла аптечку. Наверное, ей пришло в голову, что нужно принять еще несколько таблеток. Она ведь была такая. То ей вдруг хотелось выйти на прогулку в нижнем белье. То она среди ночи вдруг собиралась в магазин. Разумеется, следовало держать лекарства в запирающейся аптечке, куда она не могла бы добраться. Но ее состояние ухудшалось так быстро… Меры предосторожности не успевали за развитием болезни. Система подвела, такое случается время от времени. Возможно, медсестры должны были забить тревогу; возможно, врач при последнем осмотре должен был отреагировать на резкое ухудшение ее состояния; возможно, папа сам должен был проследить за тем, чтобы лекарства были убраны в не доступное для нее место. Но в кого кинешь камень в такой ситуации? Она же была неизлечимо больна. Случившееся явилось тяжелым ударом для и так уже настрадавшейся семьи. Незачем дополнительно травмировать отца с двумя дочерьми в такой скорбный час. Расследование происшествия было прекращено. В больнице собирались серьезно пересмотреть правила отпуска лекарств пациентам. И так далее.

Мы получили совершенно стандартный ответ, что невозможно предотвратить все несчастные случаи, что случившееся вполне объяснимо. И в то же время ответ был неудовлетворительным. Если она была уже так плоха, что могла сделать что-то в этом духе, то почему никто не забил тревогу?

Другое дело, если папа этого хотел. Это многое объясняет.

И вот еще какая вещь. Когда я ночью описалась и видела, как папа вернулся домой поздно и надел обручальное кольцо, мама была еще жива. Я в этом совершенно уверена. Зачем папа снимал обручальное кольцо? Какая могла быть другая причина, кроме того, что он встречался с другой? Но ведь папа осуждает неверность. Изменять — по определению ставить свои потребности выше потребностей семьи. А семья — это стая. Важнейшая ячейка общества. Колыбель человека и человечества. Индивид должен поступать во благо стаи. Рисковать извечной семьей ради временного удовлетворения своих потребностей — показательный пример эгоизма. Супружеская измена — преступление против семьи, и тот, кто совершает подобное, должен быть строго наказан. Папа сам нам это втолковывал, открытым текстом. Не раз. Анника вспомнила это, когда я выспрашивала ее за ужином из забегаловки.

Но если он уже не считал маму личностью… Вот о чем я подумала, вот о чем я, собственно, спрашивала Аннику. Не думал ли он, что раз она больна, то больше не член семьи или общества, а обуза, от которой надо отделаться? Больная саванновая собака. В таком случае отношения с другой женщиной не считаются изменой маме. Следуя собственной логике, папа остается столь же морально неуязвимым, как и прежде.

Или это слишком натянуто? Не знаю уже, могу ли я доверять собственным умозаключениям. Как я устала! От цветов на обоях у меня рябит в глазах. Я зажмуриваюсь. Только на минутку, только дам отдохнуть глазам…

Мы с Сигурдом после Рождества отправились на Тенерифе. На неделю, в последних числах декабря — начале января; денег одолжила Маргрете. Немного вульгарно, говорили мы до поездки. Чартер на Канарские острова… Не вполне в нашем вкусе.

Из аэропорта в отель нас вместе с семейством из Северной Норвегии и двумя подругами пенсионного возраста из Лётена доставил микроавтобус. Отельчик оказался старым, довольно милым, но заметно было, что годов с семидесятых ремонт там делали с единственной целью подлатать фасад. Пол в нашем номере закрывал палас. Никакие воздухоочистители мира не смогли бы закамуфлировать засевший в этом паласе табачный дух. Зато у нас был балкон и вид на море.

В отеле действовала система «всё включено», и поскольку у нас ни на что другое денег не было, понятно, что ели мы всегда там. Все крутилось вокруг бассейна, теннисного корта, небольшого песчаного пляжа и гостиничного спортзала. Отделение спа, разрекламированное на интернет-сайте, представляло собой сауну и джакузи. В ближайшем торговом центре, которым они козыряли, была лавочка с дешевой бижутерией, китайский ресторан, зал для игры в бинго и скандинавский паб, вот и всё. Увидев все это в первый день, мы испытующе переглянулись и неловко засмеялись, пытаясь не показать друг другу, что сразу уяснили: надежды на отпуск рассыпаются в прах прямо на глазах.

Но оказалось ровно наоборот. Вопреки всем ожиданиям, мы замечательно провели время. По утрам просыпались поздно и долго валялись в постели обнявшись. Потом спускались завтракать: устраивались на веранде и объедались разными вкусностями со шведского стола. Каждый божий день играли в теннис, оба одинаково неумело, но хохотали за игрой до слез. Однажды мы взяли в аренду автомобиль и отправились осматривать остров; в другой раз взяли напрокат в гостинице велики и поехали кататься вдоль берега. Сходили даже в забытый богом торговый центр: пообедали в китайском ресторанчике клецками и курицей в кисло-сладком соусе, сыграли в бинго. Много времени мы проводили возле бассейна; читали книги, а те отрывки, которые, как нам казалось, могут заинтересовать другого, зачитывали вслух. Мы плавали, выныривали рядом друг с другом и обнимались под водой. Сигурд контрабандой проносил на отделение спа бутылочное пиво из бара. Мы забирались в джакузи и, понемногу накачиваясь пивом, любовались закатом; все нам казалось смешным. За ужином мы вели неспешные беседы о серьезных вещах, и я была уверена, что все в ресторане нам завидуют; мы были там самой влюбленной парой. После ужина покупали в баре напитки и усаживались возле бассейна или играли в карты на балконе нашего номера, потягивая белое вино. Во всем этом не было ни непревзойденной элегантности, ни особой роскоши; вообще со вкусом там было не очень. Но нужно нам было именно это. Палас на полу и прочие прибамбасы.

Мне снится, будто мы с Сигурдом на Тенерифе, но во сне все совсем иначе. Гостиница другая, белая и светлая, с гладкими полами без паласов. Я там с Сигурдом, но Сигурд мертвый. Мертвый не так, как в действительности: он ходит рядом со мной, участвует во всем, — но он такой светлый, почти прозрачный, и ничего не говорит. Я решаю, что мы все равно проведем отпуск здесь. Решаю вести себя так, чтобы никто не заметил этой странности. Я говорю за него, за нас обоих. Ведь он же сидит рядом со мной, ну и что, что неживой? Я делаю за него заказы в ресторане; для него бифштекс, пожалуйста, говорю я, и бокал красного вина, а официанты озабоченно смотрят на нас, но ничего не говорят, а я ежусь под их взглядами. Мне неудобно, скорее оттого, что они на нас смотрят, а не оттого, что Сигурд мертв. Стараюсь улыбаться пошире, чтобы не было заметно, что мне не по себе. Поглаживаю Сигурда по холодной руке. Она какая-то ненастоящая, ее почти не чувствуешь, прикасаясь к ней. Он молчит. Вид у него несчастный. Мне не удается поймать его взгляд. Не удается наладить контакт, но я все равно притворяюсь, будто всё в порядке, смеюсь и улыбаюсь и в разговоре подаю реплики за нас обоих, чтобы никто в отеле не догадался, как все плохо.

Просыпаюсь я внезапно и поэтому помню свой сон, такой короткий и странный; помню только это. Мы в отпуске. Сигурд мертвый. Я притворяюсь, будто не вижу этого.

Что-то гудит. Гудение пробивается ко мне сквозь сон. Сначала я думаю, что не надо обращать на него внимания, тогда оно прекратится; но стоило подумать об этом, и оно слышится сильнее. Всё, поздно. Я понимаю, что гудит мой телефон. Просыпаюсь, моргаю, озираюсь.

Я лежу в своей детской. Я не сразу это понимаю. Темнеет. Солнце уже зашло, кажется. Бледная тень от окна на стене вытянулась, вокруг меня полутьма. Я нащупываю в постели гудящий и вибрирующий телефон.

— Алло?

— Вечер добрый, это Арилль, — слышу я, — из охранного предприятия.

— А, добрый вечер.

— Мы скоро заканчиваем. Задержались подольше, чем думали вначале. Пришлось слесаря ждать, и вообще… Но теперь все готово. Мы собираем инструмент, хотели бы уехать. А вы где? Далеко? Нужно же показать вам, как работает система.

— Да, конечно, — говорю я, глядя на часы: скоро шесть. — Я в Сместаде — если честно, я заснула; ночью-то не удалось выспаться… но не важно. Я прямо сейчас поеду домой, буду минут через двадцать. Максимум через полчаса.

— Отлично, — говорит Арилль.

Я сажусь в кровати, тру глаза с неприятным ощущением потерянности во времени; я спала глубоко, как ночью, проснулась — а вечер еще только начинается. Может быть, папа уже дома… Тягостное чувство, с которым я заснула, не ушло. Я предпочла бы не встречаться с папой сейчас. Сижу, прижав телефон к уху, и вдруг понимаю, что Арилль все еще слушает. Не может решить, продолжать разговор или нет.

— Что-то еще? — спрашиваю я.

— Да, — откликается он, — да, еще одно.

И снова замолкает. Я потираю лицо рукой и жду.

— Хотел спросить… Вы в курсе, что в вашем доме установлено оборудование наблюдения?

— Че… чего?!

— Ну знаете, камеры. И микрофоны. Видео- и аудионаблюдение. Я спрашиваю, потому что вы ведь и сами могли их установить…

— Что вы такое говорите, — лепечу я, — я не понимаю, что вы такое говорите…

— Мы обнаружили оборудование наблюдения, — повторяет Арилль. — Камеру в прихожей, камеру и микрофон на кухне. Если они не ваши, то, значит, кто-то за вами следит.

— О господи, — говорю я и потом очень долго не говорю ничего.

— С вами всё в порядке? — спрашивает Арилль.

Я представляю себе сто всяких ситуаций. Я жду Сигурда. Я пью кофе на кухне. Может быть, ковыряю в носу. Юлия разгуливает по дому. Анника пытается разговорить меня. Гюндерсен выкладывает на кухонный стол ордер на обыск. Всевозможные сокровенные, интимные вещи. Я не спускалась в неглиже взять чего-нибудь поесть? Не напевала? Не поправляла трусы под одеждой, не чесала в паху? Оплакивала Сигурда, бушевала, била посуду?

— А вы не знаете, давно они там? — в конце концов невнятно бормочу я.

— Невозможно определить, — отвечает Арилль. — Может, два дня, а может, и два месяца.

— А это не полиция? — бурчу я себе под нос.

— Сомневаюсь. У них оборудование получше. А такие штуковины кто угодно может раздобыть. За пару сотен крон. В Осло не один такой магазин, и в Интернете тоже можно заказать.

Какой ужас. Кто угодно может их раздобыть… Я прокашливаюсь. Делаю глубокий вдох и начинаю сначала.

— Арилль, а вы весь дом осмотрели?

— Подвал и первый этаж — очень тщательно.

— Можно попросить вас об одной вещи? Вы не могли бы обыскать весь дом? Как можно внимательнее осмотреть все помещения? Я оплачу все дополнительное время. Просто для меня важно, чтобы никто не мог за мной шпионить.

— Разумеется.

— Я скоро приеду.

— Хорошо.

Я так дрожу, что, когда встаю и иду по комнате, у меня подгибаются колени. Если мне и до того не хотелось наткнуться на отца, то теперь и подавно. Два дня или два месяца… Для кухонной суеты два месяца — это вечность; столько всего можно узнать обо мне, о нас, шпионя за нами два месяца! О чем мы разговариваем. О чем мы не разговариваем. Все неловкие паузы, все недосказанные истории, на которые собеседник не откликнулся; то ли вопросы, то ли упреки; попытки шутить, которые не в состоянии скрыть тягостное настроение. Остающиеся безответными. Я пристаю к Сигурду с вопросом: «Ты скоро будешь ложиться?» Не отрывая глаз от экрана компьютера, он бросает: «Да, скоро». И после этого не шевелится еще два часа. И вот кто-то сидит и смотрит на все это…

Я крадучись спускаюсь по лестнице. Тишина, но я знаю, что папа дома. Вижу в прихожей выходные туфли, кроссовки, лыжные ботинки. А теперь еще и пару зимних сапог. Я сую ноги в свои и потом, заслышав шаги, хватаю куртку, распахиваю дверь и пулей выскакиваю из дома. Быстрым шагом иду к калитке. В памяти всплывает мой побег из квартиры Аткинсонов. Выйдя за калитку, я пускаюсь бегом.

Главное — не поддаться страху. Главное — сохранить самообладание, попытаться понять происходящее. Стоит хорошенько подумать, и узнаешь многое. Например, когда я сегодня утром рассказала Гюндерсену о пропавшем револьвере старого Торпа, тот спросил меня, вкрадчиво так, не забыла ли я еще что-нибудь. Другое оружие, спросил он. Охотничьи ружья там или огнеметы? Старинные, изящно украшенные орудия пыток? Какие-нибудь замысловатые системы наблюдения? Я истолковала это как сарказм. Повесила трубку в уверенности, что он теряет терпение от разговоров со мной. Однако странный же у него был ход мыслей… Начал с револьвера, потом перешел на огнеметы и орудия пыток, и, наконец, на системы наблюдения… Почему он подумал о них? Какое это имело отношение к делу?

Я на станции «Сместад». Табло показывает, что поезд в моем направлении ожидается через пять минут. Чуть в стороне стоит кучка молодых ребят, увлеченно болтающих о чем-то своем; больше никого, и я думаю: какого черта! Звоню.

— Гюндерсен, — откликается он.

— Это что такое было с системами наблюдения? — спрашиваю я.

— Что, Сара?

— Зачем в моем доме камеры наблюдения?

— Минуточку, подождите…

Я слышу звук шагов; потом Гюндерсен, кажется, открывает и закрывает дверь и говорит:

— Камеры, значит. Так…

— Они ваши?

Он вздыхает.

— Нет.

— Но вы о них знали?

— Да. Фредли с группой выявили их, осматривая дом.

Это уже несколько дней прошло…

— Ах так, — говорю я, и все во мне вскипает: какая несправедливость! Кто-то подглядывал за мной, когда я думала, что одна в доме… — А вам не пришло в голову поставить меня в известность? Вы не подумали, что мне, возможно, важно знать, что кто-то за мной подсматривает? Подслушивает?

Он молчит. Непривычно смирно молчит, сказала бы я.

— Какого черта, Гюндерсен! — воплю я. Теперь молодежь на перроне оглядывается на меня. — Вы ни словечком не обмолвились, позволили мне расхаживать по дому, в который несколько раз забирались, а я даже не знала, что за мной подглядывают!

— Я понимаю, почему вы сердитесь.

— Ах, вы понимаете? Значит, всё в порядке? Да я плевать хотела на то, понимаете вы, почему я злюсь, или нет. Я желаю знать, кто за мной шпионит. Желаю знать, кто установил в моем доме эти чертовы камеры.

— Сара, успокойтесь, пожалуйста. Выслушайте меня.

— Вы об этом сегодня упомянули. Когда мы говорили по телефону, я рассказала вам о пропавшем револьвере. И вы спросили меня. Саркастически. Почти дурачась, показалось мне. Про замысловатые системы наблюдения.

— Да, — мрачно отвечает Гюндерсен. — Неразумно с моей стороны. Подумал, что стоит проверить, не известно ли вам об этом…

— Ах, так… Оказалось, что нет, и вы решили оставить меня в неизвестности?

Он тяжело вздыхает. Мой гнев тоже понемногу стихает. Что толку-то.

— Мы обнаружили камеры. Фредли позвонила мне. Нужно было принять решение. Кто-то же установил их. Может, вы, чтобы следить за Сигурдом. А может, он, чтобы следить за вами. Мог быть третий человек, следивший за вами обоими или за одним из вас. Или их могли установить из-за нас. Вы могли их установить, чтобы мы их нашли. Чтобы создалось впечатление, что за вами кто-то следит.

— И какой в этом был бы смысл? — устало спрашиваю я.

— Я могу дать целый ряд возможных ответов. Но главное — их обнаружение могло означать массу разных вещей. Фредли тогда спросила: «Что будем с этим делать?» И я рассудил так: если я спрошу вас, вы скажете, что ничего о них не знали. И это нам ничего не даст. А вот если не спрашивать, а просто подождать и посмотреть, что будет, возможно, выяснится, откуда они и для чего.

— И что выяснилось?

— Ну, я пока не уверен на сто процентов… Но некоторые альтернативы исключил. Скажем так.

— И пока вы исключаете альтернативы, какой-то придурок наблюдает за моей личной жизнью?

— Похоже на то. Мне очень жаль, что так вышло, Сара. Правда.

— Да ладно, — устало говорю я. — Мне все равно, сожалеете вы или нет. Но раз уж вы так разоткровенничались, скажите хотя бы, сколько камер вы нашли?

— Две. Одну в прихожей и одну в вашей спальне.

— И в спальне?

— Да. И к ней был подключен микрофон.

В метро по дороге домой я пла́чу. Сначала тихонько. Потом в голос.

Все молчат. Никто не смотрит в мою сторону. Я превратилась в человека, с которым не хотят иметь дела. В странную невоспитанную женщину, которая громко плачет в общественных местах. Думают, наверное, что я пьяная. Наверное, они посочувствовали бы мне, если б знали, что недели не прошло, как умер мой муж. Но что скорее должно бы вызывать беспокойство, это полное мое равнодушие к тому, что они обо мне думают. От «Сместада» до «Майорстюа», потом на перроне станции «Майорстюа» и дальше до самого «Нурберга» я реву в три ручья. Рядом со мной никто не садится.

Арилль нашел камеру в спальне. Демонтировал все три и разложил на кухонном столе, чтобы показать мне. Маленькие такие, как резиновые наконечники карандашей со сменными стержнями; на них еще нужно нажать. Из них торчат хвостики проводков. С другой стороны плоский кружок размером с монетку. Радиопередатчик, поясняет Арилль. Вероятно, он посылает сигналы на компьютер или даже на телефон того, кто установил камеры. В какой-то момент в голосе Арилля звучит восхищение: подумать только, что могут современные технологии. Потом он показывает мне кусочки черного скотча, которым были прикреплены камеры. Та, что в подвале, — сбоку на потолочном светильнике. Кухонная — с внутренней стороны решетки на холодильнике. В спальне — на лампе. Микрофоны тоже крохотные; они были на кухне и в спальне. Если спрятать их хорошенько, то заметить очень трудно. Арилль, правда, считает, что эти были спрятаны не слишком хорошо, так себе; но их легко не заметить, если не знаешь, что именно ты ищешь, и особенно если нет никаких оснований подозревать, что они вообще есть в доме. Арилль тщательно обыскал его весь и не может исключить, что на чердаке ничего не осталось, но за подвал, лестничную клетку, первый и второй этажи ручается. В помещениях, где я провожу время, их теперь точно нет.

Потом Арилль демонстрирует мне систему безопасности. Да, неслабо. С наружной стороны входной двери установлена лампа с датчиком двигательной активности. Лампа включается, как только в зоне действия датчика кто-либо появится. Такая же установлена на двери террасы.

— Не бойтесь, если вдруг сработает, — говорит Арилль. — Обычно это означает, что просто кошка прошла или что-то в таком духе… Но если кто-то захочет влезть в дом и его внезапно осветят прожекторы, то определенный шок ему обеспечен.

К тому же над входом, под коньком крыши, установлена камера. У меня появляется чудесное ощущение удовлетворения: теперь камеры устанавливаю я. Съемка ведется непрерывно, а изображение передается мне и в центральную диспетчерскую в Экерне. Арилль помогает мне загрузить приложение, с помощью которого я смогу просматривать видео на своем телефоне. Мы залогиниваемся и видим крыльцо перед входом: никого.

Далее, на входной двери установлен хитроумнейший из замков: здоровенная такая бандура и к ней несколько ключей, а с внутренней стороны приделана крепкая цепочка. Арилль показывает мне датчики движения, смонтированные в прихожей, на кухне, возле двери на веранду и на лестнице на второй этаж. Они нашли камеры как раз, когда монтировали датчики. Одну видеокамеру Арилль прикрепил к стене перед моей спальней, так что у меня теперь есть глаза на лестнице и возле двери в спальню. Он показывает мне, как работает еще один здоровенный замок — на двери спальни, и у меня теперь всяких ключей как у привратника. На окно моей спальни приделан сверхкрепкий крюк, так что теперь я ночью могу приоткрыть окно, и все равно будет почти невозможно в него влезть. Если включится сигнализация, поднимется жуткий вой на весь дом; его услышат в их диспетчерской с круглосуточным дежурством, откуда всегда следят за происходящим два помощника Арилля, Кристоффер и еще один. Как только сработает сигнализация, дежурный вскочит в машину и с дороги позвонит мне. Арилль показывает, как отключать звук, но советует делать это не сразу: пусть лучше повоет пару минут, чтобы отпугнуть злоумышленника. Кристоффер позвонит и скажет «октавия», на что я должна ответить «ризотто». Кодовые слова выбирает Арилль, на тот случай если забиравшийся ко мне человек знаком с моей манерой думать. Все это так сложно, но мне нравится. Мне всё нравится: связка ключей, приложение с видеонаблюдением, кодовые слова… Я чувствую себя в безопасности.

Уже почти восемь, когда Арилль заканчивает работу и собирается уходить. Наверняка обычно он заканчивает работу гораздо раньше.

— Спасибо вам за помощь, — говорю я.

Он пожимает плечами и внезапно кажется совсем юным.

— У меня самого дочь. Это могла быть она…

Мы прощаемся, и Арилль уезжает. Я возвращаюсь в дом, запираю дверь на ключ и цепочку и поднимаюсь наверх. Осматриваюсь по сторонам в своем доме, укрепленном как настоящий бастион. Я дома.

Теперь все будет по-другому, обещаем мы друг другу. Под новогодние петарды, окрашивающие южное небо в красный, синий и зеленый цвета, чокаемся бокалами с дешевой «шипучкой». Мы возьмем Тенерифе с собой домой — ведь тут мы такие, как на самом деле; мы правда такие, заверяем мы друг друга. Так ведь было. Нам никогда не было скучно вместе. Мы всегда заботились друг о друге. Просто за последний год накопилось проблем — с домом, деньгами, работой… Но теперь все будет по-другому.

— Я больше не буду нюхать табак, — говорит Сигурд. — Дурацкая привычка.

— Я больше не буду зудеть, — отвечаю я. — Да, ремонт затянулся, но я же знаю, что ты делаешь всё, что в твоих силах.

— А я не буду приставать к тебе, чтобы ты искала новых пациентов.

— А я не буду тебя пилить, когда у тебя пойдет аврал на работе и придется задерживаться допоздна.

— А я не буду оставаться допоздна часто. Обещаю. С Аткинсонами я завязал.

Мы скрепляем нашу договоренность поцелуем. Отныне все будет по-другому. Но нам уже страшно. Словно упоминание будничной жизни в Осло здесь, в отпуске, когда нам так хорошо, грозит все испортить. Больше мы об этом не заговариваем.

Сначала все идет хорошо. Сигурд не работает так много по вечерам. Я не упоминаю ванную, в которой почти невозможно мыться. Иногда мы вместе выходим куда-нибудь поесть: не в дорогие рестораны, но время от времени идем посидеть в паб, а потом в кино. На мой день рождения он заказывает столик в ресторане среднего класса: мы потягиваем вино и пытаемся возродить настроение как на Тенерифе. Получается не совсем то. Возвращаемся домой в половине первого и перед сном занимаемся сексом.

Когда все изменилось? Когда Сигурд начал задерживаться на работе? Поздно вернувшись домой в феврале, он рассказывает, что снова пришлось ехать к Аткинсонам: ну никак она не уймется, говорит он. Теперь оказалось, что на лестнице темнее, чем она рассчитывала; придется все переделывать. В кармане его куртки я нахожу снюс.

— Опять табак нюхаешь? — спрашиваю я, а он, тяжело вздохнув, отвечает:

— Табак помогает мне сосредоточиться, когда я работаю допоздна. Но это не так, как раньше, это только временно.

Я чищу зубы, не снимая обуви, потому что бетонный пол в ванной ледяной. И думаю: а почему я должна молчать, если он этого не делает?

— Не хочу возвращаться к прошлому, — говорю я, — но в ванной такая холодина, мочи нет… Может, съездим на выходных, выберем плитку и кабели для теплого пола? Ну, просто чтобы уж начать, а?

— А расплачиваться чем будем? — спрашивает Сигурд. — Мне наличка как-то не слишком оттягивает карманы; может, тебе?

Не как раньше, говорим мы. Мы не предъявляем друг другу претензий.

А бытовые проблемы можно и обсудить…

Не знаю, когда и как мы вернулись к старому. Как-то незаметно. Ровно так же, как незаметно мы перестали говорить о том, что теперь у нас все иначе, чем было до Рождества. Вот так незаметно все и перестало быть иначе.

Сигурд задерживается на работе. Шлет эсэмэску: «Буду поздно». Возвращается в девять-десять. Разогревает на кухне остатки ужина, а если я не готовила, намазывает бутерброд. Я все реже готовлю что-то специально на ужин — какой смысл? Он усаживается перед телевизором, ставит на колени компьютер. Я ложусь первая. Сигурд говорит, что скоро придет. Как правило, к тому времени когда он ложится, я уже сплю. Если я еще не заснула, мы все равно слишком устали для чего-либо еще, кроме небрежного поцелуя. Утром он собирается за десть минут и уходит. Я никогда никуда не ухожу, я вечно дома.

Сигурд рассказывает, что собирается поехать с ребятами на дачу, и я с трудом удерживаюсь от желания спросить, как у него находится на это время, когда ванная до сих пор в жутком состоянии. По электронной почте приходит письмо из Аргентины от Роньи, она там преподает английский и учится танцевать танго. Мне на дачу ехать не с кем.

Ранним утром, когда Сигурд ушел, было еще темно. Проснулась я оттого, что он наклонился, поцеловал меня в лоб и прошептал:

— Я пошел. Ты спи, спи.

Его шаги на лестнице я еще слышала, но заснула прежде, чем за ним захлопнулась входная дверь.

Из сна меня вытряхивает звон. Даже не звон — звук куда пронзительнее. Больше похож на раскаты грома или на вой. Подскочив в постели, я на ощупь, почти ничего не видя, полулежа шарю на тумбочке в поисках телефона, чтобы сориентироваться во времени, но бросаю эту затею и тороплюсь прикрыть уши подушкой. Прижимая ее локтем к обоим ушам, другой рукой исхитряюсь нащупать мобильник. Времени половина пятого; на экране большими буквами высветились слова ТРЕВОГА! ТРЕВОГА! ТРЕВОГА! с возбужденными восклицательными знаками. Я встаю и, шлепая по холодному полу босыми ногами и все так же прижимая к голове подушку, бреду к панели управления, установленной Ариллем. Мне нужно сначала приложиться к ней пальцем, чтобы система распознала меня по отпечатку, а потом набрать код, но беспрестанно завывает сирена — зловеще, устрашающе и настолько оглушительно, что ушам становится нестерпимо больно, как только я роняю подушку. Набирая код в первый раз, ошибаюсь, потому что как раз в этот момент падает подушка, и панель издает пронзительный высокочастотный писк, который слышно только в промежутках между завываниями сирены. Со второй попытки набираю код правильно, и какофония унимается.

Наступившая после дикого воя тишина кажется непривычной. Арилль не обманул: сигнализация работает как надо. Не удивлюсь, если она перебудила весь Нурберг. Я валюсь на постель с ощущением, что от громких завываний сирены я оглохла и обычных ночных звуков — поскрипывания досок, шелеста ветра, едущей по улице машины, поезда метро у станции «Холстейн» — не слышу. Внезапно гудит телефон.

— Алло? — говорю я.

В наступившей после сирены тишине мой голос такой слабый…

— Октавия, — слышу в трубке.

— Ризотто, — отвечаю я.

— Это Кристоффер из охранного предприятия Арилля.

— Здравствуйте.

— С вами всё в порядке?

Я еще не успела осознать, всё или не всё.

— Вроде да, — говорю.

— Где вы находитесь?

— У себя в спальне.

— Замок в двери не поврежден?

Я иду проверить. Толстая цепь весит так же, как висела, когда я ложилась. Я дергаю дверь: она плотно сидит в раме.

— Нет, — говорю. — Цел.

— Хорошо. Я сейчас спускаюсь в гараж и через пятнадцать минут буду у вас. Из спальни не выходите, я приеду и осмотрю дом.

— О’кей.

Помощник юн, но не теряется в кризисной ситуации.

— А вы пока можете просмотреть видеозапись, — говорит он.

Когда перед тобой поставлена задача, чувствуешь себя лучше. Как только мы заканчиваем разговор, я открываю приложение. Сидя в своей постели, смотрю, что происходило перед входной дверью за пять минут до того, как включилась сирена. Система Арилля придает уверенности в своих силах. Я уже не беззащитная клуша, зависимая от усилий полиции, не проявляющей особой заботы о моем благополучии; теперь наконец я и сама могу контролировать ситуацию. Тычу в значок «воспроизведение», вижу на экране темное изображение места, где еще ничего не произошло, и чувствую определенное удовлетворение при мысли о том, что шпионю за шпионом.

Всю первую минуту я просто пялюсь в пустой экран. Потом совершенно неожиданно вспыхивает свет. Я вижу крыльцо, а на нем — одетую в черное фигуру с тянущейся к двери рукой. На свету фигура замирает и пару секунд стоит не шевелясь. Потом скрывается из зоны действия камеры. Несколько минут не происходит ничего. Текст внизу экрана гласит, что в 4.33 произошло автоматическое включение света. Через две минуты свет выключается. Я жду. Проходит еще минуты две. Снова включается свет; какой-то предмет пересекает экран с такой скоростью, что я едва успеваю заметить его, пропадает, а внизу картинки высвечиваются слова ТРЕВОГА! — то же предупреждение, что и на телефоне до того. Я всматриваюсь в изображение еще две минуты, пока оно не гаснет. Больше ничего не происходит. Ушел ли шпион или попробовал влезть в дом в другом месте, непонятно, но раз сирена больше не включалась, проникнуть внутрь ему не удалось. Я переключаюсь на запись с лестничной клетки. Там пусто.

Минуты идут; ничего. Я уже не испытываю такого испуга, как сразу по пробуждении; я чувствую себя в безопасности с телефоном в руке в своем укрепленном убежище — в спальне. Разумеется, на тумбочке Сигурда у меня лежит кухонный нож — на всякий случай, — но теперь, кажется, он вряд ли мне понадобится. Одна толщина цепочки на двери внушает уверенность в моей неуязвимости. Я обеспечила себе надежную защиту.

Прокручиваю запись снова. Теперь видно, что темный экран не совсем темен: благодаря далекому уличному фонарю очертания одетой в черное фигуры можно разглядеть еще до того, как вспыхивает свет. Потом экран заливает светом, и черная фигура, до этого двигавшаяся и, как я уже говорила, тянувшая руку вперед, останавливается, а потом скрывается в тень. Быстро. Пятясь. Словно обжегшись. Я прокручиваю запись еще раз. Эпизод короткий, всего шесть секунд. Я смотрю его снова и снова.

Черная фигура не выглядит особо пугающей. Во-первых, этот человек сам безумно перепугался, когда включился свет. В нем проступает что-то жалкое. От убийцы-психопата я этого не ожидала. Во-вторых, фигура тоньше, чем я думала, более гибкая. Чем внимательнее я всматриваюсь в кадры, тем отчетливее вижу это. Мой шпион или совсем молоденький парнишка, или, может быть, женщина. Лица не разглядеть: на него опущен капюшон, а как только включается свет, фигура опускает голову. Хитро: так камера не запечатлеет черты лица. Но отступать с опущенной головой еще и трусливо.

С каждым просмотром я чувствую себя все увереннее. Так вот кто нагнал на меня страху после исчезновения Сигурда… До такой паранойи, что я уж опасалась за свой рассудок, меня довел этот щуплый пугливый человечек. Это существо, замирающее в ужасе, если его — или ее? — осветить. Со склоненной головой, словно побитая собака, пятящееся вон из освещенного круга. А теперь я за ним слежу. Я его спугнула. Поймала на камеру.

Поначалу меня разбирает смех. Я останавливаю кадр в тот момент, когда черная фигура делает первый шаг от двери назад. И тут меня охватывает гнев, сдавливающий горло. Руки и ноги наливаются энергией, рвутся в бой. Я дышу тяжело и резко. Хватаю с тумбочки Сигурда кухонный нож, вскакиваю с постели, отключаю сигнализацию, отпираю дверь спальни.

В доме темно и тихо. Я быстро спускаюсь с ножом в руке. Убедившись, что на кухне и в гостиной всё по-прежнему, смелею и следующий пролет преодолеваю во весь опор, с топотом. Раззадорившись, забываю об отстающих планках — и с размаху жахаюсь пальцами левой ноги об одну из них.

Матовое стекло, вставленное Сигурдом во входной двери, разбито. Сквозь зияющую в нем круглую дыру видны деревья по сторонам дороги. В комнату задувает прохладный ночной воздух. Среди осколков на полу валяется какой-то предмет. Я подхожу. Опускаюсь на корточки. Поднимаю его. Раскрываю ладонь.

Стеклянный поплавок. К нему прицеплены ключ и клочок бумаги. Ключ блестит. На бумаге характерным наклонным почерком Маргрете подписано: Крукскуг.

Я жду Кристоффера, сидя у кухонного стола. Слышу, как он паркует машину, отпирает замок, как ходит внизу, открывая двери, как поднимается по лестнице. Увидев меня, вздрагивает.

— Привет, — говорю я.

— Привет. Что-то случилось?

— Нет.

— А я видел внизу кровь…

— А, — говорю я, взглянув на ногу, — это я. За планку запнулась. Ничего страшного.

Кристоффер медленно кивает.

— Вы же собирались ждать меня в своей комнате?

— В дом что-то забросили. Надо было посмотреть что.

В его взгляде читается недоверие, и я выдаю козырной довод:

— Это же могла быть зажигательная бомба, или как там оно… коктейль Молотова.

— А что оказалось?

Я киваю на ключ, лежащий передо мной на столе. Кристоффер подходит ближе, щурится, нагибает затылок, чтобы рассмотреть ключ получше.

— А это что такое?

— Это кухтыль, — говорю я. — Их прикрепляют к сетям, чтобы те не тонули. Кухтыли бывают разных размеров, в зависимости от веса снастей.

Я говорю, а в голове эхом звучит голос Сигурда. И в нем неуместная, непостижимая гордость за отца, которой не понимали ни я, ни другие, кому он живописал их рыбацкие подвиги. Кристоффер смотрит на меня вопрошающе, и я поясняю:

— На нем наши ключи от дачи.

— А, понятно…

Он отправляется проверять, всё ли в доме в порядке с безопасностью: проходит по жилым комнатам, по чердаку, подвалу, заглядывает во все углы и закоулки. Это занимает полчаса с небольшим. Я так и сижу за столом на кухне. Я совершенно спокойна. Я контролирую ситуацию. Поплавок лежит передо мной, я не отрываю от него взгляд. Будто внутри него, в темно-зеленом, как море, стекле скрывается решение загадки.

— Вы в полицию позвонили? — спрашивает Кристоффер, завершив обход.

— Нет, — отвечаю я, не сводя глаз с поплавка.

— Лучше бы позвонить.

— Сейчас.

Я не шевелюсь. Ключ мне вернули, зашвырнув через стекло, но он выглядит сейчас, на столе, таким невинным… Стеклянный пузырь, бечевка, ключ от входной двери — вот и всё. Что это значит? Почему его вернули таким образом? Это вызов или приглашение? Или намек?

Мне не страшно. Крукскуг. Кажется, все так просто, так очевидно… Внутри шара, под плетенкой из бечевки, словно что-то промелькнуло, но длится это какое-то мгновение и тут же исчезает.

— О’кей, ладно, — говорит помощник. Он смотрит на меня, а я — на шар. — Я, пожалуй, вернусь в диспетчерскую.

— О’кей.

Кристоффер ждет. Хочет, чтобы я еще что-нибудь сказала, взглянула на него, но я мыслями так далеко отсюда… Боковым зрением отмечаю, что он смотрит на меня: стоит, опустив руки, и ждет, что я образумлюсь, и где-то глубоко внутри у меня проскакивает мысль, что в этом был бы смысл, что есть какие-то нормы приличия на случай, если к вам в дом кто-то пришел. Его выслушивают, отвечают на его слова, провожают до дверей. Но у меня нет на это времени. Если я как следует сконцентрируюсь на этом стеклянном поплавке, проблеск понимания вернется.

— Вы бы в полицию позвонили, — повторяет помощник.

— Угу.

— Сможете?

— Да, — говорю я, на секунду оторвав взгляд от лежащего на столе предмета. — Да, конечно, прямо утром и позвоню.

— Там всегда сидит дежурный, можно и сейчас позвонить…

— Нет, я лучше Гюндерсену, — говорю я, переводя взгляд на шар. — Я через пару часов позвоню Гюндерсену. Когда он проснется.

Куда торопиться-то… В полицию позвоню, когда буду готова. Я их извещу, но тогда, когда сочту нужным. Сама выберу время.

— О’кей, — говорит Кристоффер.

Не уходит еще минуту-две, но поскольку я молчу, сует руки в карманы и удаляется. Он попрощался? Не знаю. Не следила. Слышу, как заводится его машина. На улице светает.

Около шести я поднимаюсь со стула и готовлю себе плотный завтрак. Поплавок лежит рядом со мной, я то и дело на него поглядываю. На дверце холодильника теперь ничего нет: магниты я сняла, но теперь они меня не страшат. Я довольна тем, как все обернулось. Ключ вернули. Вернули довольно угрожающим способом, это правда. Но в то же время такое чувство, что в голове у меня созревает понимание случившегося. Что отгадка близка — стоит протянуть руку, и она моя. Я знаю, что нужно делать.

Выпиваю большой стакан сока. Принимаю душ, одеваюсь. Заправляю постель, ставлю тарелку и стакан в посудомойку. Достаю из шкафа в прихожей рюкзак. На всякий случай кладу в него кухонный нож. Поплавок тоже беру с собой. Прежде чем убрать в рюкзак, подношу его к лицу. Нюхаю. Чувствую ли я что-нибудь? Не знаю. Сижу какое-то время, прижавшись носом к грубой сетке, и в конце концов мне начинает казаться, что он пахнет соленой водой.

В семь часов я включаю сигнализацию, запираю за собой дверь и спокойно иду к метро с рюкзаком за плечами.

День такой, какие бывают ранней весной, когда кажется, что за поворотом уже лето. На арендованной машине я еду вон из города, против основного потока; на мне темные очки. За рулем я в своей стихии, машина слушается. Надо было взять с собой свою музыку, но это единственное «но»; по радио передают софт-рок, сойдет. Я подпеваю, меня распирает жажда деятельности. Я знаю, как нужно поступить. И знаю, что подвергаю себя риску. Конечно, знаю. Щуплая черная фигура с капюшоном мне не друг. В этом смысле помощник прав. С другой стороны, мне нужно узнать, что произошло. А там будь что будет. Я еду вдоль Тюри-фьорда, дорожное полотно передо мной освещено солнцем. К каменистому склону на противоположной от фьорда стороне лепятся голые березки. Выше, где лес кончается, еще не сошел снег.

По этой дороге Сигурд проехал ровно неделю назад. Понять не могу, как это я раньше не догадалась съездить туда. Представляю себя Сигурдом. И в то же время совершенно не чувствую опасности. Ощущаю только, что приближаюсь к нему. Как бы начинаю понемногу понимать его.

Немного не доехав до гостинички в Клейвстюа, я паркуюсь на обочине, надеваю рюкзак и сворачиваю в лес. Тут недалеко — четверть часа, ну двадцать минут, если идти не торопясь. Вначале тропинка вьется вверх. Кое-где она заросла травой, время от времени посреди нее попадаются камни — приходится обходить их по зарослям, до сих пор тонущим в снегу; стаял он только на тропинке. Несколько раз я проваливаюсь в рыхлые сугробы. Дыхание немного сбивается.

Давно я здесь не была. Да и приезжала-то всего раза три-четыре. Мне на этой даче без водопровода, где в туалет нужно бежать по холоду на двор, не особенно нравилось. Проходит с четверть часа, и меня начинают одолевать сомнения — я правильно иду? Вижу груду камней у дорожки и не могу вспомнить, была она тут или нет. Вроде и лес был пореже… а тут, кажется, мы переходили болотце? Распиравшей меня в машине самоуверенности как не бывало. Меня бросает в пот. Не так я это себе представляла; думала, все пойдет иначе… Мне виделось, как я играючи миную лес, как откроется залитая солнцем дача, и не успею я толкнуть дверь, как на меня снизойдет озарение. Гюндерсен никогда не разрешил бы мне поехать, потому я ему и не позвонила; но теперь я жалею, что не предупредила его о своем намерении. Я уже подумываю включить телефон и сделать этот звонок. Заодно уж и влезть в GPS. Но тут на вершине склона вижу дачу — от меня ее скрывали высокие елки. Дорогу я запомнила правильно.

Леса в Крукскуге густые, но сама дача стоит на опушке, на небольшом возвышении, так что с веранды открывается неплохой вид; можно даже разглядеть Тюри-фьорд. Отец Сигурда, принципиальный любитель природы и обладатель мягкой улыбки, приобрел этот маленький спартанский домик задолго до рождения Сигурда. Солнечную панель, вырабатывающую электричество, установили уже после его смерти. Домик покрыт коричневой пропиткой, в нем оконца в мелкий переплет, как на дачах по всей стране. Поднявшись на крыльцо, я некоторое время стою, облокотившись о перила, и перевожу дух.

Здесь так тихо… Дача стоит на отшибе, вокруг одни деревья; кое-где сквозь листву проблескивает фьорд. Здесь не слышен ни шум с дороги, ни щебет птиц. Если б не легкий ветерок, время от времени шелестящий кустами, не было слышно бы ни звука. Вокруг дачи темной стеной сомкнулся еловый лес; мне он всегда был не по нутру. Но вот когда я тут стою и вижу Тюри-фьорд, проглядывающий между деревьев, то должна признаться: тут красиво. Надеюсь, Сигурд чувствовал то же самое, думаю я; надеюсь, что в свой последний час он видел эту красоту.

Я роюсь в рюкзаке, достаю поплавок. Он приятной тяжестью лежит на ладони; ключ — всего лишь довесок к стеклянному шару. Вглядываясь в него, я пытаюсь вернуть себе спокойствие, испытанное с утра, но тщетно; меня терзает тревога, в груди поселилась лесная тьма. Ключ без сопротивления проскальзывает в замок. Тяжелая дверь легко распахивается на добротных, хорошо смазанных петлях.

В доме тоже тишина. Стулья в гостиной сгрудились напротив дивана, словно собрались на совет. Вдоль стены напротив входа оборудована кухонька. Сверху стоят тарелка и пустой стакан. Один стул выдвинут из-под кухонного стола, словно сидевший там просто ненадолго вышел. И не подумаешь, что здесь потолкались с полдюжины полицейских в тяжелых сапогах. Видимо, уходя, они не поленились расставить всё по местам. Я так и стою у входной двери, не двигаясь. Потом беру себя в руки.

Воздух тут не такой спертый, как можно было ожидать. Я оставляю рюкзак возле двери и двигаюсь к кухонному уголку. Дощатый пол скрипит под ногами; его давно не перекладывали. Подхожу к кухонному стулу, тому, что выдвинут. Это здесь Сигурд сидел тем утром? Или на стуле сидел полицейский, забывший придвинуть его к столу, когда уезжал?

Из кухни тесная кишка коридора ведет к двум спальням, родительской и сыновней. Я открываю дверь в комнату Маргрете и вхожу. Там стоят неудобная двуспальная кровать из сосны, застеленная лоскутным одеялом, и сосновый шкаф. К стенам прикручены маленькие железные бра с колпачками в мелкую клетку. Я провожу пальцами по покрывалу. На постели никаких вмятин: непохоже, чтобы кто-нибудь посидел на кровати. Дверь в спальню сыновей заперта. Я дергаю, но она не поддается. Странно. Я и не знала, что она запирается… Никогда не видела в ней ключ; но замочная скважина имеется, значит, должен быть и ключ. Я пробую подергать дверь еще пару раз.

Зачем бы ее запирать? Это Сигурд ее запер? Или полицейские?

Возвращаюсь в столовую. Что-то здесь такое витает, но что — не пойму. Какая-то мелочь, которая ускользает от моего взгляда. Я озираюсь вокруг. Провожу пальцами по каминной полке. Ни пылинки.

Тарелкой, которая стоит на столе, пользовались: на ней остались крошки. На дне раковины — капельки воды. Вдоль кромки пустого молочного стакана, стоящего рядом с тарелкой, осталась белая полоска. На стекле выше полоски едва заметна роса, словно стакан наполняли только что, словно он все еще хранит холод от молока. Большим пальцем надавливаю на хлебную крошку на тарелке, ощущаю ее колючую хрупкость. Рядом лежит кусочек сыра. Я и его трогаю большим пальцем. Сыр мягкий, податливый. Он не подсох, на нем не выступила влага. Холодный, будто его только что вынули из холодильника. Я жму на него, притискиваю к тарелке.

Надо убираться отсюда. Схватить рюкзак и поскорее мотать. Но я стою возле стола как приклеенная, не отводя взгляда от этих крошек. Тело отяжелело; чтобы сдвинуть его с места, требуются невероятные усилия. Или, может быть, просто это мгновение так быстро пролетает… Пока я раскачиваюсь, уже поздно.

В тишине между стенами звонко разносится металлический звук: это щелкнул замок в спальне сыновей.

Бежать поздно. Слышатся шаги по длинному коридору. Мгновение все тянется, не кончается. Я стою в кухонном уголке, спиной к столовой, и просто жду.

Шаги останавливаются у меня за спиной. Я слышу дыхание, неровное и торопливое, потом она говорит:

— Повернись.

Поворачиваться к ней мне не хочется, но ослушаться я не могу. Двигаюсь как можно медленнее; вижу на стертом паркете ее ноги в носках, рукава джемпера, обтрепанные по краям, браслет с маленькой серебряной бусиной, руки, обхватившие что-то металлическое, светлые волосы, собранные в хвост. Удивлена ли я? Не знаю, кого я ожидала увидеть. Мой мозг слишком медлителен.

— Вера? — выговариваю я; звучит как вопрос, будто я не вполне верю в происходящее.

Мы стоим лицом друг к другу, не сводя друг с друга глаз. Вера сосредоточена. Челюсти напряжены. Она медленно поднимает руки. В руках револьвер. Я не могу быть стопроцентно уверена, но он похож на револьвер старого Торпа. Увидев его, я холодею, не знаю почему; на меня раньше никогда не направляли оружие, и это леденящее чувство не похоже ни на что, пережитое мною до сих пор. Словно я погружаюсь в студеное горное озеро. Только ощущение идет изнутри.

— Вера? — снова спрашиваю я.

Не отвечает. Губы сжаты. Я замечаю все мелкие подробности ее внешности; никогда еще я никого не разглядывала так внимательно. На висках из прически выбились завитки. Щеки пылают, так сведены челюсти. Отметина возле носа — похоже, след от прыщика; она ведь уже давно там, наверное, как же я ее не замечала? Ногти на обхвативших револьвер пальцах обкусаны под корень; я вижу их краем глаза, потому что не в силах смотреть прямо на револьвер: это все равно что смотреть на солнце.

Но она целится в меня. Я вижу. Это не пустая угроза, не выходка ради привлечения внимания. Она сосредоточена на том, чтобы правильно навести оружие, чтобы я оказалась точно на линии огня. Ей всего восемнадцать. Школьница.

Не представляю себе, зачем ей нужно убивать меня.

— Подожди, — говорю я.

Протягиваю к ней руку. Хочу что-то сказать. Остановить ее. Помочь нам выпутаться из этой ситуации.

— Не двигайся, — говорит Вера.

Тон резкий; какое в ней иногда проскальзывает ожесточение — «у вас друзья есть вообще?» Я отдергиваю руку. Она решилась. Взводит курок. Серебряный браслет на запястье соскальзывает под рукав джемпера.

Вот сейчас мне нужно проявить смекалку. Показать себя взрослой. Терапевтом. Найти к ней подход, произнести нужные слова. Попасть в точку. Разумеется, выход имеется. Я найду эти слова, достучусь до нее. Набираю в легкие воздух…

— Нет, — говорит она, опередив меня. — Сегодня никакой болтологии, к чертовой матери.

Сосредоточенно прицеливается. Прищуривается. Челюсть подрагивает. И она тоже боится, наверняка или уж во всяком случае нервничает, но не хочет, чтобы ей помогли выйти из этого состояния. Особенно чтобы я помогала. Она умнее всех, ей никто не нужен.

Я дышу все более часто, более поверхностно. Знаю: нужно что-то сделать. Апеллировать к ее сочувствию, к человеку, скрывающемуся за оружием. Но я в полном смятении. Не могу подобрать слова. Не могу думать, когда на меня направлен револьвер. Колени подгибаются. Я такая маленькая… Мне нечего сказать.

— Вера, — повторяю я.

Что же делать. Неужели конец? Я закрываю глаза.

Я резко просыпаюсь. Ноет в затылке. Я и не заметила, как заснула. Чувствовала жуткую усталость, прилегла на неудобный диван… Настенные часы возле двери показывают 00.10. Уже суббота, если быть точной. Я лежала, вывернув шею, неловко пристроив голову на подлокотник. Неидеальная поза для сна. Но я провела в этом помещении почти десять часов. Пробовала спокойно сидеть на диване, пробовала откинуться в кресле, пробовала топтаться по комнате, потягивалась, ложилась на диван.

Так и не спросила, когда меня отпустят домой. Боюсь услышать ответ. Это же полиция. Возьмут да и запрут меня в камере. Пока меня оставили в этой комнате, я пребываю во взвешенном состоянии. Еще не задержана, но и не свободна: не могу уйти, когда захочу.

Днем с меня снимали показания. Меня расспрашивали двое полицейских, мужчина за шестьдесят, серый и невыразительный, как хрустящий хлебец, и женщина помоложе с восточно-азиатской внешностью. Оба изобретательные. Серьезные. Предложили мне рассказать, что произошло. Я рассказала. Начала с охранного предприятия Арилля. Рассказала, как меня донимали проникновения в дом, как полиция смотрела на это сквозь пальцы. Потрясающе, с какими бесстрастными лицами они слушали меня: кивали в знак понимания, но не выказывали ни малейшей неловкости за своих коллег, при том что у меня есть на руках документальное видеоподтверждение того, что я все время говорила правду. Я, конечно, все еще зла на полицию из-за этого. Рассказываю им о сработавшей сигнализации, o фигуре в черном на моем крыльце, o ключе от дачи в Крукскуге. O Вере, которая целилась в меня из револьвера, принадлежавшего дедушке Сигурда. Последнее их не особенно интересует, а вот относительно проникновений в дом они задают ряд уточняющих вопросов. Назовем это попытками проникновения.

Я подписываю бумагу, уполномочивающую их изъять видеозаписи в охранном предприятии. Пусть себе изымают. Женщина провожает меня в эту комнату. По пути я спрашиваю ее, где же Гюндерсен. Она говорит:

— Расследование находится в критической фазе. Поэтому сейчас мы не можем предоставить вам всю информацию.

Это не ответ на мой вопрос. Или, может, да? Не знаю, не решаюсь спросить. В моей измученной голове туман. С самого раннего утра мне пришлось судорожно раскидывать мозгами, с того самого момента как я стояла на кухне под дулом револьвера, направленного на меня Верой. Какого напряжения ума потребовала от меня вся та ситуация! Я, кажется, больше не в состоянии мыслить логично. Эти серьезные следователи ничего не сказали о том, что они думают и предполагают. Женщина уходит, мне снова становится холодно. Они что, думают, что Сигурда убила я? Я не отважилась спросить их об этом.

Вера взвела курок, я закрыла глаза, и именно в тот момент, когда я ждала, что она нажмет на спусковой крючок, на крыльце послышались шаги. Придя, я не заперла дверь, и теперь ее распахнули с размаху. Мы обе повернулись в ту сторону. На кухню ворвалась Фредли: лицо красное, лоб взмок так, что рыжие волосы завились на висках в колечки. Она в полном обмундировании: галстук, погоны, все прочее. И вот мы стоим там втроем, меряем друг друга глазами. Длилось это максимум сотую долю секунды, но для меня время как будто остановилось в это мгновение; кажется, я могу вернуться в него сейчас и оглядеться, вбирая в себя все подробности: кожу на лице Фредли, ее раздутые ноздри, как она уставилась на нас широко распахнутыми глазами. И у Веры шрам от прыщика, хвостик, глаза вытаращены, рот открыт, но при этом воздух не входит и не выходит, она затаила дыхание и не шевелится…

Фредли опустила руку к бедру, достала свой пистолет, передернула затвор и прицелилась в Веру.

— Бросай оружие! — крикнула она.

Позади нее возникли две мужские фигуры, тоже в форме. На лице Веры вдруг что-то мгновенно промелькнуло, так быстро, что, наверное, только я успела заметить это, потому что с той секунды, когда я подумала, что умру, время тянулось бесконечно медленно. Она передумала. Сообразила, что нужно делать. Выпустила револьвер старого Торпа из рук, тот грохнулся на коврик Маргрете и замер там в неподвижности. В глазах у Веры засветилось страдание, уголки глаз опустились, она сжала губы, а потом крикнула:

— Господи, остановите же ее!

И повернулась к Фредли. Сделала два шага к ней навстречу, похоже, собираясь броситься ей в объятия, но та, не сводя оружия с Веры, крикнула:

— Стой!

Вера послушно остановилась среди комнаты. Порожние руки безвольно повисли вдоль тела. Она издала какой-то звук, напоминающий всхлип. Я стояла не шевелясь. Двое полицейских прошли мимо Фредли в комнату, один встал на мой рюкзак, валявшийся на полу. Оба с оружием в руках. Нацеленным на меня.

Фредли развела нас. Меня с одним из ее коллег отправили в спальню Маргрете. Молодой, лет двадцати с небольшим, наверное; мне показалось, что он нервничает. Надел на меня наручники. Я ему позволила. Не то чтобы я могла ему помешать, но и не протестовала. Протянула руки, когда он попросил. У него на лице так много родинок… Хорошо, что не прыщей — было бы противно; а так наоборот, даже мило. Ладони влажные. Он принялся расхаживать по комнате, не выпуская пистолет из рук. Не сводил с меня глаз; и это было неприятно не только мне, но и ему.

А думала я вот о чем: Вера собиралась меня убить. Она сердилась, боялась? Могла она быть искренней, когда крикнула: господи, остановите же ее? Но нет, когда она целилась в меня, в ней читалась решимость; а эта ее фразочка — сегодня никакой болтологии, к чертовой матери. Нет. Она планировала застрелить меня. Это она, должно быть, закинула ключ через оконце во входной двери. Выманила меня сюда. Испуганной она не выглядела. Она была зла. Но в ясном уме. Ей надо было сделать дело. Если б не полиция, оно было бы сделано.

Вошла Фредли.

— Как вы, Сара? — спросила она и, не дожидаясь ответа, повернулась к полицейскому с родинками. — Зачем ты ее в наручники-то?

Тот пробубнил что-то насчет непредсказуемости ситуации.

— Она что, вооружена? — спросила Фредли.

— Не знаю.

— Так проверь, — распорядилась она.

Полицейский отомкнул наручники, попросил меня развести руки в стороны и прохлопал все мое тело так, как это делают на контроле безопасности в аэропорту. Тщательно. Я стояла столбом. Фредли читала что-то у себя на телефоне. Закончив, парень отошел к подоконнику, прислонился к нему. Фредли продолжала читать. Я села, дожидаясь, пока она закончит. Полицейский тоже ждал.

— Скоро мы вас отпустим, — обратилась ко мне Фредли. — Мы только ждем, когда подъедут наши сотрудники.

Я кивнула. Какая она деятельная; взгляд постоянно в движении, высматривает непредвиденные обстоятельства… Старается держать ситуацию под контролем. Хорошо бы она сказала что-нибудь обнадеживающее. Например, «она задержана, вам больше нечего опасаться» или «наконец дело раскрыто». Но тут зажужжал ее телефон.

— Позже поговорим, — сказала Фредли, выходя из комнаты.

Полицейскому с родинками все так же не сиделось на месте, но больше он ко мне со своими наручниками не лез. Еще с час мы все оставались на даче.

Потом двое полицейских, ворвавшихся туда позади Фредли, отвезли меня в столичное управление полиции. Они сидели впереди, я — сзади. За всю дорогу я не проронила ни слова.

Здесь меня передали в руки одетой в гражданское женщины по имени Янне. Наверное, она у них вроде секретарши в приемной: к ее джемперу английской булавкой был прицеплен бейджик с именем. Она предложила мне бутылку воды и два багета с ростбифом и с креветками, сказав: «Я бы посоветовала креветки». Я выбрала креветки.

— Поешьте, — сказала Янне. — Кто его знает, на сколько вам придется у нас задержаться…

Приятно было ощутить заботу. Багет оказался сухим, но я его все-таки съела, утешая себя тем, что Фредли в общем-то осадила полицейского, заковавшего меня в наручники.

После беседы с серьезными следователями это уже мало меня утешает. Они были так бесстрастны… Невозможно понять, что они думают, а из того, что говорят, ничто не успокаивает. Ни словечка из серии «расслабьтесь», «скоро пойдете домой»… Разве не это должны говорить человеку, которого едва не убили?

Часы идут. Заняться нечем. Янне притащила мне старые журналы; я листаю их, читаю про знаменитостей — у кого родился ребенок, кто от кого ушел; но ничто не интересует меня, ничто не задерживается в памяти. Хоть бы Гюндерсен был здесь. Хоть бы Фредли пришла. Хоть бы мне рассказали что-нибудь. В подсознании то и дело всплывает выкрик Веры: господи, остановите же ее.

Янне приносит мне кофе. Часа в четыре она дает мне роман, название которого на обложке напечатано шрифтом с завитушками. Янне нахваливает мне эту книгу. Это история про английскую аристократку, которая влюбляется в конюха, говорит она, и ее семья негодует, но тут начинается Первая мировая война. Я беру книгу. Читать ее у меня нет ни малейшего желания, и я, разумеется, не собираюсь этого делать, но рада, что кто-то подумал обо мне. Меня подмывает выспросить у нее, каков мой статус, как долго, по ее мнению, мне придется здесь сидеть и чем, по ее опыту, заканчиваются подобные дела, но я ничего не говорю.

Около пяти Янне сменяет неулыбчивая женщина постарше; она далеко не столь приветлива. Я пытаюсь как-то истолковать эту перемену: что, я теперь под более строгим наблюдением? Это что, шаг на пути в камеру? Но все это не обязательно имеет какое-то значение. Сделать глубокий вдох, начать сначала… Не очень-то у меня получается. В половине восьмого я все-таки принимаюсь за одолженный мне роман. Янне права: он оказывается вполне себе увлекательным.

Зачем Вере убивать Сигурда? Зачем шпионить за нами, устанавливать камеры, влезать в наш дом? Почему она хотела меня застрелить? Гюндерсен спрашивал меня о моих пациентах: нет ли среди них таких, кто меня ненавидит, кто в меня влюблен… Я категорически отрицала это. Но потом прошлась мысленно по всему списку, и хотя кое о ком я могла бы с натяжкой предположить нечто подобное, но о Вере — ни за что в жизни.

Всего у нас с ней было сеансов восемь. Она приходит раз в неделю, никогда не отменяет встречи. Необходимость терапевтической помощи обосновывала тем, что не может найти смысл в жизни, — ну и сложными отношениями. С женатым любовником старше ее… Так это был Сигурд?

Сигурд изменял мне? Что Вера светленькая и молодая, конечно же, не прошло мимо моего внимания. И она обратилась за помощью к жене из-за проблем с мужем этой жены?… Я встаю, хожу взад-вперед по комнате. Не хочу даже думать об этом, но не думать не могу.

Вот они знакомятся в баре. Собственно, Вера еще малолетка для этого, но ее пустили, не спросив документы. Она в приподнятом настроении, опьянена собственной дерзостью; усаживается за стойку и оглядывает зал. А там Сигурд с приятелем. Зашли убить время. Приятель — Ян-Эрик, наверное… дa, точно Ян-Эрик — уже собирается домой, а Сигурд говорит: да ладно, посиди, возьмем еще пивка… Ему не хочется домой, к вечному ремонту и другим делам, не хочется домой ко мне. И он идет к стойке за последней порцией пива — а там она…

Наверняка это он завязывает разговор. Может быть, комментирует обстановку в зале: видишь, как тут темно? А вот если снести целиком вон ту стену и вставить большие окна, сразу стало бы намного светлее. Что-нибудь в этом стиле. Вера кивает, словно Сигурд выдал какую-то невероятно мудрую мысль. Соглашается с ним. Наверное, он хорошо разбирается в таких вещах? Ну да, говорит Сигурд, я ведь архитектор. Нарочито скромно улыбается; он ведь всего только жалкий рабочий муравей в маленьком бюро, но у него есть свое твердое мнение о направлении, в котором развивается норвежская архитектура. Сигурд делится своими представлениями о вкладе, который стоило бы привнести в это развитие. Не проходит и пары минут, а он уже живописует, каким образом можно организовать пространство для лучшего взаимодействия между использующими его людьми. Подходит Ян-Эрик; мне пора отчаливать, говорит он. Сигурд кивает. Ян-Эрик уходит, а Сигурд остается с Верой. Он вещает. Вера внимает. Она что, умеет слушать лучше меня? Впитывает его слова с искренним энтузиазмом, тогда как я давно уже только делаю вид? Расспрашивает о подробностях, тогда как я жду не дождусь, когда же он выговорится? Он ведь делает выводы из того, как она кивает, приоткрыв рот и не сводя с него глаз, словно боясь упустить оброненное им слово. Значит, она заслушалась его рассказами? Он находит ее очень умной. Исключительно потому, что она прислушивается к нему. Может, он ей так прямо и говорит: ну ты и умница. Должно быть, особенно это пришлось Вере по вкусу. Она одаривает его сияющей улыбкой: да, спасибо, вообще-то и вправду умница…

Я не слишком вредничаю? Не слишком карикатурно рисую их — самовлюбленного мужчину, наивную девушку, стереотипное знакомство? Может быть, всё было совсем по-другому. Может быть, родители Веры — друзья Маргрете. Может быть, они встретились на Ханкё, где она снимает домик на лето, в тот единственный уикенд, когда он поехал туда один…

Да какая разница, как они познакомились. Все сценарии, которые я себе рисую, — всего лишь прелюдия к единственно важному продолжению. Они снимают номер в гостинице возле бара. Открывают дверь пристройки на Ханкё. Поднимаются в нашу спальню в доме на Конгле-вейен или проходят последний участок пути к даче в Крукскуге, не в силах разомкнуть объятия, а потом набрасываются наконец друг на друга, срывают друг с друга одежду… Я вся горю, представляя себе это; меня бросает в такой жар, что приходится прибавить темп и в два шага преодолевать расстояние от одной стены до другой в этой тесной комнате, чтобы избавиться от ненужного прилива судорожной энергии. Почему она, Сигурд, почему? Как ты мог так поступить?

Как он умудрялся скрывать это от меня? Вечер за вечером встречаться с другой, а мне — всё Аткинсон да Аткинсон? Да, знаю, я и сама не без греха; я не забыла о той злосчастной ночи в Бергене. Но, Сигурд, ведь это случилось только единожды, и я за это заплатила… Без сил опускаюсь на диван, ложусь на спину, закрываю глаза. Хочу, но не могу заснуть: слишком светло, диван жесткий, живот болит. Я корчусь, пытаясь принять позу поудобнее. Сигурд, Сигурд, что ты наделал?

Часов около девяти хмурую женщину сменяет молодой мужчина. Он не заглядывает ко мне, но я вижу его, когда иду набрать воды из диспенсера в приемной, где он сидит. Мужчина читает; едва взглядывает на меня, когда я выхожу из своей комнаты. Не говорит ничего, никоим образом не дает мне понять, долго ли мне еще ждать, придут ли за мной. Не отрывает глаз от книги, но когда я открываю дверь в комнату, где меня оставили ждать, и оборачиваюсь, то встречаюсь с ним взглядом.

В пятницу неделю назад Вера сидела у меня в кабинете и рассуждала о доверии. Огрызнулась на меня: у вас друзья есть вообще? Злится, подумала я тогда. При нашей первой встрече она, здороваясь со мной за руку, сильно ее сжала. Большинство моих пациентов, войдя, оглядываются по сторонам, смотрят на большое окно, на кресла. Так обычно ведут себя люди, войдя в незнакомое помещение. Но не Вера. Она смотрела прямо на меня. Сжимала мою руку в своей дольше, чем другие; так долго, что мне пришлось усилием воли заставить себя не выдернуть свою руку. Сжимала так, что обручальное кольцо врезалось в другие пальцы.

А не возникало ли у меня раз или два во время наших сеансов неприятное чувство, испытанное при первой встрече? Как-то в сильный дождь Вера пришла ко мне промокшая и продрогшая. Я протянула ей бумажные салфетки и настроила обогреватель, чтобы грел сильнее, заметив, что так она быстрее обсохнет и не простудится. Она шваркнула салфетки на стол и дрожащим от негодования голосом процедила: «Ну и хрень».

— Что именно? — спросила я, но Вера не ответила.

Попозже, когда она немного обсохла, я спросила, что она имела в виду. Вера пожала плечами. Я попробовала найти объяснение за нее: ты будто рассердилась на меня, когда я пыталась проявить о тебе заботу…

— Просто я промокла и замерзла, — сказала она.

— Ты сказала «ну и хрень».

— Это я про погоду.

Сеансы с ней давались мне тяжело. Это бывает, когда у пациента депрессия. Тяжелое бремя уныния, безнадежность могут передаться терапевту, и обоим кажется, что все усилия тщетны. Но с Верой дело обстояло не так. Мы скорее топтались на месте. Она хотела говорить о своем любовнике. Или обсуждать вечные темы: любовь, смысл жизни… И не хотела касаться остального: родители, школа, подруги, настоящая жизнь. Не подпускала меня близко. Проверяла меня? Хотела разобраться, что я за человек? Или хотела выведать у меня что-то, узнать, как живется нам с Сигурдом? Меня охватывает легкая паника; я пытаюсь вспомнить. Обычно я мало что рассказываю о себе пациентам, в психотерапии это не принято, но и мне случалось упомянуть то одно, то другое. Что я рассказывала Вере о своей жизни?

И когда она позвонила мне на этой неделе… Оставила сообщение на ответчике: «Мне нужно с вами поговорить, вы мне перезвоните?» Так не похоже на нее… Зачем Вере срочно понадобилось со мной поговорить, почему нельзя было дождаться сеанса? Она что, послушалась моего совета и в трудную минуту решила обратиться ко мне? Я тогда набрала ее номер, а она ответила: «Да нет, ничего важного». Я удивилась, но в последующей суматохе не придала этому значения.

Однако когда доходит до этого, я не могу мыслить ясно. Мне так больно… Я так измотана, так утомлена бесконечным ожиданием, и мне так страшно… Я, должно быть, прикорнула на этом диване часов в одиннадцать, проспала больше часа, свернув затылок набок; теперь уже перевалило за полночь, а я все еще изолирована в этой комнате.

Комната, в которой я сижу, выходит в коридор с большим количеством закрытых дверей. Кабинеты, наверное, или помещения для совещаний, или, может быть, здесь есть еще такие комнаты ожидания, как эта, где люди сидят и не знают, сколько им еще сидеть, пока за ними не придут и не уведут куда-нибудь или не выпустят. В средней части коридора располагается своего рода приемная, где сейчас несет ночное дежурство молодой мужчина. Я иду к нему. Пол, по которому я ступаю, абсолютно не цепляет подошву: касаясь мягкого покрытия, моя обувь не производит ни звука. Кажется даже, что я вовсе вычеркнута из реальности. Он вскидывает глаза, только когда я оказываюсь прямо перед ним. На столе лежит раскрытая книга по специальности, судя по обложке; но может, и нет.

— Я только в туалет, — говорю.

Он кивает и показывает на две двери напротив. А то я не нашла бы туалет, проведя тут почти двенадцать часов… В зеркале над раковиной отражается мое лицо. Бледное, измученное; глаза какие-то странные, выпученные… Может быть, оно кажется таким, потому что тут яркий свет… Но видок такой, будто я увидела что-то жуткое. Сходив в туалет, споласкиваю лицо, пытаюсь взбодриться. Уже ночь, а мне так и не удалось как следует поспать с тех пор, как вчера в половине пятого утра сработала сигнализация; и кто знает, когда мне теперь удастся выспаться?

В дверях комнаты ожидания я сталкиваюсь с полицейским в форме. Ему лет сорок — сорок пять, у него густые каштановые волосы и очки с круглыми стеклами.

— Сара Латхус? — спрашивает он.

— Да.

— Ну вот, теперь можете идти.

Я выдыхаю, громко и отчетливо.

— Извините, что пришлось так долго вас тут продержать, — говорит он, пока я собираю манатки — джемпер, куртку, рюкзак. — Надо было уточнить кое-что, но теперь всё в порядке.

— Ничего, — устало откликаюсь я, и внезапно на меня накатывает полнейшее равнодушие ко всей этой свистопляске. Единственное, чего я хочу, — упасть в постель.

Полицейский провожает меня до выхода, показывает дорогу. Я тащусь следом.

— Вам пока еще сообщили очень мало информации, — говорит он мне на ходу, — но вы ее получите, обещаю. Просто на данной стадии расследования разглашать ее нельзя.

— Критическая фаза, — уточняю я.

— Именно. Но потом вас вызовут сюда и подробно обговорят все произошедшее… ну то есть, вам сообщат больше информации, чем во время сегодняшнего снятия показаний.

— О’кей.

В лифте мы молчим. У самого выхода полицейский вдруг говорит:

— Да, вот еще что. Лучше бы вам несколько деньков дома не появляться. Нам нужно произвести там следственные действия. Вам есть у кого остановиться?

— Да.

— Отлично. Мы с вами свяжемся. Пойду закажу вам такси.

И он уходит в здание. Я остаюсь. Сыро и холодно, я кутаюсь в куртку. И вдруг соображаю, что не спросила его, где теперь Вера.

Но тут подъезжает такси. За рулем немолодой пакистанец. Я валюсь на гладкие кожаные подушки.

— Вам куда? — спрашивает он.

— В Нордстранд, — говорю я.

Единственное, чего я хочу, — это играть со своими племянниками. Не хочу больше думать ни о Сигурде и Вере, ни о расследовании, наблюдении или револьвере. Хочу просто строить шалаш, играть с конструктором «Ниндзяго», пожарными машинками и пиратскими кораблями.

Я веду мальчиков в магазин купить субботних вкусняшек. Младший сидит в коляске, двое старших идут слева и справа от меня и не переставая тараторят. «А знаешь?… а знаешь?… а знаешь?…» — выкрикивают они, перебивая друг друга. А знаешь, на этой улице живет колдунья? Я делаю изумленное лицо. Не может быть, правда колдунья? Мальчики увлеченно показывают, объясняют, как они мимо того дома ехали на великах, а она вышла на крыльцо и кричала им вслед. Славные мальчуганы. Как им все интересно: велосипеды, футбол, соседи, среди которых есть, оказывается, колдуньи и волшебники… Как же я не понимала, сколько новых впечатлений они могут дать!

И я дурачусь вместе с ними. Усаживаюсь на пол и строю железную дорогу, петляющую вокруг ножек стола в гостиной. Достаю пластилин и мозаику, леплю и складываю вместе с ними. Удивляю саму себя тем, что не утратила забытых навыков. Я умею складывать из бумаги «гадалку», у меня хорошо получается рисовать собачек. Предлагаю родителям — пусть отдохнут! — загнать мальчишек в постель, а потом сижу в их спальне, пока дети не уснут. Двое старших спят в одной комнате; я присаживаюсь на край кровати, читаю им книжки, рассказываю сказки. Не ухожу долго-долго. Обычно с ними разговор короткий: одна книга — и на боковую, а я рассказываю сказки, пока им нравится слушать. В глубине души я хотела бы, чтобы они вовсе не засыпали и я бы всё сидела и вела с ними разговоры. Но в конце концов они засыпают, и я глажу их, спящих, по головам.

Ночами мне хуже всего. Я ложусь только тогда, когда от усталости начинаю клевать носом перед телевизором; но стоит мне убраться на спальный диван в свою комнату, и сна как не бывало. Чтобы прогнать мысли, я измышляю разные стратегии: сосчитать обратно от ста с пропуском каждого третьего числа, вспомнить как можно больше городов, названия которых начинаются со всех букв алфавита по очереди. Хочу усыпить себя хитростью. Удается лишь отчасти. Чем более усталой я себя чувствую, тем легче из моего подсознания всплывает Сигурд. И Вера тоже. Я никак не могу перестать думать о Вере. Когда же наконец проваливаюсь в сон, сплю беспокойно. Просыпаюсь совершенно не отдохнувшей: плечи свело, в голове туман. Но стоит мне встать, как на меня накидываются мальчишки, и я говорю их родителям: «Спите-спите, я их займу», — и опускаюсь на пол вместе с детьми, благодарная им за то, что они на время отвлекают меня от тревожных мыслей.

На вторую ночь я просыпаюсь от жажды. Даже дом Анники и Хеннинга в темноте кажется чужим. Тишина. Все они спят на втором этаже, и, проходя на кухню попить, я слышу только собственные шаги. Никто наверху не ворочается в постели? Не храпит, не кашляет во сне? Никаких признаков, что в доме есть люди? Но нет, ни звука, только где-то вдали проезжает автомобиль, да вот я плетусь по полу.

Пока наполняю стакан водой, у меня возникает ощущение, что за мной наблюдают. Не понимаю, как я это почувствовала; держу стакан под струей воды из крана, а боковым зрением воспринимаю какое-то шевеление. Повернув голову к окну, вижу, что там что-то движется. Пять леденящих кровь секунд я стою в неподвижности, вглядываясь в темноту стекла, очертания деревьев за ним, уличный фонарь, свет над входной дверью соседей. Я думаю: не Вера ли это? Прищуриваюсь, сосредоточенно вглядываясь в темноту, но вижу только саму себя в слабом свете лампы над раковиной. Сделав два шага к окну и различив свой развевающийся халат, соображаю, что видела себя саму, наливавшую воду. Пытаюсь порадоваться этому пониманию и улыбнуться, но ничего не выходит. Так и стою, смотрю в окно, вижу свое отражение в ночной рубашке и халате. На секунду встречаюсь взглядом сама с собой и думаю, как это странно: я думала, что это Вера, а это была я сама…

У меня дома продолжает работать полиция, поэтому черное платье на похороны мне приходится одолжить у Анники. Оно болтается у меня на бедрах, но это не играет никакой роли. Пока я в ванной дома сестры привожу себя в порядок, звонит телефон.

— Это Гюндерсен. Вам завтра нужно подойти к нам. Часам к десяти. В управление полиции.

— Хорошо, — говорю я, поправляя колготки на талии. — Приду.

Нет никакого желания к ним ехать. Лучше б он прямо сейчас, по телефону рассказал, что там у него.

— Договорились, — произносит Гюндерсен, — ждем вас завтра. И держитесь. Это я о сегодняшних похоронах. Я хочу сказать, надеюсь, церемония пройдет достойно.

— Спасибо, — говорю я. И только разъединившись, думаю: надо же, на него не похоже так со мной разговаривать…

Кладбищенская часовня полна людей. Маргрете опирается на руку оставшегося ей сына. Гроб завален цветами. А больше нечего сказать. Разве что «Песня Сольвейг» пришлась к месту. Сотрудник похоронного бюро был совершенно прав. Исполнительница оказалась совсем молоденькой, с непослушными рыжими волосами и глубоким голосом. Да, зима пройдет, и весна промелькнет. Это был самый трогательный момент во всей церемонии.

Потом мы все вместе — Маргрете, Харальд, Лана Мей и я — стояли на крыльце и пожимали на прощание руку всем пришедшим проводить Сигурда. Среди них — Флемминг и Маммод, Томас, Юлия и Ян-Эрик, папа, Анника и Хеннинг. Все соученики Сигурда — их имена у меня перепутались, я их уже забыла. В какой-то момент мне почудилось в толпе лицо фру Аткинсон, но я могла ошибаться; а даже если это была она, то к нам все равно не подошла.

Зато подошли Бенедикте с Идой. Я и не знала, что они собираются на похороны. Ничего им не рассказывала: не знала, как об этом рассказывать. Наверняка это Анника им позвонила; она и папе сообщила. Анника, как обычно, все уладила. Бенедикте подбегает ко мне, стоящей на ступеньках церкви, обнимает, берет мою руку в свои. «Сара, милая моя», — шепчет она мне в волосы, и только когда неуклюже обнимает меня и я ощущаю ее знакомый, такой родной запах, из моих глаз начинают литься слезы. Когда она разжимает руки, я пытаюсь выговорить, как я рада, что они все тут, но получается нечто нечленораздельное. Как же мы могли не приехать, говорит Ида; теперь ее черед меня обнимать, и они не понимают, не догадываются, что я и не смела ожидать от них так много.

Меньше всего я ожидала увидеть здесь Фредли. Она не затягивает рукопожатия, озирается по сторонам; наверняка по привычке старается отследить развитие ситуации. Она на моей стороне. Я читаю это в ее взгляде: она не сводит с меня глаз, словно хочет сказать мне что-то, но в конечном итоге говорит только «соболезную».

Во время службы меня мучила мысль, что среди присутствующих может оказаться Вера. До начала церемонии я ее не видела, но было бы совершенно в ее стиле прокрасться в темный угол или на хоры и втихаря наблюдать за нами. Пока произносил свою речь пастор, пока выступал Харальд, пока пела рыжеволосая девушка, я несколько раз оборачивалась, высматривая в помещении лицо Веры. Чувствовала, что она где-то рядом, но не видела ее. Была уверена в том, что она здесь. Если только ее не держат в полиции; но об этом мне ничего неизвестно, а Гюндерсена я не спросила. Но если только Вера свободна, значит, она была сегодня в часовне и наблюдала за мной.

Пожав руки всем соболезнующим, мы идем к парковке, собираясь поехать в ресторан, где ждет скромное угощение. Мальчики негромко препираются. Папа кладет руку на мое плечо. Очевидно, чтобы выказать мне свою поддержку, но этот жест так непривычен для нас обоих, что непонятно, как вести себя дальше. Его рука покоится на моем плече тяжело и неподвижно, как мертвое животное, и когда он убирает руку, я чувствую облегчение. Выдавливаю из себя улыбку, он улыбается в ответ. Как-то неловко, сдается мне. Может быть, это Анника попросила его выказать заботу обо мне…

И вот мы в ресторане на Холменколлене. Снова берет слово Харальд, рассказывает детские истории; они словно из жизни не знакомого мне человека. Что-то должна сказать и я, но не справляюсь с этим, теряю нить и закругляюсь как можно скорее: помянем же Сигурда, о лучшем муже я не могла и мечтать. Когда усаживаюсь на свое место, Анника берет мою руку в свою. Все равно все хлопают и чокаются. Странная атмосфера. Некоторые из соучеников Сигурда явно хотят отметить это событие иначе. Один из них держит речь, говорит что-то в том духе, что, мол, давайте лучше порадуемся тому, что Сигурд жил среди нас, чем будем скорбеть из-за того, что он умер. Соученики ликуют. Мы, родные, не ликуем. Я ловлю взгляд Маммода: он тоже не ликует, вид у него скорее виноватый.

Сразу после этого мы уходим.

Гюндерсен меня, видимо, ждал, потому что появляется чуть ли не в ту же минуту, как ему звонит дежурный. На нем выцветшая рубашка и потертые джинсы, а на шее висит пластиковая карточка с именем и фотографией; раньше я его с такой не видела. В остальном он такой же, как всегда; но, идя вслед за ним по таким запутанным коридорам, что наверняка требуются годы, чтобы научиться ориентироваться в них с такой легкостью, я задаюсь вопросом, не выглядит ли он все-таки бледнее обычного? Будто очень устал. Будто дни напролет много работал и мало спал.

Мы останавливаемся налить себе кофе возле тесного кухонного уголка, угнездившемся между залами с открытыми офисными помещениями и коридорами, по сторонам которых тянутся ряды тяжелых запертых дверей — в самой утробе этого дома-чудища. Пока Гюндерсен роется в шкафчиках в поисках чашек, подходит женщина в рубашке и блейзере, здоровается со мной за руку и говорит, что она — полицейский юрист.

— Я работаю с этим делом, — говорит она. — Гюннар сейчас подробно охарактеризует вам состояние расследования. К сожалению, я не могу задержаться с вами, но уверена, что он изложит все как надо и ответит на все возникшие у вас вопросы. А если потребуется что-то еще, вы можете потом позвонить мне.

Я киваю. Мы с Гюндерсеном обмениваемся такими молниеносными взглядами, что вряд ли она могла заметить его; нам обоим немного неудобно из-за того, что она называет его по имени. Что-то в нем есть такое, из-за чего даже его мать, думается мне, зовет его Гюндерсеном.

Он проводит меня в такую же по-спартански обставленную комнату, как та, где я дожидалась в пятницу: стулья с розовой шерстяной обивкой, какие в начале девяностых обожали закупать госучреждения; столик на стальных ножках и с пластиковой столешницей, на нем дешевая на вид настольная лампа; к потолку на двух стальных тросах подвешена вытянутая прямоугольная лампа, а в углу стоит горшок с фикусом, не поймешь, настоящим или искусственным, такие у него пыльные листья. Гюндерсен усаживается на стул. Показывает мне, чтобы я села напротив. Там два стула, и мне вдруг вспоминается мой кабинет. Я наобум сажусь на тот, что справа. Гюндерсен ставит передо мной чашку с кофе; поехали.

— Так вот, — говорит он.

— Вот, — реагирую я.

Мы смотрим друг на друга.

— Вы наверняка думали о том, что случилось в пятницу, — произносит Гюндерсен.

Я киваю. Он продолжает:

— Вы позволите мне, прежде чем мы начнем, задать вам один вопрос?

— Ну конечно.

— Вы действительно не знали, что охотитесь за Верой? Когда поехали в пятницу в Крукскуг?

— Нет, — говорю я. — Честно. Я понятия не имела, что это она.

— Выходит, тогда вы могли предполагать, что в эту глушь, на место, где произошло убийство, вас зазывает неизвестно кто, просто какой-то психованный убийца?

Я опускаю глаза, понимая, как вся эта история выглядит со стороны.

— Я не знала, что это Вера, — говорю я, глядя на свои руки; пытаюсь объясниться. — Но я видела на видеозаписи, сделанной охранным предприятием, ее фигуру… Ну и вот. Ничего в этой фигуре не было угрожающего. Как-то даже жалко она выглядела.

Конечно, с пятницы у меня было время все обдумать. Но так непросто изложить свои мысли… Я набираю в легкие воздух, делаю новую попытку.

— Вы просто не представляете, как мне было страшно, — говорю я. — Я понимала, что это опасно. Но я просто… Мне просто нужно было понять. И будь что будет, подумала я. Да, конечно, вышло очень самонадеянно с моей стороны, и теперь я вижу это совсем иначе. Но тогда я чуть не спятила, сидя дома с этими камерами, с шагами на чердаке, с магнитиками этими на холодильнике… Дело не только в том, что я хотела знать, что случилось с Сигурдом. У меня было чувство, что речь и о моем выживании.

Гюндерсен глядит на меня, склонив голову набок.

— Ну, в итоге вы целы, — говорит он. — Но я вам вот что скажу: вы по гроб жизни должны благодарить того парнишку, который работает в охранном бюро. Как оно там… «Охранное предприятие Арилля»? Молоденький такой паренек… Он позвонил нам ни свет ни заря и рассказал, что произошло. Сказал, что вы, наверное, поехали туда, на дачу эту. Слышно было, что он мучается из-за того, что разглашает служебную тайну. Прямо как вы, когда мы просили у вас медкарты… Не важно. Главное, что он нас предупредил. Фредли тут же помчалась туда, по пути прихватив на подмогу пару ребят из Хёнефосса. Слава богу… Могло ведь и очень плохо кончиться.

Он бросает на меня многозначительный взгляд. Я киваю. Гюндерсен в полиции работает давно, всякое повидал. Когда такой человек советует тебе не играть с жизнью, к его совету стоит прислушаться.

— Ладно, — произносит он, поправляя разложенные перед ним бумаги: папку с документами, распечатки каких-то таблиц в «Экселе», машинописные странички, и все это с примечаниями, начерканными неразборчивым почерком на полях и где еще оставалось свободное место. — Давайте начнем сначала. Вера. Что вы о ней думаете? В смысле, что вы думаете о ее роли во всем этом?

— Ну… Я подумала. Не знаю. Скорее всего, у них были отношения. Так я думаю.

Гюндерсен медленно кивает.

— Да, — говорит он. — Так оно и было. Мне неприятно вам об этом говорить…

Я принимаю это известие как ожидаемый удар под ложечку. Тупая такая боль, и я знаю, что она пронзит меня так же остро, как в комнате ожидания вечером в пятницу. Но не сейчас. Сейчас просто удар кулаком в диафрагму, подтверждающий мои опасения. Я делаю несколько медленных вдохов.

Гюндерсен переводит взгляд со своих бумажек на меня. Интересно, как давно он узнал?… Мне вспоминаются обрывки наших разговоров. Когда мы сидели у меня в кабинете и он спросил, не было ли сложностей в наших с Сигурдом отношениях. У нас был крепкий брак, сказала я. А он уже тогда знал?

— Она познакомилась с Сигурдом, когда тот проектировал пристройку к дому ее родителей, — говорит Гюндерсен. — Они живут в коттедже на две семьи в Согне. Сигурду понадобилось пару раз съездить туда, чтобы замерить что-то, а ее родители были в отъезде и сказали, что дома будет Вера, впустит его. Ну и вот.

Я не хочу задумываться о том, что было дальше. Представлять себе, как все происходило. Я знаю, что, когда лягу спать сегодня вечером, да и потом каждый вечер в обозримом будущем, все равно буду мусолить эти мысли. Но сейчас нарочно думаю о других людях. О полицейских, обыскивавших дом в прошлый понедельник, рывшихся в ящиках с бельем, а я безучастно смотрела на них и пыталась понять, что же случилось. Знали они тогда? А Ян-Эрик и Томас? Они догадывались, что у Сигурда есть другая, звоня мне в тот вечер, когда он не приехал на дачу? А если так, то, наверное, и Юлия знала?

Гюндерсен покашливает.

— Так что, Сара, — и я надеюсь, вы не будете возражать против этого, — в вашем браке существовали сложности. Не мне судить, как поступать в такой ситуации — брак штука сложная, с этим никто не поспорит, — но, чтобы понять, как развивались эти отношения, я должен спросить себя: что заставило Сигурда завязать их? Взрослого человека, женатого, положительного? Со школьницей? Да, конечно, ей уже восемнадцать, по закону она совершеннолетняя. Но ведь она еще подросток! Не мне объяснять вам, почему так случилось; но если хотите знать, что я думаю по этому поводу, то Сигурд, видимо, был разочарован, что жизнь в браке сложилась не вполне так, как он представлял себе. Я с подобным сталкивался не раз. Особенно когда дело касается мужчин. Понимаете, отношения подразумевают массу того, что следует делать, каким быть, о чем иметь мнение. Тут и родители супруга, и жилье, и работа, и заработки. Так много поводов разочаровать друг друга… И разочароваться в себе. А тут появляется новый человек, молодой, открытый, ничего от тебя не требующий. Видящий в тебе одни достоинства, даже когда ты не прилагаешь к этому никаких усилий. Восхищающийся тобой и не настаивающий, чтобы ты зарабатывал больше, брал на себя больше, успевал больше. Если ты давно испытываешь недовольство собой, может возникнуть сильный соблазн повестись на столь лестное представление о себе самом. А если этот человек, эта женщина, к тому же молода и хороша собой, — тем более.

Вот как Гюндерсен трактует Сигурда. Я бы тоже видела его таким, если б смотрела со стороны? Не знаю. Мне только хочется спрятать лицо в ладонях. Я представляю себе его другие поездки на дачу с Томасом и Яном-Эриком. Вечер, от печки расходится тепло, они пьют пиво; Сигурд разгорячен. «Я вам сейчас такое скажу! Только обещайте: Саре ни слова!» Представляю ухмылку на лицах обоих: «Валяй, выкладывай; мы не проболтаемся…»

Гюндерсен продолжает:

— Начинается все с физической близости в Согне, когда ее родителей нет дома. Потом отношения развиваются. Электронная переписка, эсэмэски. Встречи у него в бюро поздними вечерами, когда остальные расходятся по домам; иногда в машине, а чаще всего на даче в Крукскуге, где им точно никто не помешает. Вера влюбляется без памяти. И вскоре убеждает себя, что они созданы друг для друга.

Между тем один из плюсов чуть ли не бесконечных возможностей осуществления коммуникации в наше время состоит в том, что остается масса следов. Мобильные технологии радикально изменили мою профессию. Теперь и речи нет о бесконечных поисках инкриминирующего письма, которое, возможно, существует. Когда два человека вступают в отношения, обязательно остаются следы. Они заводят тайные электронные адреса, профили в «Скайпе» и «Фейсбуке», всего не перечислишь. Мы уже нашли и электронный адрес, и профиль в «Скайпе», но Вера показала нам еще пару платформ для общения. Трое моих студентов разбираются в этом под моим руководством, там просто масса материала; бесконечные чат-логи. И по этим чат-логам можно отследить развитие отношений между Верой и Сигурдом. Почти наглядно.

Вскоре после первой встречи, первых электронных писем Вера объясняется в своей к нему любви. В сдержанности ее не обвинишь; она никогда не встречала таких, как он, пишет она; то, что между ними происходит, ни с чем не сравнимо. Их любовь совершенно особенная. И тому подобное. Сигурд поначалу не отстает от нее. Отвечает взаимностью, пожалуй, не в столь цветистых оборотах, но в том же русле. Бывает, он пытается вытянуть из нее побольше: о чем ты думаешь, когда скучаешь обо мне? И, скажем так, долго упрашивать ее не приходится.

Я мрачно киваю. Сигурд говорил, что любит меня, лишь услышав кодовое слово «любимый». Я вела себя так же. А тут, думаю я, Вера, считающая, что она умнее нас, и недооценивающая значение жизненного опыта. Наверняка она завела этот взрослый роман с уверенностью в собственных силах, возможно, чтобы испытать — каково это. Наверное, думала, что она сильнее других, кто влюбляется в недостижимый объект. Долго не понимала, в какой потенциально взрывоопасной ситуации оказалась, а потом было уже поздно. Нашу последнюю встречу в ту пятницу, когда был убит Сигурд, Вера завершила словами «мне нужна только любовь». Я думаю: это ведь сказано, видимо, как раз перед тем как она поехала в Крукскуг и выстрелила в него.

— Складывается впечатление, что Сигурд понемногу охладевает, — говорит Гюндерсен. — Он не просит ее перестать, нет, но больше не отвечает на ее заверения в любви — во всяком случае, если она не просит об этом. Это было, скажем, где-то в ноябре месяце. Ее желания принимают все более определенную форму. Вера хочет, чтобы они вместе шли по жизни дальше, и не только метафорически. Она планирует практические действия: счет в банке, принадлежащая другу семьи квартира в Лондоне и тому подобные вещи… Она хочет, чтобы он развелся с вами, хочет замуж. Должен сказать вам, это совершенно предсказуемое развитие истории с влюбленностью требовательной молодой девушки. Но Вера чуточку настырнее большинства. Когда она пишет Сигурду письмо и благодарит за подаренное украшение, она называет это символом глубочайшей любви. Думаю, ей и в голову не приходило, что Сигурд может воспринимать это как-то иначе.

— Что за украшение? — бормочу; я догадалась, но все-таки хочу услышать это из его уст.

— Подарок-то? Браслет с жемчужиной.

Я молчу. Понимаю, что позже мне предстоит сполна ощутить тяжесть и этого знания.

Гюндерсен, между тем, продолжает:

— Читая лог, замечаешь, как в течение осени Сигурд постепенно сбавляет обороты. Все трое стажеров сходятся в этом. Ближе к зиме Сигурд пишет «я тебя люблю», только когда она просит об этом. А в середине декабря разрывает отношения.

Это было, должно быть, после того как мы решили уехать под Новый год и попробовать спасти наши отношения, думаю я. Когда мы на Тенерифе под фейерверк обещали друг другу, что теперь все будет иначе, Сигурд сказал: «С Аткинсонами я завязал». Я тогда кивнула, в уверенности, что речь идет об архитектуре. Не поняла, что он на самом деле говорит мне.

— Сам разрыв происходит без помощи интернет-коммуникаций, — говорит Гюндерсен, — но протоколы дают нам возможность отследить его отзвуки. Вера умоляет его вернуться к ней, заверяет в своей любви и грозит самоубийством. Сигурд пытается объясниться, советует ей поговорить с кем-нибудь, если ей тяжело. Он становится все более скупым на слова. Когда я разговариваю с Верой об этом периоде, она винит во всем вас. Он ее бросил, потому что боялся вас, говорит она. А она боялась за него. Мало того, опасалась за его жизнь.

Когда вы в декабре уезжаете в отпуск, Вера устанавливает у вас в доме маленькие беспроводные камеры. Она совершенно спокойно рассказывает о том, как купила их в одном магазине в центре, как собиралась следить за тем, чтобы Сигурду было хорошо. Повествует, не стесняясь, что сняла копию с ключей Сигурда в самом начале их отношений. Рассказывая, запинается. Я склоняюсь к тому, что ключи она вынула из кармана Сигурда без его ведома…

Я слишком хорошо понимаю, что последует дальше. Начало нашей терапии. Когда я обращалась с ней как профессионал и считала, что я — ее психолог. Я вела себя как терапевт, а Вера при этом обладала обширными познаниями о моей личной жизни. Видела меня раздетой в самом прямом смысле слова, учитывая, что у нее была установлена видеокамера в нашей спальне; и она видела, как я плачу в постели, когда Сигурд сидит внизу со своим компом. Слышала, как я жалуюсь Сигурду на одиночество, взяла это на заметку и обратила против меня, разозлившись: «У вас друзья есть вообще?» Знала все мои болевые точки: знала, куда бить. Ничего странного, что я, бывало, с такой неохотой ждала сеанса с ней.

А она сидела у меня в кабинете, зная, что мой муж изменяет мне. Что я могла открыть ей, какую поведать мудрость о жизни и любви? Ей, согласно кивавшей мне в ответ, и при этом посвященной в интимные тайны моего мужчины…

Гюндерсен говорит:

— К концу января они вновь начинают общаться. Вера сменила тон, она более сдержанна. Просто хочет, чтобы они остались друзьями, вот и всё. Тем не менее через несколько недель их связь возобновляется. Потом она звонит вам и просит записать ее на прием. Чтобы посмотреть, какая вы, говорит она. Чтобы понять, что в вас видит Сигурд.

Я не в силах обсуждать это с Гюндерсеном. Хотя то, что я ей поверила, совершенно естественно, я чувствую себя легковерной недотепой, позволившей обвести себя вокруг пальца. Выставившей на обозрение свою личную жизнь. Поскольку не желаю объясняться перед ним, я тороплюсь спросить:

— Но зачем она его убила? Он что, собрался опять ее бросить? Что ее спровоцировало?

— Да вот, — говорит Гюндерсен, перекладывая лежащие перед ним бумаги, — тут такое дело, знаете…

Замолкает ненадолго, просто смотрит на бумаги и ничего не говорит; потом поднимает на меня взгляд, который иногда бывает у него — ясный, откровенный… Я не знаю, это такой прием или как; научили ли его этому в школе полиции, или это его врожденная черта, — но действует этот взгляд безошибочно; против такой честности не попрешь.

— Тут такое дело, Сара… Я думаю, что Сигурда убила не она.

В выходные я, сидя на полу дома у Анники, строила с двумя своими старшими племянниками железную дорогу: умело огибая ножки стульев, укладывала рельсы, возводила мосты и линии электропередачи. Полностью погрузившись вместе с мальчишками в это занятие, я вела себя и думала как ребенок, впитывала несложные реалии окружающего мира: мороженое, сказки и соседей, среди которых, кажется, есть даже ведьма. И теперь, когда до меня постепенно доходит сказанное Гюндерсеном, когда я вспоминаю, с каким ужасом той ночью всматривалась в темноту за кухонным окном в Нордстранде, и ловлю себя на мысли, что я, может быть, что-то видела там и что кто-то, возможно, все еще охотится за мной; теперь все, чего я хочу, — это вернуться туда, к мальчишкам, на пол гостиной, где единственно важным было проложить рельсы через край ковра…

— Что вы такое говорите! Я не понимаю, — говорю я.

С извиняющимся выражением на лице Гюндерсен сжимает губы и растягивает их в стороны под своими усами, не сводя с меня своих честных глаз.

— Она следила за нами, — продолжаю я. — Она подкинула мне в дом ключ от дачи, выманила меня туда; я знаю, что она собиралась меня убить. Я понимаю: конечно, она утверждает, что оборонялась или еще что-нибудь, но ведь, Гюндерсен, вы же не видели ее тогда, а я-то видела.

— Мне понятен ход ваших мыслей, — отвечает он. — И если это хоть как-то может вас утешить, вы нашли единомышленницу в лице Ингвилль Фредли. Она твердит ровно то же самое: нет, мол, никаких сомнений в том, что Вера готовилась стрелять в вас в Крукскуге.

— Но, — говорю я дрожащим голосом, еле сдерживаясь, чтобы не расплакаться, — кто же это еще мог быть? Ведь это же совершенно невероятно, чтобы Сигурда, обычного архитектора из Рёа, хотел убить не один человек, а целых два?

— Я разделяю ваши сомнения. Но факты свидетельствуют против того, что она — убийца. Это представляется практически невозможным.

— Но все-таки была у нее какая-то возможность, должно быть… О которой вы не подумали.

Гюндерсен ненадолго замолкает; ждет, пока я успокоюсь, думаю я, и изо всех сил стараюсь взять себя в руки.

— Я человек простой, Сара, — говорит он. — Я смотрю на имеющиеся в моем распоряжении факты и спрашиваю себя: возможно ли, чтобы это сделал X? Имелась ли у X практическая, физическая возможность совершить это действие? И если нет, что ж, тогда нам необходимо либо выявить способ, каким X все же мог бы это проделать, — либо отбросить эту гипотезу. В моей профессии легко упустить истину, склоняясь к решению, которое кажется самым очевидным. Стоит заподозрить кого-нибудь, и видишь только то, что подтверждает твои подозрения. Закрываешь глаза на все, что указывает на ошибочность такого решения, избирательно подыскиваешь факты, которые говорят в пользу твоей гипотезы…

— Предвзятость подтверждения, — говорю я. — Вот как это называется. Тенденция искать информацию, подтверждающую уже сформировавшуюся уверенность.

— Такую ошибку совершить очень просто, — продолжает Гюндерсен. — Проще простого, что не мешает и матерым следователям попадать впросак. Как было бы удобно, если б это оказалась она, правда?… Дело только в том, что это не она.

Он листает свои бумаги и извлекает из пачки еще одну экселевскую страницу.

— Давайте начнем с того, что нам известно о пятнице шестого марта. Много времени это не отнимет. Так, посмотрим… Сигурд встает в половине шестого утра. Принимает душ, одевается, собирает вещи, на ходу выпивает чашечку кофе и прощается с вами. На видео, изъятых у Веры, мы видим его выходящим из дома в десять минут седьмого. Нам известно, что затем он около половины седьмого появляется во «ФлеМаСи». Паркуется на тротуаре, на виду у камеры, установленной у входной двери. Остается там почти полтора часа, до семи пятидесяти трех — когда камера снимает, как он возвращается к машине. В пару минут девятого его автомобиль минует пункт оплаты возле Майорстюа и двигается в западном направлении. Пункт оплаты в сторону Клейвстюа он проезжает в восемь сорок четыре. Это последнее бесспорное наблюдение действий Сигурда.

Мы, конечно, можем проследить его маршрут по навигатору на его телефоне. Это, однако, не столь надежное свидетельство, ведь телефон — не часть его тела. Но у нас есть свидетель — вы, — который указывает местоположение Сигурда с его телефоном без двадцати десять. GPS на телефоне показывает, что он остановил машину, чуть не доехав до Клейвстюа, через три минуты после того, как отъехал от станции оплаты, после чего с четверть часа идет по лесу к даче, где появляется чуть позже девяти. С этого момента телефон дачу не покидает.

Сигурд договорился с Верой, что она подъедет к одиннадцати-двенадцати. Чуть позже девяти он по «Скайпу» посылает ей сообщение, что уже на месте, и просит дать ему знать, когда она сядет в автобус, чтобы подъехать за ней на автобусную остановку. Потом без двадцати десять зарегистрирован звонок с его телефона на ваш, что совпадает с вашими словами о сообщении на ответчике. К сожалению, компании мобильной связи не удалось восстановить это сообщение, Сара, так что мне по-прежнему досадно, что вы решили его стереть. Однако с учетом всего вышесказанного я склоняюсь к тому, что вы правдиво изложили его содержание. Как бы то ни было, это стертое сообщение — последний след, оставленный Сигурдом. Патолог и наш собственный врач в один голос утверждают, что умер он не позже трех, так что убили его, должно быть, всего через пару часов после отправки этого сообщения.

Вера говорит, что после сеанса у вас она пошла на станцию «Холстейн», доехала до железнодорожного вокзала и попробовала связаться с Сигурдом, чтобы сообщить, что едет в Крукскуг. В тот день она забыла свой телефон дома. Из-за этого мы не можем проследить ее передвижения с помощью GPS, как проследили маршрут Сигурда. Фредли не упускает случая заметить, что это очень удобно для Веры, но прежде чем вы выскажетесь в том же духе, позвольте мне сообщить: из расшифровки чат-логов следует, что она постоянно забывала телефон, бумажник и ключи. Однако мнение Фредли я услышал… Итак, Вера пыталась связаться с ним из интернет-кафе на станции, потом в торговом центре попросила воспользоваться телефоном в магазине одежды и позвонила ему, но он не отвечал. Она пропустила один автобус, потом ждала так долго — с час, — что и еще один автобус ушел, и вернулась в школу. В результате Вера появляется в нюдальской школе примерно без четверти двенадцать.

Тут ей сильно повезло, потому что именно в этот день классы фотографировали, и в файле указано точное время, когда сделан каждый из снимков. Если б Вера после сеанса с вами съездила в Крукскуг, убила Сигурда и вернулась, у нее ушло бы на это почти два с половиной часа. Даже если б ей очень повезло и ни на одном этапе ее ничто не задержало, она не успела бы добраться до школы к четверти первого. Ни при каком раскладе. Но первый снимок Вериного класса сделан в двенадцать ноль три, и на нем Вера стоит между двумя другими школьниками и кисло улыбается на камеру.

Гюндерсен кладет руки на стол ладонями вниз. Я смотрю на них и пытаюсь сформулировать возражение.

— И вот, — говорит он, оформляя мои мысли, — и вот вы думаете, наверное, что тут разрыв невелик. Если первая фотография сделана в двенадцать ноль три, то речь идет о минутах десяти с небольшим. Но я просчитал минимальное время, которое требуется, чтобы преодолеть каждый из участков пути. Пара красных светофоров, намечающаяся пробка на переезде возле Сульли, разговор с Сигурдом, чтобы убедить его пойти в лес, один-единственный лихач на коротком участке пути вдоль Тюри-фьорда, или лишний круг в поисках места для парковки в Нюдале — и вся временна́я схема рушится. Я бы сказал, совершенно невероятно, чтобы она добралась до школы в четверть первого, хотя чисто технически это возможно. И я обсудил это с фотографом. Раз первый снимок помечен временем двенадцать ноль три, это значит, что школьников привели на построение несколькими минутами раньше. Вера стоит посередине группы. Не то чтобы она прибежала последней и успела встать сбоку… Так что не знаю. Будь я обвинителем, может, и попробовал бы выстроить на этом дело. Но, по моему мнению, она этого не делала. Она бы не успела. Совсем чуть-чуть. Но увы.

— Но, — говорю я, — вы же сказали, самое позднее в три. Она могла сделать это после фотографирования.

— Да, говорит Гюндерсен, — но дело в том, что они не ограничились классной фотографией. Между двенадцатью двадцатью четырьмя и двенадцатью двадцатью девятью фотограф делает по крайней мере четыре портретных снимка Веры. А между четырнадцатью девятнадцатью и четырнадцатью тридцатью он делает несколько общих фото всех учеников школы. После окончания съемок Вера сумела бы добраться туда только после трех, а к тому времени Сигурд уже был мертв. В дополнение к этому мы можем проследить все ее попытки дозвониться до него с вокзала в Осло. Все звонки на его телефон, все сообщения подтверждают ее рассказ.

— Но она могла подговорить кого-нибудь из своих друзей, — говорю я. — Или подстроить, чтобы кто-то другой это сделал… что-нибудь в таком роде.

— Ну, — говорит Гюндерсен, пожимая плечами, — могла, конечно. Но, пока у нас нет на эту роль подходящего кандидата, дело мы выстроить не можем. Нет никаких свидетельств того, чтобы Вера вступала в контакт с наемными убийцами, а что касается близких друзей, непохоже, чтобы у нее их было так много. Если хочешь, чтобы тебе помогли с убийством, обратиться не к кому. Кроме того, пули, обнаруженные в теле Сигурда, выпущены не из револьвера той конструкции, что украли у вас. Это значит всего лишь, что, если Сигурда убила Вера, у нее должно было иметься оружие двух конструкций, и это, конечно, вполне возможно, но и вашу гипотезу не подтверждает.

Я глубоко вздыхаю, косясь на пыльный фикус в углу.

— И что теперь? — спрашиваю. — Значит, я остаюсь в подозреваемых?

— Вообще-то нет, — слегка улыбнувшись, говорит Гюндерсен. — Видите ли, как бы вас ни коробило то, что за вами следили, слежка говорит в вашу пользу. Техническая возможность поехать в Крукскуг и убить Сигурда между… как их там? — Он бросает взгляд на свои бумаги. — Между Кристоффером и Трюгве. Такая возможность у вас была. Но благодаря Вериным камерам у нас имеется масса видео, на которых вы в это время ходите по комнате, готовите, читаете газету, лазаете по Интернету, достаете тарелки из посудомоечной машины и так далее. Я полагаю, вряд ли вы сейчас питаете благодарность или другие теплые чувства к Вере, но если однажды вас потянет помириться с ней, возможно, знание этого окажется полезным. Она обеспечила вам алиби.

Легко подыскать информацию, чтобы подтвердить версию, в которую ты уже поверил. Как я поверила в ту пятницу, когда маялась в ожидании в управлении полиции. И не принимать во внимание информацию, которая этой версии противоречит. Как сейчас меня подмывает отмести доводы Гюндерсена!..

Но чем дальше он объясняет, тем сложнее это сделать. Он все говорит, а мой мозг пытается найти рациональные аргументы против сказанного. Конечно, Вера могла это сделать! У нее был сообщник. Она убила Сигурда в другом месте и переместила тело. Мы не учли какую-то деталь. Разумеется, это она убила Сигурда, кому еще это могло понадобиться?

Я не соглашаюсь с Гюндерсеном, и тогда он рассказывает, как у Веры прошла та неделя. Если принять ее версию, как он говорит. В тот день она пришла из школы домой и весь вечер ждала, что Сигурд позвонит ей и объяснит, почему он не выполнил свое обещание. Не дождавшись звонка, заволновалась. Она наблюдала за мной на изображениях со своих камер, слышала мой телефонный разговор с Томасом, на следующий день слышала, как я звоню в полицию, чтобы объявить Сигурда в розыск. В субботу днем без спросу взяла автомобиль матери, поехала на дачу и нашла там вещи Сигурда, но самого его там не было. Словно он ненадолго вышел, говорит Гюндерсен. Телефон на столе. Тубус с чертежами прислонен к окну. Сумка открыта, на кухонном столе тарелка с недоеденным бутербродом, словно Сигурд вот-вот вернется и доест его…

Вера забрала его телефон и тубус, говорит Гюндерсен, и взяла ключ от дачи. Разумеется, она же вернула тубус с чертежами в дом. Затем выкинула его телефон в моем саду. Этим она пыталась бросить на меня подозрение, а в ее понимании — помочь полиции, рассказывает Гюндерсен. Она уверена, что Сигурда убила я. Гюндерсен рассказывает, что когда он перечислял Вере все доводы против того, что это была я — ее собственные видеозаписи, например, — она не желала этого слышать. Она была убеждена, что у меня имелся сообщник. Я ревновала, поскольку узнала, что у Сигурда есть другая, с убеждением говорит Вера на допросах, и убила его из мести. Она уверяет, что я наверняка знала о ее камерах, ходила себе по дому и изображала из себя обеспокоенную супругу, а мой партнер в это время ехал в Крукскуг. Когда Гюндерсен возражал ей, она отметала его возражения. Она не верила ему, когда он говорил о невозможности такого развития событий. Гюндерсен рассказывает, что на все это Вера отвечала одним и тем же вопросом: «А кто еще это мог быть?»

Я вяло сопротивляюсь. Контраргументы находятся с трудом.

Гюндерсен рассказывает, что Вера призналась: да, она забралась ко мне в дом и взяла револьвер старого Торпа, о котором ей поведал Сигурд; она знала, где примерно его искать. Потому и копошилась на чердаке в ту ночь, когда я слышала шаги. В свой микрофон она слышала, что и как говорят полицейские. Гюндерсен выглядит даже слегка смущенным, продолжая:

— Мы, пожалуй, иногда высказывались не вполне подобающим для профессионалов образом. Признаю это. Моя группа, да и сам я. Пока не поняли, что за нами наблюдают. Вы же не хотели передать нам медкарты… Стерли сообщение… Скажу честно, я был крайне раздражен. И… гм… позволил раздражению повлиять на то, как я представил дело своим сотрудникам. Я ведь думал, что больше меня никто не слышит. А Вера слышала. Возможно, это послужило толчком к дальнейшему…

Но тут она попала в поле зрения полиции. Дело в том, что они взломали компьютер Сигурда и обнаружили, что он состоял в отношениях с молодой девушкой. Гюндерсен рассказывает, что, когда его сотрудники опросили Веру, выяснилось, что никто не может подтвердить ее местопребывание в определенные часы пятницы, 6 марта. Она попала под подозрение и хотела вновь обратить его на меня. Начала вмешиваться в события. Поняла, что я испугалась, обнаружив, что кто-то побывал у меня дома. Следила за мной. Слушала, что я рассказываю полицейским, и слышала, что они относятся ко мне с прохладцей. Хотела сильнее испортить отношения между нами.

— Магниты на холодильнике — это хитро придумано, — говорит Гюндерсен. — Вроде бы ерунда какая… Да это ерунда и была. Профессионалам, десятки лет расследующим убийства, это представилось такой мелочёвкой… Какой в этом смысл? Легко было списать все на истерику. На то, что человек сорвался с катушек. И в то же время вас это, естественно, напугало до потери пульса.

— Никак не пойму, — произношу я с горечью, — почему никто не догадался, что как раз это и было целью? Что если кто-то хотел меня дискредитировать, то лучшего способа не придумаешь.

— Ну, — говорит Гюндерсен, — скажем так: эта мысль меня посещала. О разных сценариях. И что у вас совсем помутился рассудок и развилась паранойя или что вы попытались представить себя жертвой — но довольно неумело. Или что кто-то на самом деле хочет бросить подозрение на вас. И я на всякий случай приставил сотрудника следить за вашим домом. Так что в ночь на пятницу, тринадцатого марта, не только ваши, то есть Арилля, камеры наблюдения зафиксировали Веру. Мой человек ее тоже заметил. Когда Вера убегала, он ее преследовал, но потерял, когда она скрылась в саду одного из домов на улице Карла Хьельсена.

Воспоминания о том вечере обретают чуть менее зловещий характер. Так, значит, кто-то сторожил меня… Значит, я не была брошена на произвол судьбы…

Видимо, Вера заподозрила, что полиция интересуется ею, полагает Гюндерсен. Просматривая свои видеозаписи, она увидела, что полицейские всё реже наведываются ко мне, и, пока Фредли не обнаружила видеокамеры, могла слышать их разговоры о других представляющих интерес лицах, в том числе о любовнице. А они-то думали, что их никто не слышит… Вера не имела доступа ни к заключению о вскрытии, ни к цифровым фотофайлам с указанием времени и даты; она не знала, что с нее подозрения сняты. Разумеется, ее вполне устроило бы, если б в убийстве Сигурда обвинили меня. Но в какой-то момент ее, должно быть, посетила мысль, что было бы неплохо, если б я тоже была убита. Гюндерсен рассказывает, что, по мнению Веры, я отняла у нее Сигурда дважды: сначала потому, что он несколько раз предпочел меня ей, а потом — потому что убила его. Если б она меня застрелила и заявила, что сделала это обороняясь, ей было бы просто снять подозрение в убийстве Сигурда с себя и переложить его на меня. Это было бы тем более убедительно, что я не могла бы возражать. Смерть послужила бы еще и наказанием мне за то, что я отняла у нее Сигурда, в обоих указанных смыслах. Должно быть, Вера рассуждала так.

Дача хорошо подходила для задуманного. Ей нужно было выманить меня из дома — ведь повода прийти ко мне домой у нее не было. Она рискнула подкинуть мне идею: вот ключи — ответ на твои вопросы ты найдешь в Крукскуге.

— Но все это пустые измышления, — говорит Гюндерсен. — Мы можем сколько угодно обсуждать предположения «за» и «против», что Вера умышленно заманила вас в ловушку, чтобы убить. Но доказать, что это входило в ее намерения, мы не можем.

Я вздыхаю. Что еще ему надо? Листок, на котором черным по белому записан ее план? Признание вины?

— По ее словам, она хотела проникнуть к вам в дом, чтобы вернуть ключи от дачи, но когда сработала сигнализация, испугалась и действовала в панике. Что вы пришли в ярость, обнаружив ее на кухне крукскугской дачи, и угрожали ей. И она решила, что вы ее убьете.

— Это просто смешно, — говорю я. — Это же она целилась в меня!

— Да, — говорит Гюндерсен. — Но она не выстрелила.

— Выстрелила бы! Если б не Фредли, она меня убила бы.

— Мы скажем так, — невозмутимо парирует Гюндерсен. — А ее защитник возразит: откуда нам это известно? Защита свою роль отыграет по полной: восемнадцать лет, ранее не привлекалась, оружия в руках не держала, то да сё…

— И что теперь, — говорю я голосом, невнятным от слез, — вы даже не попытаетесь? Она меня чуть не убила, но раз мы не можем этого доказать, то скажем только: «Ай-яй-яй, нехорошо»? И отпустим ее?

Теперь черед Гюндерсена вздыхать. На его лице вдруг разом проступает усталость. Он трет глаза, а когда убирает руки от лица, их движения как бы распространяются по коже; морщинистая, тонкая, чуть опухшая кожа мелко подрагивает.

— Какие обвинения ей предъявить, решит прокуратура, — говорит Гюндерсен. — Полицейский юрист, вы ее видели, внесет представление. И что ни говори, она — профессионал высокого класса. Если сочтет возможным предъявить попытку убийства и они согласятся с этим, велик шанс, что так и будет.

— Если.

— Ну да. Но если не получится, тут хоть отбавляй других правонарушений. Проникновение, преследование, несанкционированное наблюдение. Кража револьвера. Запугивание, домогательства.

— И что может грозить ранее не привлекавшемуся несовершеннолетнему лицу за такие правонарушения?

— Может быть, и лишение свободы, — говорит Гюндерсен, — но, скорее всего, нет. Возможно, условное наказание. Возможно, общественные работы и ощутимый штраф.

Мы надолго замолкаем. Я вспоминаю свою первую встречу с Верой. Каким тоном она произнесла свое «доктор»… И как мне после всего этого принимать новых пациентов? А вдруг я буду подозревать от каждого из обратившихся ко мне — от тех юных страдальцев, что отваживаются подняться в мой кабинет над гаражом в надежде получить так необходимую им помощь, — какой-то подвох? Смогу ли я вообще практиковать? Будет ли это этично, будет ли это вообще возможно?

Теперь наши с Гюндерсеном пути разойдутся. Пока же он заверяет меня, что это дело по-прежнему остается приоритетным. Он признаёт, что, раз за целую неделю выявить подозреваемых не удалось, может случиться и так, что виновного не найдут. Но в то же время уверяет, что, вполне возможно, дело будет раскрыто; он лично приложит к тому все усилия, они уже разрабатывают ряд новых версий. «ФлеМаСи», например. Как распределялась собственность. Они изучают также круг знакомств Маргрете, продолжают работу над выявлением лиц, входящих в сферу общения Веры. Иногда полезно перетасовать колоду и начать сначала, говорит полицейский, и настроен он вроде бы вполне оптимистично; но сквозит в его тоне нечто, не оставляющее мне больших надежд. Лавируя вслед за Гюндерсеном по лабиринту коридоров и запертых стеклянных дверей к стойке дежурного, я думаю: на этом все кончится. Через какое-то время мне пришлют письмо или позвонят и проинформируют о том, что расследование откладывается на неопределенный срок. Затем дело будет прекращено — или его сдадут в архив, где оно будет пылиться на полке в ожидании нового импульса: новый поворот, дымящийся пистолет, инкриминирующее электронное письмо. Велика вероятность, что ничего нового не всплывет. Скорее всего, я никогда не узнаю, что же на самом деле произошло с Сигурдом.

Я уже собираюсь повернуть ручку замочка на последней из стеклянных дверей, как Гюндерсен говорит:

— Сара, можно я дам вам совет на будущее?

— Да?

Кашлянув, он проводит ладонью по губам.

— Общайтесь с теми, кто желает вам добра. Проводите больше времени со своими родными. Со своим отцом. И со своей сестрой, она за вас горой стоит. Замечательная женщина, скажу я вам. Почаще с ними встречайтесь.

Я киваю, благодаря за совет. Мы жмем друг другу руки, я выхожу через стеклянную дверь. Та захлопывается за мной, и я оборачиваюсь взглянуть напоследок на Гюндерсена, но его уже и след простыл.

Не выпачкать руки землей невозможно. Надо было надеть перчатки. В своих чумазых пальцах — где во всех трещинках и морщинках, под ногтями, под обручальным кольцом, которое я все еще ношу, засела земля — я держу маленький сиреневый цветочек, испанскую маргаритку; она выглядит слишком нежной и изящной для норвежской весенней погоды. В отличие от Анники и от мамы, я садоводством никогда не увлекалась. Я как папа: недели идут, неожиданно наступает зима, а я так и не постригла газон. И Сигурд был таким же. Но в питомнике сказали, что, если за испанской маргариткой правильно ухаживать, она прекрасно приживется на норвежской почве. Я купила лопату и удобрения — и принялась за дело.

Пытаясь запихнуть растение в вырытую под него ямку, краем глаза отмечаю появление серебристо-серого автомобиля. Нужно бы еще копнуть, потом присыпать землей от кома, в котором коренится цветок, чтобы эта земля смешалась с почвой из ямки. И при этом не загубить злосчастное растение. Вот чем я пытаюсь овладеть: умением находить нужное соотношение. Стараюсь изо всех сил. Боковым зрением вижу, что серебристая машина остановилась у поворота к моему дому. Двигатель выключается. Хлопает дверца, я выпрямляюсь. Маргаритка остается лежать на земле. Я тщетно пытаюсь отряхнуть землю с выпачканных рук, потом прикладываю ладонь козырьком ко лбу и смотрю, кто приехал. Стоит необычно солнечная для мая погода, тепло; в воздухе уже чувствуется лето. В такой день тянет сбросить с себя лишнюю одежду и подольше оставаться на улице; никуда не деться от хорошего настроения. А потом — от простуды. Из-под ладони я хорошо вижу визитера. Он чуть замедляет шаг, поднимает руку помахать мне, но как-то долго не решается продолжить путь; впечатление, что его тянет вернуться в машину и убраться, откуда явился.

— Привет, — здоровается он, наконец сдвинувшись с места.

— Привет, Томас, — отвечаю я.

Забыв, что руки у меня грязные, упираю их в бока и, опустив глаза, вижу, что замарала футболку на талии.

— Садовничаешь? — спрашивает он.

— Ага, — говорю я. — Не потому, что хочется. Но мне маклер посоветовала. Создать видимость домашнего уюта и всё в таком духе.

Мы слегка улыбаемся.

— Так ты собираешься продавать? — спрашивает Томас.

— Да, — отвечаю я. — Да, вот решила продать. Не хочу оставаться здесь после всего, что случилось.

— Да уж, трудно привыкнуть к другой жизни в тех же стенах…

— Точно.

Мы оба поворачиваем голову к дому. Солнце бьет прямо в окна; свет, отражаясь, слепит глаза. Со стороны отличный дом, величественный. Каков бы ни был старый Торп, но чувства собственного достоинства ему было не занимать. И дом его такой же. Но у меня с ним все кончено.

— А что говорит Маргрете? — спрашивает Томас.

— Она не в восторге. Но что она может сказать? Дом мой. Я могу поступать с ним как душе угодно.

Томас кивает. Как бы в задумчивости. На нем джемпер — он рассудительнее меня, не раздевается до футболки, пока лето не настанет по-настоящему. Волосы красиво уложены, аккуратно причесаны, чем-то зафиксированы. Весь он выглядит таким… не могу подобрать слово… респектабельным. И я ничего плохого не имею в виду. Не прилизанным, хотя Юлия явно приложила руку. Я имею в виду основательным. Надежным. Без вывертов.

— Ладно, — говорит он. — Как дела вообще?

— Нормально, — отвечаю. — Ну, то есть по-разному. Но ничего.

Мы стоим, смотрим на маргаритку, валяющуюся у наших ног. Томас хочет что-то рассказать мне, догадываюсь я. Вообще я собиралась поскорее разделаться с этими цветочками, пойти принять душ в холодной недостроенной душевой, смыть с рук землю, одеться и отправиться к папе, на постепенно превращающийся в традицию еженедельный семейный ужин по воскресеньям. Но я жду. Не тороплю Томаса. Нехорошо было бы. Он ведь притащился сюда специально, чтобы что-то рассказать, а он не из болтливых…

— Насчет того, что случилось, — наконец произносит Томас. — Я вот хотел сказать… Мне жаль, что так вышло.

— Что вышло?

— Ну. Ты знаешь. С той девушкой.

— Да. Знаю.

— Сигурд рассказал нам про нее. Яну-Эрику и мне. А мы тебе ничего не сказали. Мы хотели… или… ну, я хотел. Я хотел тебе сказать. Потому что он нехорошо поступил. И я ведь… я даже не знал, что она такая молоденькая. Но знал, что он с кем-то встречается. И должен был рассказать тебе.

Я закрываю глаза, поворачиваю лицо к солнцу. Не хочу про это думать. Я и так догадывалась, что они знали. Тысячу раз перебирала в голове свой разговор с ними в тот вечер, когда пропал Сигурд. Вспоминала непонятную мне уклончивость в их интонациях, какую-то недоговоренность. Само собой, им было совсем неохота звонить мне; ведь они догадывались, что Сигурд мог быть с ней. Его откровенную ложь они пытались представить как что-то незначительное, — ведь знали же, почему он врет. И все-таки ничего мне не сказали. Не сказали, даже когда выяснилось, что он мертв. Мне пришлось самой докопаться до того, что у него была другая. Оправдания Томаса меня мало трогают.

Мы стоим и молчим. И как бы то ни было, но Томас демонстрирует понимание того, что ему лучше помолчать; это говорит в его пользу. И я его, в общем-то, тоже понимаю. Сигурд был его другом. А я сама так устала от всего этого… Не хочу до бесконечности перетирать эту историю. Такой чудесный день, солнце, скоро лето, и агент заверила меня, что этот дом стоит целое состояние: кадастровая стоимость составляет 14 миллионов… Но она думает, что он уйдет за все 16. Я разбогатею. У меня будут деньги на все, что я только ни пожелаю. Скоро пойду приму душ, потом поужинаю у папы, а на следующей неделе новые коллеги позвали меня посидеть с ними после работы. Вот о чем я хочу думать. Вот что меня волнует. Я глубоко вздыхаю и открываю глаза. Рядом стоит Томас. Мы оба смотрим на маргаритку.

— Ты прости меня, — говорит он наконец.

— Да ничего. Вы же приятелями были…

— Да. Но он поступил подло.

Томас такой правильный… Ян-Эрик мне не нравился, Юлию я терпеть не могла, но к Томасу испытываю симпатию. Он чем-то похож на меня: такой же неловкий в общении, молчаливый. Но его труднее сбить с панталыку. Мне приходило в голову, что если б это с ним я познакомилась на той вечеринке в Бергене, моя жизнь могла сложиться счастливее. Хотя не знаю… Может быть, я бы на него глаз не положила… Может быть, он бы на меня глаз не положил…

— Сигурд сказал мне, — говорит Томас, — еще когда они встречались, что он ищет повод прекратить эти отношения. Всего за пару недель до случившегося он сказал, что жалеет, что связался с ней. Что это было ошибкой. Что он хочет быть с тобой.

Я глубоко втягиваю воздух. Я что, спасибо ему должна сказать за это известие?

— Не знаю, хотела ли ты это услышать, — продолжает он. — Но я хотел тебе рассказать. Мало ли…

— Спасибо тебе, — отвечаю я, провожу испачканной рукой по лбу и с раздражением отдергиваю ее.

— И чем ты собираешься заниматься? — спрашивает Томас. — Когда продашь дом. Снимешь помещение и будешь дальше практиковать?

— Нет. Не буду. У меня осталось несколько пациентов, терапию которых я доведу до конца. Но после этого не буду работать психотерапевтом.

— А что ты будешь делать?

— Не знаю. — И эта мысль мне приятна. Весь мир передо мной. — Я устроилась на долю ставки в журнал по психологии; рецензирую статьи, пишу ответы авторам, такие вещи… А так — не знаю. Может быть, отправлюсь путешествовать. Мне всегда хотелось пожить в замке во Франции.

Томас улыбается.

— И теперь ты сможешь, — говорит он.

— Да.

Мы снова замолкаем, но на сей раз молчание не тяготит, и я думаю: вообще-то мило с его стороны прийти ко мне. Никто из друзей Сигурда ко мне не заглядывал. Ни Ян-Эрик, ни Маммод, ни Флемминг. Брат Сигурда тоже нет. Одна Маргрете — в ярости из-за того, что я продаю дом, где прошло ее детство. И в ярости из-за всего, что случилось. Я думаю, она считает меня морально ответственной за неверность Сигурда. «Была бы ты ему лучшей женой», — сказала мне Маргрете. Но она тогда выпила. Анника предупреждала меня, что так может случиться, и заклинала меня не заводиться, помалкивать. Я так и поступила. Маргрете осталась для меня в прошлом.

— А ты как? — спрашиваю я Томаса.

— Да как, нормально, — отвечает он. — Всё по-старому. Ну и еще… Юлия беременна.

— Здорово, поздравляю.

— Спасибо.

Томас слегка улыбается, как бы своим мыслям. Из него выйдет хороший отец, думается мне. Он все будет делать как надо. Уйдет в отцовский декретный отпуск, будет вставать по ночам. Войдет в родительский комитет футбольной команды, возьмется организовывать школьные праздники. Участвовать в жизни ребенка.

— Мне жаль, что так получилось с Юлией, — говорю я.

— Да ну что ты, не думай об этом. Она сама виновата. Она хотела как лучше, но… Да. Иногда ее заносит.

Я улыбаюсь; приятно слышать, что он так говорит. Во мне просыпается великодушие.

— Передай ей привет от меня, — говорю я. — И поздравления.

— Обязательно.

— Томас… Я рада, что ты зашел ко мне.

— Ну как бы я мог не зайти, — говорит он и приобнимает меня, едва касаясь моих плеч. — Береги себя.

Этому совету я и собираюсь последовать.

За ужином, пока папа с Анникой лениво препираются из-за какой-то публикации в газете, а Хеннинг цыкает на мальчишек, так же лениво препирающихся из-за солонки и перечницы, я думаю: как же я рада, что Томас рассказал мне это. Что Сигурд выбрал меня. По большому счету здорово это знать.

Со стола убирают Анника с папой. Я предлагаю помочь, но сестра говорит, что они справятся: посиди, мол, отдохни. Папа говорит:

— Иди в кабинет, а я пока заварю чайку.

Хеннинг с мальчиками устраиваются в гостиной смотреть детскую передачу; ко мне в кабинет фоном доносятся шуточные песенки, притворные голоса взрослых — такими голосами разговаривают актеры, когда изображают кошек, собак или слонов. Мальчики, зачарованные телевизором, притихли. Притих и Хеннинг; наверняка уткнулся в мобильный. Слышно звяканье кастрюль и лоханок на кухне, где хозяйничают папа с Анникой. Их голоса сюда не долетают, хотя они, вероятно, все еще пререкаются, продолжая застольную дискуссию. А здесь, в папином оазисе, тишина и покой.

Я укладываю полешки в камин, как меня учил папа: одно на другое колодцем, будто кладу венцы в стену дома. Внутрь колодца бросаю бумажки и щепки. Прикидываю, зажигать или пока нет. Все еще тепло, не совсем стемнело, но скоро похолодает. Потом думаю: пусть эта честь выпадет на папину долю. Выпрямляюсь. Мой взгляд скользит по архивным папкам с газетными вырезками, и я вспоминаю тот четверг в марте, когда я в них влезла и прочитала папины жестокие слова. Как я тогда испугалась… Но в такой хороший день, как сегодня, я не хочу об этом думать. Пойду лучше посмотрю в окно за папиным письменным столом.

Я опираюсь ладонями о широкий подоконник и гляжу на запущенный сад, где на пробивающейся свежей травке все еще валяется прошлогодняя листва. На соседние дома. На дом, который построили, когда папа продал часть своего участка. И справа — на другой, где жила семья Винге. Из этого дома Херман Винге, в которого я была влюблена, хотя мы с ним едва разговаривали, каждое утро выходил на крыльцо, застегивал молнию на дутике и отправлялся в школу.

Иногда я стояла здесь, в папином кабинете, вечером и смотрела на этот дом, надеясь увидеть Хермана. Выключала в комнате все лампы, чтобы из дома Винге меня не было видно, стояла в темноте и шпионила. Иногда и вправду видела его. Иногда подсматривала за ним в папин бинокль; меня бросает в краску от одной мысли об этом. Интересно, кто теперь живет в этом доме… В саду у них стоит батут. Может быть, это Херман завел семью и живет теперь тут с ними. Но, скорее всего, дом продали другим людям. Папа ничего об этом не рассказывал, но, с другой стороны, ему не пришло бы в голову, что это может меня интересовать.

Поддавшись порыву, я поворачиваю выключатели, как делала тогда, и свет гаснет. Последней гашу лампу на письменном столе. Снова опираюсь ладонями о подоконник. Стою в темноте и смотрю на бывший дом Хермана Винге. А меня снаружи не видно.

И вдруг мне что-то мерещится. Что-то шевельнулось или это просто мое отражение? Я напрягаю зрение, пристально всматриваюсь в дом Винге. Чуть переместив взгляд, вижу только саму себя и пустой кабинет за спиной: он едва различим в отражении. И вот когда я возвращаюсь взглядом в исходное положение, меня осеняет. Ощущение такое, что из кабинета разом выкачали весь воздух. Секунду или две я, похолодев, удерживаю глаза в промежуточном положении. Вижу сразу два изображения: снаружи — сад, а внутри, в кабинете, — себя. Знаю, что поняла. И знаю, что никому, кроме меня, это в голову не придет.

Какая тишина… Все звуки растворились в вакууме. Слышен только тихий ритмичный шум моих выдохов о стекло окна.

Из папиной рабочей комнатки на Бишлете виден участок тротуара перед бюро Сигурда. Тот, должно быть, подумал об этом, раз просил Веру заходить за ним в бюро. Должно быть, старался быть осторожным, проявлял бдительность.

Но папа не придерживается общепринятого трудового графика. Работает допоздна, даже ночами. Представляю, как он ночью бредет по обставленному в спартанском духе помещению. Выключает все лампы — уличные фонари дают достаточно света, чтобы в темноте можно было налить себе виски в стакан. Усаживается на подоконник. Смотрит из темной комнаты на улицу, разглядывая освещенные дома на Бишлете, тротуар, редких поздним вечером, в половине двенадцатого в среду, прохожих. И вдруг Сигурд с Верой вместе подходят к архитектурному бюро…

У меня так дрожат руки, что я больше не могу опираться на них. Что сделал бы папа, если б обнаружил, что у Сигурда есть другая? Я валюсь на конторский стул, стоящий у письменного стола. Папа, видящий в семье единственную святыню. Считающий, что за неверность следует наказывать. Поборник общественных инициатив, гражданской обороны и самосуда, если этого требуют интересы стаи. В окутавшей комнату полутьме мой взгляд скользит по архивным книгам. Папа, сторонник крайних мер. Сторонник собачьих обычаев.

Кресла устроились возле остывшего камина, как большие сонные звери. Мы с папой сидели в них в тот день, когда я уехала из Сместада, так и не рассказав, что Сигурд умер. Мы болтали о литературе. Папа рассказал о прочитанной им книге; мол, мрачно, но все же он многое из нее почерпнул. Сказал тогда: глядя на мир из мрака, можно многое узнать. Пусть я уже не так безусловно доверяю своей памяти, но эти слова запомнила буквально. Вот что главное, сказал папа. И теперь, когда я сижу в прямом смысле слова в темноте, мой взгляд перескакивает с архивных книг, которые угадываются на полках стеллажа, на кресла, с маятника Фуко — на дом Винге и мир за окном и останавливается на каминной полке с уверенностью: в ту минуту он поведал мне о том, что совершил.

Папа знал про Сигурда и Веру. В животе эхом отдается унижение, пережитое в кабинете Гюндерсена: знали все, кроме меня, даже папа знал. Но он не отвернулся, пожав плечами. Он наблюдал. Ранним утром 6 марта сидел в своей рабочей комнате, и тут Сигурд припарковал машину на тротуаре, включив аварийку. Папа вгляделся. Увидел поплавок. Понял.

И это папа, не сохранивший ни одного моего рисунка. Выкидывавший доски для хлеба, выпиленные на уроках столярки, и фигурки, сделанные на уроках лепки, не успевали мы подарить ему их на Рождество. Не помнящий, как зовут моих подруг, забывающий поздравить меня в день рождения, за шесть лет навестивший меня в Бергене один-единственный раз. И тем не менее готовый ради меня на все, если сам сочтет это необходимым…

Может быть, он искал удобного случая. Наблюдал из темноты за двойной жизнью Сигурда. Выжидал. И воспользовался моментом в ту мартовскую пятницу. Ранним утром на машине приезжает Сигурд. На приборном щитке покоится поплавок, его видно через лобовое стекло. Папа встал, спустился к своей машине и уехал из города. В Крукскуг? Может, туда, а может, не туда. В Сёркедал… Ведь он всегда держит в машине лыжи и любимые лыжные ботинки. Если спросят — он решил, как часто делает, пройтись среди дня на лыжах. Но кто станет спрашивать? Ни его коллеги, ни студенты не знают, как он проводит свое время. Когда мы в тот день сидели в креслах у камина, он сказал мне, что всю неделю каждый день ходил на лыжах, потому что в Сёркедале до сих пор лежит снег.

Там и тогда я не обратила на это внимания: мне и своих забот хватало. Но зачем ему было ехать туда, он ведь любит ходить на лыжах в Эстмарке… И совсем не в его духе было уточнять, где он катался; папа не имеет обыкновения посвящать меня в такие подробности.

Да, он отправился в Сёркедал. Пристегнул лыжи и дошел до Крукскуга. Поэтому его и не зафиксировала камера на пункте оплаты. И никто не видел его машину стоящей на обочине дороги, ведущей к Клейвстюа. Сколько времени займет такая лыжная пробежка у тренированного человека, часто встающего на лыжи? Три часа, три с половиной? Я считаю на пальцах: получается десять — половина одиннадцатого утра. Что там Гюндерсен говорил о временно́м отрезке? Вера набрала номер Сигурда незадолго до половины одиннадцатого. Первый звонок, на который он не ответил…

Я вижу, как это было. Папа сворачивает во двор. Сигурд слышит и выходит на крыльцо, думает, что Вера сама добралась от остановки. Папа ведет себя как ни в чем не бывало: надо же, Сигурд, ты здесь, в пятницу, в рабочий день, не ожидал… Проще простого было выманить Сигурда с дачи. Наверняка единственное, о чем он думал, — это как бы сплавить тестя до прихода Веры. Разумеется, телефон он оставил на даче, ведь Вера могла позвонить при папе…

Они вместе идут к лесной опушке: папа — на лыжах, Сигурд — по дорожке, где снег растаял. Просил ли папа Сигурда что-то показать ему и выстрелил, пока тот стоял к нему спиной? Или рассказал, что собирается сделать, и велел повернуться лицом к лесу? Умолял ли Сигурд оставить его в живых? Испытывал ли он страх перед выстрелом или не заметил, как смерть настигла его?

Что сделал бы папа, если б застал на даче Веру? Если б он свернул во двор, а она вышла вместе с Сигурдом?… Нет, не могу даже думать об этом. Всему есть предел: не могу, и всё.

…Потом папа возвращается тем же путем. Оружие выбрасывает — может быть, в озерцо, на котором растаял лед, — или берет с собой домой. Что оружие у него есть, я не сомневаюсь: он ведь за свободу воли, а поскольку не состоит ни в каком клубе, насколько мне известно, оно наверняка и не зарегистрировано. Может быть, спрятано в подвале этого дома или в ящике стола, за которым я сижу… Дом хранит много секретов: в нем есть потайные комнаты, вместительные чуланы, съемные панели. Револьвер можно прятать здесь сколь угодно долго. Если приспичит, можно летом взять напрокат лодку и выбросить его в Бюнне-фьорд. Но это вряд ли.

Папа возвращается через лес, находит машину, убирает лыжи в багажник на крыше и едет домой. Чувствует воодушевление. Он, конечно же, не испытывает страха, поскольку чего же ему бояться? Мартовским днем в пятницу на лыжне пусто, а если ему и встретились бы другие любители зимних прогулок, вряд ли они обратили бы на него внимание, вряд ли узнали бы его, вряд ли вспомнили бы его по прошествии нескольких дней. Единственное, чего он мог опасаться, — это что подозрение падет на меня. Но он был уверен, что я весь день одного за другим принимаю пациентов. Ведь я, скорее всего, не рассказывала ему, в каком состоянии находится моя практика. Хотела, чтобы папа мною гордился…

Из кухни слышно дребезжание кастрюль, потом звук шагов — и наконец доносятся голоса Анники, Хеннинга и мальчиков. Папа вот-вот принесет чай. В кабинете стало прохладно. Сейчас бы развести огонь, погреться… Но я не двигаюсь. Невозможно списать все на мою фантазию. Ведь он сам рассказал мне об этом в тот вечер. Мы сидели в этих креслах перед камином, и папа говорил о том, каково смотреть на мир из темноты. Он дал мне понять, как выяснилось, чем занимается Сигурд. Не преминул упомянуть, что ездил в Сёркедал кататься на лыжах в день, когда пропал Сигурд; раскрыл карты. Сказал мне, что можно многое узнать, глядя на мир из мрака. Надо только потом выбраться из этого мрака, не оставаться там, сказал он. Как просто для него оказалось списать человека со счетов…

Я обратила все в шутку. Да уж, непросто потом выбираться из мрака, сказала я; вот тогда-то и вспоминают о нас, психологах…

Приближаются шаги. Всего пара секунд, и он будет здесь. Что мне делать?

А если спросить напрямую? Ужасно хочется услышать, как он будет все отрицать. Хочется, чтобы он успокоил меня, чтобы оказалось, что я ошибаюсь: папа именно в тот день был в отъезде, он может это доказать. А рассуждал тогда абсолютно без задней мысли… Я могу просто забыть об этом.

Но папа верит в бескомпромиссную честность. Я будто так и не выросла: я все еще та маленькая девочка в ночнушке, которая сидит на площадке лестницы, видит, как ее папа среди ночи возвращается домой, и не осмеливается спросить, где он был. Чувствует, что это может оказаться ей не по силам. Спрашивая, рискуешь услышать в ответ что-то страшное, что-то, чего не забыть, с чем придется жить всю оставшуюся жизнь. Это ощущение присутствует во всех моих воспоминаниях о нем: лучше не приставать с расспросами, лучше не знать.

Ведь если я спрошу, где папа был в ту пятницу, а он ответит правду, я его потеряю.

Папа отворяет дверь, и на пол падает полоска света. Даже в полутьме мне видно, что он улыбается. Света слишком мало, чтобы как следует разглядеть его лицо, но я и без того знаю, как по нему расходятся морщинки; глаза — зеленые озерца в окружении загоревшей, задубелой на открытом воздухе кожи.

— Ну Сара, — говорит он своим шершавым голосом. — Что же ты сидишь тут в темноте?

Любовь, доверие, вечность (англ.).

Дорогая Сара. Спасибо тебе за чудесное время, проведенное нами вместе в Бергене, и особенно за последнюю ночь. Это было незабываемо. Я очень скучаю по тебе, думаю о тебе. Мне хотелось бы приехать к тебе в Осло, или, может быть, ты приедешь в Милан. Пожалуйста, пиши мне или звони в любое время. Целую тебя много раз, твой Массимо (англ.).

Нильс Кристи (1928–2015, Осло, Норвегия) — норвежский криминолог и писатель, один из основателей аболиционизма в криминологии (практического отказа от института тюрьмы).

Речь идет о прогремевших на весь мир двух терактах, устроенных в один день (22 июля 2011 г.) в Осло и на острове Утёйа норвежцем А. Брейвиком, в результате чего погибли 77 и было ранено 319 человек.

Мишель Уэльбек (наст. фам. Тома, р. 1956) — французский писатель, поэт.

Софи Оксанен (р. 1977) — финская писательница, публицист, феминистка, участница ЛГБТ-движения.

Снюс — вид жевательного табака.

«Возьми свои сломанные крылья и научись летать» (англ.).

Даг Сульстад (р. 1941) — известный норвежский романист и драматург, лауреат ряда национальных литературных премий.