Солнце непрерывным потоком обрушивает лавину своих лучей на палубу нашего корабля «Эль Сагио», нагретое дерево сильно отдает смолой и более приятным запахом заварки для полоскания рта, приготовленной из коры дуба. Над нами яркое синее небо, кое-где покрытое редкими белыми облаками, краски небосвода постепенно становиться едва голубыми рядом с линией горизонта, как будто они от времени выцвели под этим палящим солнцем, вокруг нас еще более насыщенное синевой глубокое море, далее к берегу приобретающее прозрачный лазурный оттенок, сквозь чистую воду видны темные кусты водорослей, местами покрывающие океанское дно. Еще дальше видна полоска берега с чистым ослепительно белым коралловым песком и сочными зелеными вершинами расположенных ближе к пляжу пальм.

Это мексиканский остров Косумель, остров Ласточек, будущий знаменитый курорт, расположенный у побережья полуострова Юкатан, наша цель на данный момент. Наша небольшая флотилия кораблей осторожно лавирует на мелководье, среди коралловых рифов постепенно приближаясь к острову, торопиться здесь явно не стоит, тут можно легко сесть на мель. Паруса ловят легкий ветерок, немного тащат корабль, но потом бессильно повисают с небольшим хлопком, чтобы потом опять немного поработать. Несколько дней продолжался наш морской переход из Гаваны, северо-восточные штормовые кубинские ветры разбросали нашу флотилию. Великолепная слаженная армада, о которой мечтал Кортес, быстро рассеялась у побережья Юкатана. Самое забавное, что опять где-то потерялся сам Кортес, ну, не везет ему с морскими переходами, как он на корабле, так там обязательно там случается какая-то неприятность.

Теперь расскажу немного о себе. Я Сергиенко Петр Павлович русский 48 лет, но все это где-то в прошлой жизни, сейчас я комсомольского возраста (27 лет, в июне будет 28) испанский торговец Хуан Нуньес Седеньо. Каким-то неведомым образом мое сознание переместилось в это тело из будущего, преодолев временной промежуток в 500 лет. А может быть это параллельный мир, кто его знает, но пока расхождений с нашей историей нет никаких, все совпадает с точностью до одного дня. Кроме тела мне бонусом еще досталось прекрасное здоровье, знание испанского языка, и кое-что из памяти моего персонажа, не так уж много, но вполне достаточно, чтобы не попадать в неприятности на каждом шагу. Вначале, я был в полной прострации, казалось, что у меня какое-то раздвоение сознания, или же и вовсе психическая болезнь, но постепенно моя кипучая натура взяла верх и я начал борьбу за свои интересы в этом новом мире. Мой персонаж сыграл важную роль на первоначальном этапе завоевания Мексики, но потом ему не повезло и он «сыграл в ящик» во время событий «ночи печали». Меня это категорически не устраивает, да и в душе, я все же ощущаю себя русским и все эти испанские заморочки с вопросами: чести, служения трону и алтарю, своему клану и так далее, мне как-то не интересны. Теперь вся история должна пойти по другому пути, словно разгоряченная лошадь, укрощаемая твердой рукой. Как сами испанцы признают: «Ловкость всегда превосходит силу». «Время — конь, а ты объездчик; мчись отважно на ветру. Время — меч; стань крепкой клюшкой, чтобы выиграть игру» — как сказал какой-то восточный поэт. А что? Все необходимое имеется, все при мне, особенно знание истории, развития техники и вооружения, все это, конечно, на уровне «кухонных разговоров», но при переносе и память моя несколько улучшилась, так что если уж я сейчас не справлюсь, то тогда и помирать не жалко. Тут я невольно улыбнулся вспомнив как литературные попаданцы, (в основном бывшие военные) всех вокруг заставляли в сапогах строем ходить, от чего сразу наступало всеобщее счастье. Нет, это не наш метод, у меня другие задумки, прежде всего в сфере экономики, тогда и для военных денежка найдется…

Итак, что мне удалось сделать за полгода в новом мире. Во-первых, я пожил среди кубинских индейцев, на своей энкомьенде, так испанцы называют распределенные короной индейские деревни. Там я подружился с индейцами племени таино, женился на молодой девушке Вайнакаоне, и завел партнерские отношения с хитрым шаманом Уареа, впрочем, тот всегда себе на уме. Но пока наши интересы совпадают. Там я худо или бедно, изучил язык тайнос, впрочем, сильно не увлекаясь этим. Во-вторых, отработал технологию улучшения селитры и местного черного пороха в кустарных условиях, поработал над фитилями и запалами, освоил изготовление самогона «на коленке». В-третьих, загримировавшись, я вместе с Уареа скрытно уже посетил остров Косумель (Ласточек) и неплохо там поторговал, что и позволило мне стать одним из самых богатых людей, участвующих в экспедиции Кортеса. Так что фундамент уже заложен основательный, будущее я знаю, расклад карт у меня на руках не плохой, да и в своей прошлой жизни я мог решать на своей работе сложнейшие проблемы, так что и здесь надеюсь не оплошать. Поехали!

Виднеется знакомый городок индейцев племени Майя, лодки туземцев торопятся пристать к берегу, а на берегу видны разбегающиеся кто куда жители. Теперь попробуй, найди их по джунглям, пещерам и катакомбам. Но куда им бежать с небольшого острова? Никуда они не денутся с подводной лодки! Корабль Педро де Альварадо резко ускорился, пытаясь первым пристать к берегу, чтобы заграбастать себе всю добычу. Успехов!

Становимся на якорь и мы, спускаем шлюпки, теперь можно размять ноги на суше. Стоять нам здесь долго, до начала марта, так что нужно озаботится приличными квартирами на берегу, а то прошлый раз пришлось окунуться в жизнь полунищих индейцев, второй раз мне этого уже не хочется. Кто-то из команды вооружается, одевает ватники, по такой-то жаре, но я говорю, чтобы шли налегке, здесь сопротивления не будет, городок опустел, все жители успели бежать, прихватив с собой все свои ценности. Пристали, неугомонный Альварадо, увидев, что его добыча ускользнула, быстро обшарил пустые храмы и дворец правителя, не нашел там ничего интересного для себя и сейчас собирает отряд наведаться в соседнее селение. Альварадо, как и многие из его отряда здесь уже не первый раз, (был еще с Грихальвой), так что он резонно полагает, что взаимной выручкой здешние индейцы не страдают, и соседей никто о нас не известил. Своим людям я запрещаю участвовать в этой экспедиции, кроме пары фуражиров, которые должны там половить индеек и петухов, остальные должны обшарить все амбары здесь, в поисках продовольствия. Все ценности Кортес все равно прикажет вернуть индейцам, а вот что ты успел съесть, за эти два дня, что его не будет, то твое. В брюхо к тебе никто не заглянет.

Сами же я вместе со своим умудренным опытом помощником Кристобалем и мудрым индейским шаманом Уареа, занимаем себе под жилье, уже предварительно присмотренных нами ранее пару знаний из комплекса местного градоначальника. Кто его знает, из храмовых построек нас могут и попросить, как и с домов горожан, а тут индейское начальство может и немного потесниться. Впрочем, и здесь нет ничего особенного, обычные саманные домики, выбеленные известкой, внутри никакой мебели, кроме нескольких циновок. Но ничего, у нас свои гамаки, а гвозди тут есть куда вбить. Пока мы обустраивались с комфортом на новом месте, прошло уже три часа, вернулись вояки Альворадо вместе с нашими людьми: как я и предполагал соседнее селение (располагавшееся за пять километров отсюда) особо никто не предупредил, но тамошние индейцы, все равно увидев наших людей стремительно дали стрекача.

Трофеи: 40 кур (на раз поужинать), трое пленных (два мужика, с кожей цвета красного кирпича и такая же девушка), несколько больших кусков старой хлопковой ткани из местного храма и оттуда же несколько маленьких деревянных шкатулок, где были диадемы, идолы, бусы и кулоны, разная мелочь — все из дешевого низкопробного цыганского золота. Мои люди с завистью смотрят на эти трофеи, но я спокоен, Кортес все равно прикажет все это «богатство» вернуть индейцам. Тем временем наши гонцы принесли пару кур и на нашу долю, нам на полтора десятка человек этого мало, так что наш юный кок Винсенто Ниньо, делает нечто вроде плова, только из кур и кукурузы, с красным перцем и овощами, и вскоре изумительный запах распространяется по округе.

Следующий день у нас прошел без приключений, мы отдыхали после плавания, в основном ели свои запасы, трофеев больше не было, и оба селения индейцев стояли пустые, они где-то прятались. Народ из нашей флотилии кучковался на берегу и в городке, осматривался и счастливо бездельничал в отсутствие потерявшегося командира.

Через два дня после нас прибыл, наконец-таки, и Кортес. Опять у него сплошные приключения, его корабль потерял руль, пришлось делать временный, но Кортес винит в этом всех, кроме себя, вот и сейчас виноват штурман всей нашей флотилии, как еще испанцы называют их — пилот, по имени Камачо, которого наш доблестный начальник приказал заковать в кандалы. Дурная маленькая собачонка всегда больше всех шумит. Мол, почему меня не подождал и не помог, а поплыл дальше. А кто теперь его кораблем будет управлять? Неужто сам рулить будешь? Не пойму, что в этом Кортесе все нашли — сам он какой-то слишком уж средний человек, рост, внешность, ни то, ни се, ни рыба не мясо. Есть некая уверенность в себе, да и то специально привитая с детских лет. Костюм у него пышный это да, а так только поколения благородных предков за спиной, отбрасывают отблеск своей славы на этого неприметного брюнета. Ладно, это не мое дело, подальше от начальства и поближе к кухне, так будет лучше.

Затем, узнав, что поселения пусты и что мы нахватали кур и другие вещички из святилища идолов, Кортес устроил форменную истерику и разнос для Педро де Альварадо и заодно всем нам: «угоном людей и отнятием имущества плохо утверждается дело мира».

— Сеньор Альварадо, — кричал наш предводитель, так что даже нам это было слышно, благо этот разнос происходил тут же, на внутреннем дворике саманного «дворцового комплекса» — капитан, извольте немедленно распорядиться, чтобы все, что было унесено из селения, было собрано, и верните все индейцам обратно. Пленных привести сюда — надеюсь, никому не пришло в голову нанести ущерб женщине?

Я осторожно выглянул наружу, что тут твориться? Здесь, в безветрии, сильно ощущалась влажная томительная духота. Кортес, вместе со своей свитой, находился во дворе и отчитывал рыжего Альварадо, который стоял перед ним с поникшей головой, рукой вытирая пот со своего лица. Педро де Альварадо внешне был высок, жилист, и не лишен особой звериной грации. Волосы имел огненно рыжие, кудрявые, бороду, голубые глаза — он был довольно хорош собой, как прекрасный образец хищника.

— Да что вы? — развел руками обескураженный Альварадо, с видом провинившегося школьника, почуявший неладное.

— Сами отправляйтесь на корабль под домашний арест. На двое суток… В следующий раз на вас будет произведен вычет в счет вашей доли добычи. Мы сюда явились не за ковриками и курами! Ступайте! — и довольный как удав Кортес пошел в здание.

Вот такой у Кортеса оригинальный метод кнута и пряника, пряники он ест сам, а кнутом безжалостно хлещет всех остальных. Подобный шумный нагоняй на славного офицера, ветерана похода Грихальвы, на всех окружающих произвел весьма неприятное впечатление. Кортес же тотчас же велел привести к себе пленников, расспросил их через молодого Мельгорехо, которого еще люди Грихальва захватили в селении на Юкатане, (другой его переводчик, Хульянильо, к тому времени уже умер, а ведь никто его не угнетал, но все равно, он прожил у нас всего полгода), и наш командир вернул им все вещи, кроме съеденных уже нами кур, одарил их подарками и велел привести обратно вождей-касиков и остальных жителей. Так это и произошло.

Обалдевшие майя вернулись в свои селения, узнав что их никто не будет ни есть ни приносить в жертву, и за это буквально боготворили Кортеса, в отличии от нас. Забавно было смотреть на их довольные красные косоглазые рожи. Мы все привыкли жить по пословице, что побежденный за все платит, но не тут-то было. Индейцы вернулись все, с женами и детьми, и так доверчиво отнеслись к нам, точно всю жизнь нас знали. Конечно, а кто же еще, в жертву восемь лет назад принес восьмерых испанцев и сожрал их! Впрочем, Кортес дал строжайший приказ ничем и нигде индейцев не обижать. Дальше Кортес опять начал проявлять свое начальственное рвение, чтобы мы все не бездельничали, он устроил нам проверку оружия и боеприпасов.

Опять было приказано Месе, артиллеристу, и Бартоломе де Усагре, и Арбенге, и еще одному каталонцу, — всем нашим артиллеристам, произвести смотр, хорошо вычистить и подготовить, пушки, ядра, порох и все остальное. Тут же был назначен капитаном артиллерии Франсиско де Ороско, который был солдатом еще в Италии, лет десять назад. Также было приказано нашим двум арбалетчикам, мастерам по изготовлению арбалетов, которых звали Хуан Бенитес и Педро де Гусман, снова осмотреть все арбалеты, все их части, и тетивы, и натягивающие механизмы, желобки, если нужно, то поправлять их, и они проверяя оружие стреляли из них в мишени. Все оставшиеся проверяли лошадей, вооружение, запасы и все остальное. Кортес загрузил нас по полной, по принципу: лишь бы солдаты не бездельничали, а копали от забора и до обеда. А ведь все это же неделю назад мы уже досыта проделывали в Гаване. И почему это я так не люблю армию? Вот за это самое… Немедленно выройте мне траншею здесь, а я пока подумаю, где же она все-таки нужна!

Чтобы Кортес меньше строил из себя большого начальника, и меньше долбил нас своими идиотскими задачами, я постарался переключить его внимание на более безопасный для меня предмет. Через своего земляка, эстремадурца Хуана де Касереса, невысокого чернявого крепыша, который служил управляющим делами Кортеса, я взбросил идею, что, якобы, мой индейский слуга Уареа, слышал от местных майя, что тут у них уже восемь лет живут два испанца. Они уже все тут знают, особенно язык, так что неплохо бы нам их заполучить себе в помощь. Ну, и естественно, спасти бедные христианские души от греха идолопоклонства заодно, также не будет лишним. Кортес с радостью ухватился за эту мысль и временно оставил всех нас в покое, позволив расслабиться и заняться своими делами.

С помощью своего переводчика Мельгорехо, Кортес расспросил местного касика и его советников по поводу испанских пленных.

— Нам надо выяснить — нет ли в здешних местах испанцев — вещал Кортес с умным видом, будто его внезапно посетила гениальная идея.

Через пень колоду, но все же удалось разобраться с индейцами. Оказалось, что действительно, рядом, через узкий пролив, в глубине страны, в двух днях пути от побережья, имеются у каких-то касиков в положении рабов два испанца. Кортес сейчас же написал им письма на бумаге, из древесной коры, типа папируса, присоединив, по указанию касиков, разные хорошие вещички для выкупа, и все это понесли два торговца-индейца с Косумеля, щедро им одаренные. Вместе с ними отправил он и капитана Диего де Ордаса с 20 арбалетчиками и аркебузниками, на двух небольших судах, повелев в течение 8 дней ждать на мысе Коточе (переводится с языка майя как «наши дома»), поскольку местность в глубине страны, — где был один пленник, находилась в 20 километрах от этого мыса, а местность, где, был другой, еще дальше.

Наши индейцы скоро разыскали обоих несчастных, но лишь один из них, которого звали Херонимо де Агиляр, которому в рабстве было не сладко, он почему-то считал себя почти священником, то есть был совершенно бесполезен для местных, пошел к своему господину, касику, передал ему свой выкуп и был отпущен; другой же, в поселении, расположенном в 20 километров от первого, его звали Гонсало Герреро, и он имел рабочую специальность, был корабельным плотником, так что и у туземцев ему жилось совсем неплохо, несмотря на то, что прочел письма Кортеса и на все уговоры товарища, так и остался у индейцев, ответив: «Брат Агиляр, я женат и у меня трое детей, здесь я касик и военачальник, когда бывает война; идите все с Богом, у меня теперь изрезано лицо и проколоты уши, как отнесутся ко мне прибывшие испанцы, когда увидят меня в таком виде?! Я ведь уже нагляделся на моих братьев по вере, столь „смиренных“. Жизнь вашу, которую Вы устроили, я хорошо помню по своим юным годам, так что скажи зовущим, что здесь мои братья, моя семья и моя земля». В общем, отвяжитесь и идите подальше.

Индеанка, жена Гонсало, похоже, явная ведьма, по которой давно костер плачет, тут же без спросу влезла в разговор и закричала очень сердито на своем языке: «Как посмел этот раб прийти и звать уйти моего мужа; пусть уходит и никогда больше не ведет таких разговоров». Надо же какие мы гордые! А жрать людей мы, значит, любим, вера позволяет. Вот не верю я, что этот Гонсало мясо людей не ел в плену. Агиляр же сказал Гонсало, что нехорошо христианину из-за какой-то индеанки потерять свою душу. Бесполезно! Но когда Херонимо де Агиляр вместе с индейцами прибыл на мыс Коточе, то Ордаса там уже не было! Прождав приказанных 8 дней и еще один, испанцы уплыли обратно.

Кортес, от этого сильно взбесился, тем более что у нас в лагере были и другие неприятности. Один из солдат, которого звали Беррио, обвинил нескольких других матросов, братьев, которых звали Пеньяте, уроженцев испанского Гибралтара, что они у него украли его свиное сало (прямо настоящие украинцы), те же все его обвинения упорно отрицали. Тогда Кортес, заставил подозреваемых побожиться, что они не воровали сало, и к моему глубокому удивлению, все они предпочли сознаться в краже, но не давать ложной клятвы! О времена, о нравы! Как все здесь просто! Виновных в краже свиного сала было семеро, и Кортес, несмотря на заступничество некоторых капитанов, четверых из них тотчас велел бичевать кнутом. Опять эта жестокая экзекуция вызвала лишние разговоры. Молодежь начала возмущенно шушукаться, однако ветераны пока лишь помалкивали. На все вопросы, возмущенные замечания новобранцев, они лишь пожимали плечами, как бы говоря — еще не вечер, поживем-увидим.

Пока происходили данные события, я действовал по своему разработанному ранее плану, через своего индейского компаньона Уареа. Тот легко принял привычный здесь по нашему прошлому визиту облик, и наведался к нашему знакомому торговцу ювелиркой. Сильно Уареа с маскировкой не мучился, так мелом со стенки немного припорошил волосы, закутался в простыню, сгорбился и навестил нашего купца, которому в прошлый раз мы оставили свои заказы. (Насчет того, что меня здесь кто-нибудь опознает, я не беспокоился, бриться я бросил еще в Гаване. Бородатые белые же все для индейцев на одно лицо, как для нас китайцы. Впереди предстоит война в джунглях, а там, может быть, моя борода смягчит какой удар камнем и сохранит мне зубы, или же, хотя бы защитит от царапин и веток). Теперь цены на европейские товары: стеклянные бусы и железные вещицы уже здорово упали, из за наших многочисленных подарков индейцам и повальной скупки всех золотых предметов. Но тут я уже предлагал товары следующего уровня, я знал, что будут любить индейцы столетиями. Уареа продемонстрировал купцу майя мелкий стеклянный бисер, различных цветов, стальную иголку, нитки и показал, как можно с помощью всего этого, украсить любые кожаные и хлопковые вещи. Это Вам не пух из разноцветных перьев лепить — это по-настоящему классная вещь! Купец был сражен до глубины души, и был наш со всей своей жадной душонкой, до самых своих потрохов.

Колумбийских изумрудов, к моему глубокому сожалению купец сумел раздобыть за эти месяцы всего два, и то меньше размером, чем купленные нами у него ранее. Крупный камень был с небольшую горошину, а тот, что поменьше, с ее половинку. Изумруды тут поступают только лишь из одного региона, с гор Колумбии в районе Мусо, который в это время является единственным источником изумрудов в Западном полушарии. Изумрудов в Колумбии сейчас много; там их используют для обмена на хлопок и золотой песок. Они уже хорошо известны и в Панаме. (Но там индейцы сущие дикари, с ними не поторгуешь, так и норовят всадить в тебя отравленную стрелу). Изумруды — камни сравнительно мягкие и легко раскалываются, так что индейцы охотно используют их для своих поделок. В дальнейшем, Эрнан Кортес получит свои пять изумрудов непосредственно от Монтесумы. Один из них будет огромный в форме пирамиды, «шириной с запястье», а другие будут такие поразительные, что, говорят, даже сам Карл V пожелает иметь эти необыкновенные безделушки. Кортес откажется взять за них в Генуе 400 тысяч золотых дукатов, сохранив их для доньи Хуаны де Суньига, своей невесты из герцогской семьи. Почему у меня нет таких камней?

Мне тут пришлось озаботиться бартером, мы дали индейскому купцу две пригоршни разноцветного бисера, а он нам свои два камня плюс мешок какао бобов и услуги посредника. Покупку золота Кортес контролировал централизовано, но Уареа удалось прикупить нелегально еще пару-тройку золотых предметов и тихо переплавить их в небольшие слитки, которые можно было легко спрятать в одежде, зашив в швы. Так же шаман тайно занимался и полировкой моих изумрудов. А вот чтобы получить от индейцев еще что-то ценное, нам пришлось сильно постараться.

И здесь и на материке индейцы майя занимались выпариванием соли из морской воды. Они отгораживали дамбами отмели неглубоких зловонных лагун и давали им подсохнуть, но потом все эти куски и комья, и хлопья полученного сухого вещества необходимо было избавить от множества примесей. Во-первых, в керамических горшках, их растворяли в пресной воде, потом пропускали через сито, освобождая от песка, ракушек и водорослей. Потом, снова в пресной воде, подвергали кипячению. После первоначального кипячения получали кристаллы, которые также пропускали через сито. Это кристаллы так называемого первого урожая — чистая селитра — именно то, что было нужно мне.

Как отходы основного производства эта селитра здесь везде продаётся, но очень дёшево. Местные не знают, как ее использовать, индейцы покупают эту селитру только для того, чтобы посыпать ею хлопковые поля, на удобрения. По их словам, она очень способствует плодородию почвы. Так что, тут нужно скупать все, до чего можно дотянуться. А заодно и привозную серу, в центральной Мексике ее очень много, там полно вулканов, но и сюда ее завозят индейские купцы. Далее Уареа уже развернул уже привычное нам производство. При помощи нашего купца нанял несколько работников, жег костры, получал золу, добывал из нее поташ и улучшал с его помощью селитру, делая ее менее подверженной воздействию влаги, содержащийся в воздухе. Мой негр Хуан Гарридо так же был в его полном распоряжении. Заодно эти же индейцы делали древесный уголь и мешали порох, пока в виде пыли, но он везде пока здесь такой. Когда сера кончилась, мы просто запасали селитру про запас. Запас, он, как известно, карман не тянет. Кроме всего прочего мы накупили немного необработанной хлопковой ваты, повезу ее в Европу вместо золота, жаль, что особо много ее тут не набрать, поля у индейцев не велики, сельскохозяйственные инструменты у них здесь только палки-копалки, других нет.

Пока мы занимались нашими Важными делами, в испанском лагере жизнь текла своим порядком. Кортес зачем-то схлестнулся с местными жрецами. Типа не нужно Вам людей в жертву приносить и их есть. Вот оно тебя трогает? Приносят и приносят, может, они так свою численность регулируют. Вот наступит неурожай кукурузы, так все равно большинство населения умрет. Гуманитарную помощь из Европы тут пока везти некому. Кортес же собрал местное начальство — касиков и жрецов, и самолично обратился к ним с пламенной речью, опять с помощью нашего переводчика, Мильгорехо, что пора уже им отказаться от своих ужасных идолов, так как те совсем не боги, а просто бесы, которые их здесь морочат, а на том свете так прямо поведут в ад с его муками; так что пусть лучше индейцы заменят своих нечестивых идолов крестом и изображением Богородицы Девы Санта Марии — и тогда наступит у них счастливая жизнь, изобилие всяческих плодов, мир и покой, а также на том свете будет им жизнь вечная. Тебе мы методики для похудения распространять! Цены бы тебе не было.

Так Кортес битый час, заливался о нашей христианской вере, словно хороший агент по продажам. Видно думал, что ему сразу король здесь энкомьенду отпишет за его труды. Но жрецы вместе с касиками все ему жестоко обломали, сказали, что они не хотят отказаться от своей веры, ибо это — боги их отцов, и боги хорошие; смотрите, дескать, как бы вам не поплатиться за свои богохульные слова, когда вы выйдете в открытое море.

Не получается убеждением, так получится принуждением, тут им в белых перчатках никто власть устанавливать не собирался: туземные идолы были тут же сброшены с алтарей и разбиты вдребезги. Затем индейцы каменщики на тщательно отмытой, расчищенной от мусора вершине пирамиды быстро построили новый, довольно красивый алтарь, на который и было поставлено изображение Богородицы Девы Санта Марии, а двое наших плотников, Алонсо Яньес и Альваро Лопес, соорудили большой новый деревянный крест. Мой знакомый священник, хитрая лисица Хуан Диас, тут же вылез в первые ряды, отслужил мессу, а касики, жрецы и все индейцы с большим вниманием присматривались ко всему происходящему. Мол, поглядим, что дальше будет. Особенно их порадовало то, что мы уже собирались уезжать.

Вот и пора все-таки нам собираться. Перед нашим отплытием Кортес велел касикам и жрецам весьма и весьма беречь изображение Девы Санта Марии и крест и украшать их свежими зелеными ветками, те охотно ему обещали все на свете, лишь бы он, наконец, уже уехал, и оставил их всех в покое. Мне же не повезло, Кортес заметил, что я не слишком горю энтузиазмом, и под предлогом перераспределения кораблей для начальства, навязал мне на судно командира Хуана де Эскаланте. Мол, он уже при Грихальве тут у берегов плавал, опытный человек и хороший командир, а я же купец, лицо не военное, а мы сейчас в походе. Делать нечего, пришлось мне принимать нового начальника. Они прямо размножаются в геометрической прогрессии.

За несколько дней до начала марта месяца 1519 года мы вышли в море, но вот закон подлости, мой корабль «Эль Сагио»-«Мудрец» начал протекать. Просто разваливается моя посудина на глазах, хоть бы уже быстрей доплыть в Вера-Крус и сжечь это корыто. Хуан де Эскаланте, дал нам приказ возвращаться на остров, а поскольку мы в основном и везли все продовольствие для войск, то Кортес очень обеспокоился и приказал нашему новому пилоту Аламиносу дать сигнал всем судам возвращаться к Косумелю; так все корабли вместе с нашим поврежденным судном счастливо добрались обратно до острова. Недовольные этим обстоятельством индейцы, тем ни менее, прекрасно помогали нам при перегрузке, а также при исправлении корабля, и, к моему большому удивлению, изображение Богородицы и крест были не только целы и невредимы, но их еще тщательно окуривали благовониями. Видно жрецы решили, что лишний амулет им не помешает. Лишь через четыре дня мы могли опять двинуться в путь, и за это время к нам примкнул тот самый испанец, плененный индейцами, которого звали Агиляр.

Узнав от индейцев, что наши суда вернулись к Косумелю, этот испанец, возблагодарив Бога, вместе с двумя индейцами, что доставили письма и выкуп, нанял лодку с шестью индейцами-гребцами; и благополучно отплыв от материка, переплыл узкий пролив в 20 километров и прибыл на остров Косумель. Их приближение увидели с берега наши солдаты, отправившиеся на охоту, и сейчас же отправили гонца доложить об этом Кортесу. Агиляр же подошел к солдатам и с заметной натугой выкрикнул несколько слов: «Бог, Святая Дева, Севилья!» Испанцы остолбенели, а полуголый незнакомец вдруг стал с ними обниматься и зарыдал навзрыд.

Агиляра тот час щедро одарили одеждой и всем необходимым, а затем он должен был рассказать о своих похождениях. Говорил он, все еще путая испанские слова с индейскими. И он сказал, что зовут его Херонимо де Агиляр, что он уроженец Эсихи, близ Севильи и у него был молитвенник; лет восемь тому назад они уцелели после кораблекрушения, он сам и другие 15 мужчин и 2 женщины, которые отплыли вместе с Энкисо и Вальдивией из Дарьена (Панамы) к острову Санто Доминго (Гаити), когда там были беспорядки и распри, и он сказал, что на том корабле они везли 10 000 золотых песо (почти 47 кг золота) и судебные дела одних против других, и это судно затонуло; и ему с товарищами и 2 женщинами пришлось спасаться на лодке этого судна, они хотели добраться до острова Куба или Ямайки, но потеряли направление, и море выбросило их на эти берега, где их взяли в плен и поделили между местными касиками. Большинство было принесено в жертву идолам, другие, в том числе обе женщины, умерли с горя. Сам он, Агиляр, совсем изнемогший от растирания зерен между двумя камнями, тоже был предназначен для жертвоприношения, но однажды ночью он сбежал и попал к дальнему касику, где так и остался рабом. В живых из испанцев сейчас лишь остался еще Гонсало Герреро, который отказался вернуться к своим.

Кортес, тут же, как обычно, толкнул длинную речь, что его подвиги были не напрасны, он будет отличен и вознагражден, и стал расспрашивал Агиляра о здешних землях и поселениях. Бывший пленник же отвечал, что знает совсем немного, ибо в качестве раба жил лишь на одном месте и мало что здесь видел, только ступку и пестик. Но благородных металлов у здешних индейцев явно мало, и золото худое, и где они его берут, он не знает. В последствии, история жизни Агиляра среди индейцев будет изложена в эпической поэме «Новый Свет и конкиста» одного из первых поэтов Новой Испании, сына конкистадора, алькальда Мехико Франсиско де Террасаса.

Язык майя Агиляр выучил за эти восемь лет прекрасно, не то, что наш переводчик Мильгорехо, который за полгода немного стал говорить на ломаном испанском, так что наш отряд теперь получил для себя отличного переводчика. Кортес тут же начал его эксплуатировать и Агиляр стал заливаться соловьем перед индейцами с Косумеля о преимуществах христианской веры. Индейцы его слушали, улыбались, кивали, и били поклоны.

— Самое главное, что испанцы христиан в рабство не берут — торжествующе громко вещал Агиляр.

Вот тут индейцы уже с явным интересом стали слушать его рассказы. Впрочем, касики потребовали от Кортеса в добавок охранную грамоту от других испанцев, что им было торжественно вручено. Я же пока занимался ремонтом нашего «Эль Сагио», мы делали деревянные чопики, затычки, набивали доски, еще раз щедро смолили днище трюма. Нужно все же как-то доплыть до нужного места.

Исправив все повреждения, мы направились — это было 4 марта 1519 года — прямо к уже знакомой по прежним экспедициям испанцам реке Грихальва. Особых приключений у нас не было. Погода, если не считать одной бурной ночи да сильных противных ветров, все время была хорошая. Флот наш, поэтому шел дружно, и когда какой-либо корабль отставал или пропадал, его немедленно отыскивали, часто в том самом месте, какое указывал наш старший штурман Аламинос. В одном месте, когда мы высадились на двух лодках чтобы пополнить запасы пресной воды, мстительный Агиляр сказал, что тут неподалеку живет его бывший хозяин и у того есть немало золота, нужно де нанести ему визит вежливости. При этом Агиляр счастливо улыбнулся, но вскоре он опять помрачнел, когда Кортес запретил отлучаться, мол, у нас большое дело, а золота там, куда мы плывем в разы больше, так что нечего нам размениваться по пустякам.

В другом месте, куда мы приставали, к нам с радостным лаем и визгом кинулась собака. Это была гончая, та, что осталась, когда тут был Грихальва, которому пришлось спешно отступать на корабли. Она стала жирной и ее густая черно-рыжая шерсть вся лоснилась, сама она была весьма обрадована нашим появлением. Еще бы, зная жгучую любовь европейских собак к индейцам я не удивлюсь, что она полгода ими питалась. Индейцы едят собак, почему бы тогда собакам не есть индейцев? Это будет справедливо, этакий круговорот пищи в природе. У индейцев же местные собаки — бесправные бедные животные, с грустными глазами, не смеющих лаять, даже когда их бьют.

Но эта великолепная собака мне нужна самому, и я за пару мешочков пороха, общим весом в два килограмма, выменял эту гончую себе. Я назвал ее Стрелка (по-русски) и приказал ей не трогать Уареа. Остальных она может спокойно есть, пока я не скажу иное. Так мы с ней поладили. Я приказал своим матросам сделать для Стрелки кожаный ошейник с гвоздями наружу и кожаный нагрудник для защиты. Моя Стрелка приобрела сразу весьма воинственный вид. Молодец, хорошая девочка, мы с ней неплохо подружились.

Географически Мексика своими очертаниями напоминает рог изобилия. Он тянется от широких открытых плоскогорий северных границ, где бродят необъятные стада бизонов, до сравнительно узкого перешейка, лежащего в полутора тысячах километров южнее, где равнина упирается в горы и тропические заросли со всей их роскошью и богатствами, заключенными в них. Там индейцы находят нефрит, кораллы, раковины, шоколад, янтарь, каучук, перья кетцаля — райский край для жителей гор. Мы пока, что плаваем на этом жарком крайнем юге, в самых богатых местах.

Итак, 12 марта 1519 года мы подошли к реке Грихальва, она же река Табаско. Приблизились к берегу ранним утром. Сквозь полосы густого влажного тумана едва проглядывала широкая протока. По приказу дежурного офицера Гонсало де Сандоваля вахтенный попробовал воду. Закричал: «Соленая!..» — и в этот момент сдвинутый порывами ветра белесый туман обнажил справа от устья густые мангровые заросли, а впереди на пологом зеленом склоне, сбегающем к реке, обнаружилась туземная армия. Тут нас уже ожидали, весь берег был покрыт вооруженными индейцами, — больше 28 000 человек, похоже, они всех своих земледельцев в округе собрали с палками копалками. Туземные воины светили голыми телами, босые, с кольцами, продетыми в носах или в мочках ушей, они потрясали короткими копьями, грозили нам огромными деревянными булавами-дубинами. Дикари!

В прошлый раз здесь индейцы торговали с испанцами мирно, но теперь под насмешки своих героических соседей которые тогда устраивали стычки, горели желанием доказать свою крутизну. Ну, Вас никто не заставлял, у меня теперь пороху много, на всех может, не хватит, но напугает знатно. Если хотите воевать, то милости просим. И напрасно Агиляр, хорошо понимавший их язык, уверял вождей, что мы пришли с миром и добрыми намерениями, и готовы их одарить из своих припасов. Потерявшие все берега индейцы, в ответ требовали лишь, чтобы мы не высаживались, иначе они нас всех перебьют. Интересно, какими силами? Повернуться все голым задом и одновременно пустят ветры?

Так как крупные суда, не могли войти в устье реки, то Кортес велел им стать на рейде, и мы высадились на лодках и небольших судах. Индейцы не помешали нам, видно до них уже дошло, что корабли могут больно стрелять из пушек, быстро учатся. На следующий день Кортес разделил наше войско надвое: капитан Алонсо де Авила с сотней солдат, среди них 10 арбалетчиков, должен был пойти в обход и, в случае сражения, напасть на врага с тыла; Кортес же с остальными, на лодках и небольших судах, стал подниматься вверх по реке к тому же поселению, к которому направлялся Алонсо де Авила. Идиотский план: идти и самому нападать на индейцев среди болот, примерно так погиб Магеллан. Я бы все-таки раздразнил этих индейцев и увлек бы их прямо под наши пушки. Но мой начальник сам умный, голова у него большая, пусть сам думает. Недаром на Востоке говорят: «Тот, кто пытается дать упрямцу совет, сам нуждается в совете».

Индейцы усеяли оба берега реки, всюду сновали их лодки с вооруженными воинами, отовсюду неслись звуки труб, раковин и небольших барабанов. Мы подошли совсем близко, но нет, Кортес не велел еще стрелять из арбалетов, аркебуз и пушек, ибо хотел все выполнить по установленной форме, чтобы потом его злопыхатели не могли нас упрекнуть. Проклятая испанская бюрократия, нужно вначале обязательно зачитать королевскую грамоту, а то индейцы будут в нее вникать. Вперед выступил королевский нотариус Диего де Годой, про которого все говорили, что он «жрать горазд», и с помощью нашего переводчика Агиляра торжественно объявил, чтобы они дали нам беспрепятственно набрать свежей воды, и в двух словах самое главное о Боге и Его Величестве испанском короле, и что, если они нас атакуют, то вся вина за убийства падет на них. Но индейцы остались при своем мнении и, по сигналам своих барабанов, окружив нас бесчисленным множеством лодок, сомкнутой массой двинулись вперед, обрушив на нас ливень из стрел.

Нет, но кто так делает? Чему тебя учили? Как там говорил Наполеон: «Наибольшая из всех безнравственностей — это браться за дело, которое ты не умеешь делать». Нужно было вначале с кораблей пушками и картечью причесать лодки индейцев, потом подвести эти корабли ближе к берегу, встать на якорь, пушками прогнать индейцев подальше, а потом спокойно высадить солдат. Нет, мы поперли вперед с шашками на голо. Много испанцы тут получили ран, им трудно было сражаться, эти недалекие вояки слишком рано высадились с лодок и теперь стояли по пояс в воде, а дно тут было илистое и скользкое. Сам Кортес при этом потерял свои кожаные тапки, которые застряли в донной глине. Давай, утопи сразу все свое войско, чтобы потом далеко не ездить!

Я же в душе веселился с этих военных, сам не торопясь высаживаться. Уареа защищал меня от стрел своим плетеным щитом, Стрелка грозно лаяла на индейцев, я палил в них из своей аркебузы, а наученный быстро заряжать ее мой чернокожий раб Хуан Гарридо, колдовал с мерками пороха и заранее отлитыми свинцовыми пулями. Плохо, калибр мелковат, и вообще эта аркебуза на вид какая-то детская. Тут нужен солидный мушкет килограммов на пять, вот он сможет поражать индейцев на 50 шагах. Потерь от выстрелов аркебузиров индейцы почти не несли. А вот арбалетчики сработали хорошо — ни одна стрела не прошла мимо цели. Но все равно, по мне, так я делал для нашей победы намного больше, чем эти храбрецы, еле тащившиеся по пояс в воде к берегу. Жаль что с моей лодке нельзя стрелять фальконетов, слишком она неустойчивая, ничего, как высадимся, так установим и постреляем. Они пока ждут своего часа, лежат на дне моей лодки, со мной и матросы с моего корабля которые их обслуживали.

Но вот стало мельче, а там испанцы, как капитаны, так и солдаты, и совсем вышли на берег и с кличем Сантьяго так обрушились на врага, что сразу опрокинули его. Деревяшки против стальных шпаг здесь не пляшут. Впрочем, наш враг не бежал, а засел неподалеку в свежеустроенных засеках, я быстро выгрузил наши фальконеты, и мои матросы установили и зарядили их. Пока же я слышал вокруг многочисленные похвальбы испанцев, особенно здесь отличился Альварадо. Он всем желающим объяснял, что вооружение у дикарей плевое — дубинки, дротики и луки. Только стрел и следует опасаться. Против них вполне годятся наши хлопчатобумажные кафтаны, наконечники у этих туземцев либо из зубов животных, либо каменные, либо представляют из себя обожженные деревяшки. Металлические доспехи укрывают надежно, но они довольно тяжелы, и в такую жару их таскать одно мучение… (И правда здешние дикари не озаботились даже ядом для стрел, видно понадеялись на свое подавляющее численное превосходство). А в общем, опасаться нам нечего, после первого же залпа из орудий, эти аборигены разбегутся…Сам-то Альварадо предусмотрительно одел кирасу, простенькие, но доспехи…И будто бы ты сам стрелять из орудий будешь!

— Огонь! Еще огонь! — выплюнули гальку фальконеты и все вокруг заволокло клубами порохового дыма.

Похоже, что это индейцам не понравилось, хотя и убойная сила была не велика, так мелкая галька с пляжа, сильно не убьет, если в только лоб или глаз не попадет. Но и в голую грудь это тоже не приятно. Враг опять отступил.

Теперь битва продвинулась к самому туземному поселению, где каждая улица была забаррикадирована. Какие рожи они нам оттуда строили! Еще и визжали так, что все уши закладывало. Я подтянул наши фальконеты и туда. Наслаждайтесь! Тут же ударил на них и Алонсо де Авила с другой стороны, враг дрогнул, но все же отошел в порядке. Эти индейцы довольно хорошо бились своими деревянными пиками, концы которых были закалены на огне! Хорошо и стреляли из луков и метали дротики! Но мы же не вампиры, чтобы в нас деревяшками тыкать! Стрелка, похоже, не сильно любила здешних индейцев, поэтому, заметив, что один раненый индеец остался возле баррикады, набросилась на него и теребила нечастного, остервенело грызя ему руку и стремясь добраться до его горла. С учетом того, что индеец был не богатырь, едва выше 1,60 метра, а моя собачка набрала солидную массу, результат был предрешен. Только бы не поранил, этот негодяй, мою красавицу, каким-нибудь ножом из обсидиана. Нет, похоже, у этого крестьянина нет такого импортного оружия. Я еще раз разрядил свою аркебузу в удаляющихся в лес индейцев, это Вам на память. Рядом потерлась о мою ногу Стрелка, пасть у нее была вся в крови. Но хвостом она помахивала энергично, пытаясь заслужить мое одобрение. Хорошая девочка.

Пока Кортес в опустевшем селении занимался формальностями, составлением протокола, что эта земля теперь испанское владение, свидетели, подписи, отпечатки пальцев и прочая ерунда, я посчитал трупы индейцев. И что же? Трупов было всего 18! Одного загрызла Стрелка, еще как минимум три — плод работы моих фальконетов, а что же остальные? Они убили всего 14 голозадых дикарей вооруженных палками копалками? Они что надеются, что я у них всех индейцев убивать буду? Да Вас же было прекрасно вооруженных 500 человек, с арбалетами, аркебузами, пушками и стальными мечами! Кроме того, на каждого убитого ими индейца эти «храбрецы» потеряли одного раненого! Как же так, у индейцев на голом теле любая царапина опасна, у Вас же хлопковые, кожаные, а кое у кого и стальные доспехи, которые обожженными на огне деревяшками не пробить! Герои, ничего не скажешь, Вам только со своими престарелыми женами драться. С кем я связался?

Переночевали в пустом индейском селении, — здесь, как и на Косумели, было много каменных или саманных домов, а наутро Кортес опять начал вытворять свои фокусы. Ну, не умеешь ты руководить, так не берись. Послал к индейцам нашего переводчика Мельгорехо, и тот естественно сразу перешел к своим. А чего ему не перейти, если его испанцы полгода назад захватили приблизительно в этих же местах? Этот индеец тут же начал учить своих соплеменников как эффективней нас перебить. Что мы вообще тут делаем? Собирались поторговать, но не нагрянули внезапно, а дали индейцам время подготовится, а те решили воевать. Мы же плывем совсем в другое место, а тут пресную воду уже набрали, зачем же теперь прочесывать местные джунгли в поисках бежавших врагов. Золота тут почти нет, а если немного есть, то все привозное. Искать переметнувшегося переводчика? Лови его, флаг тебе в руки.

Тем временем, угрюмый Кортес опять распекал подчиненных:

— Это какое-то детское недомыслие со стороны отдельных солдат и офицеров. Кто отвечал за Мельгорехо? Наказать плетями! Я не желаю из-за подобных промахов лишаться жизни. Вот подлец!

Наш начальник строг, но справедлив: если сначала накажет, то потом обязательно для этого повод найдёт! Кортес приказал отряду капитана Франсиско де Луго и с сотней солдат и дюжиной арбалетчиков и аркебузников, весь день лазить в здешнем лесу, но при этом не удаляться от нас дальше, чем на 10 километров, и к ночи вернуться обратно в наш лагерь. И когда Франсиско де Луго отошел менее чем на 5 км от нашего лагеря, он там наткнулся на большие отряды и роты индейцев — с луками, копьями и щитами, барабанами и украшенных плюмажами; увидев отряд наших солдат, они окружили их со всех сторон и начали обстреливать стрелами столь искусно, что нашим было тяжело защищаться от такого множества индейцев, а те метали еще много дротиков с обожженными остриями и камней пращами, как град все это обрушивая на наших. Также сражались эти индейцы и двуручными деревянными мечами со вставленными остриями из кремня и обсидиана. Франсиско де Луго со своими солдатами тоже хорошо сражался с врагами, и, как было уговорено еще в лагере, был тут же послан гонец с известием к Кортесу, один индеец с Кубы, отлично бегающий и ловкий, с просьбой немедленно прийти на помощь; а пока же все люди Франсиско де Луго, и арбалетчики и аркебузники, с большой слаженностью отбивались от отрядов туземцев. Тут бы отряду Франциско пришлось несладко, но рядом так же блуждал в лесах в поисках противника отряд Педро де Альворадо.

И вот, в момент самой большой опасности подоспел отряд Педро де Альварадо, повернувший с дороги на помощь, так как услышал выстрелы аркебуз и сильный шум от барабанов и труб, и вопли и свист индейцев. И когда Кортес выслушал курьера индейца с Кубы, он из лагеря тоже стремительно прибыл на выручку; и произошло это уже меньше чем в трех километрах от лагеря. Индейцы, естественно, не стали дожидаться его появления, а опять убежали в лес. У нас погибли двое солдат из отряда Франсиско де Луго и восемь было ранено, а у Педро де Альварадо было ранено трое; правда, индейцы потеряли пятнадцать убитыми, а трое, из них (один даже знатный), попали в плен. Эти табаски не совсем майя, косоглазых у них нет. Я в шоке от испанских вояк. Вы еще тут побродите в этих джунглях пару недель, и тогда счет наших убитых пойдет на десятки. Когда Агиляр опросил пленных, почему они так осмелели, те ответили, что ночью к ним перебежал Мельгорехо и посоветовал не прекращать своих атак ни днем, ни ночью, ибо нас мало и мы, в конце концов, будем, наверное, уничтожены. Итак, опасения Кортеса относительно изменника сбылись полностью! Одного из пленных Кортес опять отослал с подарками и предложением мира. Что ты творишь? Ты мне так все торговые сделки порушишь. Но, тот также не вернулся, и ответа не было. Зато от двух остальных пленных мы узнали, что еще накануне совет касиков всех поселений этой провинции решил напасть на наш лагерь на другой день. Вот это прекрасно, теперь индейцы сами придут к нам, и по лесу бродить нам не надо, и даже такой недалекий вояка, как Кортес додумается использовать пушки и кавалерию и выберет подходящее для этого место.

Кортес стал готовиться к битве. В ней участвовать должны были все, даже раненые. Свезли на берег и наших коней. После долгого морского пути они плохо себя чувствовали, неловко и неуверенно выступали, но уже к следующему дню вполне оправились и приобрели прежнюю силу и ловкость. Моя Ласточка как раз собиралась жеребиться, поэтому я в конницу не попал. Впрочем еще две лошади тоже не набрали форму для боя, так что Кортес отобрал всего 13 лошадей. А артиллерией приказал заведовать Месе, который был у нас лучшим артиллеристом, и приказал возглавить всех наших солдат, арбалетчиков и аркебузников Диего де Ордасу, прекрасному знатоку пешего строя. Слава богу, кажется, взялся за ум. Только пик у нас пока было мало, наконечники мы с собой привезли и теперь спешно насаживали их на подходящие деревянные пики индейцев, но было видно, что полноценной терции у нас не получится. Но зато пороху я припас не мало, так что индейцы получат незабываемые ощущения, это я им гарантирую.

Наш славный предводитель, как обычно, ободрил нас перед предстоящим сражением:

— Сеньоры, завтра идем в бой. Завтра мы должны им показать, что значит кастилец, осененный крестом. Убивайте врагов как можно больше. Людские потери у противника должны быть устрашающими, я не имею намерения засиживаться в этой дыре и губить своих солдат в бессмысленной бойне. Сеньор Ордас, вы командуете нашей славной пехотой. Постройте боевой порядок следующим образом — линия в два ряда, но впереди поставьте новобранцев, пусть набираются опыта. Старший канонир Меса. Вам нужно обеспечить наивозможно быстрый темп стрельбы. Палить только кучно, по большим человеческим массам. Так, я слышал у вас, сеньор Альварадо и у вас, сеньор Авила одна лошадь на двоих? А вы, сеньор Монтехо, совсем безлошадный? Авила возьмет лошадь музыканта Ортиса — тот в седле как мешок с мукой держится. Монтехо лошадь позаимствует у владельца приисков Гарсия. Завтра лично я поведу нашу кавалерию в бой!

Одобряю, давно пора уже преподать этим краснокожим хороший урок. Мы выбрали прекрасное местечко, среди засеянным кукурузой, и залитым жидким илом полей, неподалеку от поля битвы Франциско де Луго, и поутру, прослушав обязательную молитву (как они уже мне надоели), выдвинулись на место. Краснокожие тоже не замедлили явиться, воодушевленные своими недавними успехами. Да тут их тысяч пятнадцать, не меньше. Произошла битва, настоящая битва, страшная и ужасная. На этот раз все пошло по нашему сценарию, мы спешно занимали позиции, расставляли свою артиллерию, Кортес вместе со своей конницей пошел в обход.

Сражение началось с войны нервов: для нашего устрашения туземцами проводилась демонстрация своей военной силы; их воины выходили с барабанами, рожками из раковин, и пытались напугать нас своей какофонией. Давайте, а мы пока наши орудия установим и зарядим.

Затем рассвирепевшие индейцы волнами бросались в атаку, остальные же обстреливали нас из луков и кидали камни. На этот раз против нас послали воинов, это были не крестьяне. У этих индейцев были большие плюмажи из перьев, барабаны и трубы, а лица раскрашены в красные, белые и черные цвета, и были у них большие луки и стрелы, копья и щиты, обсидиановые мечи, как двуручные, множество пращей и камней, дротиков, обожженных на огне, и каждый индеец был в стеганом хлопчатобумажном доспехе. У некоторых он доходил до колен. Число неприятеля было так велико, что на каждого из нас приходилось сотни по три, и все окрестные поля кишели людьми. Как бешеные псы, набросились они на нас, и с первого же натиска 70 человек у нас было ранено, а один из наших — Салданья, пал мертвый, пронзенный стрелой в ухо. Не повезло парню. Туземные стрелы густыми тучами стелились в воздухе. Но мы великолепно отбивались, стреляя из аркебуз и арбалетов, и холодным оружием, так что враг спешно отошел, не выдержав ближнего боя, оставляя перед нами руки и ноги, отсеченные нашими мечами, и груды убитых, наивно предполагая, что мы его достичь не сможем, а он нас будет издали расстреливать неустанно. Чувствовалось, что индейцы несколько озадачены, прекрасное, по их мнению, оружие воинов табасков просто ломается о металлические тела чужестранцев.

Я как аркебузир стоял в задних рядах, Уареа защищал меня большим плетеным щитом от града стрел и камней, и поддерживал мне аркебузу когда я подносил фитиль, а мой черный раб быстро перезаряжал эту аркебузу после каждого выстрела. Вот не доверяю я моему негру оружие, страшно дать ему в руки мачете или топор, кто знает, что у него на уме, а аркебуза в этом отношении безопасна, фитиль то у меня! Как говорят: «Туши искру до пожара, беду отводи до удара». Также на мне был местный бронежилет — стеганый хлопковый ватник, предохраняющий от камней и стрел, но не от жары. Моя собака Стрелка жалась к моим ногам, обутым в новые высокие сапоги, но при этом яростно облаивала врагов. Собачка моя большая, конечно, с ягуаром ее не сравнить, но уже размером с оцелота, а тех индейцы все равно боятся, так что глядишь, желающих связываться с нами не будет.

Выстрел, удачно, один из индейцев выбежавший вперед и открывший рот для очередного вопля, пытавшийся запустить в нас камень, вдруг, словно с размаху наткнулся на невидимую стену и потом упал вперед лбом о землю. Живые так не падают. Надо же, а я старался попасть по толпе индейцев за ним, но повезло. Аркебуза у меня слабосильная, но тут и индеец поближе подошел, и пуля попала или в глаз или в открытый рот, миновав частокол зубов. Я победно закричал:

— Попал, попал, один готов!

Сам себя не похвалишь, никто не похвалит. Хотя все и заняты в горячке битвы, но может, кто и запомнит мои крики, и это отложится в памяти. Я тут работаю на свой будущий авторитет, нас тут более пятьсот человек, если каждый убьет хотя бы по два индейца, то остальные враги тут же убегут в панике.

Наш бомбардир Меса отлично взял толпы индейцев на прицел, и артиллерия начала бить по ним, сколько душе угодно. Индейцы почувствовали всю силу наших «громовых зверей». Тем не менее, они не дрогнули, и все равно пытались держаться поблизости, обстреливая нас из луков. Опять некоторые наши герои советовали произвести атаку, броситься грудью на врага, им мол, не выдержать наших клинков, Диего де Ордас все же медлил… И правильно чего трепыхаться? Пороху у нас сейчас много, индейцев мы истребляем отлично, а они нас изредка только беспокоят стрелами на пределе дальности. Каждый залп — и в толпе нападающих открываются широкие улицы, заваленные скошенными окровавленными трупами. Против наших пушек индейцы ничего сделать не могли, только занимались авто тренингом. Я буду всегда помнить, как они с заклинаниями бросали вверх землю и солому имитируя взрывы от наших пушечных выстрелов, и как громко вопили: Алала, Алала; как они делали наивно вид, что не замечают своих потерь. Нам не больно. Ах, не больно, так получите еще порцию гостинцев:

— Огонь!

Пока мы их так отвлекали, Кортесу удалось с конницей подойти незаметно. И вот, наконец, ударил он с тыла, и его маленький отряд произвел настоящие чудеса. Индейцы заколебались….

В этот самый момент я услышал голос нашего командира Диего де Ордаса, перекрывающий шум битвы:

— Красивые тут есть?

— Нет — раздался дружный рев из голосов солдат.

— Тогда вперед, в атаку!

И мы все перешли в наступление. Все равно стрелять мы теперь опасались, чтобы не задеть своих. Вот теперь я понял, что означает знаменитая «испанская ярость». Осатаневшие солдаты кололи, резали, рубили индейцев, и только клочья мяса летели кругом во все стороны. Никогда еще эти индейцы не видели лошадей, и со страху показалось им, что конь и всадник — одно существо, кентавр, очень могучее и беспощадное. При одном виде этих страшных четвероногих и двухголовых, закованных в сталь чудовищ, ряды противника заколебались. Жутко биться с такими чудовищами, не все тут храбрецы. Над ними словно ураганный ветер пролетел — раскидал до того момента более-менее стройные ряды, повалил на землю индейские штандарты и стяги. Началась резня. Вот тут-то они и дрогнули, но и то не побежали, а спешно отошли к далеким холмам. Смотрите, не обожгите свои пяточки!

Я вместе со всеми отгонял индейцев, оставив в нашем тылу свою аркебузу с негром и Уареа. Я старался держаться немного в стороне и сзади наших конкистадоров, энергично размахивая шпагой — мечем. Тут все войной вспоены и вскормлены, а мне, дилетанту, сражаться не стоит. Чувствую я себя здесь как российский футболист, приехавший играть в европейский клуб. Местные, все еще со школы привыкли биться на поле как гладиаторы, не жалея себя, чтобы заиграть на высшем уровне, а над нашими начинаются подколки еще во время прохождения медосмотра:

— Ребята, смотрите! Да у него еще все зубы целые! Парень, а ты действительно футболист?

Но, больше сражений тут у меня не будет, так что здесь и сейчас нужно показать себя молодцом. Но нет, один отступающий полуголый дикарь почему-то решил заняться мной вплотную. Довольно мускулистый, угрожающе раскрашенный, он подступал ко мне размахивая устрашающей дубиной, из которой торчали острые осколки обсидиана, в другой руке он держал небольшой каменный топорик. И что теперь делать? Внезапно охвативший ужас тошнотворным спазмом, почти парализовав меня, я почувствовал, что не могу ни бежать, ни сражаться. Вдруг снизу вынырнула Стрелка, она припала к земле, готовясь к прыжку, и захлебывалась громким лаем. По лицу индейца я увидел, что ему резко расхотелось сражаться со мной и неизвестным лютым зверем одновременно, и он начал пятится, отступая назад. Я преследовал его, держась в отдалении. Вдруг индеец споткнулся о лежащие тело и упал на землю опершись об одну руку. Свой топорик он выронил. Это был мой шанс, я подбежал к нему, он поднимал свою дубину над головой, защищаясь от меня и одновременно следя за оскаленными зубами Стрелки. Удар, веду свою шпагу вниз, стараясь задеть дикарю пальцы. Получилось! Брызнула кровь, дубина выпала на землю и тут же Стрелка вцепилась в руку краснокожего. Осторожно стараясь не поранить собаку, бью индейца пару раз шпагой. Готов, отправился в здешний рай — «Край зерна». Отгоняю вошедшую в раж Стрелку:

— Отдай! Плохая собака!

Отрезаю сережки вместе с мочками ушей и заодно взрезаю перегородку носа, мне нужны трофеи, медные сережки и кольцо, вещицы грошовые, но это доказательства моей победы! Моя собака, обидевшись, сразу же куда-то исчезла.

Мы так долго ждали Кортеса, поскольку он был задержан то топкими болотами, то боем с другими отрядами индейцев. У него также было ранено три рыцаря и пять лошадей. Гляжу, моя Стрелка, увидев нескольких удирающих индейцев, с остервенением напала на них и превратила их ляжки и ягодицы в окровавленные лохмотья. Кажется все, все сражение продолжалось чуть больше часа, а складывается впечатление, что прошла целая вечность.

Одержав победу, мы все с радостью присели на землю, в тень, чтобы немного успокоиться и отдохнуть, так как день был очень жаркий, пот с нас лил градом, затем испанцы возблагодарили Господа за эту победу. Запах крови витал над полем битвы, смешиваясь с тяжелым дыханием усталых людей. Потом солдаты принялись за перевязки своих ран: вместо бинтов людям пришлось их сооружать из своих платков; а раны наших лошадей смазывать жиром, вытопленным тут же из трупов павших индейцев. А трупов этих было великое множество, смерть взяла с них тяжелую дань.

Много краснокожих пало; более 800 тел покрывали поле битвы, и среди них многие еще копошились, подавая признаки жизни. Большинство погибло от наших мечей и копий, многие от артиллерии, аркебуз и арбалетов; неплохо поработала конница. Пятерых индейцев мы захватили живьем, среди них двух военачальников. Я же, пока все отдыхали, рассказывал, как сражался один на один с индейским богатырем в поединке, и демонстрировал свои окровавленные трофеи. Опять же работаю на свой авторитет, потом, когда гордые и кичливые испанцы будут задирать нос, я всегда смогу ехидно спросить:

— А скольких врагов ты убил в битве на реке Грихальве?

Нас более пятьсот, трупов всего восемьсот, если вычесть артиллеристов, то в основном все убили по одному сопернику, редко кто, как я, убил двоих. Так что я, получается, герой сражения! Интересно, какие-то льготы мне будут?

Голодные и измученные, мы вернулись в лагерь, похоронили наших двух убитых (еще один был сражен наповал стрелой в горло), выставили сторожевую охрану, поели, а затем завалились спать. Такова была первая битва Кортеса в Мексике (и я надеюсь, что для меня единственная).

Тем не менее главное было сделано — восемь сотен воинов было убито, еще столько же было ранено, так что их воинская элита была выбита, а простой народ напуган жестоким поражением. Теперь им нужно было только ждать, пока новые воины народятся. Так что нынче индейцы созрели для серьезного разговора. Пусть теперь они навсегда запомнят главное: «не надо злить Зорро».

Долго мы обрабатывали пятерых наших пленных индейцев, в том числе двух военачальников, Агиляр, разъясняя им, почему мы, победители, хотим мира.

— У Вас нет выбора, как только перейти под нашу защиту. Иначе, соседние племена вырежут Вас под корень — увещевали пленных Кортес вместе с Агиляром.

Тут самое главное, что есть их мы не будем, никого. Наконец, двоих из них можно было послать к касикам этого поселения. Что они им сказали, я не знаю, но вскоре нам присланы были 15 рабов в драной одежде и с измазанными лицами, принесшие с собой кур, печеную рыбу и маисовый хлеб. Кортес принял их милостиво, но Агиляр был недоволен: почему рабы, а не знатные, если уже хотят мира, а не войны. Тем не менее, с ними ласково обошлись и отпустили с подарками. Опять! Да что ж такое.

На следующий день к нам прибыли уже 30 знатных индейцев в хороших одеждах с множеством припасов, прося разрешение собрать и сжечь своих павших, чтобы они не заражали воздух, и чтобы их не растащило зверье. О мирных переговорах они не хотели разговаривать, так как в их большом совете всех знатных и вождей всех поселений дело это еще не решено. Мне это все уже изрядно надоело, нам нужен мирный договор? Будет Вам мирный договор, а то мы тут в этих джунглях надолго застрянем.

Вот не пойму я этих индейцев, в чем им смысл воевать с нами? На их жизни мы не претендуем, есть их тоже не будем. Грабить у них по большому счету просто нечего. Эксплуатировать? Их и так сейчас своя элита эксплуатирует до упора, испанцы так не смогут. Во-первых, Испания далеко, туда и обратно четыре месяца плыть, так что оттуда не больно покомандуешь. Во-вторых, здесь климат для испанцев не слишком подходящий, много сюда людей не переселишь, а если они и приедут, то за пять лет большая часть из них вымрет от тропических болезней. Так что будет тут у них горстка переселенцев, породнятся они с местной туземной верхушкой и будут народ эксплуатировать уже совместно.

Но зато индейцы получат доступ к прогрессивным технологиям, и их жизнь намного улучшиться. Вот возьмем, например, чилийских мапуче которых испанцы не сумели покорить. Сто лет испанцы с ними воевали, просто было дело принципа (брать у мапуче было нечего). Но, чтобы дурной пример другим индейцам не подавали, пришлось воевать. Отбились мапуче, потом лет двести мирно рядом с испанцами жили. А потом увидели, как их покоренные соседи процветают, пришли к испанцам и добровольно просили установить на этой территории колониальные порядки. Так как бегать голышом на фоне природы дело конечно хорошее, если немного, но не длительное же время. Приоритеты быстро сменяются, жить хорошо всем хочется. А плохо не хочется. Так что, раньше или позже — итог все равно будет один.

Я напросился к Кортесу на прием и изложил ему свою задумку. Они же тупые дикари их просто нужно обмануть и одурачить, и все дела.

Так что на следующий день мы приготовили целую театральную постановку. Мы помнили, какой ужас объял индейцев при виде коней, эти дикари думали, что и кони, и пушки это дьявольские монстры, чудовища, которые сами ведут с ними борьбу, одержимые яростью убивать индейцев. Теперь просто нужно укрепить это мнение. Кортес заранее велел поставить в определенном месте самую большую нашу пушку и зарядить ее двойной порцией пороха и увесистым ядром, а также тайком поместить мою уже ожеребившуюся кобылу Ласточку, настоящую лошадиную красавицу, проведя несколько раз подле нее очень горячего жеребца Ортиса «Музыканта».

Когда опять уже в полдень пришло 40 индейцев, все касики, в богатых одеждах, и с многими поклонами, Кортес принял их очень озабоченный, с нахмуренным челом, заявляя, что терпение наше истощается, что лишь с огромным трудом он смог удержать наших ручных чудовищ от полного истребления всех здешних жителей, что особенно трудно ему удержать неистовые пушки и столь же грозных лошадей. Было очень жарко и душно, в воздухе стоял тяжелый запах благовоний — копаля, который жгли индейцы, чтобы окуривать нас. И в этот же момент, по тайному знаку Кортеса, грянул громоподобный выстрел, и ядро со свистом понеслось по побережью, срывая верхушки песчаных дюн.

— Вот Вам! Они уже готовы бросится на Вас, я их уже не могу удерживать — наводил ужас на трясущихся индейцев наш командующий-Это страшные, находящиеся у меня в услужение чудовища. Ваши боги жаждут крови, и эти существа тоже питаются ею. Они дики и необузданны, и если мы не договоримся, то они могут впасть в безумство. Тогда, держитесь…

Испугались, бедные касики и уверовали, что слова Кортеса — сущая правда. А когда в это же время подведен был жеребец и, учуяв спрятанную подругу, громко заржал, стал дыбиться и рваться вперед к палатке, где стояли касики, они убеждены были, что он рвется именно к ним, и испугались еще пуще. Кортес сам усмирил коня, а затем успокоил и касиков. Если бы у касиков были штаны, то я бы мог спокойно биться о заклад, что они навалили их полные радостью. Так что послы от нас ушли с уверениями, облаянные напоследок моей Стрелкой, что завтра же придут в полном составе и с подарками. Шутка удалась на славу!

Дальше все пошло как по маслу. Так что утром дикари понанесли нам подарков, только чтобы мы быстрее уплывали и увезли с собой своих грозных чудовищных монстров. К нам явилось множество касиков и знатных вождей со всего Табаско. Приблизились они с большим почтением, неся нам подарки из золота: 4 диадемы, несколько ящериц, две собачки с торчащими ушами, 5 уток, 2 изображения лиц индейцев и что-то другое. Количество я точно не помню, но оно было невелико, (мы же отлично знаем, что вся эта страна небогата металлом). Зато они привели с собой 20 молодых женщин и среди них исключительную красавицу, дочь могущественного касика Пайналы, теперь рабыню, ту самую, знаменитую в будущем донью Марину, знающею язык ацтеков науатль. Что можно сказать о Марине? Довольно красивая, невысокая, лицо приятное, верхняя губка слегка вздернута, глаза черные, с едва заметной раскосинкой, отчего она казалась особенно желанной — этакая томная, жаждущая ласки, смуглая жгучая красотка.

Кортес ласково принял все эти подарки, но заявил, что приятнее всего для него будет, если вожди распорядятся, чтобы все местные жители, с женами и детьми в двухдневный срок вернулись на прежние места. Вот тогда он поверит, что они истинно хотят мира. Действительно, все скоро вернулись на свои пепелища. Кстати, это жалкое селение, для местных было крупным по здешним меркам городом под названием Сентла. Теперь Кортес пожелал, чтобы индейцы отстали от своих идолов и человеческих жертв, и, через Агиляра, рассказал им о нашей вере, о едином истинном Боге и преподал им, как стать христианами, испуганные туземцы охотно соглашались со всем. Только ты уезжай поскорей!

Опять был воздвигнут алтарь для Богоматери, а наши плотники, Алонсо Яньес и Альваро Лопес, изготовили еще один высокий красивый крест. Это уже становиться традицией. Узнав из разговоров с касиками, что причиной трижды возобновленных военных действий было науськивание нашего беглого переводчика-индейца, Кортес жестко потребовал его выдачи. Они же ответили, что он пропал и нигде его нельзя сыскать. Но это было не так: бедняга здорово поплатился за свои глупые советы — после неудачной битвы его схватили и принесли в жертву идолам. А нечего было бегать! Алтарь же нам скоро пригодился, так как мы крестили подаренных рабынь. Конечно секс без брака это грех, как говорили нам святые отцы, но одно дело грешить с язычницей, а другое дело с христианкой. Тем более, что тебе ее крещение еще и зачтется.

Так что все 20 подаренных нам женщин были крещены. Это были первые христиане в Мексике, и Кортес разделил их между своими капитанами. Донья Марина, самая красивая, умная и расторопная из всех, досталась другу Кортеса Алонсо Эрнандесу Пуэрто Карреро, двоюродному брату графа де Медельина,(опять все делят среди своих, тот также доводился внуком Марии де Монрой), когда же впоследствии он отбудет в Испанию, то Кортес возьмет ее к себе. Мне же, как Вы понимаете, никто не достался. Вот так всегда, как воевать так первый, а как добычу делить так последний. А ведь этих женщин дали всем нам, чтобы готовить еду, другими словами, печь лепешки из маиса, которые составляли основу местного рациона. К тому же, на мой неискушенный взгляд, Пуэрто Карреро еще тот «красавчик» — излишне уж чернявый — у него даже брови срослись и вечно торчала неряшливая щетина.

Кортес еще оставался здесь пять дней, все это время полируя мозги индейским вождям, пока они уже сами не согласились быть подданными Испании. Я же, тем временем, набрал у здешних индейцев еще немного селитры и хлопка сырца. После чего мы, наконец, отплыли к огромной радости остающихся индейцев. Чувствую, будет у них сегодня великий праздник, нажрутся все вдребезги своего самогона из коры.

Пока же плывем к будущему Вера-Крусу. Кортес со своим приятелем Алонсо Эрнандесем Пуэрто Карреро, строят из себя чистых дон Кихотов, Амадисов Гальских и паладинов Роландов. Все разговоры только об этом, как с ума посходили. Тебе же уже четвертый десяток, а ведешь себя так, как будто детство в одном месте играет. Верно умные люди говорят: «Смолоду ворона по поднебесью не летала, не полетит и под старость».

В общем, может Кортес и хороший дипломат, но полководец он никакой. Скоро это поймут все в нашем отряде, поэтому в Мексике стихийно возникнут советы солдатских депутатов, да и нынешняя рабыня Марина станет давать Кортесу вполне разумные советы, став его правой рукой. Хорошо, что уже теперь Марина потихоньку, вместе с Агиляром учит испанский, хоть один умный человек здесь еще есть. Имя туземное у нее тоже похожее, Малиналли, что на языке науатль означает «сухая трава». Мне бы тоже не помешало позаниматься науатль, но у меня учителя пока нет, придется потерпеть.

Куда-то прибыли. Спокойная гладь океана, пологий низкий берег, поросший мангром, холмистая равнина, устремляющаяся на запад, вдали на самом горизонте виднелась снежная вершина Орисабы. Марина сказала нам ее название, добавив, что майя зовут эту гору «Ситлатепетль» — «гора звезд». Ее почти безупречный конус возвышался впереди на западе, закрывая собой пространство. Как неприступная стена. Как вызов. Выбирать особо не приходиться, в этих местах это единственная подходящая бухта, в которой можно будет надежно укрыть наши корабли и в случае удачи в первых сражениях попытаться заложить надежный форпост. Наш штурман Аламинос без труда нашел якорную стоянку, на которой ему уже два раза довелось побывать в предыдущие годы. Он там был вместе с Хуаном де Грихальвой. Теперь наши суда были в безопасности, защищенные от северных шквальных ветров, и на главном судне подняли королевские знамена и вымпелы.

Не прошло и получаса, как мы прибыли, как появились две очень большие пироги, и в них мы увидели множество индейцев-ацтеков, они держали курс прямо на главный корабль, на котором видели знамена. Вот и местная таможня пожаловала. Для индейцев вся эта сцена, наверное, выглядела совершенно фантастической, словно прилетели корабли инопланетян. Но фасон они держат. Без всякой опаски ацтеки взошли на палубу и спросили, где наш главный вождь. От них буквально разило запахом канцелярских крыс. Вели они себя, как будто они ровны нам, ничего, скоро все спесь мы из них выбьем.

Донья Марина указала им на Кортеса, они к нему подошли с многочисленными поклонами и иными знаками почтения, как это требует индейский церемониал. Они приветствовали его от имени великого Мотекусомы,(в переводе «Гневный Властелин», испанцы переделали это имя в Монтесуму) своего господина, который хочет узнать, кто мы и что мы намерены делать в его стране. (Как у большинства индейцев, здесь имя тоже нужно заслужить у соплеменников своими делами, и Мотекусома — весьма красноречивое имя, в приступе ярости, по незначительному поводу, он велел убить своего собственного брата, этот тиран посылает наемных убийц к любому, кто вызывает у него малейшее подозрение).

— Если у нас в чем-либо недостаток, они сейчас же готовы его восполнить — перевела Марина слова туземных таможенников.

«Конечно же недостаток, пороха нам не хватает! Давайте нам побольше!» — подумал я. Но Кортес при помощи двух переводчиков, Агиляра и доньи Марины, со своей стороны, лишь вежливо поблагодарил их за учтивость и готовность помочь, велел угостить едой и питьем, а также одарил их синими стеклянными бусами. А потом сообщил, что мы прибыли, чтобы ознакомиться с этой страной и завязать торговый обмен. Удачно ввернул, что мы, белые люди, страдаем болезнью сердца, единственным лекарством от которой является золото. Дурного мы не ничего замышляем, и по тому опасаться нас нечего. Послы уехали удовлетворенные.

Конечно, мексиканский правитель не был нами застигнут врасплох. Вот уже двадцать лет испанцы хозяйничают в Карибском бассейне, а значит, стоят у самых ворот его королевства. Так что здесь нас уже давно ждали. Экспедиция Кортеса на побережье залива была уже третьей. В мезоамериканском взаимосвязанном мире Монтесума не мог не знать о судьбе индейцев тайнос из Санто-Доминго и Кубы. Все теории об эффекте неожиданности, который был, якобы, достигнут Кортесом при высадке в бухте будущего Вера-Круса, не имеют под собой никаких оснований.

В Страстную пятницу, 21 апреля 1519 года мы ступили на белый песок красивого пляжа, прикрытого с моря островком, которому дали имя Сан-Хуан-де-Улуа (Улуа или Кулуа, так майя называют земли ацтеков). Я же размышлял, что уже нахожусь в походе два с лишним месяца, а подписывался на три, а сколько придется еще тут проторчать, неизвестно. Но явно не долго, здесь мне делать нечего.

Кортес распорядился о высадке: на берег спустили артиллерию и лошадей, наши индейцы тайнос принялись рубить деревья, окаймлявшие пляж, для заготовки строительного леса; тут валили пальмы, там возводили частокол. Мы устраивали лагерь. На вершинах больших песчаных дюн установили пушки, как указал артиллерист Меса, в выбранном месте возвели алтарь, где среди ослепительного жара раскаленных песков и была отслужена первая месса. Индейцы с Кубы строили хижины и навесы для Кортеса и капитанов, 300 солдат переносили древесину и строили наши хижины, делали крыши из ветвей и пальмовых листьев. Хорошо были помещены и наши лошади, в том числе и моя Ласточка вместе с жеребенком. Но местность тут нездоровая, вокруг болота, дышать тяжело. В полдень по прибрежным дюнам ходить невозможно — ноги испечешь.

Не успели обстроиться, а у нас уже гости. Очередные голозадые пожаловали. Уже через два дня после высадки Кортес принимал первую официальную делегацию. Это были по местным меркам роскошно одетые в пух и перья вельможи, которые говорили на языке науатль. Они были правителями расположенного поблизости от нашего лагеря городка Куэтлакстлан, но во главе этой группы стоял «кальпикскви» — чиновник наподобие губернатора, представлявший центральную власть Мехико. Этот человек, называвшийся Тендилем, выступал уполномоченным послом Мотекусомы. Ацтекский император, предупрежденный своей разведкой, все эти дни следил за продвижением нашей флотилии вдоль берегов его страны. Тендиль был одновременно послом и лазутчиком. Он прибыл в сопровождении четырехтысячного эскорта из безоружных воинов и носильщиков с грузом съестных припасов и подарков. В его распоряжении находились также писцы, которым было поручено увековечить в принятых в этих местах знаках содержание наших переговоров. С собой они принесли множество припасов, между прочим, массу плодов момбина — мексиканской сливы, которые как раз сейчас поспели, а также они умело и расторопно помогли нам быстро достроить хижины.

Все эти ацтеки, в основном были приземистыми, коренастыми людьми, с крупной головой. Неутомимые, они с детства привыкали много ходить и могли нести груз весом 34 кг пятнадцать часов в день. У них были длинные руки и широкие ступни. Рост мужчины редко превышал 168 сантиметров,(в среднем чуть больше 1,5 метра), женщины были сложены более изящно, средний рост их составлял порядка 142 сантиметра. Но немного отталкивает то, что прекрасный пол раскрашивает зубы в черный или в темно-красный цвет и покрывает свою грудь густыми татуировками. Цвет кожи у этих ацтеков варьировался от темно- до светло-коричневого, а типичное ацтекское лицо было широким, с крупным и часто крючковатым носом. Глаза у всех были черными или карими, с миндалевидным разрезом и часто со складками у внешних уголков — еще одно указание на то, что в далеком прошлом предки ацтеков мигрировали в Новый Свет из Азии. Волосы у них черные и прямые. Мужчины обычно носили челку, а сзади отращивали волосы до плеч, скудная одежда у них была представлена в виде треугольного передника. Рябых здесь и без оспы было очень много, гигиена тела здесь не на высоте, индейцы часто мажутся чем-то вроде глины или краски. А потом лечат свои язвы какой-то ерундой, типа хвоста опоссума.

С тремя поклонами на индейский манер приблизились туземные вельможи к Кортесу и затем поклонились и нам, простым смертным, стоявшим подле. Кортес приветствовал их по-братски, обнял, а затем, через переводчиков, пригласил отстоять католическую мессу, которую отслужили фрай Бартоломе де Ольмедо, который почему-то считал себя выдающимся певцом, и помогавший ему падре Хуан Диас. После этого был официальный торжественный ужин. Затем начался разговор. Кортес сообщил, что мы христиане и вассалы величайшего в мире сеньора — императора дона Карлоса; по его велению мы прибыли в эту страну, о которой, как и о ее великом властителе, наш государь уже давно и много слышал; посему он и хочет подружиться с Мотекусомой, и Кортес сообщит ему много такого, что, несомненно, сильно ему понравится. Но для всего этого ему, Кортесу, нужно знать, где проживает Мотекусома, чтобы лично его приветствовать. Ответил это краснокожее недоразумение природы, людоед Теутлиль довольно высокомерно.

— Ты только что прибыл в нашу страну, и правильнее было бы не требовать встречи с нашим повелителем, а рассказать о себе и принять наши подарки. Затем ты можешь передать мне свои пожелания.

При этих словах он из деревянного ларя стал вынимать множество туземных драгоценностей, одну за другой, из неплохого золота и хорошей работы; также приказал поднести более 10 тюков одежды белой из хлопчатобумажной ткани или из пестрых птичьих перьев; наконец, еще массу других ценных по местным меркам вещей, не говоря о съестных припасах, нагроможденных горами, в основном это были фрукты, индейки и жареная рыба. Это уже кое-что. Да, когда я говорю жареная, то не стоит представлять себе нашу жареную рыбу на сковородке, индейцы не пользовались ни жиром, ни растительным маслом, они не могли по-настоящему жарить пищу. Все либо жарили на вертеле на костре, либо — чаще всего — варили и сильно сдабривали перцем и приправами. И хорошо, что нас так немного, сами индейцы едят мясо крайне редко.

Все подарки ацтеков Кортес принял с изяществом и веселой простотой и, со своей стороны, одарил пришедших нашими чудесами: гранеными стеклянными самоцветами и другими блестящими вещами. Монтесума от радости, что заполучил такие вещички, с ума сойдет! Также предложил наш предводитель, чтобы местным жителям было объявлено: можно стекаться со всей округи на обмен с нами, так как у нас есть много вещиц, которые мы охотно уступим за золото. Тут же он велел принести парадное кресло с инкрустацией и росписью, правда, уже несколько бывшее в употреблении, несколько кусков кремней для огнива, завернутые в дорогие надушенные платки, нитку граненых стеклянных бриллиантов, красную суконную шапку с золотым медальоном и изображением победы конного Святого Георгия с копьем над драконом. Знай наших, мы Вашего Пернатого Змея, всегда побеждали! По легенде, Святой Георгий освободил языческий город от змея-людоеда, терзавшего местных жителей, после чего те приняли христианство. Что до стульев, то у Монтесумы ничего подобного нет, все до чего додумался горячий индейский гений, это циновки и одеяла под задницу, и спинки на палках которые можно втыкать в землю. Так что тут Монтесума явно в плюсе. Купил оригинальные идеи.

Наш предводитель тем временем вешал туземцам:

— На этом троне-кресле пусть Ваш правитель Мотекусома примет меня при нашей встрече, обернув свои волосы бесценной блестящей нитью. Все это — подарки нашего великого государя Карла. Я спрашиваю лишь, где и когда нам можно будет предстать пред самим Мотекусомой.

Тентитль принял наши подарки и с кислым видом, на своей красной морде, ответил, что Мотекусома, сам великий господин, несомненно, обрадуется вести о нашем великом короле, а посему он немедленно отправит ему подарки и передаст ему ответ.

Тем временем мексиканские шпионы, прямо на наших глазах, нисколько не скрываясь, вели свою подлую работу. Фотоаппаратов у них тут нет, пришлось им рисовать от руки. Быстро и ловко изобразили они черты, всю фигуру и даже одежду Кортеса и всех капитанов, затем солдат, корабли, лошадей, донью Марину и Агиляра, наших двух гончих собак, затем орудия, ядра — словом, все, что они видели у нас. Все эти рисунки были также отправлены к Мотекусоме. Я мельком взглянул на эти каракули, особенно на портрет Кортеса — ну и рожа, да я сам лучше нарисую. Где самые приблизительные понятия о реализме? Интересно, что отсюда сможет извлечь глава индейцев? Что на него напали страшилища?

Кортес сумел умело разыграть оба своих козыря — фактор неожиданности и Марину. Он решил поразить воображение туземцев. Перед индейцами по пляжу галопом пронеслась испанская кавалерия, стреляя из аркебуз. Мне пришлось тоже принимать участие в этом действии, хорошо хоть не выпал из седла. Но другие всадники не подкачали, в первую очередь Альворадо, который на рыжей кобыле, отличной бегунье и хорошо дрессированной, выделывал настоящие чудеса. Но человек с таким кобыльим лицом (и он рыжий и кобыла, на вид так близкие родственники) просто обязан быть хорошим наездником. Вид несущихся во весь опор всадников, гиканье и ржание коней произвели на дикарей нужное впечатление. Спектакль завершился стрельбой из бомбард и взрывами пороховых зарядов. Эффект был гарантирован. Индейцы попадали ничком на землю. Бледные как мел шпионы пытались изобразить выстрелы, успехов Вам, ребята.

Затем настал черед переговоров. Марина прекрасно справилась со своей задачей. Конечно, при переводе с испанского Кортеса на майя Агилара, а с него на науатль Марины вряд ли удалось избежать искажений смысла выдвинутых предложений. Но за словесными нагромождениями о вассальном подчинении королю Кастилии и призывам к обращению в христианство скрывалось всего одно простое желание, раздобыть побольше золота. Тут же приключилась и история со шлемом, который послали к Монтесуме, посмотреть, чтобы он вернул его доверху наполненный золотом. Насколько я помню, когда это посольство прибудет, то Монтесума придет в ужас от услышанного, он будет массово резать пленных и брызгать кровью на послов, чтобы они очистились от скверны. Принесенные в жертву потом будут варится в маисовом рагу и поедаться. Лучший кусок — правая ляжка предназначается самому императору. А потом они удивляются, за что их остальные здешние народы не любят.

Когда же отправлялось к нам это посольство, то индейцев изрядно взволновали слова, сказанные им Монтесумой на прощание: «Если случится так, что принесенная вами пища не придется ему по нраву, и он пожелает съесть человеческое существо, и выбор его падет на вас, пусть он сделает это. Заверяю вас, что выполню все свои обещания в отношении ваших жен, детей и родных». Так что пусть радуются, что мы такие добрые! Заканчивайте всякой ерундой заниматься, и покоряйтесь нам скорей, всем так лучше будет!

Тентитль отбыл, а другой сановник, Куитлапильток, остался с нами, чтобы следить, исправно ли нам будут, поставлять провизию. Впрочем, это касалось лишь начальства; простые солдаты, должны были сами себе промышлять пропитание — собирать ракушки, ловить рыбу. Вскоре появились и индейцы, менявшие нам за стеклянные бусы, которыми мы все снабдились в изрядном количестве, всякую живность, фрукты, а также кое-какие безделушки из золота. Немного золота я тоже себе прикупил, но тайно, чтобы никто не видел, через Уареа, он же был должен его и спрятать. Золото у нас всех конфискуют, так что опасное это дело. Проше всего было покупать селитру и серу, и хлопок сырец. Прикупил себе немного природного каучука, с помощью той же серы его можно вулканизировать и сделать непромокаемые плащи. Кокао-бобы и ваниль, мне также пригодятся, сделаю в Европе неплохой шоколад. Уареа вместе с чернокожим Горридо привлекли пару индейцев и опять развернули наше кустарное пороховое производство. Я старался проводить рядом с этими индейцами все свободное время, тыкая пальцами во все предметы и узнавая слова, на туземном языке. Но тут земля индейцев тотонаков, так что пока в основном все мимо.

Кое что все же мне удалось выучить и из языка ацтеков: тлан (зубы, тлан-тли), те (камень, тетль), куау (дерево, куауитль), а (вода, атль), цинко (нижняя часть человеческого тела, цинтли), аколь (локоть, аколли), пан (знамя, пантли), иш (глаз, иштолотли), тео (солнце в значении «бог», теотль), койо (круглое отверстие, койоктик), тенан (стена, тенамитль), теку (диадема, а отсюда «владыка», текутли), икпа (мяч, икпатль), ми (стрела, митль), яка (нос, якатль).

Во время этих бесед, я поглаживал рукой довольную Стрелку, которая изредка рычала на испуганных индейцев, придавая им дополнительный стимул к работе. Да, привыкайте, мы грозные люди, а вы индейцы — униженные трусы по жизни.

Но все же похвалю местных, это Вам не кубинские индейцы, которые работают не более четырех часов в день, а больше и не могут. Здесь же, как мужчины, так и женщины обладали большой выносливостью. С самого детства простых людей здесь приучали к тяжелому физическому труду. Женщины привыкали преодолевать большие расстояния, следуя за мужчинами и неся свою часть имущества, а также новорожденных детей. Детей здесь они рожали быстро, часто прямо на кукурузном поле. Люди эти по природе своей долготерпеливы, и ничто не может взволновать их или вызвать их гнев. Они очень послушны и сметливы… пища этих людей чрезвычайно скудна, так мало как они, не ест, наверное, никто в мире. Эти индейцы тотонаки все были среднего роста (высоких тут нет) и сильно уродовали свои лица всевозможными способами: одни протыкали себе уши, вдевая в отверстия большие и чрезвычайно безобразные украшения, другие протыкали себе нижнюю часть носа и верхнюю губу… В качестве одежды они носили разноцветные пончо, мужчины носили набедренные повязки и в непогоду плащи.

Эти тотонаки, «люди жары», прозванные так ацтеками за то, что живут на раскаленном побережье Мексиканского залива, принадлежат к совершенно другой этнической группе, нежели науа, они с незапамятных времен населяли атлантические окраины восточной Сьерры Мадры по эту сторону страны Веракрус. В течение уже нескольких веков они терпели тяжелый гнет мексиканских науа, опутавших их земли сетью гарнизонов, обеспечивавших военно-политический контроль над всем краем. Центральная власть Мехико, навязавшая тотонакам чуждый им язык, вызывает у них понятную ненависть.

А вообще если Вы заметили язык здесь примитивный, все народы называются однообразно: «теки» — люди и вдобавок еще что-то, так-то тольтеки (люди мастера), сапотеки (люди облаков), чичимеки (бродячие псы люди, у этих примитивных варваров даже вожди имеют всего одну жену), ацтеки (люди сорняков), ольмеки (резиновые люди) и так далее. Даже испанцев тут стали называть каштильтеки (кастильские люди). Вдобавок еще, ацтеки увлекаются придумыванием сложных слов, громоздят в их в длинные конструкции, например: «Кецалькоатль» состоит из двух простых слов «Кецаль — птица», и «коатль — змея», но простые слова могут иметь и другие значения Кецаль — определенный тип красивых птиц (вырвав перья, местные жители опускают эту птицу на волю, поскольку в неволе она не выживает), или же оперение, или просто перья. Многие слова состоят из двух или трех таких простых многозначных слов, так что приходится каждое слово расшифровывать как сложный ребус, например: «Уитсилопочтли» («Колибри левой стороны»). В общем, разговаривать на этом языке наутль почти невозможно, испанский язык местные жители восприняли буквально как подарок богов, теперь можно всем поговорить всласть. Добавлю, что в Мексике 21 века, где патриотизм обычно зашкаливает, язык наутль объявлен государственным, вернее все сорок его диалектов считаются государственными, но все говорят только на испанском, и если заставить людей говорить на наутль, то народ тут же сметет любое правительство, лишь бы продолжать говорить на понятном всем языке. Я здесь уже тут не говорю, сколько книг напишут ацтеки после своего завоевания, узнав про такую классную вещь как алфавит, за первых 80 лет будет написано в разы больше книг, чем за тысячу лет до этого.

Чувствуется, что все гостеприимство здешних индейцев напускное, нам здесь не рады и стараются вредить по мелочам. Однажды привычно давая понюхать своей собаке Стрелке, очередные туземные фрукты, которые туземцы тащили к нам в изобилии, я заметил, что собака забеспокоилась. Я разыскал Марину и кое-как, с помощью Уареа выяснил, что фрукты эти съедобные, но в крайне малых количествах. Съешь их чуть больше, и хроническое расстройство желудка тебе обеспечено. Да, действительно, многие наши солдаты уже страдали дизентерией. Марина доложила Кортесу и тот принял меры, данные фрукты не покупать и не есть.

Так прошло около недели. Тут до Мехико по прямой километров триста, три часа, если по дороге ехать на хорошей машине, бегом особые гонцы доставляют свежую морскую рыбу с побережья к столу Монтесумы за полтора дня. Так что ацтекское посольство успело обернуться туда обратно. Утром, показался большой караван тяжело нагруженных носильщиков, не менее сотни, а во главе их Тентитль, и с ним еще другой великий ацтекский касик, Кинтальбор. Вот оно тайное оружие местных магов. Туземцы нашли в своих рядах двойника Кортеса; вот почему его и отрядили к нам. Что дальше? Будут над ним колдовать? Вуду обряды? Давайте, хоть на куски своего двойника порежьте. Мы все, в отличие от «здешнего» Кортеса стали называть этого Кинтальбора «Кортесом тамошним».

Приблизившись к Кортесу, эти послы, по индейскому обычаю, преклонились, дотрагиваясь рукой до земли у его ног и целуя ее, затем нас всех окурили из кадильниц, клубами вонючего голубого дыма, а потом повели учтивую речь, полную приветствий и пожеланий, пока не дошли и до принесенных подарков.

На песке была разослана большая циновка, на нее наложили разной хлопчатобумажной материи, а затем стали извлекать очередные дары. Прежде всего, большой диск, величиной с обычное колесо повозки с изображением солнца и различными другими картинками, — из золота, хорошей работы, не знаю пробы, но вес там где-то 46 килограмм. Многие испанцы вокруг начали непроизвольно сглатывать слюну от жадности, глаза их алчно заблестели. Даже если настоящего золота там треть, а остальное медь, то все равно неплохо получается. Индейские мошенники ювелиры бессовестно разбавляют золото медью, а потом улучшают цвета этого расплава под золото при помощи раствора квасцов. Чувствуется «халтура». Сами индейцы ценят такое «золото» намного дешевле, чем серебро или нефрит.

Во-вторых, положили серебряный диск, еще больших размеров, с изображением луны с лучами и разными фигурами. Потом наш шлем, до краев наполненный золотым песком, прямо с приисков; ценность, там тоже золотишка килограмм десять, а то и больше. Далее шла разная ерунда, но тоже из массивного золота, зверей и птиц, хорошо сделанные: 20 золотых уток, несколько фигурок местных собачек и множество фигурок из золота ягуаров и обезьян, 10 золотых ожерелий с подвесками, все из золота, большой лук с 12 стрелами и 2 жезла длиной чуть меньше метра, литых неплохой работы. Далее — опахала и веера из перьев, больше всего любимого здесь зеленого цвета, в золотых и серебряных оправах и с такими же ручками. Еще было еще более 30 тюков тонкой материи, сотканной отчасти из перьев различных цветов. Передавая все это, послы просили Кортеса принять дары столь же благосклонно, как они были посланы великим Мотекусомой, который искренно рад прибытию чужаков, так как считает их за храбрецов, а про великого императора их знает уже давно и готов ему послать подарок из драгоценных камней. Тут все уши развесили, но я знал, что Монтесума пошлет какую-то дрянь. Марина с Агиляром переводили бормотания татуированного краснокожего:

— Все, что нам нужно, будет доставлено быстро и неукоснительно. Но заботу о поездке Кортеса к самому Мотекусоме придется отложить, ибо это и затруднительно, и сейчас излишне.

Понятно, вот Вам прощальные дары, выметайтесь, все закончено.

Что же до мнения, что ацтеки приняли испанцев за своих богов, белых посланцев Кецалькоатля, скажу следующее, все это ерунда. Во-первых, тут столько богов, что можно подогнать эту легенду под все, что угодно. Белые захватили — посланцы Кецалькоатля, негры-посланцы черного Тецкатлипоки (в переводе Владыка Земли), другие краснокожие — красного Тецкатлипоки, какие-нибудь азиаты — посланцы Маквицкоатля. Во-вторых, просто борьба белого Кецаткоатля и черного Тецкацлипоки символизирует обычную смену дня и ночи, так что тут никаких секретов, и день явно лучше, чем ночь. В-третьих, помимо прочего, каждый цвет тут есть и у сторон света — так север, откуда пришли завоеватели ацтеки также символизирует именно белый цвет. Сравнение же с божествами, о котором писали солдаты-хронисты, основывается по большей части на… фонетической ошибке. Мексиканцы действительно адресовали испанцам — и вполне логично — обращение текутли, которое можно перевести как «господин» или «досточтимый». Кортес явно не относился к заурядным людям, простолюдинам (макеуалли), следовательно, был текутли. Но произношение звука «ку» плохо улавливалось кастильцами из-за придыхания и гортанного выговора, и зачастую испанцы слышали теуль, так же как «Мотеусома» или «Моктесума» вместо «Мотекусома». Затем теуль спутали с теотль, означавшим божество (буквальный перевод «пожирающие сердца»). Вот и все.

Неоднократно Кортес поблагодарил послов на словах и наградил их двумя белыми полотняными рубашками, импортными голландскими, синими бусами и другими мелочами. Перед отъездом послов Кортес дал им еще для Мотекусомы стеклянный бокал с позолотой и рисунками, три рубашки голландского полотна и разную мелочь — больше от нашей бедности дать было нельзя. А по моему мнению, и так хватит. Послы отбыли, а Куитлапильток опять остался в лагере, чтобы по-прежнему заведовать доставкой припасов из ближайших поселений, а заодно шпионить за нами. В это время в нашем лагере, находящимся среди удушающей жары песчаных дюн, и постоянно атакуемом тучами москитов находится уже было тяжело, а впереди наступало знойное лето.

В это время в ацтекском Теночтитлане (переводится как «Кактусовая земля», именно здесь на кактусе орел растерзал змею, эта сцена будет потом запечатлена на гербе Мексики) царила всеобщая паника. Кто виноват, и что делать? Пришельцы явно были очень умны и очень опасны, они имели вещи, находящиеся за гранью разумения индейцев. Краснокожие шепотом рассказывали друг другу о огромных, свободно бороздящих широкую океанскую гладь искусственных холмах, чьи вершины осеняли белые, вздувшиеся под напором ветра, прямоугольные флаги. Такое невиданное ранее зрелище, вгоняло детский разум ацтеков в оцепенение. Прибавьте к этому сообщения о недавней жуткой битве, случившейся рядом у Табасков, во время которой бородатые белые люди, заселившиеся эти движущиеся по волнам горы, наголову разгромили орду этих диких варваров; просто разорвали их в кровавые клочья; добавьте сюда же рассказы о чудовищных монстрах, явных порождениях бога войны Уицилопочтли — существах четырехногих и двухголовых, о божественных змеях, изрыгающих грохот, дым и огонь, и в голове сама собой рождалась тревожная мысль. Нужно держаться подальше от этих чужеземцев! Непонятно, кем они посланы и за какие наши грехи.

Некоторые свирепые и опытные краснокожие воины, все равно жаждали крови, они заявляли, что пощупать бородатых, конечно, следует. Если они люди и смертны, то следует захватить их в плен и принести в жертву богу ветра, ибо они слишком безбоязненно святотатствуют. У тех же Табасков в Сентле, например, они выбросили из теокали [храмов] изображения Кецалькоатля или по-ихнему Кукулькана. Такое явно добром не кончится. Но все же хотелось, чтобы против чужаков выступил кто-то другой, самому зачем к злобным духам в пасть лезть?

Над обширной плодородной горной долиной, приютившей ацтекскую столицу и множество других больших индейских городов, над безразмерной гладью мелкого озера Тескоко, простиралось низкое, бирюзовое небо. Это слабосоленое озеро играло жизненно важную роль в экономике главной долины страны ацтеков, давая рыбу и водоплавающую дичь, свежую воду для питья и орошения полей, а также тростник, используемый для сооружения крыш домов, плетения корзин и циновок. Громоздкие товары с легкостью перевозились на каноэ от одного стоявшего на берегу озера города до другого. Город Теночтитлан был построен у воды, его дома стояли на сваях или островках, разделенных каналами.

Глубина озера составляла всего 3–4 метра. Можно сказать, что это была система из пяти озер, каждое из которых имело название. Три северных озера были солеными, потому что приносимые реками минералы не могли вымываться через природные стоки, но озера Чалько и Шочимилько, постоянно пополнявшиеся талым снегом и пресноводными ручьями, оставались пресными круглый год. Берега озер были окружены илистыми отмелями, густо заросшими по краям тростником. В озерах периодически поднималась и опускалась вода; дождь мог быстро поднять уровень воды (стока у озер не было); ветер мог нагнать огромные волны, захлестывавшие весь город, который часто подвергался наводнениям.

Сверкали и розовели в солнечных лучах на востоке снеговые шапки вулканов Попокатепетля и Иштаксиуатля, а здесь среди синеющих озерных вод, в виду мелких островков и храмов, воздвигнутых на вершинах ступенчатых пирамид, среди десятков пирог, стремящихся в город с товарами и съестными припасами, верениц носильщиков, шлепающих босыми ногами по каменным плитам — раскинулось островное пристанище ацтеков.

Вокруг города располагались крошечные зеленые островки-огороды, они постепенно собирались в подобие пригородов, изрезанных каналами, тут были те же «чинампы» (плавающие сады), только с помощью корней деревьев, они уже вросли в мелкое илистое дно. Эти островки намертво встали вровень с соседями. Тут уже можно было заметить тростниковые крыши крестьянских хижин (жалкие мазанки с крышами из тростника и болотной травы). Далее, эти убогие жилища сменяли строения, стены которых были сложены из глиняных кирпичей, скрепленных «цементом» из глины, и затем покрашенных известью. Организованная деятельность множества индейцев, наполнявших улицы, напоминало о муравейнике; половину каждой улицы составляло покрытие из утоптанной земли, вроде кирпичной мостовой, а другую занимал канал, заполненный туземными пирогами. Водный транспорт был, безусловно, самым эффективным в этой стране, где не было ни одной вьючной или ломовой лошади, ни одной телеги или какого-либо другого сухопутного средства передвижения и никаких животных, которые могли бы заменить лошадь.

Жилищем обычной семьи ацтеков являлась однокомнатная прямоугольная хижина с земляным полом, низким дверным проемом, не имеющая дымохода или окон. (Дверной проем у всех был настолько низким, что когда предшествующий император ацтеков, во время очередного наводнения решил быстро покинуть свой дворец, то в спешке забыл пригнуть голову, он с разбега так ударился о перекладину, что тут же умер). Стены складывались из глиняных кирпичей на каменном основании или прутьев, обмазанных глиной — традиционным строительным материалом. У более богатых домов были плоские крыши, сооруженные из деревянных планок или сухих кукурузных стеблей, уложенных на горизонтальные балки, но наиболее привычной формой крыши все же была простая остроконечная конструкция из озерного тростника.

В одном конце каждого дома находились огонь и кухня — не очаг в нашем понимании, а просто камни одной высоты, утопленные в глинобитный пол, на котором просто горели дрова. В доме не было ни трубы, ни окон, ни очага; дым находил себе выход через щели между стеблями тростника крыши. Горящие угли женщины сгребали в кучу ночью и раздували утром своим дыханием. Чтобы согреться, жгли дрова: малоэффективное средство, и хотя климат всегда оберегал жителей ацтекской столицы от суровых холодов, иными зимними ночами, когда температура резко падала, они, дрожали, лежа на своих циновках. В другой части дома имелось земляное возвышение, на котором была расстелена сплетенная из травы циновка (петлатль). У самого высокопоставленного вождя в этой стране не было ничего лучше. Пол представлял собой просто утоптанную землю, на которой и лежала петлатль или шкура оленя. Дверей не было, преградой ночной прохладе был только кусок ткани, свисавший перед дверным проемом. Одежда висела на колышках, вбитых в стены. Освещение тоже было очень примитивным: внутри домов ацтеки использовали только факелы из смолистой сосновой древесины (окотль) или жаровни у богатых.

Многочисленные дамбы, соединяющие остров с берегами долины незаметно переходили в городские улицы, застроенные с обеих сторон более нарядными домами — их стены были побелены или же натерты толченой пемзой тускло-красного цвета. Там и сям в дамбах были проделаны ходы, чтобы каноэ могли проплывать из одной части озера в другую, через эти каналы были перекинуты деревянные мосты, которые можно было убрать при приближении врага. Через определенные расстояния на акведуках, доставляющих в город пресную воду, находились резервуары, ими заведовали индейцы, ответственные за наполнение водой каноэ продавцов воды, циркулировавших в каждом квартале города. А еще там были женщины, которые готовили пищу на своих печках на открытом воздухе и предлагали покупателям блюда из тушеного мяса или рыбы с овощами, или кукурузную кашу со специями, или леденцы из меда с отличными маисовыми лепешками под названием тлацкалли, или пироги из кукурузной муки, под чьей дымящейся корочкой была начинка из бобов, мяса и перца.

Можно было целый день бродить по многочисленным городским рынкам, присаживаясь покушать и встречаясь там с родственниками и друзьями. Так делали многие: гуляли туда-сюда по рядам, вдоль которых выстроились в ряд осыпающиеся горы фруктов или были развешаны пестрые одежды. Можно было перекинутся парой слов с индианкой, сидящей на корточках позади своей овощной продукции, или забавляться диким видом индейца — отоми, спустившегося с гор, чтобы продать несколько шкур. Или можно было с завистью глядеть на почтекатля, торговца, только что вернувшегося из овеянных небылицами юго-западных районов, на его перья попугаев, его драгоценности из полупрозрачного нефрита и его внешний вид, говорящий о богатстве.

Бесстрастные стражи рынка, тианкиспан тлайакаке, ходили взад и вперед по торговой площади, молчаливо наблюдая за толпой и торговцами. Если возникал какой-нибудь спор, например, покупатель заявлял, что его надули, или кто-то увидел разложенные для продажи товары, которые у него были украдены, то мгновенно всех, кого это касалось, отводили в суд, который непрерывно заседал на одном конце рынка, и трое судей постоянно вставали то на одну, то на другую сторону и выносили свой вердикт прямо на месте. Если на обидчика налагался штраф, то он посылал за своими домочадцами, и можно было увидеть, как они идут, задыхаясь под тяжестью куачтли, рулонов ткани, которую тут использовали в качестве денег. И все возвращалось на круги своя: удовлетворенная толпа опять начинала свое муравьиное движение между крытыми галереями, которыми была расчерчена площадь, у подножия высокой пирамиды храма Тлателолько.

Город был разделен на четыре района, называемых Куэпопан (Место, Где Цветут Цветы), Мойотлан (Место Москитов), Ацакоалько (Место Цапель) и Теопан (Место Богов) — в квартале Теопан находился храмовый комплекс, главная точка города. В каждом из четырех основных кварталов города располагалось несколько кальпулли (буквально «группы домов»), эти кварталы управлялись военачальниками, очень важными персонами, назначаемыми центральной властью и обычно являющимися родственниками самого императора. Поддержание состояния улиц находилось в ведении местных властей каждого квартала под общим руководством уэй кальпишки, имперского чиновника, который издавал распоряжения наподобие префекта. Каждый день на уборку общественных магистралей выходила тысяча человек, которые подметали и мыли их с таким тщанием, что, можно было ходить, беспокоясь о чистоте своих ног не больше, чем о чистоте рук. Мусор сваливали на краю города на заболоченных пустошах или закапывали во внутренних двориках.

Толпа людей с загорелыми лицами в скудных белых одеждах бесконечно течет вдоль тихих фасадов домов, и время от времени через незакрытый дверной проем можно уловить кухонные ароматы. Не слышно громкой речи, лишь тихое бормотание звучит едва ли громче приглушенного шарканья босых ног или сандалий.

Почти половина всего населения города составляли майеки и рабы, они влачили жалкое существование. Майеки (крепостные), составлявшие около тридцати процентов всего населения, были свободными людьми, принадлежавшими к жестоко угнетаемому классу безземельных крестьян. Не являясь членами клана, они не получали свою долю при распределении земли и не получали преимуществ от социального обеспечения в кальпулли. Они не были рабами, но не были и полноправными гражданами, многие майеки не принадлежали к племени ацтеков и были новоприбывшими в долине или потомками покоренных племен. Рабы же вообще жили недолго, чужеземцы, считавшиеся варварами, и военнопленные, в принципе обреченные погибнуть на алтарях, — были потенциальными жертвами, и большинство из них стоически оканчивали свою жизнь на окровавленном камне на вершине пирамиды.

Район, где находится главный храм, выглядел как прямоугольник размером 350 на 300 метров. Он был огорожен каменной стеной, украшенной змеиными головами. Три дороги, превращенные в главные улицы, сходились у ограды и заканчивались возле укрепленных ворот в Змеиной Стене. Самыми красивыми были Ворота Орла, над которым возвышался огромный каменный орел, а по бокам от него — ягуар и медведь.

За оградой находились храмы наиболее важных богов. Здесь также стоял постамент с уложенными в ряд черепами принесенных в жертву людей, чуть поодаль — камень с прикованными к нему пленниками, предназначенными для гладиаторского жертвоприношения. Возле ворот располагалась площадка для ритуальной игры в мяч. Тут проходили матчи местных популярных команд: орлов и ягуаров. В меньших по размеру окружающих зданиях были склады, жилища жрецов, комнаты для постящихся и кающихся, а также жреческие школы.

Главным сооружением в городе был Великий Храм — пирамида основанием 90 на 70 метров (не считая окружающей ее платформы) она возвышалась пятью ярусами на высоту около 30 метров, как восьмиэтажный дом. Обильно пролитая кровь засыхала слоями на верхних ступеньках храма — пролитая днем ложилась на утреннюю, свежая поверх застывшей. У фасада бок о бок шли две лестницы с балюстрадой, оканчивающейся у подножия храма огромными змеиными головами из раскрашенного камня. Наверху балюстрады изменяли свой наклон и становились почти вертикальными, образуя четыре постамента, или платформы. На каждом из таких постаментов располагался скульптурный знаменосец, вырезанный из камня в виде сидящего индейца, обхватившего руками колени. Возле храмов стояли каменные плиты для разделки человеческих тел и кувшины с водой для приготовления человеческого мяса — неотъемлемая процедура жестоких ритуалов. На внутренних поверхностях стен и деревянных частях храмов были вырезаны изображения богов. И всюду кровь и запах, хуже, чем на мясокомбинате. Ветерком разносился омерзительный смрад разлагающихся человеческих сердец, вырванных из груди у жертв и брошенных еще бьющимися в Орлиную Чашу, где им предстояло сгнить.

На центральной площади Теночтитлане большие группки жрецов в темных одеяниях — волосы их были испачканы запекшейся кровью, уши изувечены во время церемоний, упорно делали вид, что занимаются каким-то делом. От каждого из жрецов исходил ритуальный «запах дохлой собаки». Они бродили, разжигали кадильницы, украшали гирляндами из цветов головы гигантских змей, которые снизу ограничивали балюстраду крутой лестницы, ведущей наверх пирамиды. В центре площади под жаркими солнечными лучами серебристо посверкивали свежепобеленные два главных храма Солнца и Луны. Справа от пирамиды возвышались стены, за которыми располагались глинобитные покои правителя Анауака — «страны у вод» — Мотекусомы Шойокоцина (Младшего, в отличии от своего деда, прозванного Старшим).

Уже давно нагрелись и раскалились каменные плиты из белого известняка, которыми был выложен пол на главной площади Теночтитлана. Солнечный свет щедро заливал стены дворца, покрытые каменной резьбой плоскости пирамид, ложился на жертвенник, расположенный у спуска к каналу; на громадную стойку для черепов,(на одном пруте нанизывали до двадцати штук), разложенных там в строгом, по годам, месяцам и дням порядке. Воздух, пропитанный ароматом курящейся в кадильницах драгоценного копаля, пахучим дымком костров, уже заметно подрагивал от жары, обнаруживал свою весомую и животворящую силу. Храмы Уицилопочтли и Тлалока, воздвигнутые на вершине главной пирамиды, казалось, парили в пространстве. В колеблющемся воздухе трепетали таинственные символы священных календарей, выбитые на округлых каменных плитах, стоймя расставленных по периметру площади. — шел «Первый день тростника» тринадцатый год с начала эры науа.

Во внутренних покоях глинобитного дворца правителя было относительно прохладно, но немного темно. Крыша дворца поддерживалась деревянными колоннами, покоящимися на каменных блоках. Весь он был словно сотами, заполнен комнатами. В углу одной из комнат дрыхнул, свернувшись клубочком, большой дикий кот — оцелот. В казавшейся пустой из за отсутствия мебели комнате, босиком (велели оставить сандалии перед входом), в плаще из пальмовых листьев (ацтеки называют такие дождевой плащ), стоял усталый гонец, только что прибывший с побережья. На его смуглой груди висел набитый табаком мешочек из шкурки оцелота. У стены, в таких же плащах и набедренных повязках, почтительно склонив головы, стояло еще несколько индейцев. Это были важные господа, советники Мотекусомы. (На аудиенцию у императора, всем полагалось являться в скромной одежде). Смесь изысканных кулинарных ароматов, витала в воздухе. Впереди возвышалась ширма из перьев — вся её ширь представляла из себя необыкновенно яркую картину, изображавшая победу взмывающего в воздух орла. В когтях царственная птица держала ядовитую змею.

Гонец осторожно глянул перед собой. В двух шагах от него, на возвышении, на низком широком мягком мате сидел сам великий Мотекусома. Тут все, в равной степени богатые и бедные, спали на тростниковых циновках. Такие же циновки, уложенные на деревянные или земляные помосты, заменяли ацтекам стулья. Сверху голову правителя, от сыпавшегося с потолка мусора, прикрывал великолепный балдахин из зеленых перьев, богато украшенным золотой и серебряной вышивкой, со свисающей каймой из жемчуга и нефрита. Верховный правитель был несколько светлолик для индейца (пользовался гримом, нанесенным на кожу мелом), на подбородке он заботливо выращивал редкие длинные волосы. Всего там было шесть волосков, но правитель уже добился их длины в целых 20 сантиметров. Это был знак его родства с богами, с великим Кецалькоатлем! Недаром про этого правителя такая великая слава идет, что он весьма сведущ в тайных знаниях и любим богами. А так правитель был обычным индейцем, человеком среднего роста, худощавым, пропорционально сложенным, на вид лет сорока, с довольно темным цветом кожи. Волосы на голове он предпочитал носить короткие, а его продолговатое лицо светилось весельем, никак не гармонировавшим с данной ситуацией. Великий правитель уже несколько налакался пульке и распространял вокруг стойкий запах перегара. На одном лишь Монтесуме были сандалии, тогда как другие стояли босиком.

— Расскажи мне, что ты видел на морском берегу? — спросил Мотекусома. Хриплый голос у него был тихий, неразборчивый, так что приходилось внимательно прислушиваться к словам.

— Господин наш и повелитель, прости мою смелость. Я прибыл из Миктлана Куахтлы. Мне, там было поручено следить за морским побережьем. Там я увидел нечто, напоминающее не то гору, не то большой холм, шевеливший морскую гладь и не пристающий к суше. За первой горой двигалась другая… Всего их было десяток и ещё одна. Подобного мне не приходилось видеть, — гонец сделал небольшую паузу, сглотнул слюну, потом смиренно добавил. — С той поры мы все пребываем в большой тревоге.

Далее гонец начал охотно пересказывать увиденное, щедро вставляя в свое повествование слухи и сплетни, которые он где-то слышал сам, и видения, которые иногда являлись ему в наркотических галлюцинациях и пьяных кошмарах. Мотекусома слушал это энергичное и эмоциональное повествование, тем временем перебирая листки туземной бумаги сделанные из древесной коры, и покрашенные сверху мелом, и тревожно всматриваясь в изображения. Там в странных каракулях угадывались какие-то чуды-юды, явно неприятные при ближайшем знакомстве. Когда гонец закончил пересказывать свой многосерийный сериал ужасов, один из побледневших советников (в носу его была продета бирюзовая пластина, на груди красовалось черное обсидиановое зеркало) не сдержался:

— Что же теперь будет? Чужеземцы придут сюда? Обратят нас в рабство? Принесут в жертву? Убить их! Убить их сразу!.. Пусть их сердцами насытятся боги. Нужно спросить у гадальщиков.

Мотекусома задумался. Опять гадальщики! Прорицатели, властитель мертвых их раздери! Послушать их, так его, Мотекусомы, песенка уже давно спета! Им только плати, чтобы они отвели беду. Одни говорят одно, другие вещают другое — кому же верить? Этим базарным фокусникам? Примитивным шарлатанам? Для них любой пустяк — повод для запугивания людей, чтобы вымогать у них богатые дары. Только великие боги могут дать ответ, что означают все эти знамения, так нелепо обрушившиеся на подвластную ему страну. Одно время казалось, что Мотекусоме удалось задобрить богов. Он принес в жертву несколько сотен человек. Было видение, что повелители неба приняли эти жертвы и, насытившись, они решили отвратить печальный жребий. Но нет, пришельцы не исчезли, не растворились в воздухе, словно полуденный мираж, а продолжают топтать его землю.

Но колдунов все же призвать не помешает, хотя это и не помогает. Пусть колдуны превращаются в оборотней и, рыскают по ночам, в обличье ягуаров, койотов или хорьков. Говорят, что они обладают даром излечивать больных и способны истреблять целые семьи — это уж как подскажет им настроение. Раз они умеют путешествовать в соседние миры и приносить оттуда тамошние тайны, при помощи наркотиков, то пусть еще раз поищут нужные ответы. Похоже, нужно еще выпить пульке, чтобы хорошо прочистить мозги. «Гневный господин» предался своему пессимистическому настроению, лучше «с восхищением взирать на все, что неминуемо должно случиться». Так этот день и прошел. Монтесума громко пел популярные песни:

Через пару дней во дворце происходило совещание более расширенного состава, где уже заслушивали самого посла Теутлитля, впрочем, ничего особо нового посол не рассказал, а лишь еще более запутал дело различными подробностями.

— Великий государь! — воскликнул главный советник, толстый человек, средних лет, не совсем приятной наружности, с огромным кольцом из золота, продетым в правую ноздрю. — Они дикие варвары и никакими другими существами быть не могут. Недопустимо и кощунственно приписывать этим чужеземцам родство с Кецалькоатлем только потому, что у них на щеках и подбородке растут волосы!.. По сведениям разведчиков-купцов все они смертны, у них красная кровь, ею вполне могут питаться боги. Кроме того, свидетели утверждают, что в Сеутле они низвергли изображение самого божественного «пернатого змея» Кецалькоатля. Это дикие, жаждущие золота люди…Они жадно хватали золото и забавлялись с ним, словно обезьяны. Они были охвачены радостью, сердца их словно осветились!

Да, они сокрушили там святилище Кецалькоатля, но сам бог ветра Ээатл наполняет силой полотнища на их пирогах, подумал верховный правитнль ацтеков. Они ведут себя крайне непочтительно по отношению к могучему Уицилопочтли, и в то же время сумели развести страшных зверей, одни их которых пышут огнем, другие четырех ноги и о двух головы. И у них есть свирепые собаки с горящими желтыми глазами! Чудеса! Их горсточка, но они сокрушили многотысячное войско табасков. Конечно, всем известно, какие те вояки, но у чужеземцев всего двое убитых! Я не могу бросить свою армию в бой, не будучи уверенным, что мы имеем дело именно с людьми, которые чужды нашим богам. Армия — это решающая сила, с её помощью мы держим в страхе всю землю от моря и до моря. Я не имею права на поражение, иначе все эти трусливые шакалы, которых мы сокрушили, вновь поднимут голову. Мы, ацтеки, обязаны быть воинственным народом. В наших краях нет особых природных богатств: хлопка, ярких птичьих перьев, шоколада, золота, каучука — на все это не щедра наша земля. Если мы, ацтеки, хотим получить для себя все это, то для этого есть только один путь — путь завоеваний и грабежа.

— В таких делах спешка очень опасна — процедил Мотекусома — Нужно еще подождать и вредить чужеземцам потихоньку, плохие продукты, плохая вода, демоны болезней должны уменьшить их число. Также нужно подбадривать прибрежных тотонаков потихоньку нападать на чужеземцев, пусть дикари истребляют друг друга.

Заговорил Куитлауак, родной брат тлатоани, правитель Истапалапана — города расположенного на южном берегу Тескоко неподалеку от Теночтитлана. К Истапалапану была протянута одна из дамб, которые связывали столицу империи с окружающим миром. Он упорно и вызывающе настаивал на том, чтобы волей великого совета вождей союзных племен все вооруженные силы должны быть брошены против чужеземцев.

— Призываю сделать все возможное и невозможное, чтобы вырвать с корнем сорное семя, невесть откуда занесенное к нашим берегам!

Пока тот разорялся как потерпевший, Мотекусома в пол-уха слушал его речи. Он теперь жадно разглядывал стеклянные бусы, какое-то не первой свежести кресло, в котором, как утверждает Теутлиле, он, великий тлатоани (повелитель) и любимец богов, должен встретить вождя чужеземцев — на этом настаивал их предводитель, в услужении у которого есть какая-то индейская девка — рабыня Малинче. Кто такая? Почему она свободно изъясняется на языке белых пришельцев? Теутлиле утверждает, что эти… «кастилан» получили эту девку в дар на реке Табаско. Он ощупал странные наряды из полотна — сбоку, к груди и спине, были пришиты мешки для рук. Зачем?.. Подержал в руках странный головной убор с медальоном на передней части. На нем был изображен некий воин, взгромоздившийся на нелепое четырехногое существо и пронзающий дротиком крылатую змею. Как-то нехорошо так с великим змеем. На что они намекают? Надо же — пронзенная дротиком священная змея!..

Мотекусома продавил на совете свое первоначальное мнение. Да, несомненно, пришельцев нужно истребить, но не сейчас, и желательно не ацтекам, а тотанакам или еще кому, или не истребить, а прогнать, тоже будет неплохо. Главное нужно твердо придерживаться первоначального плана.

Но из селений, плативших дань ацтекам, пошли длинные колонны людей, предназначенных на принесение в жертву, которых убивали на жертвенном камне, чтобы боги дали ацтекам ответы на их вопросы о необычных людях, которые появились на их берегах и не исчезали. Было естественным, что требования все новых и новых людей для жертвоприношений, обращенные к другим племенам, тем очень не понравилось.

Кортес отрядил два корабля, под командой капитана Франсиско де Монтехо (будущего завоевателя майя) и при штурмане Аламиносе, которые оба уже были в этих местах с Хуаном де Грихальвой, чтобы они обследовали побережье лежащее дальше к северу, не найдется ли еще где надежная гавань и удобное место для поселения, ибо наш лагерь стал просто невыносим от жары и комаров. Дошли они до реки Пануко, где их, как и Хуана де Грихальву, остановили сильные морские течения; ничего подходящего они не нашли и дней через десять — двенадцать вернулись лишь с известием, что в полдня пути, в 40 км от нас находится укрепленное поселение Киауистлан с достаточно защищенной бухтой.

За это время положение наше очень ухудшилось: ацтеки подвергли нас продовольственной блокаде, наши же сухари уже стали плесневеть, мука кишела червями, и нам часто приходилось голодать, если не удавалось найти съедобных ракушек. Правда, меня это бедствие не коснулось, мои моряки успешно ловили рыбу, которой нам почти всегда хватало для себя. С помощью охотничьих рыб, наподобие рыбы — лоцман, матросы также вылавливают огромных черепах. Они привязывали к рыбе веревку, скрученную из волокон, и спускали ее вниз на черепаху, подбадривая рыбу ласковыми словами. Со всей силой своего присоса рыба прижималась к голове жертвы. Рыбаку оставалось лишь только потянуть за веревку, вновь приговаривая незначительный комплимент. Но у меня тут просто Ноев ковчег: собака и лошадь с жеребенком. Лошади могут и траву есть, а Стрелку я начал выпускать ночью на охоту, пусть бежит в деревни тотонаков и жрет там у них кур. С собаки ведь какой спрос? Индейцы у нас стали появляться все реже, держась с опаской и недоверчиво. С великой надеждой поэтому все ждали возвращения послов из Мехико.

Наконец-то они явились. Прибыл лишь Тентитль, ибо великий касик Кинтальбор заболел в дороге. Наверное, прирезали беднягу, чтобы Кортесу навредить. Привел он с собой и караван носильщиков. Опять пошли бесконечные поклоны, приседания, китайские церемонии, окуривания разной дрянью; опять извлечены были подарки -10 тюков накидок из перьев; (интересно зачем они их нам постоянно шлют?), 4 дешевых зеленых нефритовых камня, подарок королю Испании; затем золотые вещички, общим весом в 12 кг. Из разговоров же было ясно, что дальнейших посольств из Мехико не будет и что личное свидание с Мотекусомой отклоняется совсем. Как ни не приятны были эти дары Кортесу, но он и виду не показал, и бровью не повел, а нацепив дежурную улыбку на лицо, самым любезным образом благодарил Тентитля за его труды, нам же втихомолку шепнул: «Велик и богат, должно быть, этот Мотекусома! Тем приятнее будет посетить его!» — «Эх, если бы он был тут, рядом,» — ответили испанские солдаты. Понятно, сразу бы взяли в заложники как не раз случалось на Гаити, Кубе, Панаме и в других местах и стали бы его доить. Посол же напоследок начал пугать нас трудностями: мол, путь в Мехико труден, там и горы высокие и пустыни смертоносные и пропасти опасные и ехали бы Вы, ребята, к себе домой.

В это время Кортес тихо сказал рядом стоящему Альварадо:

— Позови фламандского гранильщика! И вскоре к ним подошел наш походный ювелир оценщик, который, отправился вместе с испанцами с одной-единственной целью — оценивать сокровища, которые мы могли найти в этих землях. Хоть его и назвали фламандцем, он прекрасно говорил по-испански.

Гранильщик тут же заявил, что подаренные нам золотые и серебряные изделия обладают большой ценностью, точно так же, как немногочисленные жемчужины и бирюза. Головные уборы и мантии из перьев, по его предположению, могли представлять интерес только для любителей, как диковины. Искусно обработанные жадеиты фламандец сразу пренебрежительно отмел в сторону, хотя краснокожий пройдоха пытался объяснить, что ритуальное значение этих предметов делает их самыми драгоценными дарами.

Ювелир даже не стал слушать его и сказал Кортесу: — Это не только не китайский, но даже не ложный нефрит, а всего лишь резной зеленый змеевик. Думаю, капитан, все эти камушки едва ли стоят больше стакана тех бус, что идут у нас на обмен. У нас часто используют такой змеевик как точильные камни.

Тут же Кортес заметил монаху Ольмедо, не пора ли послу и другим индейцам кое-что сообщить о нашей замечательной святой вере, и тут же начали они вдвоем индейцам ездить по ушам. Но при этом, Кортес прибавил, что одной из причин нашего прихода является желание нашего государя, чтобы эта страна отказалась от мерзких своих идолов, уничтожила бы человеческие жертвоприношения и вообще бы воздержалась от разбойного захвата людей. Пусть во всех городах будут воздвигнуты кресты и поставлены изображения Богоматери с младенцем.

Послы опять уехали, а в нашем лагере дела между тем шли все хуже. Партия сторонников Диего Веласкеса все более наседала на Кортеса, чтоб он запретил своим солдатам свободный обмен с индейцами, государственная монополия на драгметаллы этим нарушается. А тут выяснилось еще, что в одну из ночей Куитлапильток и все его индейцы тайно покинули наш лагерь. Этот проклятый шпион молча наблюдал многочисленные смерти испанских солдат от болезней, и тихо радовался. Бегство индейцев произошло по прямому приказу Монтесумы, которому жрецы внушили волю своих мерзких идолов, не слушаться Кортеса и его советов, особенно насчет креста и изображения Богоматери, и делать все, чтобы нас быстрей погубить. Хорошо хоть пока ацтеки на нас не нападают, но атмосфера вокруг нас нагнетается явно враждебная. Кортес в задумчивости бродил по берегу моря. Вместо борьбы с индейцами ему приходилось приводить в повиновение собственных солдат.

Ввиду возможных нападений мы стали высылать сторожевые посты. Однажды дозорные на дюнах, увидели, что идут пятеро индейцев. Они казались миролюбивыми и знаками просили провести их в лагерь. По языку и одежде они не походили на ацтеков; нижняя губа была проколота в нескольких местах, и туда были вставлены куски цветного камня и золотые пластинки, и также изукрашены были их уши. Ни Марина, ни Агиляр не понимали их языка, и только когда двое из них стали говорить по-ацтекски, разговор завязался. Кортеса и нас они приветствовали от имени своего владыки, который прислал их сюда, так как думает, что столь отважные люди как испанцы, принесут немало пользы и ему. Пришли бы они и раньше, да сильно опасались людей из Мехико, которые теперь вот уже три дня, как ушли. Также много полезного узнал Кортес от них о противниках и врагах Мотекусомы. Посему он обращался с ними очень хорошо и с великой щедростью и просил их как можно скорее опять вернуться. Фактически это были очередные шпионы, только из противного ацтекам лагеря.

Тем временем у фламандца работа кипела: тонкой работы золотые и серебряные изделия тут же сплющивали молотком, сваливали в большие каменные тигли и, раздувая жар с помощью кожаных мехов, расплавляли. Тем временем ювелир и его подручные делали во влажном прибрежном песке прямоугольные углубления, куда и выливали жидкий металл, чтобы он остыл и затвердел. Таким образом, творения местных кустарей превращались в тяжелые золотые и серебряные слитки, похожие на глиняные кирпичи. Но золото и в грязи блестит.

У нас же дела шли все хуже. От мелких, серых москитов людям нельзя было спать. Хлеб наш, даже червивый, совсем вышел. Неудивительно, что многие, особенно те из нас, кто на Кубе оставили свои поместья и индейцев, уже давно мечтали о возвращении. На этом же настаивали и приверженцы Диего Веласкеса. Тогда вот Кортес и дал приказ готовиться к отплытию в Киауистлан, где добрая земля и хорошая гавань. Там можно было поставить наши суда в излучине илистых отмелей реки, где густо растущие деревья послужили бы им абсолютно надежной защитой от любых шквалистых ветров. Новый лагерь в этом случае, также будет защищен от ветров и удален от туч москитов, кишащих в топях позади дюн. Естественно, говорилось, что там и воздух был чище, и климат прохладней, и вода слаще. Хотя это было совсем не так.

Как ни настаивала партия Диего Веласкеса, что пора вернуться, что мы от ран, полученных в Табаско, болезней и недоедания потеряли уже тридцать пять человек (здравствуй, черная рвота и кровавый понос); как ни указывали, что туземцы многочисленны и сильны и, наверно, вскоре нападут на нас; как ни указывали, что добычи пока довольно, — на это Кортес неизменно возражал им, что потеря людей неизбежна в военном деле, что туземцев стыдно бояться, что страну мы исследовали еще мало.

Тут немного добавлю, что многочисленные болезни, чем дальше, тем больше поражали людей. В дальнейшем Веракрус испанцы будут называть «Город Мертвецов», так как в среднем каждый год пятая часть белых тут будет умирать от желтой лихорадки, черной рвоты и кровавого поноса. Но с другой стороны и такая страна как Мексика будет существовать в будущем благодаря этой особенности. Веракрус — главные морские ворота страны, ключевой город, намного важней столицы Мехико, кто владеет Веракрусом, тот владеет всей страной, это может подтвердить Кортес и Хуарес и американская армия. Американцы в свое время захватили столицу, но в Веракрусе их экспедиционный корпус был измучен болезнями и попал в плен.

На время люди замолчали, но Кортес видел, что тут нужно предпринять что-либо решительное. Кортес мог теперь попытаться вскрыть этот гнойник. Стоило ему отправиться на Кубу, как сразу после прибытия Веласкес непременно посадил бы его под арест за самоуправство, грабеж, ущемление прав короля и лишения доли губернатора. Поводов у того было достаточно, а не хватило — так использовал бы доносы, писать их желающих здесь хватает. Губернатор тут же отобрал бы всю добычу, и никто из участников экспедиции и мелкого сольдо не получил бы. Кроме того, Кортес и его сторонники были в долгах, как в шелках, кредиторы сразу обратились бы в суд, и все закончилось крайне печально.

Наш предводитель организовал заговор, чтобы войско его избрало главнокомандующим, независимым от кубинского губернатора Диего Веласкеса. Больше всего помогали ему при этом его родственники и друзья: Алонсо Эрнандес Пуэрто Карреро, Педро де Альварадо и его четыре брата, Кристобаль де Олид, Алонсо де Авила, Хуан де Эскаланте, Франсиско де Луго, а также ряд других более видных лиц. Больше всех тайно агитировал за Кортеса его двоюродный брат Пуэрто Карреро:

— Опасаемся мы, как бы войско не вернулось на Кубу. Ведь все мы тогда разорены, а Диего Веласкес преспокойно загребет себе всю добычу, как это было и раньше. Вспомните, что многие из Вас участвуете уже в третьей экспедиции и что Вы на них потратили все, до ниточки. Вам всем обещали золотые горы! Вас просто предали! Вернуться сейчас — немыслимо. Вот почему мы должны настоять, чтобы Кортес был провозглашен войском главнокомандующим и старшим судьей, чтобы он основал здесь колонию, служа Богу и нашему королю и сеньору. Интересы короля намного выше интересов кубинского губернатора!

Конечно, приверженцы Диего Веласкеса пронюхали про все, но Кортес, надеясь на своих сторонников, их предупредил. Как бы повинуясь инструкции Веласкеса, он велел готовиться к отплытию домой. Но заговорщики этому воспротивились, собрали стихийную сходку, где орали о том, что государю лучше всего можно послужить не возвращением, а основанием колонии, пусть трусы уходят, если хотят, и тому подобное.

— Там, за этими горами, — агитировал солдатскую сходку, один их стихийных трибунов Берналь Диас, и он указал рукой на снежную вершину Орисабы, — золота видимо-невидимо. Его осталось только забрать.

— Верно говорит! — тут же подхватили остальные заговорщики, стараясь перекричать всех остальных собравшихся.

Скандал разгорался. Разгоряченные люди ожесточенно спорили и ругались. Отчаянно пахло соленой влагой с залива и ещё в воздухе распространялись какие-то странные, дурманящие, пряные запахи. Флаги и вымпелы трепетали на мачтах стоявших на якоре кораблей…

Чистый бунт на корабле! Кортес как бы противился, по поговорке «твое настояние — мое давнишнее желание», но, наконец, «нехотя» согласился с доводами горлопанов, но с условием, чтобы это войско его избрало генерал-капитаном и старшим судьей и, что гораздо хуже, чтобы 20 % всей добычи, за вычетом королевской пятины, шла бы ему. Так тогда и порешили, и королевский нотариус Диего де Годой записал все это в особый акт. Годой при любых обстоятельствах всегда оставался невозмутим, умело держал свой язык за зубами и только всем и всегда одобрительно кивал и улыбался. Решено было основать город, и дали ему название Вилья Рика де ла Вера Крус (Богатый Город Истинного Креста). Теперь официально Кортес — глава местной колонии и подчинен только королю.

Тут же избрали управителей города, алькальдов (судий) и рехидоров (судебных исполнителей); первыми алькальдами стали Алонсо Эрнандес Пуэрто Карреро и Франсиско де Монтехо, на торговой площади водрузили позорный столб, а за городом построили виселицу. Так положено было начало первому новому городу в этой стране. Также назначили капитаном для разведывательных рейдов Педро де Альварадо, маэстре де кампо (главным архитектором) — Кристобаля де Олида, старшим альгуасилом (начальником полиции) — Хуана де Эскаланте, казначеем — Гонсало Мехию, контадором (учетчиком) — Алонсо де Авилу, альфересом (знаменосцем) Корраля и королевскими альгуасилами(полицейскими) — Очоа, бискайца, и Алонсо Ромеро. Я же опять пролетел во всем. Но своего недовольства я никак не высказывал, так как это было чревато. Революционные агитаторы с пособниками прибегли к крутым мерам: часть недовольных, сторонники губернатора Кубы, между прочим, Хуан Веласкес де Леон, Диего де Ордас, Эскобар — прозывавшийся «Пажем», Педро Эскудеро, то есть все родственники и приближенные Диего Веласкеса, были сразу схвачены и закованы в цепи. Как мне надоело это местное кумовство, везде все стараются протащить своего идиота, вместо умного, но стороннего специалиста, можно вспомнить, что гения Моцарта уволили в Зальцбурге, с должности руководителя городского оркестра, чтобы освободить должность для какого-то своего родственника, у которого и слуха не было…

Между тем припасов у нашего войска уже совсем не стало, и было решено отправить Педро де Альварадо за провиантом внутрь страны. Чтобы рыбку съесть, надо в воду лезть. Так сказать не даете продукты добром, так возьмем сами, нам не трудно, а то где же нам харчеваться? Намечено было более ста солдат, между ними 15 арбалетчиков и 6 аркебузников, и половина всего этого отряда состояла из бывших сторонников Диего Веласкеса, часть из которых уже расковали. Может индейцы сами решат с ними проблему. Наиболее же верные заговорщики, остались с Кортесом, охранять захваченную власть, чтобы не было больше раздоров и бунта. Я решил прогуляться вместе с фуражирами, наперед зная, что никакая опасность нам не грозит.

Вышли, движемся осторожно, впереди боевое охранение. Но нам не слышалось никаких тревожных звуков, кроме пения хохотунов и криков попугаев, с шумом разлетавшихся при нашем приближении. Солнце изливало на землю потоки света и жара, на горизонте возвышались горы, казавшиеся совсем черными на фоне лазурного неба. Мириады насекомых порхали и жужжали в знойном воздухе, а иногда черная змея, разбуженная топотом наших ног, приподнималась в нескольких шагах от тропинки, шипя и высовывая свой раздвоенный язык. Змей здесь на мой вкус многовато, туземцы даже постоянно ходят цепочкой, один за другим, чтобы уменьшить опасность встречи со змеей.

Скоро местность начала обсыхать, исчезли болота, воздух очистился от ядовитых испарений. Роты шагали по дороге, по обе стороны которой стояли довольно большие деревья, от корней до верхушек украшенные гирляндами вьюна, дикого винограда, всевозможными лианами. Заросли колючих алоэ перемежались с такими же колючими шиповником, жимолостью и розовыми кустами.

Далее пространство сплошь занимали залитые солнцем поля. Среди этих угодий то и дело встречались крытые тростником хижины из земляного кирпича.

— Там люди живут! — со знанием дела заметил старый солдат, изнуренный ранами инвалид Хуан де Торрес.

— Нет, не живут! — возразил ему собеседник. — Для жилья они маловаты. Наверное, их строят огородники, чтобы укрываться от зноя во время полевых работ. Вижу, что-то не слишком здесь жизнь кипит.

Альварадо дошел до ряда поселений, которые подчинены были городу, который назывался Коташтла. Пыльное беспорядочное скопление крытых соломой глинобитных хижин, без всякой мебели внутри. Людей нигде вокруг не было, но алтари нескольких деревенских пирамид-храмов еще дымились от свежей теплой крови недавних жертв, и у большинства зарезанных трупов, валяющихся рядом, не хватало рук и ног, которые, съедались во время праздничных церемоний, когда идолам преподносят кровь и сердца. Долбанная расчлененка! Все мы были возмущены этим скотством, но что об этом говорить — везде и всюду испанцы встречали то же самое! Многие из наших солдат испытывали страшное отвращение, они плевались, закрывали глаза и покачивали головами. Попадитесь теперь нам под горячую руку людоеды! Ничего, и на волка управа найдется. Сейчас все смогли воочию убедиться в том, что религия индейцев исходит прямиком из ада, а их боги — злобные демоны. С тех пор окрепло убеждение, что все эти: Уицилопочтли, Тлалок, Тескатлипока и все остальные мексиканские божества — на самом деле черти, и всё, что к ним относится прямо или косвенно, следует истребить раз и навсегда.

Людей нигде не было, но припасов здесь было довольно, и все, нагруженные мешками и обвешанные курами, словно вьючные мулы, благополучно вернулись в лагерь. Для придания законности, в присутствии королевского нотариуса мы официально реквизировали съестные припасы, о чем каждый раз составлялся особый акт. Грабежа нигде не произвели, ибо Кортес, помня случай на острове Косумель, строго-настрого запретил его. Да особо и нечего было грабить, иначе бы все наплевали на его запреты.

Припасам все обрадовались, как дети. Что и говорить: коль брюхо сыто, так и половина горя с плеч. Да золото тут в кассу: им можно горы двигать. Так поступил и Кортес со сторонниками губернатора Диего Веласкеса. Одних он щедро одарил золотом из нашей добычи, другим надавал кучу обещаний. Всех он освободил, за исключением Хуана Веласкеса де Леона и Диего де Ордаса, да и тех расковал, а скоро и совсем выпустил, сделав их понемногу настоящими своими друзьями, что они не раз и доказали на деле. Конечно, и тут не жалели золота, оно ведь лучший укротитель страстей.

Так, соединившись все воедино, испанцы решили совершить еще одну экспедицию. Я конечно с ними. Двинулись мы по берегу; переправились через большую реку, пользуясь оставленными индейцами лодками, а некоторые просто переплыли ее; там увидели ряд поселений, подчиненных большому городу индейцев племени тотонаков, который назывался Семпоала. Тут была родина тех пяти индейцев, которые и приходили к Кортесу в наш лагерь на дюнах. Здесь местность сильно отличалась от песчаных дюн, где мы просидели уже долгие недели, было много садов, полей и зелени. Но жители опять убежали, так как испугались и нас, и особенно наших коней, но в домах осталось все нетронутым, вплоть до каких-то примитивных книг из местной бумаги, сложенных в свитки. Переночевав, мы отправились дальше, не зная пути и идя наобум. Лишь когда появилась дюжина индейцев, доставивших в дары нам кур и кукурузные лепешки и объявивших, что они посланы местным касиком, который всех нас зовет к себе, мы узнали, что находимся в полудне пути от города Семпоалы. Тут все индейцы охвачены паническим страхом перед нами и не могут заставить себя как-то сопротивляться.

Переночевали мы в маленьком поселении, где опять не было ни души, но только недавно было принесено в жертву множество несчастных… Еще не высохла свежая человеческая кровь и не развеялся густой смрад, исходящий от этого Дома Смерти. Опять, проклятые людоеды! Но это зрелище уже не могло испортить нам аппетит, мы отлично наелись и великолепно выспались. Голод — лучший повар.

На следующий день, рано утром, мы выступили в Семпоалу, готовые к войне и к битве, в строгом строю, и конные, и пешие, держа наготове пушки, аркебузы и арбалеты, впереди нас были разведчики, по флангам — цепи дозорных. Навстречу нам попались посланцы от касиков Семпоалы с ароматными ананасами, они дружелюбно протягивали их нам в дар.

Кстати об ананасах, изображение этого американского фрукта встречается на древнеримской «Фруктовой Вилле» в Помпеях. Там же можно найти и изображение Колумбийских изумрудов и кукурузных початков. Может быть, конечно, это просто шалости реставраторов, но если вспомнить, что я раньше рассказывал про один культурный вид хлопка в Азии и Америке, и то, что кукурузой в Южной Африке угощали еще Васко да Гаму, то можно сделать вывод, что рассказы историков об изоляции Американского материка до Колумба — это просто выдумки. Да и какая тут может быть изоляция? У тех же японцев полноценная цивилизация, айны живущие севернее на Курильских островах имели развитое кузнечное дело, коряки рядом с ними на Камчатке сами железо не делали (дерева на севере мало), но охотно пользовались привозным, чукчи заставляли коряков платить им дань, а соседи чукчей — эскимосы, не только имели привозное железное оружие, но и делали его сами, методом холодной ковки. Тут нет ничего удивительного, если учесть, что ученые утверждают, что эскимосы переселились из Евразии в Америку во времена правления римского императора Августа Октавиана, а предки мексиканских апачей во времена расцвета городской шумерской цивилизации и первых египетских фараонов.

Почему же тогда индейцы железа не знали? Просто не хотели связываться, брать на себя лишний труд, им и так было хорошо.

Так мы прошли километров пять, и у города нас встретили почтительно два десятка индейцев, знатные и касики, все как на подбор темнолицые, с небольшими золотыми кольцами в губах и ноздрях. Они просили Кортеса извинить самого главного касика, так как он не мог выйти навстречу вследствие своей жирности и излишнего веса.

С облегченным сердцем мы вступили в этот город. Величина его испанцев сильно поразила, так как ничего подобного они еще не видели в этих странах. (На мой же избалованный взгляд, это была просто большая деревня, с грязными грунтовыми дорогами, заросшими травой, унылые гладкие стены домов, заставляли постороннего безразлично отвести взгляд). Но для испанцев, весь город был точно сказочный волшебный сад, и улицы его были полны многочисленных жителей обоего пола. (А вот мне все вокруг кажется полупустым, словно китайцу в Москве). Туземцы сохраняли на лицах бесстрастное выражение, как будто мы не произвели на них никакого впечатления. В самом городе и его окрестностях проживало 20 или 30 тысяч индейцев.

Конный наш авангард намного ушел вперед и раньше нас добрался до большой площади, где нам были приготовлены квартиры для нашего размещения. Стены домов только что были недавно оштукатурены, и свежевыбелены известью — и все сияло на солнце так, что одному из всадников сдуру показалось, что это серебро, и он карьером понесся к Кортесу, крича уже издали, что здесь стены из серебра. Конечно, ошибка легко вскрылась, и все немало смеялись над этим доверчивым чудаком.

Когда мы все прибыли к отведенным нам квартирам, прибыл сам касик, действительно толстый сверх меры, но на вид крайне дружелюбный, вечно улыбающийся, он поклонился, как водится, Кортесу, окурил его и нас тоже и повел внутрь, где все было так чисто и просторно и куда сейчас же принесли еду: кукурузные лепешки, жаренную рыбу и фрукты. Очень мы изголодались за последнее время и давно уже не видели такой массы еды. Просто пир для наших желудков. Кортес тем временем еще раз нам напомнил, что местных жителей обижать нельзя, нигде и ни в каком случае. Когда толстому касику доложили, что мы откушали, он просил Кортеса принять его и вскоре явился в сопровождении индейцев, несших массивные золотые украшения и богатой работы накидки. Многие держали в руках пышные букеты роз. Кортес вышел ему навстречу, обнял касика, (завел себе нового друга) и они направились в зал. Тут-то и были переданы подарки, не слишком все же дорогие. Но толстый касик (я для себя прозвал его Протнутым Носом) неоднократно повторял:

— Великий господин возьми это с благосклонностью! Было бы у нас больше, дали бы и мы больше!

Кортес же отвечал, с помощью доньи Марины и Агиляра, что благодарить он будет делом и что готов всегда помочь его народу. Наш, дескать, император дон Карлос послал нас — своих вассалов, чтобы мы везде искореняли зло и обиды, наказывали несправедливых, оберегали угнетенных. И что прежде всего не следует приносить человеческих жертв, и, кстати, Кортес прибавил немало и насчет нашей веры.

Слыша это, толстый касик глубоко вздохнул и стал горько жаловаться на великого Мотекусому и его губернаторов. Лишь недавно его страна подчинилась Мешико, и отняли они у них все, особенно золото. Гнет так силен, что не куда деться, но никто не смеет противиться, зная, что Мотекусома владеет множеством провинций и городов и несметным войском.

— И все же, — ответил улыбающийся Кортес, воодушевленный открывшимися перспективами — мы облегчим ваше положение, но не сию минуту, ибо сперва нужно вернуться к нашим кораблям, построить себе город и хорошенько все обдумать.

А вот мне кажется, что: «вешний лед обманчив, а новый друг всегда ненадежен». Но со своей стороны так Кортес решает главную проблему: теперь, опираясь на поддержку союзных индейцев, он мог остаться в Мексике и даже предпринять поход на столицу. Союз с тотонаками с этого момента стал краеугольным камнем конкисты.

Тем временем, вокруг нас кипела жизнь большого индейского города, а над городом, над его деревьями и садами возвышались во всем своем туземном великолепии общественные здания и храмы, их облицовка из гипсовой штукатурки ярко сверкала под лучами жаркого солнца. Храмов было пятнадцать штук, больших и маленьких — все они располагались на территории площади, которая была церемониальным центром, окруженным одноэтажными домами, раскрашенными в веселые цвета, с камышовыми крышами. Рядом слышу беседу солдат:

— Ну, так?.. — заинтересованно спрашивал один из молодых.

— Нет, мало, и все низкопробное. Однако наменять можно — уже все разузнал какой-то опытный хват.

Влажный воздух побережья навевает сонливость. Но у нас дела. На следующее утро мы покинули Семпоалу. Толстый касик снабдил нас 400 носильщиками, и каждый из нас мог сдать им всю свою поклажу и идти налегке весь путь -25 километров. Впервые это с нами случилось, и многие испанцы радовались, как дети. А тут нам еще и донья Марина объяснила, что, по обычаю этих стран, касики должны всегда в мирное время снабжать проезжих нужным количеством носильщиков. Так наше войско отныне везде и поступало!

Тут касики могли безнаказанно помыкать бедными индейцами, заставляя носить грузы, и посылая вдаль от дома, и налагая множество других повинностей, что многие индейцы умирали по их вине и от их рук, в том числе и у нас. Но здесь это считается нормальным.

Уже на следующий день мы пришли в Киауистлан. Лежал он высоко на горе; идти пришлось по отвесу скал, и если бы эта крепость дала отпор — не взять бы нам ее никогда. Хотя, как обычно, стен у поселения не было. Проводников у нас не было, пошли напрямик, и зашли куда-то не туда. Эта территория, отделявшая нас от горной крепости, представляла собой несколько параллельных рядов скалистых холмов, разделенных широкими отлогими долинами, тут почва была густо покрыта кактусами и колючими кустарниками; единственные деревья, разнообразившие эту монотонную растительность, были пальмы пита — самое мрачное дерево, какое только можно себе представить. Дороги здесь не существовало, и проезд по этой густой заросли кустарников предоставлял много затруднений; кое-где нужно было проложить нам путь через эту колючую чащу; местами приходилось работать своими мачете, или топорами, чтобы прорубить нам тропинку, и несмотря на крайнюю осторожность, наши руки были изрезаны и исцарапаны, а ноги несчастных лошадей сочились кровью. Пришлось, когда выбрались из колючек, протереть тряпочкой ноги Ласточки от крови из мелких порезов и намазать их лечебной мазью, которая у меня была, благодаря моему шаману Уареа.

Местность становилась все бесплоднее, деревья сменились кустарником. Мы двигались вперед с величайшей опаской, и когда один солдат, Эрнандо Алонсо де Вильянуэва, без команды вышел из строя, наш капитан Алонсо де Авила, человек не в меру горячий и свирепый, ударил его копьем в руку, но, к моему удивлению, удар пришелся по пустому рукаву, так как Эрнандо Алонсо де Вильянуэва был уже одноруким… Однако, у них тут дисциплина еще та. Но с другой стороны, вот Вам пример судьбы конкистадора, уже однорукий калека все равно должен куда-то идти, кого-то завоевывать, чтобы не помереть с голоду. Как говорит испанская пословица: «Драчливый петух жирен не бывает». Это не наш путь. Но радует одно, что именно сейчас, где-то в далеком Мехико трусливый Монтесума опьяняет себя реками пульке, чтобы позабыть свои страхи. Он нас боится до дрожи в коленях!

Вошли мы в это укрепленное поселение, как обычно, все индейцы разбежались в ужасе и попрятались. Только на площади, перед большими пирамидами храмов с идолами, появилось человек пятнадцать индейцев, совсем неплохо по местным меркам одетых, опять с жаровнями для приветственного окуривания. Тут задницу немного прикрыл и ты уже король. Они-то и сказали, что все население разбежалось из боязни; но Кортес тотчас успокоил их и, как это уже вошло у него в обычай, поговорил с ними о нашей вере и императоре Карлосе. Пока индейцам грузили мозги, Кортесу доложили, что сюда прибыл в носилках толстый касик из Семпоалы с большой свитой. Облачение на нем было праздничное — роскошный хлопковый плащ, богато расшитый по всей длине узорами, изображающими орлов. Нижнюю губу его украшала серьга в виде золотого пеликана, а голову венчал пышный букет ярких перьев красного, синего, желтого и зеленого цветов.

Он сейчас же возобновил свои жалобы на Мотекусому, а свита и местный касик вторили ему со стонами и слезами, так что все испанцы растрогались. Нам жаловались, что недавнее покорение ацтеков сопровождалось крупными бесчинствами; затем Мотекусома ежегодно требовал большое количество юношей и девушек для кровавых жертвоприношений или для рабского услужения, его чиновники тоже не отставали и выбирали себе, кто что хотел. Касик поведал о всех унижениях, изнасилованиях девушек людьми мексиканского правителя, сборе грабительских налогов, вытягивающих все соки из окрестных городов, изнурительном труде жителей, обязанных платить подати далекой столице. Так поступали по всей стране тотонаков, а в ней ведь более тридцати городков. Мехико вызывал жгучую ненависть, и касик был готов пойти на союз с кем угодно, только бы уничтожить ацтеков.

Кортес в своем парадном, вишневого цвета, бархатном камзоле, в черном берете с пером, туфлях с золотыми пряжками, утешал их сколько мог, давал разные обещания и уверения, но все же не мог избавить их от страха перед Монтесумой. Тут же не замедлил собой явиться и подходящий пример. Нам донесли, что в поселение только что прибыли пять ацтекских лодырей, для сбора налогов (здесь их называют «кальпишке»). У нечистых совестью главарей тотонаков это известие вызвало настоящую панику. Местные касики побледнели и затряслись при этой вести и сейчас же ушли для встречи нежданных гостей, бросив Кортеса одного, для которых моментально приготовлены были покои и сладкие кушанья.

Прибывшие бездельники прошли мимо нас, но так надменно, что не удостоили нас даже взгляда. Какие мы гордые, всего 14 лет назад ацтеки вымирали от великого голода, продавали себя в рабство в другие края, лишь бы перед смертью пару раз поесть, а теперь, ишь ты, как оперились. Я дал команду Стрелке и она гавкнула пару раз, испуганные индейцы припустили прочь, роняя свои сандалии. Одеты они были весьма странновато; блестящие волосы были подняты к макушке и скручены узлом, в который воткнута была роза; что выдавало в них ярчайших представителей сексуальных меньшинств, в руках у них были посохи с крючками, и за каждым шел раб с опахалом. За ними шла толпа именитых тотонаков, и они же присутствовали при их трапезе. После еды ацтеки позвали к себе толстого касика и других местных начальников и накинулись на них с угрозами и бранью за то, что они нас впустили в свои поселения; Мотекусома, якобы этим фактом очень разгневан, и им придется еще поплатиться, а пока следует им дать двадцать юношей и столько же девушек для умилостивления их божества Уицилопочтли, оскорбленного их изменой… Да боже ты мой, что Вы еще выдумали сдуру! Сегодня здесь не подают!

Заметив всеобщее замешательство, Кортес через донью Марину и Агиляра узнал о причине и решил наказать дерзких лоботрясов. Когда он сообщил об этом касикам, те пришли в дикий ужас. Но Кортес ободрял и настраивал их до тех тор, пока они не решились: тотонаки схватили этих негодяев и, каждого по отдельности, привязали их к крепким столбам, которые были выставлены на главной площади, как раз напротив дворца, где мы размещались, так что пленные ацтеки не могли даже пошевельнуться.

Весь город сбежался посмотреть на такое невиданное зрелище. Тотонаки осторожно подходили к столбам, со страхом поглядывали на унижение ацтеков, но те даже в подобном состоянии держались с достоинством, — потом то там, то здесь начали раздаваться крики, что нечего больше ждать, пора этих ацтеков прирезать. Кортес велел этим ацтекам объявить, что местные тотонаки отказываются от повиновения Мотекусоме, а также прекращают плату дани. (И платят ее нам! Но пока об этом не говорили). Быстро разнеслась эта неслыханная весть во все стороны, и с тех пор за нами укрепилось название богов, ибо глупые индейцы были уверены, что такие поступки не могут происходить от простых смертных людей.

Все касики были убеждены, что пленников следует немедленно принести в жертву, но Кортес энергично воспротивился и даже приставил к ним нашу стражу, дав ей тайный приказ, чтоб ночью они освободили и привели к нему двух наиболее умных из ацтеков. Когда это было сделано, Кортес прикинулся, что ничего не знает об их пленении, а когда они ему все рассказали, заявил, что он очень огорчен случившимся, обласкал и накормил их, а затем велел отправиться к Монтесуме с заверением, что он, Кортес, верный его друг и почитатель его талантов.

Стояла середина ночи, тотонаки попрятались по домам, тишина тогда в городке стояла глухая, тревожная. Зрелище было зловещим. На фоне темного неба постройки выглядели бесформенными черными массами. Во всем городе горело всего три или четыре факела. Обширное пространство равнины было погружено во мрак. Только в испанском лагере еще шумели: кто-то до сих пор голосил под треньканье гитары какую-то задиристую солдатскую песню. Так как пленные боялись отправиться обычным путем, опасаясь справедливого гнева тотонаков, то Кортес велел нескольким матросам отвезти их по морю и высадить в безопасном месте. Такая вот немудреная интрига.

Исчезновение двух пленников, конечно, немало изумило касика этого поселения и толстого касика, И они вновь требовали жертвоприношения оставшихся, но Кортес прикинулся разгневанным на плохой присмотр,(как обычно, у него все вокруг виноваты), велел с кораблей принести цепи и объявил, что пленников он отныне будет охранять самолично, для чего их и увели на корабли. Там, впрочем, их сейчас же освободили от цепей, и обхождение с ними было самое деликатное. Успокоил Кортес и местных касиков, опасавшихся с часа на час мести великого Мотекусомы. Он объявил, что готов защищать их до последней капли крови, но им нужно примкнуть к нам теснее. В конце концов, наш нотариус Диего де Годой составил формальный акт их подчинения Его Величеству, и так как ни о какой дани пока не говорили, то ликование их было велико. Все тридцать поселений страны тотонаков подчинились нам дружно и охотно. Теперь весь район до последнего человека стоял за нас. Кортес сообщил правителю Семпоалы, что намерен устроить свой лагерь в Куиагуицтлане на земле тотонаков. Это значило для них практически перейти под нашу защиту. Осыпанный почестями Кортес отправился строить свой Веракрус на новом месте.

Столь благоприятный оборот дела испанцы решили использовать, чтобы обстроить, наконец, наш новый город Вилья Рика де ла Вера Крус, теперь в трех километрах от того укрепленного поселения Киауистлан, и снабдить его хорошей крепостью. Дело продвигалось с величайшим успехом и быстротой. Сам Кортес, словно Ленин на субботнике, показывал личный пример, таская землю и камни и копая рвы под фундамент. Столь же рьяно принялись за работу и все остальные, не исключая касиков. Задымились кузни, изготовлялись кирпичи и черепицы, стучали топоры, нескончаемой вереницей шли носильщики с древесным и иным материалами.

Индейцы так великолепно помогали, что вскоре закончилась постройка христианского храма и нескольких домов, а укрепления росли неимоверно быстро. Все материалы приносили они на себе; большие бревна и камни волокли на веревках, а как орудий труда у них мало, а народу избыток, то бревно или камень, для переноски которых надо сто человек, волокут у них четыреста; и еще есть у них такая гадкая привычка идти с пеньем и криками, и песни эти и вопли не прекращались ни ночью, ни днем, так как в первые дни строили они город с превеликим усердием. При этом, их поющие голоса звучали так, как будто они вот-вот сорвутся, как будто они вдруг все охрипли. Вера-Крус строился по разработанному плану: предусматривалась церковь, площадь, арсенал, башня с часами, башни, охраняющие подвесной мост, крепостные стены. Естественно, и я проворачивал свои дела: золотишко, каучук, какао бобы, ваниль, селитра, сера, хлопок сырец лишними не бывают.

Монтесума почувствовал, что его власти на побережье пришел конец, а скоро этому пагубному примеру последуют и остальные его подданные. Поэтому он решил все же сражаться с нами. Правитель ацтеков стал собирать войска, так как сразу узнал о захвате своих чиновников и мятеже поселений тотонаков. Когда же двое из ацтекских пленников прибыли в Мешико и сообщили ему о поклонах и заверениях Кортеса, а также о том, что именно он их освободил, то он послал двух своих племянников в сопровождении четырех пожилых важных сановников к нам, чтобы досконально выяснить положение дел.

А говорил, что больше посольств не будет. Все же известие о резне табасков хорошо прочистило ему мозги и прямого столкновения с нами он не хотел. Да и время сбора урожая кукурузы еще не скоро, он пройдет только в сентябре, а пока же собрать большую армию для правителя Мехико дело почти невыполнимое. В этот же период, перед урожаем, особенно июнь и июль, — его люди едва сводили концы с концами — обычно это было временем тревог и острого голода для индейцев.

Посольство принесло, как обычно, подарки, материи и золото, всего на две тысячи песо. Наказ им был: поблагодарить Кортеса за освобождение ацтеков, а насчет местных индейцев сообщить, что великий Мотекусома не уничтожит их только потому, что в своей стране они пока приютили Кортеса. Послов приняли хорошо, в качестве ответных даров передали им оставшихся трех пленных. По мне так неплохой обмен. Что же касается местных жителей, то Кортес просил их простить, и что касается их дани, то она уже не может быть отправлена в Мешико, так как двум господам и дважды платить одновременно нельзя: тотонаки же только что стали подданными нашего короля. Впрочем, сам Кортес со своими товарищами вскоре прибудет в Мешико, чтобы лично представиться Мотекусоме, и тогда все вопросы будут разрешены легко и без остатка. Послов также одарили обычными мелочами из стекла, и они спокойно отправились в Мешико.

Между тем болезни в лагере испанцев продолжались. Кроме людей, страдали от жары и влажности, а также комаров, и лошади, пал даже конь самого Кортеса. Ему подарили другого — лучшего в войске. Ацтекское посольство придало испанцам новую и великую силу в глазах тотонаков Семпоалы и даже дальних горных поселений, так как все они были уверены, что великий Мотекусома ответит на пленение своих страшным ударом и полным истреблением. А вместо этого — посольство, подарки и поклоны! Нас и прежде индейцы почитали за богов, а теперь это мнение еще более укрепилось, и сам Кортес со своей стороны старался его всецело поддерживать. Так, например, явился к нам толстый касик со многими знатными индейцами — наши новые друзья — с великой тревогой сообщил, что в двух днях пути от Семпоалы, это в 40 километрах, в поселении Тисапансинго, собралось великое множество ацтекских воинов, которые грабят и жгут окрестности. Кортес велел войску тотонаков тотчас отправиться туда, а для изгнания ацтеков дал ему в помощь… одного человека, нашего старика Эредию, из Бискайи. Лицом Эредия был ужасен, изранен, и покрыт оспой, со страшной бородой, косящими глазами, телом сутул и прихрамывал — совсем вроде одного из их божеств, или же сатира или фавна. Да и хитер был Эредия, недаром он долгое время служил солдатом в Италии, — и сразу вошел в роль, так что изумленный толстый касик и вся его свита по-настоящему уверовали в его нечеловеческую мощь.

Впрочем, Кортес скоро послал, как и было ранее уговорено, гонца, чтобы вернуть и Эредию, и касиков, заявив, что он передумал и вместо Эредия пойдет он сам, чтобы посмотреть местность и тамошних людей. И снаряжен был сильный отряд в 400 человек, с четырнадцатью конными и почти всеми наличными аркебузниками и арбалетчиками. Почти все наше войско. Но тут случилась небольшая заминка. Кое-кто из приверженцев кубинского губернатора Диего Веласкеса, видя серьезность приготовлений, заявили, что они не для этого прибыли; что завоевывать страну столь великую и многолюдную нашими малыми силами — чистое безумие и что они хотят назад, на Кубу, к своим домам и поместьям, тем более что они устали и больны, а Кортес не раз заявлял, что никого не удерживает силком. Я втихомолку посмеивался над трусившими испанцами, до самого Мехико ацтеки побоятся столкнуться с нами.

Опять обралась войсковая сходка и, во главе с алькальдами и рехидорами нового города Вера Крус, и потребовала от Кортеса приказа, что ввиду опасности положения никто бы не смел покидать страны, и что каждый, помышляющий о подобной измене службе Богу и Его Величеству, подлежит смертной казни. А вот это очень плохо, горлопаны почувствовали свою силу. Впрочем, война с ацтеками быстро завершилась, по своему обыкновению они все разбежались. Поход на поселение Тисапансинго быстро кончился победой. По дороге мы завернули в Семпоалу, откуда взяли 2000 местных воинов, разделенных нами на четыре отряда, а также нужное количество носильщиков. На третий день мы уже приближались к поселению Тисапансинго, лежащему на большой высоте.

Дорогой мы проходили местность, которую покрывали обширные плантации агавы. Магуэй — это местное название агавы — растёт медленно, зацветает лишь на одиннадцатый год, и в пору цветения из центра его, словно меч, поднимается высокий стебель. Индейцы, культивирующие это растение, знают, когда должен появиться цветок, и в нужное время вскрывают его, пробравшись среди колючих листьев, и сцеживают свежий сок.

Из каждого растения можно получить соку на дюжину порций пульке в день, причём добыча производится несколько месяцев подряд. Добытчики, по несколько раз в день собирают свежий сок в выдолбленные из тыквы бутыли, после чего переливают его в бурдюки из кожи игуаны. Иногда сок высасывают из тыквы через трубочку и выплёвывают в бурдюк, чтобы слюна поспособствовала брожению. В течение нескольких дней жидкость выдерживается в кожаных мехах или глиняных бочках. Индейцы усиливают его крепость с помощью древесной коры под названием куапотль. А наши мужики-то и не знают, что тут такое растет! Правда, иногда отчего-то вся порция напитка может скиснуть, оставив индейцев ни с чем.

О нашем приближении в Тисапансинго уже знали, и вместо войска к нам вышла депутация знатных людей и жрецов, которые с плачем стали умолять Кортеса не губить их поселение, так как никакого ацтекского гарнизона у них теперь нет, а касики из Семпоалы обманули его, ибо давно между нами и здешними жителями идет борьба за землю и границы. Слышали они, что Кортес всюду хочет установить справедливость; зачем же именно здесь, у них, он поддерживает клевету и неправду.

Узнав об этом, Кортес немедленно послал капитана Педро де Альварадо и Кристобаля де Олида, чтобы они остановили отряды туземцев из Семпоалы. Но как те ни спешили, все же они опоздали: уже начался грабеж и избиение местных индейцев. С великим трудом удалось восстановить покой, а Кортес под страхом смерти велел касикам и военачальникам Семпоалы вернуть все, до последней курицы; прежде же всего освободить пленных. Видя такое к себе отношение, жители Тисапансинго охотно подчинились испанцам, обещали отстать от своих идолов и жертв, и вскоре и само Тисапансинго, и окрестные поселения формально были присоединены к Испанской державе. При этом было не мало жалоб на Мотекусому и его чиновников, совсем как в Семпоале и Киауистлане. Подвластные Кортесу земли разрастались, чем я тоже спешил пользоваться, совершая выгодные обмены.

Тут еще произошел один любопытный случай. Однажды, когда мы отдыхали, вооруженные, в тени — поскольку было очень жаркое солнце, и все были очень утомлены, а я, разомлев от жары, дремал, прислонившись головой к стволу дерева, — один солдат, которого звали де Мора, уроженец города Сьюдад Родригес в Испании, взял двух кур в одном индейском доме этого поселения Тисапансинго. Кортес, узнав про это, так опять разгневался, что приказал пред этим поселением, где этот солдат взял кур, накинуть ему на шею веревку и повесить. Правильно, бей своих, чтобы чужие боялись! Педро де Альварадо, который был там с Кортесом, успел перерезать веревку мечом, и полумертвый этот несчастный солдат уцелел. Кортес же сделал вид, что ничего не произошло.

Стоял сухой сезон: жаркие знойные дни и мягкие, теплые ночи. Мне к тому времени уже порядком надоели те обстоятельства, что Кортес всю нашу добычу распределяет среди своих родственников и друзей, в том числе женщин, а нам, остальным, оставалось на это только смотреть и облизываться. В конце концов, кто тут мини олигарх? По справедливости, все девушки должны быть в первую очередь интересоваться мной! Поскольку теперь от индейского города Киауистлана мы были совсем недалеко, особенно если воспользоваться своей лошадью, то туда я и направил свои стопы в поисках подруги, прихватив с собой различные мелочи. Только жениться на этот раз мне неохота, обойдемся и так.

На рынке я заприметил ладную молодую девчонку, торгующую фруктами, которая не обращала на меня особого внимания, была холодна как сосулька, и думала обо всем, кроме любви. Как так? Мы для индейцев боги или просто погулять вышли? Она должна быть счастлива, что я обратил на нее внимание. К тому же если она родит от меня метиса, то у того большие шансы выжить в будущем, в череде эпидемий обрушившихся на индейцев Мексики, а если родит ребенка от какого-нибудь туземного парня, то скорей всего все они здесь быстро помрут. Непорядок! Придется расшевелить девчонку…

Подсел к ней, прикупил парочку ананасов, щедро отсыпал кучу комплиментов на ломаном языке науатль ее молодости и красоте, тем временем, словно четки пальцами перебирая бусинки ожерелья. Так сказать, продемонстрировал свой товар лицом. Мои страхи оказались напрасными — это сделалось очевидно с того самого мига, как это аппетитнейшее видение, с ходу решило опробовать свое искусство обольщения на мне, грозном «каштильтеке». Девушка охотно пошла на контакт. Эту молоденькую красавицу звали Пацкатлькурупани, если я правильно произношу ее имя, оно переводилось как «источник бабочек». Я жадно всматривался в ладную фигурку, напоминающие аккуратные песочные часы, будившие сладостные воспоминания о Вайонокаоне. Чуть прикрытые небольшим тюрбаном волосы оказались иссиня-черными, из-под короткой, как у школьницы, челки выглядывало прелестное дерзкое смуглое личико, расплывшееся в гостеприимной улыбке, способной соблазнить самого великого инквизитора Торквемаду. На мгновение ее красота померкла с произнесенными красоткой словами:

— Я думала, что все грозные каштильтеки… значительно старше!

При этом девушка лукаво мне подмигнула.

— Моя прекрасная сеньорита — отвечаю я, слегка касаясь грациозных пальчиков, — мы с вами поладим на славу!

Чарующе улыбаясь индеаночка оглядела меня с ног до головы, являя собой чистый сладкий мед. А щечки у нее нежные, словно персики, так и хочется прижаться к ним губами. Скоро мы договорились этим вечером встретиться у нее.

Несколько неудобно, нужно будет договориться и нанять ее к себе служанкой к себе в Вера-Крус, настоящего дома там у меня нет, но должен мне кто-то печь кукурузные лепешки в моей хижине?

Вечером я уже нарезал круги, разыскивая ее жилище. Скоро я заметил свою принцессу стоящую у входа в обычную глинобитную хижину. Поздоровался, она отдернула входную занавеску, мы вошли, внутри было немного темновато, но видно, что больше никого тут нет.

И поскольку с церемониями было покончено, да и стояла передо мной дитя жаркого юга, где страсти кипят, а не кто-то там, мои руки нежно скользнули за точеную спину и приподняли девушку, а губы впились в нее в страстном поцелуе. Для проформы она издала приглушенный вскрик, но секунду спустя шустрый язычок уже орудовал между моими зубами. Но стоило мне попытаться перенести мою сеньориту на лежавшую в углу циновку, она тут же высвободилась со смешком и заявила, что стоит немного подождать, пока мы не выпьем немного пульке, а тем временем я должен буду кое-что объяснить ей.

— Нет нужды в никаких объяснениях, — прорычал я, но Пани, вильнув своими прелестными ягодицами, заняла безопасную позицию, предостерегающе воздев пальчик в ответ на попытку ее преследовать. Я же пожирал глазами длинные стройные ноги, округлый задок, осиную талию и совершенство крепкой девичьей груди, открывшиеся моему взору.

Если бы вы видели эту озорную малышку, изображающую притворный гнев, то вас бы разодрали надвое желание завалить ее прямо на месте или же смахнуть сентиментальную слезу. Я не сделал ни того, ни другого: обожая, как всякий мужчина, хорошие представления, я не имею ничего против того, чтобы поиграть в «подожди немного» с этой юной кокеткой, знающей свое ремесло.

— Буду паинькой, валяй — сказал я удобно устраиваясь и принимая тыквенный стаканчик с пульке. Только пить я остерегусь.

Моя сеньорита игриво хлопнула меня по животу, изобразив самую развратную улыбку. Далее она начала мне излагать свои пожелания. Слушая ее веселое щебетание и озорной смех, я проникался все большей симпатией к сеньорите Пани. Ничего сверхъестественного, все реально.

— Так Вы имеете удовольствие видеть меня у себя в Веракрусе! — радостно заявила она.

— И это все, что меня интересует, моя маленькая поклонница стеклянных ожерелий, — говорю я, обвивая рукой ее шею, когда мы снова устроились на циновке.

— Слизывай мед, чужестранец, и не задавай вопросов — заявила моя индейская принцесса. И вскоре в темной комнате раздались томные вздохи и стоны, иногда прерываемые площадными ругательствами. Меня это очень даже устраивало — ничто мне так не по душе в прекрасном поле, как ненасытность, особливо, когда речь идет о девчонке сильной и гибкой, словно дикая пантера.

Это маленькое приключение безмерно вдохновило меня и скоро мое скромное жилище в Вера-Крусе украсилось прелестной новой служанкой.

Касик тотонаков все больше и теснее сотрудничал с нами, обещая стать нам «братом». Конечно, эти тотонаки сильно боялись Мотекусомы, который мог в любую минуту обрушиться на них с многочисленным войском ацтеков. Во всяком случае, они сделали все, чтобы породниться с нами: привели восемь своих девушек, все дочери касиков, в богатых уборах и с множеством украшений, и передали их испанским командирам в жены.

Одна из них, племянница толстого касика, богатая наследница, была предназначена самому Кортесу, который принял ее с радостью, но заявил, что, прежде всего, и девушки, и весь народ должны отказаться от своих идолов и стать христианами. Все их мерзости, сказал Кортес, должны быть немедленно прекращены; тогда только мы с ними породнимся и впоследствии наградим их многими новыми землями. Но касики, жрецы и знатные индейцы с ужасом возопили, что им невозможно остаться без своих идолов и жертвоприношений, так как это их божества, которые всегда и все время давали им и урожаи, и мир, и все необходимое.

«Мы не верим, — говорили тотонаки, — мы боимся».

Но и веселится они тут тоже любят, да и выпить не дураки. В дни празднеств они приносили служителям храмов кур, собачек и перепелок, приносили свое вино и хлеб, и все напивались допьяна. Покупали для торжества охапки роз и сосуды с благовониями и с какао, а также фрукты. На празднествах часто раздавали гостям коврики, и устраивали дискотеки, те плясали на них днем и ночью, пока не падали от усталости или от хмельного.

Далее произошло все так же, как на острове Косумель: идолов разбили и осколки бросили вниз, по ступеням. А были эти жалкие идолы страшны лицом и уродливы телом. Перед многими идолами приносили в жертву гадюк и других змей, некоторым надевали на шею ожерелье из гадючьих хвостов, так что зрелище было омерзительное. Вой и плач индейцев тут же наполнили воздух; жрецы по-своему молились, чтобы повергнутые идолы не мстили им за поношение; кое-где засвистели стрелы оскорбленных тотонаков. Тогда испанцы схватили толстого касика, 6 жрецов и множество знатных индейцев, и Кортес объявил им, что их казнят, если они не заставят своих прекратить нападение. Это удалось. Сильно помогла наша помощница индианка Марина, она воззвав к небесам, указала на разбитые обломки и спросила местных — где же обещанная месть? Где наказание? Не будет его, так как эти боги ложные, а касику она между делом напомнила, что сделает с ним и его народом Мотекусома, если «каштилтеки» откажут ему в помощи. Все понемногу успокоилось.

Кортес велел четырем жрецам постричься, помыться, одеться в чистые белые одежды и заботиться о чистоте и красоте нового храма, ежедневно украшая его свежими зелеными ветвями, и служить изображению Богородицы. А чтобы они не ленились, и за ними был надзор, он поселил при храме нашего старого хромого инвалида, Хуана де Торреса, из Кордовы. А тот человек суровый, словно настоящий мужик из Челябинска! Но все меньше и меньше людей пригодных для битвы остается в нашем войске. Опять было приказано нашим плотникам сделать крест, также решено было также вместо ладана употреблять местные курения, а свечи выделывать из туземного воска, употребления которого местные индейцы не знали.

Если убрать у индийцев их идолов и кровавые жертвоприношения, то в остальном они живут сейчас и будут жить дальше, на радость католическим монахам, словно христианские подвижники, суровые аскеты. В своей жизни они довольствуются малым, столь малым, что едва имеют во что одеться и чем пропитаться. Еда у них до крайности скудная, то же можно сказать и об одежде; для сна у большинства и целой циновки не найдется. Прикрывшись ветхой накидкой, они ложатся спать, а проснувшись, уже готовы работать, им нет труда или помехи в том, чтобы как-то по-особому одеться или раздеться. Они терпеливы, чрезвычайно выносливы, покорны как овцы; не помню, чтобы я когда-либо замечал у них злопамятство; они смиренны, всех слушаются, то ли по необходимости, то ли по доброй воле, и умеют только служить, да трудиться. Каждый знает, как сложить стену, построить дом, свить веревку, все владеют такими ремеслами, большого искусства не требующими. Удивительно их терпение и выносливость: в болезнях тюфяком им служит жесткая земля, о белье и речи нет, в лучшем случае подстелят дырявую циновку, а под голову кладут камень или кусок дерева, многим же и голову не на что приклонить, так и лежат на голой земле. Дома у них очень маленькие, некоторые покрыты земляною кровлей, некоторые — соломой, иные похожи на келью святого отшельника и больше напоминают могилу, нежели дом.

На следующий день была торжественная месса, при которой присутствовали все индейцы во главе с касиками и восемью девушками, которые тут же были окрещены, а затем и распределены между нами. Племянница касика, ныне донья Каталина, была очень некрасива, но Кортес принял ее, не морщась; зато другая, донья Франсиска, была очень хороша, и ее получил опять Алонсо Эрнандес Пуэрто Карреро. Как меня достали эти дележки. Наплевать мне на племянника Медельинского графа!

В Вера Крусе уже ожидал нас корабль, прибывший прямо с Кубы. Командовал им Франсиско де Сауседо, которого называли «Щеголем», и с ним вместе прибыли Луис Марин, и десять человек солдат. Главнейшей их новостью было, что Диего Веласкес получил назначение губернатора Кубы, и окрестных земель, а также разрешение торговать где и как ему угодно, и по своему усмотрению основывать новые города. В том числе и здесь, то есть опять мы находились на его территории. Все это немало подняло дух его сторонников.

Тем временем постройка крепости уже окончилась, и испанцам стало тягостно длительное бездействие. Почти единогласно, поэтому, все заявили Кортесу, что пора пощупать великого Мотекусому за вымя, и убедиться, так ли велика его мощь, как все тут говорят. Флаг Вам в руки. А перед этим походом следовало бы направить к королю в Испанию точную реляцию о всех событиях, послав также в подарок Его Величеству все золото — не только от Мотекусомы, но и то, какое мы все выручили от обмена. Кортес тут же согласился с этими предложениями. Он же, через своих друзей, их и выдвинул.

— Одно лишь только кажется мне неподходящим: если каждый из нас возьмет приходящуюся ему долю добычи, то для государя не так уж много останется — все это время прилюдно сетовал наш предводитель.

А посему он предложил Диего де Ордасу и Франсиско де Монтехо, как ловким и оборотистым дельцам, в отдельности переговорить с каждым из солдат, не пожелает ли он отказаться пока от своей доли. Всем, конечно, было ясно, что первый подарок Его Величеству должен был быть весьма значительным, а посему всем и пришлось согласиться на отказ, что они и закрепили своей подписью. Никто не увильнул. Даже инвалид, старик Эредиа из Бискайи, чье лицо было изрыто оспой, борода всклочена, одна нога короче другой, принес и положил в общий котел сережку из низкопробного золота, вмененную у туземцев. Пришлось и мне кое-что выделить, чтобы не быть белой вороной.

Кортес знал, что золото покупает все и вся и сильные мира сего не смогут устоять перед ним. Но как сумел Кортес убедить своих людей, которые также были охвачены общей жаждой наживы, добровольно лишиться своей законной части добычи? Просто, в два этапа. Вначале он закрыл глаза на подпольную меновую торговлю с индейцами, которая была официально запрещена. Каждый норовил из-под полы обменять пустую стеклянную побрякушку на браслет, кольцо или кулон. Кортес «не замечал» этого личного обогащения своих людей, но взамен отданных королю трофеев сумел нарисовать испанцам яркие картины замечательного будущего, сулившего еще большие выгоды. Тогда же выбрали и двух уполномоченных для поездки в Испанию. Выбор пал на благородных господ: Алонсо Эрнандеса Пуэрто Карреро (ну конечно же!) и на Франсиско де Монтехо. Им дали лучший наш корабль, двух штурманов между прочим, и Аламиноса, пятнадцать матросов и достаточное количество припасов.

Сам Кортес написал весьма пространное донесение Его Величеству, которое подписали власти нового города и десять выборных солдат, а капитаны и солдаты составили еще и от себя большую, тщательную бумагу, разделенную на множество глав. Там изобразили и громадную величину новых стран, а также их нравы и обычаи, верования, одежды и, конечно, и самих жителей, четырех из которых (мы их освободили в Семпоале из клеток, где их откармливали для жертвоприношения) послали для образца. Написали о четырехстах пятидесяти солдатах, которые, окруженные целыми враждебными мирами, готовы сложить свои кости во славу Бога и королевской короны, лишь бы во главе их был Кортес, самый лучший из генералов. Вышло так складно, что происки Веласкеса и его креатур тоже были выставлены в должном свете. Кортес при этом скромно умолчал, что берет себе долю в добыче такую же, как и сам король, а также о своих предшественниках Грихальве и де Кордове, приписав себе одному открытие новых земель. Кто первым встал, того и тапки!

Добычу погрузили на каравеллу, препоручив ее двойному надзору высокопоставленных представителей муниципального совета — предводителя сторонников Веласкеса Монтехо и с другой стороны Портокарреро. Кортес и здесь сумел извлечь для себя выгоду: он надолго избавлялся от Монтехо, которого он назначал своим поверенным при Карле V, и приставлял к нему своего преданного друга Портокарреро, дабы быть уверенным, что ценный дар попадет в руки испанского короля. При этом Кортес возвращал себе Марину; бывшая сожительница Портекарреро станет его фавориткой, его спутницей во всех походах, его официальным представителем, его советницей в делах с туземцами и, конечно, его большой любовью.

Тут уж мне нужно было позаботиться и о себе. Терпение — достоинство ослов. Я напросился на прием к Кортесу, и там напомнил о наших договоренностях:

— Мой сеньор, генерал-капитан, — начал я свое убеждение — осмелюсь напомнить Вам, что полгода назад мы заключили с Вами соглашение в кубинском городе Тринададе. Напомню наш договор, мы с Вами разговаривали о трех месяцах похода, а сейчас уже, с момента нашего выхода из порта Гаваны прошло пять и уже идет шестой. За это время мы захватили остров Косумель, победили Табасков на реке Грихальве и покорили их, высадились здесь и уже покорили значительные земли на побережье, площадью не уступающие всей Кубе. Сейчас предстоит еще один поход, но за каждым походом будет еще и следующий. Я мирный человек, купец, а не воин, мои дела требуют моего присутствия, я и так много вложил в Ваше дело. Пока же дивидендов особых не видно, все наше золото уйдет королю. Позвольте же послужить Вам не мечем, в этом деле я слаб, а деловой сметкой. Кое что мне удалось собрать, и я надеюсь к своей выгоде все это продать в Испании и что-то заработать. Кроме того, за меня остается мой компаньон Кристобаль, которому я выдам доверенность представлять свои интересы. Я оставляю Вам все: корабль, две фальконета, аркебузу, свою кобылу, жеребенка, негра-раба и даже собаку. Ваше войско от моего отсутствия никак не пострадает. Кроме этого я наделал в здешних местах кустарным способом довольно много пороха, который теперь может продолжать делать мой раб Хуан Горридо. Более того, мне известно от местных индейцев, что дальше, в глубине страны серы и селитры видимо невидимо, так что проблем с сырьем не будет. Ацтеки же, как мне сказали трусливы, и не рискнут сражаться с нами до самой своей столицы, да и там из за отсутствия стен не рискнут. Так что поскольку мне здесь делать все равно нечего, то поэтому прошу взять меня на борт в Испанию и мои полтора десятка мешков груза и слугу индейца.

Кортес нахмурился и недовольно бросил:

— Сейчас каждый человек на счету, так что никуда ты не поедешь!

Я же начал убеждать нашего уже вкусившего власть военачальника, что это в его же интересах:

— Теперь у Вас союзное войско индейцев тотонаков, дальше индейцы так же ненавидят ацтеков и охотно присоединятся к Вам, так что Монтесума сопротивляться не будет, Ваш поход выльется в простую прогулку. Я же не намерен терять время, просто съезжу туда и обратно, Вы оглянуться не успеете, как я буду уже здесь. А у меня отец не последний торговец в наших с Вами родных краях, вот только товар ему сдам, так сразу корабль найму и сюда обратно. И так, вот уже один корабль прибыл с Кубы, а стоит мне оказаться в наших родных местах, где Ваше семейство Монроев все любят и уважают, в Эстремадуре, так там я дам Вам такую рекламу, что целый флот полный добровольцев сюда тотчас выедет. К тому же мне тяжело будет выдвигаться в поход, на Кубе я переболел лихорадкой, а здесь знойным летом у меня уже начинаются новые приступы, так что того и гляди, опять слягу, лучше уж в море, там я всегда чувствую себя более или менее хорошо. Конечно, я могу поехать верхом, но всадник я никакой, не лучше будет, чтобы на моей лошади ехал обученный кабальеро, в коих у нас недостатка тут нет. А если меня будут тащить на носилках индейцы, то какая от меня будет польза? Конечно, человек сорок больных наших солдат и так придется тащить, но они ничего другого не умеют, только воевать, я же наоборот, силен в других делах. Вот производство пороха на месте организовал…

Потом я свернул беседу на другие темы:

— Для моего товара место найдется, если уже четырех индейцев тащим с собой, которым на два месяца воды и продуктов нужно запасти, то мой груз есть и пить не просит. Да и хлопковая вата может и наверху лежать, ничего не раздавит. А плыть нужно именно сейчас, сезон ураганов на подходе!

Далее я встал на скользкий путь намеков. Вот иначе я и сам могу смыться, на своем корабле, поминай меня, как звали, формально ему нечего мне предъявить, кроме своих приказов. Конечно, можно и силой меня удержать, но смысл? И по голове его не погладят, как о таком узнают.

— Хорошо, езжай — все же недовольно сквозь зубы процедил Кортес и сделал жест рукой, что я волен идти.

В общем, еле уговорил, особенно помог сделанный порох и сделанные намеки на влияние моего отца, богатого торговца Пако Седеньо в Медельине, где довольно скромно проживает и отец самого Кортеса. Я тепло попрощался с Кристобалем, крепко обнялся с ним, сказал, что буду обратно при первой возможности, добавил, что слышал, что Кортес собирается остальные корабли сжечь, в том числе и мой, пусть не возражает, но долговые обязательства пусть Кортес на себя возьмет. Животных наказал моих беречь, лошадей из 16 уже две умерли, так что тут они на вес золота. Собаку тоже. В общем, я скоро, месяца через четыре буду. Покидали свой груз в трюм, сели с Уареа на борт и вперед. Все, кажется, выжил! Теперь я сам по себе, живу только своим умом.

В 26 июля 1519 года мы вышли в море на каравелле с драгоценным грузом (везли подарки Монтесумы). Этой же ночью Кортес затопит все остальные свои корабли (а потом наконец расправится со своим личным врагом Эскудеро). Но за корабли он останется должен заплатить их владельцам из нашей добычи, так что потом спрошу с него по полному. Еще дорогой Франсиско де Монтехо уговорил пилота Аламиноса подойти к Кубе, недалеко от Гаваны, где у него было поместье, чтобы там забрать свежий провиант. Все равно мимо плыть, по течению Гольфстрим. Так и сделали, несмотря на возражения Пуэрто Карреро. А ночью во время нашей стоянки, один из матросов тайно уплыл на берег с письмами для губернатора Диего Веласкеса! Монтехо постарался. Под поднявшийся шум и суматоху я высадил на берег и Уареа с подарками, наказав ему передавать поклон моей жене и ее семье, я буду не скоро, а взять ее с собой не могу, да и туземцы плохо переносят океанские плавания, риск смерти очень велик. Так что наберитесь терпения и ждите. «В добре и зле, я твой до гроба, да будем счастливы мы оба». Уареа же я искренне благодарен за его службу, теперь он может жить своим умом, как хочет. Все, теперь я остался один.

Губернатор Диего Веласкес был вне себя от полученных новостей, особенно от величины подарка, посылаемого Его Величеству. Он сейчас же снарядил два небольших судна, вооружил их наилучшим образом и дал приказ поймать наш корабль и привести уполномоченных и золотую казну прямо к нему в Гавану. Но наше судно было уже далеко! И Диего Веласкесу осталась лишь возможность снарядить новую экспедицию уже прямо против войска Кортеса в Мексике, что он и предпринял с лихорадочной энергией. Месяцев через одиннадцать он наберет сильный флот из восемнадцати судов и до тысячи трехсот людей во главе с генерал-капитаном идальго Панфило де Нарваэсом, могучим, голосистым, надменным человеком. Впрочем, это будет еще не скоро, и я встречаться с ними в Мексике не собираюсь.

Морское путешествие, мне плохо запомнилось, так как я расположился на палубе с тремя мешками хлопковой ваты и целыми днями удалял вручную семена, так как эти три мешка у меня индейцы не успели обработать в Мексике. Приходилось напрягать глаза, просто до появления рези, но все же я справился благополучно. Очень помогли мне мои четыре непромокаемых плаща, заботливо укрывающих от сырости и меня, и мой хлопок. А ведь существует же машина, внешне похожая на большую мясорубку, которая очищает хлопковую вату от семян, но у меня пока объемы минимальные. Но в целом, в нашем плавании нам сопутствовало счастье. Не было ни одного сильного шторма, ни одного длительного штиля, лишь несколько дней менялось направление ветра. Море было голубым и искрилось на солнце, высоко над мачтами величественно проплывали облака, теплый воздух надувал паруса, погода по утрам стояла великолепная, как у нас на юге, похожим апрельским деньком, не хватало только цветущих абрикосовых и вишневых садов. Днем, правда, становилось излишне тепло.

Наш же «Золотой корабль» через пару месяцев прибыл в Севилью, а оттуда, на почтовых лошадях, наши уполномоченные Монтехо и Поэртокарреро двинули в старую Кастильскую столицу, в Вальядолид. Я же остался в Севилье, но попросил их известить моего отца Франциско Седеньо (все равно мимо едут), чтобы он срочно ехал ко мне. Попрощались с ними в Севильском порту, на фоне Торре-дель — Оро (Золотого Быка), приземистой круглой башни, там, где старые городские стены наиболее приближаются к реке Гвадалквивир. Здесь на темном песчаном пляже, пришедшие со всех концов света суда по смазанным салом бревнам выгружали товары на берег. На пристани шумно толпились торговцы, искатели приключений и монахи, там же штабелями высились товары, приготовленные для отплывающих судов и распространявшие экзотические ароматы и будящие воображение товары с судов прибывающих. Все вокруг было охвачено лихорадочным оживлением, импульсами бурно нарождающейся империи. Мне же нужно искать кого-то из старых деловых партнеров отца в Севилье.

Наш молодой император Карл опять был в отлучке во Фландрии, а президент Королевского Совета по делам Индий, дон Хуан де Фонсека, который был епископом Бургоса и назывался архиепископом де Росано, сейчас находился в Вальядолиде.

Чуть ранее, в конце июня, в немецких землях во Франкфурте состоялись выборы нового императора Священной Римской империи. Право избрания императора принадлежало семи курфюрстам: королю Богемии, герцогу Саксонскому, пфальцграфу Рейнскому, маркграфу Бранденбургскому, архиепископам Майнцскому, Кельнскому и Трирскому. Выборы должны были проходить во Франкфурте по правилу большинства. Очевидно, что для избрания претенденту на трон предстояло купить курфюрстов, по крайней мере, четырех из них.

Французский король Франциск I с воодушевлением взялся за дело. Его эмиссары доставили впечатляющие суммы. Золото текло рекой. Карл V был вынужден не отставать от своего конкурента. Франциск I, как король Франции, был почти единственным правителем в Западной Европе, не обязанным приносить императору вассальную присягу, и корона ему была нужна постольку поскольку. Выставив свою кандидатуру, он прежде всего, желал нанести удар молодому Карлу, чьи владения, расширенные с получением наследства, охватывали Францию с юга и востока и давали повод для беспокойства. Замысел Франциска I был прост: разорить испанца и помешать, таким образом, ему подготовиться к войне. Суммы, затраченные французским королем на подкуп курфюрстов, оцениваются в три тонны золота. Вот где золото течет полноводной рекой, а не в Мексике или Перу.

Со своей стороны Карл V расстался с 850 тысячами рейнских золотых флоринов, или 800 тысячами кастильских дукатов, что эквивалентно 2100 килограммам чистого золота. Для бедной Кастилии это было настоящим безумием. Хотя аугсбургские банкиры — Вельзеры и главным образом Фуггеры — обеспечили необходимые средства, предоставив Карлу кредит на 543 тысячи флоринов, он все равно глубоко залез в королевскую казну. А впереди еще предстоит обязательная коронация в Ахене. Так что золотые подарки Кортеса явно придутся ко двору.

Немного тут расскажу про короля Карла V. Сейчас этот девятнадцатилетний монарх не знает ни слова, ни по-латыни, ни даже по-испански. Он говорит и пишет исключительно по-французски. Юный король родился во Фламандском городе Генте в первый год нового века. Он был вторым ребенком и старшим из двух сыновей Хуаны Безумной и Филиппа Красивого. Его прабабка была сумасшедшей, впавшая в безумие мать содержалась в Тордесильясе, вместе с его самой младшей сестрой, которая также пребывала в состоянии прострации. Он и сам, в конце концов, тоже потом лишится рассудка в монастыре святого Юста, в Эстремадуре, и будет проводить там время, без конца останавливая и заводя стенные часы в попытке разрешить единственный преследовавший его вопрос: который теперь час?

Карл мог и не стать королем. Почивший арагонский король Фердинанд, ставший по смерти жены Изабеллы Католички регентом Кастилии, провозгласил в своем завещании наследником кастильского престола младшего из внуков — Фердинанда, будущего Австрийского императора, родившегося в 1503 году в Алькала-де-Хенарес. В отличие от своего старшего брата, Фердинанд вырос в Испании, где воспитывался дедом. Но, чувствуя приближение своей смерти, арагонский король тайно изменил свое завещание, чтобы не нарушать права старшинства. Он назначил преемником Карла и, учитывая юный возраст нового государя, выбрал регентом Сиснероса, восьмидесятилетнего архиепископа Толедо. Полузадушенная инквизицией и переживавшая тяжелый кризис Кастилия взбунтовалась. «Фердинандисты», то есть те, кто не хотел признать кастильским королем чужеземца, каким, в сущности, был Карл, пришли в ярость; кортесы, представлявшие города, неплохо поладили бы с «Безумной» королевой Хуаной, законной наследницей, и считали в духе времени иметь монарха, который восседает на троне, но не правит. Но в Нидерландах, где была резиденция Карла, его советники нанесли неожиданный удар: они договорились с Сиснеросом и провозгласили Карла королем Кастилии и Арагона… в Брюсселе.

Коронация состоялась 13 марта 1516 года в соборе Святой Гуцулы, ранее я уже рассказывал, что Карл внезапно высадился в Испании, регент кардинал Сиснерос был снят со всех должностей и умер спустя два месяца, а на освободившуюся должность Карл назначил фламандца, молодого Вильгельма Кройя, который в двадцать лет стал архиепископом Толедо и главой церкви объединенной Испании! Пост Испанского Канцлера тоже ушел фламандцу. Это был вызов. Карл окружил себя целой толпой фламандских советников, их ветреные французские манеры, непомерная жадность и высокое мнение о себе возбуждали отвращение в испанцах. В числе прочих демаршей Карла была и передача только что открытого Эрнандесом де Кордова полуострова Юкатан в дар адмиралу Фландрии, который снарядил в Санлукаре-де-Баррамеда пять кораблей для колонизации своего нового владения. Тогда Диего Колумб вскипел и резко оспорил это решение, которое посчитал нарушением своего права собственности. Король, осыпаемый упреками и нападками со всех сторон, пошел на попятную.

Вместе со своей старшей сестрой Элеонорой (3-я жена португальского короля Мануэля I, позже 2-я жена французского короля Франциска I) Карл посещает свою мать в ее королевской психушке, в Тордесильясе. Та жила там, в грязи, и грызла только хлеб и сыр, и то, только в те моменты, когда оставалась в одиночестве. Карл скажет: «мне кажется, самой нужной и необходимой вещью будет, чтобы никто не мог увидеть Ее Величество. Потому что ничего хорошего из этого выйти не может».

Я не знаю, что там, у Хуаны, было с головой, была ли она безумной, или ее просто оговорили, но проживет она долгую жизнь и умрет в возрасте 75 лет. В мае 1518 года Карл отправил в изгнание своего младшего брата, чтобы лишить противников их главного козыря. Ему удалось сделать это, несмотря на саботаж и поджог корабля.

Но вот 12 января 1519 года этот мир покинул император Максимилиан Австрийский, дед Карла по отцовской линии. Трон Священной Римской империи освободился, и нового владельца короны должны были определить выборы. Карл V, владевший немецким в той же степени, что и кастильским, то есть никак, выставил свою кандидатуру. У него был знаменитый соперник — Франциск I, богатый и могущественный король Франции, который намеревался вернуть наследство Карла Великого. В сложной политической игре, центром которой стала Италия, Карлу требовалась поддержка, и он решил — наконец-то — повернуться к Испании лицом. Закончились времена благоденствия для фламандцев. С неожиданной щедростью король осыпал милостями грандов и удовлетворил ходатайства просителей. Среди последних был и Фонсека, председатель Совета по вопросам Индий и главнокомандующий флотом его величества. Фонсека и продавил полномочия кубинского губернатора Диего Веласкеса на Мексику. Но большинство испанцев по прежнему ненавидят чужеземного императора, наводнившую их страну фламандскими чужаками и при случае готовят мятеж, который и разразится уже в следующем году. Так что нужно тикать быстрей отсюда в более тихое место, война мне уже изрядно надоела.

Мне необходимо думать в первую очередь о своих интересах. Я устроился у одного из торговых партнеров отца в Севилье, сеньора Рамона Альвареса Чанка. Наличных денег у меня почти не было, так что я в основном разместился в долг, обещая, что мой отец как приедет расплатиться и за меня и за хранение моего немногочисленного товара. Красотами этого древнего мавританского города восторгались многие путешественники, и я не буду на них останавливаться, но скажу, что в Севилье еще со времен мавров были сконцентрированы многочисленные ремесленное производства, в том числе знаменитое бочарное, а со времен Колумба Севильский порт Сан — Лукар на реке Гвадалквивир стал главным по связям с колониями в Новым Свете. Этот же торговец имел прекрасный большой дом, в мавританском стиле, на широкой, обсаженной чудесными деревьями улице Лас-Пальмас, к которой сходились другие маленькие улочки. Главный вход в дом был со стороны переулка. Это был узенький, тихий переулок; дома выходили на него замкнутыми с трех сторон внутренними двориками, по-испански — патио. Здесь, это был внутренний, вымощенный мраморными плитами дворик, весь увитый виноградными лозами. Посреди дворика был небольшой бассейн, заполненный водой, подле которого в тени виноградной листвы стояли стулья и маленький столик, где было так приятно посидеть вечерком. Но там сеньор Чанка предпочитал сидеть сам, меня же он разместил в тесной и темной комнатушке под самым чердаком. Добавлю только, что часть боковых помещений окружающих патио использовались под склады.

Я же пока, чтобы не терять время, пока ждал отца, подружился с веселой полной сорокалетней кухаркой Мартой, которую собирался привлечь к работе по примеру Тома Соейра. Мои мешки с какао-бобами по прибытии в Испанию стоили целое состояние. Мне нужен был кулинарный специалист, кухонная утварь, а сам же я соблазнял ее тем, что у меня есть такие дорогие вкусные редкости, которые она нигде не сможет больше попробовать, только у меня.

Начали с шоколада. Какао-бобы вначале подвергли просушке на противнях. Потом очистили, обжарили, раздробили в ступках, размололи в густую массу. Потом подсушили плоды ванили, поджарили и размололи. Добавили сахарного сиропа, изготовили шоколадную смесь из сахара, тертого какао с добавлением ванильного порошка, нагрели, вылили в формочки и подождали, пока застынет. Запах по всему дому распространился ароматный и вкусный. Пока ждал, чтобы наша продукция остыла, я не раз сглатывал слюну. Потом опробовали, все было очень вкусно, Марта была в восторге. Лакомства делали небольшими порциями, так как я сказал, что это товар дорогой заморский, стоит на вес золота. Заодно и опробовали ванильные печенья, с любовью испеченные Мартой, покрытые шоколадной корочкой.

В общем, через пару дней редкий товар стал по немного поступать в популярные местные кондитерские и кофейни. Цена была высокой, но не запредельной, чтобы богатые люди могли распробовать заморское лакомства. Шоколад ведь во многом действует как наркотик, вырабатывает у вкусившего гормоны радости. Как говорится только для лучших домов Севильи! Кто шоколад не едал, тот жизни не видал! Деньги помаленьку пошли, и я закрыл все свои долги. Еще мне пришлось по воскресеньям вместе с семейством и слугами сеньора Чанка посещать церковь. Ничего от меня не убудет. Во время богослужения развлекался, тем, что искоса рассматривал местных молодых сеньорит, выглядывая самых красивых. Взгляд жадно скользил по заманчивым изгибам девичьих фигур, на которых было в изобилии кружев и лент. Непонятно, для чьих глаз предназначаются эти умопомрачительные наряды? Для молящихся? Но внешне девушки как лед, такой что солнца луч замрет, едва задев его края…Стоп, еще не хватало мне в какие дуэли или прочие разборки из за женщин здесь влезть, пока потерпим.

Тут и мой здешний папаша нагрянул, он решил, что я разорился и вернулся в отчий дом не с чем. Хмурое лицо Пако Седеньо выглядело злым и недовольным. Пришлось его сразу успокаивать. Я объяснил ему, что вложил все деньги в завоевание новой страны и через год я жду результата, сейчас же нужно не терять попусту время, а привлечь деньги в другие дела. А там за моими интересами наш друг Кристобаль Гарсиа Сармьенто пока присмотрит. Я угостил его нашими деликатесами, познакомил с Мартой, и предложил ему создать со своим компаньоном Рамоном Альваресом Чанка общее дело на паях. Немного готовить самим, но главное снабжать лучших кондитеров Севильи этими редкими заморскими товарами.

Далее, я уединился с Франциско и показал ему золото и изумруды. По ценам Гаити там было на 900 песо, по Испанским где-то 1300 песо. Другое дело, что продавать их нужно тайно, не в Севилье (воротах в Новый Свет) и не спеша. Я же просил денег сейчас, так же просил, и занять мне 500 песо под мои задумки. Я же собирался ехать в Нидерланды, сейчас Испания так просто колония Нидерландов, все основные денежные потоки там, там наш король и почти все богатые люди. Там же сейчас и все лучшее производство тканей, туда же я повезу и свои десять мешков хлопка сырца. Сам же знает, куда сплошным потоком идет наша испанская шерсть из родной Эстремадуры. Намекаю «папаше», что у меня отличный нюх на все эти местные войны или на будущих вождей. Прошу еще раз помочь мне по родственному, задумок у меня много, а как известно: «Одна пчела немного мёду натаскает».

Франциско задумался, его смуглое загорелое лицо изрезанное глубокими морщинами приняло озабоченное выражение. Потом он бросил:

— Кому много хочется, тому мало сможется.

На что я тут же парировал его слова, взмахнув рукой:

— Дорогой отец, Вам не кажется, что кто сеет рано — часто ошибается, но кто сеет поздно — ошибается всегда?

В общем, мы заспорили, мне сказали, что семья и так выделила мне мою долю кораблем, да и нет сейчас таких свободных денег. Я же просил дать хоть что-то и выкупить по родственному, по розничным ценам мои какао-бобы, ваниль, золото и изумруды, в общем, договорились так, мне раздобудут 1500 песо плюс у меня останется мой хлопок сырец, потом сочтемся, сколько выручат за мои вещи, а сколько запишут мне в долг. Долг я буду погашать из расчета 15 % годовых, по-родственному. Ну что же, хоть что-то и то хорошо. На следующий день мы уладили дела, Франциско Седеньо уехал в обратный путь, договорившись обо всем с сеньором Чанкой. Этот сеньор должен был мне собрать необходимые наличные в счет взаиморасчетов с семьей Седеньо. Я соглашался часть нужной суммы взять шерстью, по севильским ценам, пока же договаривался в порту Сан-Лукар, чтобы кто-то меня перевез во Фландрию, в Брюгге. Были некоторые сложности, но все же мне удалось получить деньги, успеть на нужный корабль, перевозивший испанскую шерсть, туда же, в трюм загрузили и мой хлопок и шерсть. Нужно торопиться пока еще не наступила настоящая осень, с ее штормами и непогодой. Наша каравелла взяла курс на океан, и скоро земля полностью скрылась за горизонтом.

Вот плыву я и думаю, куда бедному крестьянину податься. В Мексике полтора года делать нечего, там будет кровавая мясорубка. На Кубе отсидеться тоже не вариант, губернатор Веласкес может сделать из меня пример, как нужно поступать с теми, кто перечит его воле, нужно немного выждать, пока при королевском дворе все заинтересованные стороны договорятся. В Испании скоро начнется очередная революция, да и страна эта пока нищая. В Нидерландах пока хорошо, но скоро начнется война с французами и по морю будет не поплавать. Французский король Франциск I призовет патриотичных пиратов захватывать испанские суда, а заодно наймет и их английских коллег, которые пока промышляют в районе Английского канала.

Уже следующая партия мексиканской добычи Кортеса попадет в лапы к пиратам, а в дальнейшем им так понравиться грабить испанцев, что разовьется крепкая пиратская англо-французская дружба, которая с успехом перенесется в Новый Свет. И по морям тогда не поплаваешь, уже сын Карла V, Хуан Австрийский, будучи назначенным наместником Нидерландов, будет вынужден пробираться туда контрабандой, сушей через Французскую территорию. А обратно его тело последует разрезанным на несколько кусков, чтобы быть захороненным в Испании. Впрочем, сейчас Хуан Австрийский пока еще только в проекте, он был зачат как раз во время выборного съезда во Франкфурте. А ездить из Испании в Нидерланды придется кружным путем через Италию, Австрию и Германию. И то там будет пара узких мест, где засядут враги протестанты, кроме того, на Средиземном море сейчас свирепствуют мавританские пираты, они мечтают захватить себе новых рабов. Именно сейчас в Алжире разворачивают свою бурную деятельность широко известные пираты греки-потурченцы братья Барбаросса. Так что, плывем, пока еще есть такая возможность, и наслаждаемся мирными деньками. Год впереди у меня еще есть.

Но нужно думать о приобретении нового корабля, взамен потопленного «Эль-Сагио», а то как я попаду обратно в Мексику. к моим деньгам, а хорошая каравелла стоит где-то 200 английских фунтов или 1000 крон, а это сейчас 90 килограммов серебра, или 3000 золотых песо. То есть за год задача у меня как-то утроить свои деньги. Нужно постараться. У меня ведь теперь долги в Испании, на Гаити и на Кубе. Но, в крайнем случае, можно купить бывший в употреблении кораблик у пиратов или у разорившегося купца с торгов за полцены.

Пока плыву, расскажу Вам про Нидерланды. Это богатейшая страна, все деньги сейчас вращаются здесь. Еще в древности эту страну было трудно завоевать, почти везде тут низина, заливаемая морским приливом, пересеченная многочисленными реками. Местные жители всегда имели прекрасную возможность заманить вторгшихся врагов во время отлива в удобное место, там занять хорошие позиции, а во время начавшегося прилива противнику приходилось их безуспешно атаковать из воды. Так что всегда эти земли были на особицу. Климат опять же хороший, но земля не очень. Сильно поднялась эта страна на поздних крестовых походах, тех, что пошли в Восточную Балтику. Население тут было многочисленным, считай те же немцы, и кто хотел заниматься сельским хозяйством, те переселялись на новые земли, колонизировали польское Поморье, Пруссию, Прибалтику. И связи со своей страной эти переселенцы не теряли, из новых земель в Нидерланды потоком шло зерно, сельскохозяйственные продукты, лес, а обратно продукция кустарей с Родины, переработка колониальных продуктов. Привозное зерно начинали перерабатывать в Нидерландах в пиво, из импортного леса строили корабли. Корабли, кроме перевозок, занялись еще и рыболовством, совсем недавно голландцы придумали очередной рецепт как в промышленных масштабах засаливать селедку, и стали продавать ее по всему миру.

Поскольку своих самых агрессивных жителей нидерландцы сплавили подальше на восток, то на их Родине наступили безопасные времена. Начали жители отвоевывать у моря затопляемые приливом земли, даже, скажем, не у моря, а в широких дельтах рек. У моря земля засоленная неплодородная, а в дельтах рек илистая жирная и плодородная. Начали городить дамбы, территории начали увеличиваться. На новые земли для их обработки нужны были поселенцы, а тут была еще сильная конкуренция с выездом в Прибалтику. Для новых поселенцев владельцы земель устанавливали различные льготы, постепенно крепостное право сошло на нет, все население оказалось свободными, многочисленные города получили самоуправление. Со временем отвоеванные у моря территории разрастались, тут начало сказываться разделение Нидерландов на Северные и Южные. На юге мест, которые можно было отвоевать от моря было мало, земли были высокие лесистые, все было в устойчивом состоянии, города были старые, подчинявшие себе округу. Например, Гент столица Фландрии сейчас равен по населению Лондону. И производство развивается старинное традиционное: металлургия и металлообработка, ткачество, работают хорошие специалисты, секреты мастерства передают от отца к сыну. Местное фламандское сукноделие лучшее во всей Европе, рядом в Брабанте делают лучшие кружева. А полотно это возможность производить парусину и когда начались географические открытия, то парусина потребовалась всем и всегда, много и хорошего качества.

На севере тоже не все ровно. Самый север — Фрисландия и округа, там земли тоже высокие, старые, от моря отвоевывать особенно нечего. Поля песчаные и малоплодородные, население малочисленное. А вот в центре страны расположены самые поймы рек, дельта Рейна, береговая линия тут изрезанная, извилистая, море глубоко вдается внутрь страны, да и на низких землях привольно расположились кругом озера и болота.

Вот тут и началось отвоевание новых плодородных земель, городили дамбы, засыпали болота и озера. Жирная земля постепенно вводилась в оборот. Вначале это влажное болотце, на котором скотина пасется, потом стало суше и это уже луга, на которых высокая сочная трава шурует по пояс, там коровы пасутся и лошади тяжеловозы, пищи им вдоволь, а там эти луга высохли и получились прекрасные поля. Трава растет без полива самостоятельно, на ней скотина пасется, гадит, вот вам и агрокультура развивается. Хорошие урожаи — большие прибыли. Опять же на такой кормовой базе стали выводить мега-лошадей, настоящие живые тракторы, да и овцеводство тут всегда было всегда востребовано, продукцию есть куда сбывать. Здесь всякая скотина может находится на вольном выпасе 10 месяцев в году.

Особенно выиграла от этого провинция Голландия, раньше это были какие-то клочки земель на самой линии прибоя, а сейчас они превратились в плодородный массив суши. Аналогично рядом развивалась и ее младшая сестра — провинция Зеландия. А вот старые земли расположенные внутри страны — провинция Геннегау теперь оказалось не у дел, как будто на рынке перед твоим прилавком кто-то открыл свою торговлю и заслонил твой товар. Так что тут как раз сейчас потихоньку идет война, те хотят вернуть все назад. А в новых землях растут и новые города, Амстердам как раз возник на отвоеванных от моря территориях, но новые города пока равноправны, главных центров тут нет, дамбы все обязаны защищать, так что везде царит демократия. И развивается в основном в новых городах рыболовство, засолка рыбы, солеварение, заготовка торфа, кораблестроение, пивные производства — удобно они расположились на новой береговой линии. Сейчас эта страна стала частью гигантской империи, порты, когда начались географические открытия, оказались очень востребованы, опять же строительство кораблей тут было традиционно развито, так что страна сейчас на подъеме. Одних верфей сейчас работает одновременно полсотни, они выпускают качественные корабли, служащие по 50 лет.

Эта новая провинция Голландия является естественным центром притяжения всех окрестных земель, с расположенной рядом небольшой Зеландией у них одна судьба и они естественные союзники, а мелкие северные земли, где военным путем, а где и экономическим присоединяются к их союзу. А отрезанная от моря Геннегау, чем дальше, тем больше хиреет, и скоро она тоже будет вынуждена подчиниться. Хотя в этой провинции в Арденнах и расположены основные лесные богатства Нидерландов. Но пока все же время объединенной Голландии не пришло, все еще в процессе.

А так маленькие Нидерланды дают сейчас империи Карла V — 40–45 % всех доходов, а тут и Новый Свет и Испания и Германия и Италия и Австрия. Нидерландцы конечно от своих высоких налогов кряхтят, но исправно платят, а как же у власти «наш, свой пацанчик с Гента». Значит и центр всей империи у нас. Старейшие биржи Европы находятся в Брюгге и в Антверпене, а Антверпенский Дом Фуггеров это сейчас самая важная точка мирового кредита, мировой кредитной системы, да и евреи, изгнанные из Испании, осели преимущественно в этих местах и тоже занялись финансированием бешеной торговли, адского сельского хозяйства, ловли селедки и прочей финансово-экономической деятельностью.

Но уже видны на горизонте некоторые признаки грядущей буржуазной революции, на севере в 1517–1518 годах широко распространяется Лютерово учение. На юге, в будущей Бельгии, где жители торгово обслуживают Испанию и средиземноморскую торговлю, здесь население остается католическим, но через три года тут введут трибуналы инквизиции по типу испанских. Тогда всем резко станет плохо. А там подтянуться и знаменитые «испанские сапоги», это когда мокрые кожаные колодки одевают на ноги, а потом их греют на огнем, кожа высыхает, сжимается и плющит кости, и другие выдумки, вроде нанесения множества мелких порезов, а потом их мажут медом и подводят живого козла, чтобы он их лизал своим шершавым языком, как наждачкой. Мало не покажется. Но пока еще ничего этого нет.

Сглазил, в Бискайском заливе мы попали в страшный шторм. Затем долгие дни, когда свирепствовал дождь с молнией и громом, наша каравелла шла вдоль побережья Франции. Команда была полностью измотана, люди исповедовались друг другу. Не было ни минуты отдыха. Постоянно нужно было следить за тем, чтобы корабль не разбился о берег. Шторм продолжался восемь дней, а наша каравелла прошла за это время всего лишь 80 километров. Чтобы удержать нужное направление, у руля должны были стоять по четыре человека. Наконец, ветер стих, плыть стало легче.

Приближаемся к бельгийским берегам. Итак, впереди Бельгия. Страна удивительной исторической судьбы. Страна, которой соседи (да и не только они) как будто рассчитывались друг с другом в своих геополитических, военно-стратегических и других подобных расчётах… И нередко даже грубо…Может быть, это обстоятельство и превратило эту страну-миниатюру в своего рода повивальную бабку европейского национального суверенитета?

Приближаемся к городу Брюгге. Когда-то, еще со времен викингов, Брюгге был большим морским портом, морскими воротами во Фландрию, и, особенно, для ее столицы, города Гента. Брюгге был важнейшим портом на здешнем побережье и славным и уважаемым членом Ганзейского союза, безраздельно властвовавшего в северных водах. Но этот город находился слишком близко к Голландии, а там шли неустанные земляные работы на морских берегах. Люди отвоевывали землю от моря, насыпали дамбы, море, в свою очередь, в периоды непогоды размывало их, а жители опять неустанно их подновляли. Море сносило эту землю к Брюгге, городская гавань вначале обмелела, а потом и вовсе город оказался отделен от моря землей, словно рыба, вытащенная на сушу. А большой судоходной реки здесь нет, есть только мелкая речушка, поэтому местным жителям пришлось прокапывать канал к морю. Но тут пока нет понятия единой страны, взаимосвязанного региона, все городские коммуны сейчас конкуренты друг другу, особенно выигрывает от этого Антверпен, находящийся на крупной реке Шельде, именно на него и переключились основные товарные потоки с Гента. Так что при всякой местной заварушке конкуренты норовят закопать канал к Брюгге, а в мирное время стараются понемногу сыпать в него всякий мусор, чтобы тот обмелел. И последние сто лет Брюгге переживает не лучшие времена, море находится уже в 15 километрах от города.

Скоро прибудем на место. Осматриваю открывающийся с правого борта низкий берег с песчаными дюнами, кое-где видны характерные силуэты ветряных мельниц. Навстречу нам идут рыбачьи суда, которые возвращаются с уловом в Остенде. Вот и нужное нам бухта — морской порт города — Зебрюгге. В гавани видны три десятка судов различных размеров, совсем неплохо для города, переживающего тяжелые кризисные времена. Но по местным меркам это немного, говорят, что морской порт Амстердама может принять одновременно две тысячи судов!

В порту сущий бедлам и суматоха, вавилонское столпотворение. Выгружаемся, тут же ко мне подбегают местные бурлаки, торгуются, хотят доставить мой груз к городу на лодке по каналу. Вот поэтому я и приехал в Южные Нидерланды. На севере сейчас, конечно, больший прогресс и движение, но языковой барьер мне там будет сильно мешать. Там в ходу голландский диалект немецкого. А здесь на юге половина населения говорит на местном диалекте французского, который родственен испанскому, да и испанский здесь многие также хорошо знают. Так что нанимаю лодку и мои мешки быстро перегружаются туда. Бурлаков не много, значительные усилия по доставки лодки им в помощь предпринимают несколько флегматичных серых осликов.

Неспешно тащимся Брюггским каналом, пока еще недалеко от моря. На берегу канала виднеется много рыбаков с удочками и сетями. У моря человек сто крестьян занимаются постоянным ремонтом плотины. Сейчас как раз время обеда. Виднеются рабочие с плотин и с верфей, мостовщики, женщины, принесшие горшки с едой для мужей, дети, пришедшие смотреть, как их отцы будут обедать бобами и варёным мясом, просто сельская патриархальная идиллия. Плывем дальше, кругом холмики из ракушек, у канала растут большие деревья (укрепляют берега), они шумят на ветру, точно волны морские. Порывистый ветер, предвестник осени, раскачивает нашу лодку. Хотя уже конец октября, но погода стоит еще достаточно теплая. Что-то непохоже на малый ледниковый период. Кажется, он будет свирепствовать лет через сто. Но комаров уже нет, или они уже уснули или же просто ветра не любят.

Вот и прибыли, расплачиваюсь, тут же на городской пристани мне предлагают услуги по аренде склада на берегу канала, сгружаю свой товар туда. Плачу налоги за въезд, с каждого прибывающего положено с головы отдавать полсу с человека, два су с осла и так далее по нарастающей. Какие-то женщины предлагают снять комнату. Пошли смотреть. Дом располагался тут же, на набережной Каменотёсов, подле католического монастыря отцов миноритов. Комната тесная, темная, явно не фонтан, но я тут сильно не задержусь, на неделю сойдет. Кормежки не предусмотрена, обедать нужно ходить в трактир, но тут с этим проблем нет. Хорошо, расплачиваюсь, получаю ключ, кидаю свои вещи, теперь в город на экскурсию.

Достопримечательностей тут хватает: Большой рынок, здание ратуши, также имеется одна из самых старейших в Европе бирж. Однотипные домики в городе обычные каркасные, сразу чувствуется, что здесь большая влажность; вдоль красных черепичных крыш домов тянулся жёлоба, для стока дождевой воды. На жёлоба выходят окошки из чердаков, на крышах часто видны большие гнезда аистов (видно те активно ловят лягушек в каналах) и жестяные флюгера. На каждом шагу много харчевен и трактиров, откуда выходят раскрасневшиеся люди. Под окнами, над улицами и во дворах щедро представлены образцы сорочек и прочего женского белья, которые сушилось на протянутых верёвках. Судя по размерам, здесь одни слонопотамы, в чем меня убеждают и встречающиеся на улицах образцы особей женского пола, это сплошь модели в стиле воспетым живописцем Рубенсом.

Выбираюсь в центр. Осматриваюсь, на площади перед ратушей стоит эшафот, обитый чёрным сукном, на выходные готовят развлечения для горожан, которые тут весьма однотипны: казни, бичевания, клеймение и так далее. Как здесь говорят: «Вору виселица неизменный друг».

Пока же вижу небольшой парад, мимо маршируют полсотни человек городской стражи. Это валлонский батальон, во главе его идет капитан и шесть алебардщиков — его охрана; затем — шёл знамёнщик с меньшей охраной, далее профос, его стражники и два сыщика, начальник караула, главный интендант, палач с помощником и, наконец, свирельщики с барабанщиками, производившие большой шум. Одно начальство! Спите спокойно, Ваш город под надежной защитой.

Большой рынок большой только по субботам, воскресенье тут выходной, все должны посещать церковь и отдыхать, а сейчас будний день. Но все равно рынок работает, захожу туда. Множество продуктов, но есть и промтовары. Совсем недавно прошел сбор винограда и орехов и они щедро и разнообразно представлены здесь на прилавках. Были здесь также башмачники и латальщики, в отдельных рядах старьёвщики, птицеловы из Антверпена, по ночам ловящие с совами синиц, торговцы птицей, бродяги, подбирающие собак, кошатники с кошачьими шкурками для перчаток, нагрудников и оторочек, рыбаки с разнообразной рыбой, всякие покупатели, горожане, горожанки, прислуга, работники, пекари, повара, кухарки, все вперемежку, продавцы и покупатели с криком и бранью, одни расхваливали товар, другие хаяли его. В одном углу рынка была разбита на четырёх шестах красивая парусиновая палатка. У входа её стоят два монаха, занятыми сбором приношений, и показывали за мелкую монету желающим благочестивым созерцателям какие-то святые мощи.

Теперь поделюсь впечатлениями. В целом все не нравиться. Конечно, в каждой избушке свои погремушки, (или как здесь говорят: каждому дураку — своя погремушка), но все же все вокруг чужое. Прогресс дело конечно хорошее, но и скотства здесь много. Особенно контраст, по сравнению с Мексикой. Там краснокожие купаются часто, а мажутся вонючей дрянью, чтобы отпугивать москитов, которые всех там нещадно грызут. Здесь комаров уже нет, дело к зиме, но воздух прохожие фламандцы явно не озонируют. Носят на себе разную живность вроде блох и клопов. А еще, тут не считается чем — то неприличным прилюдно громко пустить шептуна. Недаром же, национальный герой Фландрии средневековый пройдоха Тиль Уленшпигель (буквальный перевод фамилии «Подбирать из задницы», но потом это превратилось в нейтральные «Сову и зеркало»), прославился тем, что везде весело гадил: на столах, в комнатах, в кастрюлях и так далее. Вот такие тут веселые и забавные грязнули.

И тут дело не в религии и не в обычаях, а просто налицо обычная скупость. Дрова или торф нужно покупать, хворост нужно собирать, моются все в каналах или речушках, но летом. А сколько там той зимы? А в баню сходить опять же денег стоит. А скупость здесь какая-то национальная черта. Печи и камины не топят, пока настоящая зима с морозами не настанет, а так и будут спать в холодных комнатах, хотя рядом стоящая вода для питья в кувшинах и кадушках будет покрываться за ночь корочками льда. Естественно, все спят одетыми, придумали даже специальную одежду для сна — пижамы называются. Да, еще используют грелки, нальют в кожаный бурдюк кружку горячей воды и рады что сэкономили. Ну да, среднемесячная температура января все равно больше нуля, морозы бывают несколько дней в пределах до минус 10 градусов, но все же.

Во-вторых, в Мексике индейцы питаются скудно и скромно: кукуруза, овощи, иногда мясо (в том числе человечинка). А здесь просто какой-то культ еды. Природная фламандская скупость тут давно уже давно капитулировала. Денег на еду не жалеют, такое складывается впечатление, что все дорогие пряности с Востока, которые привозят португальцы, полностью оседают здесь. А также вина из Франции, апельсины, лимоны, фиги и прочие фрукты из Испании. Сахар привозят с юга, но уже и здесь разбили свекловичные поля для получения этого лакомства. Кажется, что приехал из страны краснокожих в страну краснорожих. Почти все вокруг очень толстые, в том числе женщины.

Конечно, встречаются и здесь убежденные пуритане, худые субъекты, скупые и мелочные, которые видимо питаются одной соленой ржавой селедкой с хлебом, запивая все это жидким пивом (так как в каналы вытекает городская канализация, а в реки выше по течению гадит вся Германия, то воду здесь почти не пьют), но большинство пожирает прославленные фламандской живописью богатые натюрморты из колбас, птицы, рыбы, фруктов и напитков целиком и без остатка, словно какие-нибудь Гаргантюа. Путь к сердцу женщины тут тоже лежит через желудок, своих возлюбленных балуют, закармливая как на убой. Целые реки пива и вина ручьями вливаются в свежие глотки местных красоток. Так что лютеранство во Фландрии точно не приживется. Хотя рядом Голландия и это будет один из оплотов протестантов.

Многое зависит от рациона питания. Почему на севере лютеранство получило такое распространение? На юге Европы едят белый хлеб, а на севере ржаной. А на ржаном хлебе, часто паразитирует грибок спорынья, природный наркотик, аналогичный ЛСД. Еще в католические времена Германия была самой неадекватной среди всех католических стран, среди населения часто были распространены галлюцинации, выливающиеся в массовые погромы ведьм и колдунов. Родина знаменитого «Молота ведьм» именно Германия, и именно тут сожгли почти всех красивых женщин. Пляски святого Витта из этой же оперы. В общем-то, лютеранство с его умеренностью в еде, несколько помогло немцам протрезветь. Но и сам Лютер, хотя и не пил спиртного, часто видел чертей наяву, и кидался в них чернильницами. Так что каждый народ охотно соблюдает только те законы и обычаи, которые отвечают его нравственным потребностям, и католичество на севере не прижилось, исчезло через 500–700 лет, а лютеранство пошло немцам явно на пользу. Тот же технический прогресс и изобретения, также во многом являлись следствием расширенного сознания из за наркотиков, просто уменьшив дозу, они смогли направить свои видения в нужное русло. Голландцы оказались тоже еще те наркоманы с древности, а вот в Бельгии ничего не получилось, тут местные обжоры черный хлеб почти не едят.

Зашел пообедать и заодно и поужинать в «Руде Вольк» — в трактир «Красный сокол», жалкую корчму рядом с каналом. Полутемное помещение с закопченными котлами, горшками и сковородками, пропитанное кухонными ароматами. Там заказал на ужин для себя: хлеб, пиво и сыр.

Подавая мне это скудное угощение, объемный трактирщик насмешливо улыбнулся. И все же с надеждой спросил меня:

— Не желаете яичницу с салом и ветчиной, колбаски, рагу — сегодня как раз свежее сварили, — или сластей, или каплуна, который тает во рту, или жареного мяса с пряной подливкой? И пивца Вам какого — антверпенского «доббель кнол» (сорт двойного крепкое пива), или брюггского «доббель-кейт»(крепкое вино), или, может быть, вина лувенского на манер бургонского?

— Нет спасибо, ничего не надо — поспешно ответил я.

Хлеб был слишком старый и сыр слишком молодой, стаканчик жидкого пива выпил я без удовольствия. Понятно, испанец во Фландрии сейчас, как приезжий из регионов в Москве в мое время, отношение так себе.

Рядом со мной без устали обжиралась компания толстых краснорожих фламандцев. Оттуда только и было слышно:

— Господа, вот Вам ветчина, мозговые кости, дрозды, каплуны, паштеты из цапли, лакомства, как у самых важных господ, вот бочка пива, вот бочонок вина!

— Тащи еще! — раздается веселый гогот.

— Вот миска гороха, яйца, колбаса, ветчина, гентские сосиски, холодная рыба. В погребе внизу дремлет лувенское вино, красное и светлое, — вроде бургонского, — ждёт только, чтоб стаканы наполнились. Затем, — трактирщик подбросил полено в печь, — слышите, как шипят колбасы на сковородке? Это песня доброй закуски!

И вот, зачем я спрашивается, худел? Я поторопился быстрей закончить свой ужин и пошел в арендованную комнатушку спать. Ночью спал плохо, все время по мне ползали какие-то насекомые, наверное, блохи и клопы пожаловали, познакомиться с новым постояльцам. Но, к моему удивлению, меня они не кусали, как и комары в Мексике и на Карибах, видно чувствуют мою некоторую чужеродность для здешнего мира. Хоть что-то есть здесь хорошее. Утром проснулся и долго лежал в постели, все думал, правильно ли я приехал сюда. А с другой стороны, что мне делать в Испании? Там веками простое воспроизводство, излишков производят немного, каждое дело переходит от отца к старшему сыну, и конкурентов там не потерпят. Цеховые правила, борьба с колдовством, в общем, новшества там не в почете, их осуществлять мне никто не даст. А здесь все же начатки капитализма, люди привлекают капитал откуда только смогут. Привыкли корабли строить всей деревней на паях с множеством собственников, так и пошло в других производствах, все привлекают сторонний капитал под долю от прибыли, а от этого и услуги юристов здесь весьма востребованы. В конце концов, мне здесь не обязательно год сидеть, может быть, я и за полгода управлюсь. Так что встаем и впрягаемся в работу.

А на улице наступило настоящее бабье лето. Ничем не омрачённое солнце с утра сияло на небе. Дети катались в пыли по улицам и переулкам. После завтрака лавочники, купцы, золотых дел мастера, кузнецы и прочие ремесленники выходили на крылечко и радостно глядели на синий небосвод, на деревья, ещё покрытые зеленью, на аистов на крышах и на ласточек, всё не отлетавших. В третий раз зацвели розы, и соловьи заливались без устали. Кто куда, а я на биржу. Провозился до обеда, продавал свои товары: шерсть, хлопок, непромокаемые плащи. После обеда отгружал товар со склада, до вечера все ушло, кроме плащей, взяли только один, на пробу. Ночь стояла теплая, не верилось, что через четыре дня наступит ноябрь, с его дождями, ветрами и морозами.

На другой день опять на биржу теперь мне нужно было куда-нибудь вложить свой капитал на полгода или больше, с правом забрать его потом, но чтобы я мог применить какие-то новшества. Стеклоделие здесь прекрасно развито и без меня, оконные стекла в городе у многих домов, самогоноварение тоже не в кассу, уже лет четыреста как винокуренное производство здесь подмяли под себя монастыри. В военное дело лезть не хочется, а то еще что-нибудь такое внедришь, что потом за голову схватишься. В пивоварении местные и без меня прекрасно справляются, как и в кораблестроении. Пока присматривался к легкой промышленности, было пару наметок. К вечеру в городе пронеся слух, что войска герцога Гельдернского Карела Ван Эгмонта, ведущего вялотекущую войну с императором Карлом V, воспользовались хорошей погодой и активизировались. Опять знаменитый Черный Отряд наемников перешел границу и начал грабить округу. Тут же местные умники вспомнили конспирологическую теорию, что это сам император подталкивает герцога к войне, чтобы вытрясти из добропорядочных Нидерландцев побольше денег за их защиту. Но как обычно бывает в таких случаях на бирже, цены на мануфактуры расположенные в сельской местности резко упали, так как война дело непредсказуемое, могут и сжечь. А мне это и нужно, все равно скоро зима, войска отойдут на зимние квартиры, а у герцога основной конфликт с провинцией Голландия, так что сюда, скорее всего, никто не придет.

Так что мы начали притираться с владельцем сельской мануфактуры производящей ткани в средней Фландрии Клаусом Сколапом, он хотел расширить свое производство и искал себе дополнительный капитал на зимний сезон, когда у крестьян много свободного времени и они могут поработать на его мануфактуре, рассчитывал сделать себе хороший задел на лето, а тут такие новости! Сам Клаус оказался плотным, но крепко сложенным, мало подвижным типом лет сорока с небольшим, с румяным загорелым лицом и колючими серыми глазами. По тому немногому, что рассказал этот фламандец, выходило, что он настоящий деревенский джентльмен и получил хорошее образование в какой-то школе при монастыре.

Что дальше будет, сейчас ничего не понятно! Но меня это не смущало, вялотекущая война будет длится еще долго, основные терки там у Геннегау с Голландией, а Фландрия должна большей частью остаться в стороне. Другое дело, что все эти сельские мануфактуры в ближайшие лет десять или двадцать прикроют. Император будет требовать все больше денег в виде налогов и магистраты городов в ответ продавят закон о закрытии сельских мануфактур, но в короткую, почему бы мне не вложиться? Так что пару дней мы поторговались, а потом подписали соглашение. Я вложил 1000 песо и получал тридцати процентную долю в мануфактуре Клауса. Кстати, остальные плащи мне также удалось выгодно пристроить. Еще почти 600 песо оставалась у меня в качестве оборотного капитала, после того как я обновил свой зимний гардероб.

Единственное, что денег мне нужно много, поэтому нужно подстраховаться. Здесь все любят ткани, окрашенные в яркие цвета, но красители в основном природные: варят какие-то чернильные орешки для получения черного цвета, дубовую кору для получения коричневого, траву вайду для получения синего, и на юге на Пиренейском полуострове жучков-червячков, паразитирующих на дубах для получения красного. Яркую красную шерстяную ткань у Васко да Гама в Индии с руками отрывали, там такого нет. Вайда, конечно, это хорошо, но с красителем индиго она не сравнится, краска получается нестойкая. Посмотрим, когда-то я читал историю открытия первого синтетического красителя: берлинской лазури, там краска тоже синяя, тоже не слишком стойкая, но дешевая. Так что тут же в Брюгге я купил мешок обычного поташа, получаемого из золы, на первое время мне хватит. Теперь мне нужен железный купорос, обычно его получают, обрабатывая серной кислотой железную окалину, сейчас этот способ еще не применяется, но к счастью, железного купороса и сейчас много в виде природного минерала, зеленого камня, образующего натеки в горах. Главное, он сейчас достаточно хорошо известен и широко применяется для получения той же серной кислоты. Еще персы и арабы, лет шестьсот назад, додумались получать серную кислоту, нагревая железный купорос. Так что я пошел по аптекам и по лавкам в поисках искомого продукта, в одном месте нашел серную кислоту, купил себе небольшой пузырек и заодно, разговорившись с продавцом, получил выход на места, где можно не задорого купить нужный мне минерал. Взял все, что было килограмма два с лишним. Еще купил небольшую медную трубку. Вот и все что мне нужно для производства краски.

В последний день октября мы выехали на место, у Клауса была с собой пара телег загруженных шерстью, и мы удобно разместились на мягких мешках. Листья уже желтели на деревьях, и порою проносился совсем осенний ветер, но этот свежий ветерок быстро стихал, небо оставалось синим, и листья еще не хотели падать.

Наша бричка бодро тряслась по плотине, отделявшей очередной канал от пруда, вдали были заметны идущие солдаты. Здесь глубокий тыл, так что это наверняка фламандцы. Мой новый компаньон Клаус Сколап, на вид просто очередной краснорожий толстый весельчак, но себе на уме, снисходительно пояснил мне:

— Это отряд фламандских пикинеров, командует ими капитан по имени Ван Грусбеке, фрисландец по рождению. Они тоже рыскают по окрестностям и грабят население, которое, как это обычно бывает, страдает от обеих сторон. Куры, цыплята, утки, голуби, телята, свиньи-все идет на пользу этим солдатам.

Понятно, белые приходят — грабят, красные тоже грабят. Куда крестьянину податься? Хорошо хоть я не вложился в свиноферму или птицефабрику! Тем не менее, приключений в дороге у нас не было и к полудню мы прибыли в искомую деревушку Осткамп. Разместился на первое время в доме Клауса, он познакомил меня со своей женой полной, но довольно красивой, очень румяной дамой в атласном платье, с высокой грудью и живыми глазами по имени Элис, но сам Клаус любовно называл ее Мусекин, что по-фламандски значит «мышка».

— Выпейте по кружке пива, съешьте добрый кусок ветчины, отрежьте себе ломтик бараньей ноги, прикончите этот пирог и проглотите этот салат — тут же запричитала хозяйка, быстро накрывая на стол.

Наскоро перекусив, мы пошли смотреть производство: пару складов и пару амбаров, в основном все работают у себя дома: прядут, чешут шерсть, ткут. Единственно, что иногда собираются по несколько человек в одном доме, чтобы работалось веселее. Осмотрел орудия труда, станки, буду думать, что можно тут улучшить, чтобы быстрей отбить свои деньги.

На следующий день, как по заказу, погода стала портится. С моря подул резкий ветер. Солнце, ясное с утра, как радостная юность, потускнело, поседело, стало мрачно, как печальная юность; все затянуло плотным туманом, потом заморосил мелкий дождик. Элис с утра хлопотала на кухне, переворачивая колбасу и расспрашивая как мне спалось на новом месте.

— Превосходно, фрау — отвечал я.

Тут за стол сел Клаус и хозяйка тут же поставила на стол яичницу с жирной ветчиной, жареную колбасу, сыр, большие рюмки и красное лувенское вино, сверкавшее в бутылке. О диетах тут, похоже, никто и не слышал, здесь еда — главная радость в жизни.

После плотного завтрака пошли еще раз на производство. Зашли к надомницам, которым Клаус давал прясть шерсть, предупреждая при этом, чтобы они отпускали себе ногти подлиннее. Эти старые совы, набились в один из домов (экономия на топливе и вместе веселее) и там во время работы изливали свой яд, болтая своими злыми языками, клевеща на весь мир, хихикали, крякали, плевали, держа свою прялку под мышкой и теребя зубами доброе имя ближнего. Тут же чесали мокрую шерсть щетками и гребнями различной длины, сортировали волокна. Иногда парившие в воздухе волокна пуха затягивало в огонь, они там загорались, и зловоние в доме становилось невыносимым. Так, эти чесалки и прялки улучшать бесполезно, и свежих мыслей нет, и находится в такой атмосфере мне не хочется.

А вот ткацкий станок мне понравился, чувствуется, что тут от станка индейцев дистанция в пару тысяч лет. Солидная деревянная рама, можно стоять или можно сидеть, есть направляющие для нитей, для натяжения используется груз, такой же, как в часах с маятником и главное, что здесь чистенько и приятно. Вот тут мы и будем работать. С челноком сейчас ничего не сделать, пружин сейчас таких нет, а если и есть, то работник все равно дешевле обойдется, а вот что другое можно попробовать и улучшить. Начал чертить чертежи, потом модельки, работа пошла.

Мне не очень нравятся фламандцы. Они слишком явно демонстрируют свое презрение к испанцам и утверждают, что ничем не уступают нам, но, как я обнаружил, в глубине души с подобострастием относятся к аристократии, так что если вести себя хладнокровно и не слишком высокомерно, то можно произвести на них сильное впечатление. Конечно, я не лорд, но когда захочу, то могу им казаться. Рецепт прост — спокойный, безукоризненно вежливый испанский джентльмен с капелькой русской крови — и они становятся совсем ручными, более того, еще и хвастают перед друзьями из Брюгге своим знакомством с человеком, который (по его словам) вхож к самому королю Карлу и при этом остается своим в доску парнем, которого можно запросто хлопнуть по плечу.

Стоял ноябрь, но зимы еще не было: ни снега, ни дождя, ни мороза. Остаток денег я пустил на создание нескольких усовершенствованных станков. Так ничего особенного, но рама посолидней, размер ткани выйдет пошире, на входе приспособление для нитей, типа счетов, только вместо костяшек тут катушки с нитками, разнесенными в пространстве, чтобы не путались. На другой стороне тоже усовершенствование — вал подающий ткань можно вращать рукой, там небольшой штурвал, а можно ногами, там педали как у велосипеда и к валу присоединяется на кожаных петлях палка-шатун, как на колесах старых паровозов. В центре станка грузы фиксаторы, в общем, что мог, то сообразил, мастеру остается только челноком туда сюда водить меж натянутых ниток. А чесание шерсти и прядение ниток это труд малоквалифицированный, сейчас зимой все это крестьянам можно раздать по домам, пусть они этим занимаются, денежки зарабатывают, нам же интересно повысить качество товарного продукта на выходе. Приспособления на входе для нитей сделали и для остальных станков, наняли еще людей и таким образом мы вскоре удвоили выпуск ткани.

Теперь можно приниматься и за опыты по производству краски. Клауса, я особо в курс дела не посвящал, сказал, что из Нового Света привез некий ингредиент, которые индейцы применяют для получения синей краски, только мне нужно время и место, чтобы во всем разобраться. Он выделил мне небольшой сарайчик, в котором хранились дрова и торф, мне подойдет. Нашел пару каких-то ржавых железок в этом амбаре, попросил у фрау Элис нужный мне для работы реквизит: старый жирный противень, несколько старых керамических горшков (некоторые даже треснутые), ступку и пестик, старый точильный камень. Зеленый минерал растер в ступке в порошок, с этим ингредиентом все, пока засыпал его в горшок. Далее прокалил небольшую порцию поташа на противне над костром, добавил туда железных опилок, а также немного крови и жира — отходов с кухни. Это будет вариант желтой кровяной соли номер один. И так я проделал несколько раз, где железных опилок побольше, где поменьше, где костяных опилок настрогал, где крови побольше или меньше, где с копыт опилок добавил, где кусочков сухожилий животных, где микро лоскутки кусочков шкуры. Итак, у меня есть несколько вариантов. Теперь мне нужен катализатор — соляная кислота. Осторожно согнул свою медную трубку, подобрал два целых небольших горшка, вырезал деревянные пробки, воткнул туда согнутую медную трубку — вот Вам и аппарат для перегонки. Теперь осторожней, нужно не надышаться гадостью. Так, для того кузнец и клещи куёт, чтобы рук не жгло.

Плеснул в один горшок серной кислоты, добавил туда немного обычной поваренной соли — это исходники. Осторожно замазал крышку глиной, чтобы не было щелей и все было герметично. Теперь нечто похожее на самогоноварение — один горшок нагреваем, а медную трубку охлаждаем льдом с ледника для хранения продуктов. Итог, во втором так же герметично заделанном горшке, собирается соляная кислота, которую теперь осторожно переливаем в пустую первоначальную склянку.

Вот и все. Теперь разводим в одном горшке порошок железного купороса и немного нагреваем, туда же капля соляной кислоты, чтобы порошок не разложился на составляющие. Во втором горшке разводим раствор желтой кровяной соли и так же немного нагреваем. Все заливаем в третий большой горшок, перемешиваем, выпадает синий осадок. Сливаем лишнюю воду, остаток несем на теплую кухню к фрау Элис, пусть теперь все это в тепле высохнет и дозреет. Я же теперь подготовлю еще несколько вариаций берлинской лазури. Выпрашиваю у Клауса несколько лоскутков ткани и окрашиваю их раствором нескольких вариантов своей синей краски, показываю их своему компаньону. Вместе выбираем лучший вариант. Теперь ставим особого человека получать краску в нормальных масштабах, я тут лишь капаю соляную кислоту, мой секретный ингредиент. То, что нужно, для зарабатывания денег, когда все закончится, то поеду еще в Брюгге и закуплюсь там по новой. Клаусу говорю, что кислота добывается из одного моллюска, который водится только в Новом Свете, и его я взял с собой немного и как закончится, так закончится и краска, но пока нам можно зарабатывать. Чужим умом умён не будешь, сам старайся!

Вся война закончилась зимой сама собой, в округе войск никаких не было, так что и с этой стороны было более или менее все прекрасно. Было много туманов, часто шел дождь, иногда с градом, изредка выглядывало солнце и были еще погожие деньки. Заботливая Мусекин кормила нас как на убой, каждый день приготавливая различные блюда: молочный суп, бараньи ноги, пироги из цапли, телячью вырезку или подрумянившегося на вертеле поросёночка, цыплят в мадере, различные варенья, солонину и ветчину, варёною колбасу и птицу, добрые куски гусятины или курятины, жареную колбасу, рыбу жареную и варёную и так далее.

Однажды поток проливного дождя и града хлынул с небес с такой убийственной силой, что сухие ветви падали с окружающих деревню деревьев, точно подрезанные острым ножом. Потом дожди внезапно прекратились, и наступил зимний ноябрь с его морозами, когда все кашляющее и сопящее человечество наслаждается сухой музыкой харканья. Деревенские ребятишки целыми толпами носились по свекловичным и морковным полям, грабя, что только можно, к великой ярости крестьян, которые напрасно гонялись за ними с палками и вилами. Теперь мы с Клаусом часто ездили в Брюгге продать наши ткани и делать закупки, также я помогал ему в учете, двойная бухгалтерия это мой конек, да и считаю я намного быстрей в столбик, чем местные в уме.

Затем наступил декабрь, здесь его называют — волчий месяц. Почти каждый день лил дождь, колючий, точно ледяные иглы. Несмотря на резкий декабрьский ветер, несмотря на снег и дождь каналы и реки пока не замерзали. Но вот однажды ночью пошёл сильный снег, тотчас же задул ветер с севера, со стороны Норвегии, вода в каналах, в прудах и реках схватилась, все замёрзло и стало, гладким как пол. Когда мы с Клаусом были в Брюгге в нашей очередной поездке, я узнал, что даже море у побережья замерзло. У меня уже пошли кое-какие дивиденды и я начал узнавать где и почем можно купить необходимые мне товары. Особенно меня интересовал цветмет — медь или олово, что здесь есть подешевле. Сейчас Англия — настоящий сырьевой придаток, оттуда тащат разнообразное сырье: шерсть, олово, медь. Только после будущей революции в Нидерландах мастера будут спасаться от войны за проливом и эмигрировать туда, а пока что там ничего толкового, кроме сырья нет. Так что понемногу заказываю самые дешевые листы из дешевой грязной меди и низкопробного олова, буду ими обивать свой будущий корабль ниже ватерлинии. На корабль к весне тоже дал заказ, если английские пираты какую подходящую посудину из Франции приведут, то пусть сразу о моих интересах вспомнят.

На рождество Элис нас порадовала праздничным столом, у неё уже было готово для нас: большое блюдо чудесного тушёного мяса, запахом которого пропитан весь воздух в доме, нежирного, сочного, нежного, точно розовые лепестки, плавало оно среди пряностей гвоздики и муската, а также среди петушиных гребешков, печёночек, почек и прочих любимых местными лакомств. Это был венец стола, а вокруг: бобы и подлива к ним, бараньи бёдра, горячая душистая похлебка из бычьих рёбер. Королевская яичница из трех десятков яиц; два десятка чёрных колбас, которые, дымясь, украшали эту гору еды. Дашь гороха с салом; дашь крошеного мясца — воловьего, телячьего, бараньего, куриного. На выпивку было двойное пиво Петермана (особенно крепкий сорт пива), я бы сказал, это была целая река доброго пива. Господи, помилуй нас грешных.

На дворе уже стоял январь, весьма суровый месяц: шёл снег и тут же смерзался. Вода замерзала в кувшинах, битая птица в амбарах стала точно деревянная; колбасы покрывались инеем, коровье масло стало твёрдо, как камень, деревянное масло побелело. Деревенские мальчишки ловко ловили на клей воробьев, искавших под мёрзлой корой снега какой-нибудь жалкой поживы, и таскали эту жалкую дичь домой. На сером и ясном небосклоне чётко выделялись неподвижные скелеты деревьев, ветки которых были покрыты снежным пухом. Одеяло из снега лежало также на хижинах и на верхушках заборов, усеянных следами кошачьих лап, ибо и кошки тоже охотились по снегу на воробьев. Вдали поля и луга также были покрыты этим чудесным белым мехом, оберегающим теплоту земли от резкого холода зимней поры. Чёрным столбом поднимался вверх к небу дым над домами и хижинами, и нигде не было слышно ни малейшего шума, словно все вокруг вымерзли и теперь весна никогда не наступит. Тем приятней было сознавать, что денежки мне постоянно капают. Купцы из Брюгге охотно выкупали наши ткани и требовали еще и еще.

Наступил февраль: был пронзительный ветер и крепкий мороз. Корабли в порту Зебрюгге, застряли во льдах до потепления. Я немного затосковал здесь. Сытая, размеренная жизнь, без всяких приключений, начала меня уже угнетать. Светает поздно, темнеет рано, заниматься кроме работы в деревне нечем. По воскресеньям обязательные поездки в соседнее село, посещение церкви, прослушивание службы. Тут женщины на любителя, даже в церкви особо рассматривать на мой вкус некого, так что я корчил из себя сурового иностранца, не владеющего местными языками чужака. Немного помогали мне развеется поездки в город. А там наступила пора ярмарок, народ со всей округи валом валил на Большой рынок. Рядом с каналом залили большой каток. Вокруг меня разворачивалась весёлая картина: люди, катающиеся на санях; конькобежцы в бархатных одеждах; девушки на коньках, в отделанных парчой и бисером, сверкающих пурпуром и лазурью юбках и телогрейках. Молодежь веселилась. Эти юноши и девушки прибегали, убегали, хохотали, скользили, гуськом, парочками, напевая песни любви на льду или заходя выпить и закусить в многочисленные ярмарочные балаганы, украшенные флагами, там они угощались водочкой, заморскими фруктами апельсинами и фигами, вяленой камбалой, яйцами и варёными овощами и мелкими пельменями с зеленью в уксусе. А вокруг раздавался скрип льда под полозьями саней и салазок. Чувствуешь себя немного чужим на этом празднике жизни, но потерпим, весна уже не за горами.

Но вот в конце февраля подул теплый ветер со стороны Брабанта, снег растаял, и низкие луга были залиты водой. Корабли в порту освободились от плена и спешили восполнить свой простой, пошли челночные рейсы в Англию. Я давал заказы на небольшие партии дешевого грязного цветмета, а кузнец Ян Смайтте из Зебрюгге с которым я подрядился, плющил и вытягивал большие тонкие листы из моего металла и понемногу складывал его у себя во дворе. Наши дела шли неплохо, и Клаус Сколап уже примеривался выкупить мою долю, но пока же он возвращал мне деньги, которые я вложил в оборотные средства.

Наступил март, погода была неустойчива, иногда пригревало солнце, а иногда резкий противный ветер дул с моря; и тогда с серого неба падал в воду каналов и прудов мелкий град. Тем не менее, крестьяне уже чувствовали, что скоро им придет пора возвращаться на поля, тогда вся надежда у Клауса останется только на детей и старушек. Торопливый Клаус гнал объемы производства, как бешенный, торопясь сделать задел на лето.

Пришёл апрель. Вначале стояла мягкая погода, но потом снова ударил мороз, и небо стало пасмурным, как в зимний день. Теперь погубят нагрянувшие заморозки и цветущую грушу, и жасмин, и все те бедные растения, которые, доверившись теплу преждевременной весны, поторопились распустить свои цветочки. Опять падают снежинки на дорогу, и не торопясь, словно нехотя, тают. Мне же до бед местных селян особо дел нет. Свои шестьсот песо из оборотных средств я уже изъял и на них частично куплен металл, а большая часть денег еще ждет своего часа. Дивиденды за прошлый год мы тоже уже подсчитали, и Клаус мне их уже выплатил, получилось еще почти четыреста песо, после вычета всех моих расходов на проживание и питание. Неплохо теперь за два месяца Клаус должен постепенно выплачивать мне основной капитал, потом подсчитаем дивиденды за текущий год и прощай, Фландрия, вперед, к приключениям.

Был самый конец апреля, холода, наконец, ушли в прошлое, все деревья стояли в цвету, все растения, полные соков, нетерпеливо ждали мая, благоухающего, словно букет цветов. В весенних садах, заливаясь, распевали соловьи. Легкий ветерок разносил по дорогам сладостные ароматы цветущих лугов. Море шумело вдали, словно нежась под лучами приветливого солнца. Яблони и вишни стояли в цвету, омываемые морями тёплого воздуха, распустившиеся маргаритки розовели на лугах, терновник, весь белый обрамлял заборы… В Брюгге меня известили, что будет продаваться подходящий корабль, не новая, но еще вполне крепкая французская каравелла, которую английские пираты захватили совсем недавно. Судно небольшое, предназначенное для каботажного плавания вдоль берегов, но у Колумба его «Кружка» и «Малышка» были примерно такого же размера, так что и через океан можно сходить. Корабль будет продаваться с аукциона, но желающих пока немного, здесь Франция под боком, тебя остановят, так потом объясняй, что ты его купил. Возьмут, конечно, плавать дальше на Балтику или еще куда, но там и своего леса достаточно, сами себе строят, корабли там нужны совсем небольшие, в океане им плавать не нужно. Как говорят испанцы: «Выбирая долго, выбирают худшее». Так что нужно брать.

Мне необходимо 1500 песо, а у меня пока что только в наличии тысяча с небольшим, почти 1050. Ничего, сегодня мы в Брюгге неплохо расторговались, так что Клаус сможет выделить мне нужную сумму. Итак, я тоже участвую, даю доверенность агенту, в пределах заданной суммы покупаем, если выше, то будем ждать дальше. Неплохой шанс у меня есть, но «присесть — еще не значит прыгнуть». Аукцион будет через несколько дней, нахожу Клауса и выбиваю у него обещание раздобыть мне необходимую сумму.

И вот в ясный майский день, когда распустились белые цветы боярышника, и веселые солнечные лучи играли на вызолоченных флюгерах на верхушках крыш, я узнал, что стал счастливым обладателем своего корабля. На это ушло чуть более 1400 песо, плюс аукционный сбор плюс налоги. Итого почти полторы тысячи. Теперь еще нужно поставить корабль на верфь, привести его в порядок и обить днище медными листами. Приехали в Брюгге, я оформил необходимые бумаги, так же оформили с Клаусом нашу сделку, теперь он выкупает мою долю, но уже за 1200 песо. Помогли рыночные колебания курса из за военного вторжения осенью, а также были учтены мои улучшения в его ткацкое производство. Так что теперь любой желающий за эту сумму мой пай теперь выкупит. Клаус обязуется собрать остаток средств в течении двух месяцев, ничего, время пока терпит. Он то на мне заработал в два раза больше против моего, теперь, наверное, мечтает, что скоро разбогатеет. Всякая козявка лезет в букашки. Не буду разочаровывать этого товарища, что уже через год его родную Фландрию будут топтать грязные сапоги французских оккупантов. Воистину, народ говорит: «Незнайка лежит, а знайка далеко бежит». Я же аванс в пару сотен песо получаю уже сейчас, он пойдет на оплату ремонтных работ на верфи. В деревню Осткамп сейчас возвращаться уже не буду, перебазируюсь в Зебрюгге. Сам разместился неподалеку от порта, в приюте для купцов под названием «Царство объедал».

Протолкнул свой корабль на верфь, здесь тоже очередь работ, но у меня объем небольшой. Поставили корабль в сухой док, забрали у кузнеца листы, теперь проблема с гвоздями, нужны шляпки луженые сверху. Нахожу нужного мастера, будет понемногу делать. С утра до вечера теперь пропадаю на верфи, исправляем недочеты, ремонтируем, прилаживаем тонкие листы к днищу, как бы их не ободрать при спуске на воду. Денег в обрез, еле убеждаю всех потерпеть до очередной порции денежных вливаний от Клауса, но, кажется, конец уже виден. Постепенно делаю заказы на дешевые ткани, металлические предметы (иглы, ножи, топоры и прочие стальные вещи), стеклянную мишуру, пора подумать и о товаре, который повезет мой корабль. Подбираю несколько человек в команду, пока хватит, до Севильи перегоним, а там еще моряков наберем. Провел здесь я уже более семи месяцев, а эту страну так и не полюбил, и не стал здесь своим; жителей Фландрии я нашел чванными, враждебными и жадными обжорами, они же считали меня наглым, самоуверенным и хитрым негодяем.

Подбиваю баланс, было 1600 песо, я провернул удачно спекуляцию паем, купил корабль который обошелся мне в 1900 песо с обивкой днища и ремонтными работами, дивидендов я получил и еще получу остаток всего в 800 песо (зима — высокий сезон для сельской мануфактуры, а у нас продукция с высокой добавленной стоимостью), итого на товар, продукты набор команды и хотя бы одно орудие у меня остается всего 700 песо. Нормально, жить можно. Кроме того ищу и договариваюсь перевезти попутные грузы до Севильи, так — то: ткани, трикотаж, разнообразные металлические предметы. Так что, ждем остаток средств от Клауса и пока торжественно спускаем на воду мой новый «Эль Сагио».

И вот, наконец, жарким июньским днем, 2 числа, в период упоительного цветения боярышника, а также множества роз, жасмина и жимолости в садах, мы готовились отплывать. Трудолюбивые пчёлы без устали собирали мёд с цветов, делали воск и заводили куколок в ульях, не вмещавших уже их роёв. Когда дул ветер из Фландрии и нёс благоухание этой расцветшей страны все мои восемь матросов, поднимали к верху носы и весело замечали:

— Чувствуете, какой приятный запах доносится из Фландрии?

И физиономия нашего старшего боцмана Адриана Хембейзе, краснорожая, точно печёная луковица, принимала умильное выражение. Пора, труба зовет, караван из нескольких судов отплывает на юг, кто во французскую Бретань за солью, кто в Лиссабон и Севилью, а кто и дальше, в Средиземное море. Большим караваном плыть намного безопасней, пираты не рискнут напасть. На каждого «корсара», найдется управа.

Клаус окончательно рассчитался, я закупил на остаток дешевых железных стрел для арбалетов и наконечников для пик из не самого хорошего железа, но Кортесу для индейцев пойдет и так, ему латы пробивать не нужно, а также немного дешевых клепаных шлемов и нагрудников из незакаленного железа, для индейцев и такие подойдут. Все денег у меня больше нет, взять их негде, в долг мне никто не даст (и так долги в Испании и на Карибах), моя Нидерландская эпопея подошла к концу, время деньги, поехали!

Отплыли, идем ходко. Я разместился в своей каютке, разложил вещички и поднялся на палубу. Вокруг была полутьма, но звезды уже появились на небе, а по левому борту на французском берегу мерцали огоньки. Я посмотрел на север, где была Фландрия, но ничего не увидел, кроме пустынного серого моря, и внезапно подумал: «Боже мой, что же я здесь делаю? Куда мы идем? Вот где я оказался — ведь еще несколько недель назад катил себе как лорд в Осткампе, намереваясь стать фабрикантом, а сейчас, мчусь по волнам на краденой каравелле под командой непроверенного кормчего, ориентирующегося на кормовой фонарь впереди идущего корабля, вблизи враждебных берегов. Но войны с Францией пока нет, и то хорошо».

— Это уже слишком, — пробормотал я себе под нос, стоя у борта.

Попытался укрыться в тихой бухте и вот опять плыву, словно щепка по воле волн. И глядя на пробегающие мимо волны, я чувствовал, как меня все больше наполняет раздражение и жалость к себе. Почти год в новом мире пропал зря, мне уже здесь 28 лет. Надо взять себя в руки, положение у меня не такое уж плохое, я уже опять судовладелец и капитан корабля. А значит, мне теперь не нужно схватываться в рукопашную с главным корабельным задирой, подружиться с коком или учиться чинить бушприт под руководством старого просоленного моряка, который называл бы меня «настоящим парнем», я и так молодец. «Ночь Печали» состоится в Теночтитлане, 30 июня 1520 года, так что мне туда при всем желании не успеть, и мой персонаж будет жить, если, конечно не случиться что-то иное, например, кораблекрушение.

Плывем ходко, погода благоприятствует, Бискайский залив на этот раз принял нас вполне благосклонно, впереди северные испанские порты, но мне плыть дальше, на юг в Севилью, там спокойнее. В Испании сейчас очередная гражданская война.

Еще в прошлом году, как только государь Карл I (он же V) узнал о своей победе, он решил отбыть в Германию за своей императорской короной. Министр Родригес де Фонсека организовал это отплытие из Ла-Коруньи. Но казначеи империи были очень обеспокоены развитием ситуации. Казна была пуста, и долги, сделанные ради подкупа немецких избирателей, могли привести в отчаяние самого закоренелого оптимиста. Карл V нашел решение. Он просто поднял налоги, и вся Кастилия теперь должна была теперь платить. Не желая откладывать свой отъезд, король решил выиграть время, созвав парламентский совет (кортесы) в непосредственной близости от порта — в Сантьяго-де-Компостела. Первый просчет: император собирал депутатов Кастилии в периферийной Галисии, политически слабо связанной с Кастилией и к тому же не представленной в кортесах!

Открытие кортесов весной 31 марта 1520 года прошло весьма шумно. Великий канцлер Гаттинара, уроженец Пьемонта (Италия), председательствовавший на заседаниях, не мог справиться с собранием. Нарушения регламента следовали за нарушениями. Под обстрел критики попал сам император, ничего не понимавший в дебатах. На упрек в том, что он раздает высокие посты и престижные должности иностранцам, он пообещал тех натурализовать! Опять до боли знакомые по грядущему лозунги: «Нам нужны мигранты»! Король явно не понимал чаяний испанского народа. Заседания были прерваны, затем снова возобновлены с 25 апреля. После туманных обещаний Карл V вырвал у депутатов согласие на чудовищные налоги, призванные покрыть расходы на его безумную избирательную кампанию, и 20 мая отбыл в Германию, передав Испанию в руки своего исповедника фламандца Адриена Утрехтского.

Вспышка возмущения не заставила себя ждать. Депутаты, проголосовавшие за новый налог, пережили тяжелые моменты. Начались народные волнения. Водворяя порядок, войска Карла V открыли огонь в Медине-дель-Кампо. Мятежники бросили грито — призыв к всеобщему восстанию. Возмущение испанцев дошло до предела. Избрание на трон Кастилии короля-чужестранца — к тому же вечно отсутствующего — лишило монархию ее законности и обоснованности: этот абстрактный король, не реальный и не испанский, уже сам по себе доказывал, что без него можно прекрасно обойтись. «Король есть наш наемник» — так без обиняков выразились кастильские депутаты на кортесах в Вальядолиде еще за два года до этих событий. Повстанцы из Тордесильяса, «комунерос», вообще не желали более иметь своим королем того, кто не считает себя обязанным по отношению к своим подданным, того, кто не исполняет неписаный договор с народом. Они выступали не столько против чужеземного короля, не столько против налога, сколько против всей монархической системы в ее абсолютистской форме. Это восстание объединило как прогрессивных республиканцев, опередивших время лет на двести пятьдесят, так и упертых националистов, не находивших себе места в этой всемирной монархии.

Весь север уже охвачен огнем бунта. Уже скоро, через два месяца, в конце августа Вальядолид, фактическая столица Испании, восстанет и изгонит из своих стен непопулярного регента-фламандца. А эти два месяца будет очень весело, будут бунтовать другие города: Бургос, Авила, Сория, Леон, Самора, Topo, Куэнка, Гвадалахара, Мадрид и Саламанка. В Севилье должно быть тихо, но доплывем и увидим, едва ли там рады платить новые налоги.

Вот и знакомые места, впереди порт Сан-Лукар. На этот раз я за штурвалом (людей на борту не хватает), так что осторожно маневрирую, вхожу в порт и становлюсь на якорь. Река Гвадалквивир здесь широкая, в нее легко войти, а невысокая скалистая южная оконечность устья обеспечивает некоторую защиту от южных ветров. Оказавшись за барьером, который несколько сдерживает реку, ты попадаешь в тихое место с песчаным берегом, облегчающим высадку. Общаюсь с прибывшими таможенными чиновниками, узнаю новости: в Севилье пока относительно тихо, все возмущение ограничивается разговорами, волнения минимальные. Ну и хорошо!

Дела разгружаемся, передаем сторонние грузы агентам, продаю часть тканей, и металлопродукции, здесь они дороже и беру несколько бочек испанского вина хереса, покупаю небольшой фальконет с зарядами и нанимаю 6 матросов. Теперь команда у меня интернациональная: 6 испанцев, 6 фламандцев и двое оказались валлонами (франкоязычными бельгийцами). Капитана или штурмана нет. А где их взять нормальных? Видел тут некоторых…Кто здесь сегодня набирает таких идиотов на флот? Каждый командир, это либо какой-нибудь пропитанный вином недоумок-пенсионер или, еще того лучше, безусый щенок, папаша которого заседает в кортесах провинции, а мамаша корчит из себя важную сеньору и увивается за знатными грандами. Хороших кадров днем с огнем не найдешь.

Нахожу попутные грузы до Санто Доминго, загружаемся, берем продукты и пресную воду, тороплюсь выйти из порта. Время бежит неумолимо, скоро июль. Попутчиков никого не ждем, мне некогда, на Карибах приближается сезон ураганов, теперь постараюсь сам довести свой корабль до места. Первый этап — Канарские острова, держимся в пределах видимости от берега, пик Тенерифе виден издалека, не промахнемся. Рискую, конечно, но риск оправдан. Как гласит народная мудрость: «Пора, что железо, куй, доколе кипит»!

Вдали осталась Севилья, ее кабальерос с гитарами и шпагами, женщины, балконы, лимоны и померанцы. Но пока мне мои долги платить нечем, сделаю вид, что спешу. Съездить бы пожить, в Гренаду куда-нибудь, где можно вытянуть до капли всю сочную сладость испанского неба и воздуха, женщин и апельсинов, — пожить бы там, полежать под олеандрами, тополями, сочетая природную русскую лень с местной испанскою. Как разбогатеем, так там и отдохнем. А пока нам плыть до Канарских островов от шести до десяти дней, в зависимости от попутного ветра.

Вот и первая летняя буря, которую я переживаю в качестве капитана нового корабля. Не шибко сильная, стандартная. Я стоял на палубе и смотрел, как море вдруг скроется из глаз совсем под каравеллу и перед вами палуба стоит стоймя, то вдруг скроется палуба и вместо нее очутится стена воды, которая так и лезет на тебя. Но, не нужно боятся: она сейчас опять спрячется, только держитесь обеими руками за что-нибудь. Буйство стихий красиво, но однообразно…Качало мой парусник, чем дальше, тем сильнее, подбрасывая вверх и швыряя вниз. Да, и не забудьте еще про неприятную вонь: пусть внешне судно напоминало настоящий плавучий собор, но внутри трюма запах соленой сырости стоял хуже, чем в конюшне. Мой новый «Эль Сагио»-«Мудрец» пока не вызывал особых нареканий, но ночь была полна забот, работ, возни.

Утром проснувшись, я вышел на палубу. Что за приятная картина! Вместо уродливых бугров с пеной и брызгами — крупная, но ровная зыбь. Ветер не режет лица, а только ласково играет около шеи, словно шелковая ткань, и приятно щекочет нервы; солнце сильно греет.

Слева от нас, перед глазами, в нескольких километрах, лежит масса бурых холмов, один выше другого; разнообразные глыбы земли и скал, брошенных в кучу, лезут друг через друга всё выше и выше, это африканский берег. Интересно где мы? Даю команду приблизится, пока еще береговая линия идет на юго-запад, еще рано, вот как пойдет круто на юг, а потом опять на юго-запад, тогда нужно будет смотреть в оба. Но нам еще, по моим прикидкам, плыть день или два. Рассказать бы моим матросам, что наступят такие времена, когда здесь, в Африке, негритосы сами будут прыгать в трюмы Европейских кораблей, да боюсь, что все меня сочтут сумасшедшим.

Вот и нужное место, отходим подальше от берега, и впередсмотрящий ищет на западе в океане горные пики, махает нам рукой указывая направление, плывем туда. Острова приближаются, вскоре перед моим взором предстала великолепная и громадная картина, которая как будто поднималась из моря, заслонила собой и небо, и океан, одна из тех картин, которые видишь на полотне, и не веришь своим глазам. Группа гор тесно жалась к одной главной горе — эта гора показалась истинным исполином. И как она была хорошо убрана! На вершине белелся снег, а бока покрыты темною, местами бурою растительностью; кое-где ярко зеленели сады.

В разных местах по горам носились облака. Там белое облако стояло неподвижно, как будто прильнуло к земле, а там раскинулось по горе другое, тонкое и прозрачное, как фата невесты или оконный тюль, и сеяло дождь; гора опоясывалась радугами. Мы еще довольно далеко были от берега, а на нас уже повеяло теплым, пахучим воздухом, смесью ананасов, гвоздики, как мне казалось, и еще чего-то сладкого и неуловимого. Нам нужен большой средний остров Гран-Канария, там расположена столица островов город Лас-Пальмас. Коренные жители островов — гуанчи еще сопротивляются испанцам где-то в горах, их добьют только лет через семьдесят. Швартуемся, нам нужно пополнить свои запасы воды и продуктов перед трансатлантическим переходом.

Отплываем, штурман я еще тот, но мимо Америки явно не промахнусь. Пока же плыву, ориентируюсь на самый западный из Канарских островов — Гомеру. Рано утром 28 июня оставляю Канары далеко позади себя и отправляюсь в неизвестность. С первыми солнечными лучами мои моряки на палубе дружно грянули: «Благословен будь, свет дневной», но это не помогло. Сильные ветры противоположного направления относят мое судно опять назад. Лишь в четыре часа утра 30 июня мы достигли зоны устойчивых ветров, которые понесли нас на запад. Вечером 1 июля земля полностью скрылась за горизонтом. Теперь дни и ночи отличались у моих моряков только сменой вахты на корабле. Людей в команду я себе подобрал хороших, это были закаленные моряки, спокойные и рассудительные. Они мало говорили, зато исполняли любое дело с быстротой и эффективностью, которые заставили бы устыдиться даже хваленых японских работников. Конечно же, все они были настоящими морскими волками, на голову выше обычной матросни.

Наше плавание начинало становиться приятным, так как ветер дул достаточно сильно, чтобы обеспечивать нам хорошую скорость и в то же время не причинять нам особого беспокойства. Работа на палубе была легкой, как и на всяком быстроходном судне при попутном ветре, и находилось время просто посидеть, наблюдая за летучими рыбками и слушая, как матросы травят свои байки.

Главный праздник — прием пищи, у нас обычно готовил молодой матрос Герард Роозе. Пили вино или воду. Обед включал в себя сухари, соленое мясо или рыбу, сыр, бобы, чечевицу, приготовленную с оливковым маслом и чесноком. Это Вам не Фландрия, колбас и всяких почек, петушьих гребешков, телячьих желез, бычьих хвостиков, бараньих ножек; здесь нет.

Некоторое время дули лишь слабые ветры. 17 июля одному матросу показалось, что он видит впереди землю, только галлюцинаций мне еще тут не хватало. Это было всего лишь облако. Океан был настолько спокоен, что моя команда заскучала. В последнюю неделю июля подул свежий попутный ветер, и наша скорость заметно увеличилась. Но направление немного изменилось на юго-запад, отчасти из-за ветра. Погода становилась все теплее, солнце явно припекает, тут можно легко заработать солнечные ожоги на коже. Мука закончилась, сухари с каждым днем становились все черствее, а вода из бочек — все более затхлой. Скоро стали встречаться большие стаи птиц, обычно летящих с севера из Северной Америки на Карибские острова, последуем за ними. 1 августа впереди стал виден берег, скорее всего, это Багамские острова или Гаити, судя по углу, под которым ночью Полярная звезда находится к горизонту. Не хотелось бы, чтобы внезапный ураган застал меня вне гавани, но пока еще приближения шторма я не ощущаю. Вижу в море рыбацкую пирогу индейцев, тут всегда существует риск быть убитым аборигенами или подхватить Желтого Джека, а то и какую другую мерзкую туземную болезнь. Но мне нужно определиться с местом. Осторожно приближаемся, я на ломаном таинос узнаю, где находятся большие острова. Понятно, к Гаити нужно прямо на юг, а западнее Куба. Отлично, все получилось.

Повернули на юг, плывем под палящими лучами летнего солнца, раскалившего все вокруг словно в духовке, мои северяне фламандцы истекают потом. К ночи, прямо по курсу видим темную кромку берега на горизонте, теперь следуем вдоль берега на восток. Утром замечаю, что побережье поворачивает на юг, но в воздухе начинает ощущаться сильное присутствие атмосферного электричества, ожидаем дождь, а может и шторм, торопимся изо всех сил. Но на южное побережье завернуть уже не успеваем, начавшийся шторм пережидаем в глубоко врезавшейся в берег бухте на северо-восточном побережье Гаити. Спускаем паруса, становимся на якоря, злобные вихри реют над нами, но мы теперь надежно укрыты от их безумств.

Через день после шторма мы уже входим в гавань Санто Доминго. Здравствуй, полутора тысячная столица Западного полушария. Только за 7 лет с 1503 по 1510 год через этот небольшой поселок было ввезено в Испанию 5 тонн золота, наменянного у индейцев или намытого на золотоносных приисках Карибских островов. Неплохо, за эти деньги можно купить пару титулов Императоров Священной Римской Империи. Сейчас, конечно, все эти источники истощены, но уже на подходе золото ацтеков и инков. Снова знакомые ощущения: раскаленный воздух острова, тухлая вонь порта и все проникающая пыль.

Высаживаемся, выгружаем доставленные местным негоциантам из Испании груз, я же пока отправляюсь получать и отдавать деньги. Снова я в центре города в конце улицы Дам, на которой живут все влиятельные люди Санто-Доминго, любуюсь видом на дворец вице-короля, который еще Диего Колумб выстроил себе в стиле, который сами испанцы называют «альказар» — «мусульманский замок». Фасад из белого камня смотрит на город гармоничной галереей в пять сводов, подобная галерея повторяется на втором этаже в удачно выдержанных пропорциях; стойки балконных перил и украшения крыши оживляют весь комплекс, вызывая игру света на белом камне дворца.

Я так и не смог полюбить этот город, летом тут можно изойти потом не хуже чем в Африке, и при этом люди одеваются так, будто находятся где-то в Мадриде или Вальядолиде. В здешнем воздухе постоянно витала лихорадка, и я всегда удивлялся, почему только Христофор Колумб вообще выбрал это место. На улицах много народу, люди мелькают словно ласточки, часто замечаю знакомых, подхожу, здороваюсь, узнаю новости. Губернатор Кубы Веласкес в начале мая отправил в мексиканский Вера-Крус гигантскую экспедицию: восемнадцать кораблей, девятьсот человек команды, восемьдесят лошадей, девяносто арбалетов, семьдесят пищалей и двадцать пушек.

Веласкес явно пошел ва-банк. Он вложил в предприятие все свое состояние и мобилизовал все людские ресурсы Кубы. Двигали им исключительно оскорбленное самолюбие и жажда мести. Ему было известно, что Кортес направил Карлу V сказочные дары, и опасался, что его титул аделантадо (губернатора Мексики) теперь не более чем пустой звук. Веласкес пустился в эту авантюру без какого-либо разрешения королевского суда Санто-Доминго. Предупрежденные доброжелателями, судьи не замедлил послать к Веласкесу в Сантьяго аудитора Лукаса Васкеса де Аильон, чтобы уговорить его отказаться от своих планов. Аделантадо ни о чем не желал слушать, но ему не удавалось подыскать человека, способного возглавить экспедицию. Многие из его окружения, словно предчувствуя недоброе, отказались от его предложения. Наконец, во главе армады согласился встать Панфило де Нарваес, ветеран конкисты, прошедший уже через Санто-Доминго, Ямайку и Кубу.

Карательная экспедиция прибыла в Мексику, разместилась в главном городе тотанаков Семпоале, и попыталась переманить людей Кортеса на свою сторону угрозами и посулами. Зря, Кортес опирается на ядро из земляков Эстремадурцев, составляющих до трети его воинства, а там еще пока сильны традиции рыцарского ордена Алькантары, и чужаков там слушать не будут. К тому же Кортес еще со мной, в июле прошлого года, отправил свой донос королю на кубинского губернатора. «Веласкес чинил вред власти королевской, побуждая туземных людей к мятежу».

Бенито Мартин, капеллан Диего Веласкеса, тоже очутился в Вальядолиде и рассказывал там о людях Кортеса небылицы, как о бунтарях и смутьянах. Монтехо как-то не умел сопротивляться его напору, зато Алонсо Эрнандес Пуэрто Карреро, имевший знатную родню, не стеснялся и на одно слово отвечал десятью, сильно донимая этим епископа Фонсеку. Тогда тот вспомнил ему старую историю, как Пуэрто Карреро года три тому назад увез чужую мужнюю жену, и велел его арестовать, а сам, уже не стесняясь, донес Его Величеству во Фландрию о великих заслугах Диего Веласкеса, не упомянув даже о наших реляциях и письмах.

Когда же Алонсо Эрнандес Пуэрто Карреро был освобожден, он, вместе с Мартином Кортесом, отцом нашего вождя, и лиценциатом Нуньесом, тоже родственником Кортесов, послал особого курьера к королю во Фландрию, снабдив его дубликатами всех наших донесений, а также жалобой на действия и слова епископа Фонсеки, как отъявленного сторонника Диего Веласкеса. Отцу завоевателя, дону Мартину Кортесу, удалось с помощью своего ловкого адвоката добиться обратно выдачи драгоценностей из золота. Так все продолжалось до приезда Короля в Испанию.

Посылка Кортеса попала в руки короля в марте месяце, незадолго до его очередного отъезда в Германию на коронацию. Многие придворные в восторге убеждали императора взять эти драгоценные дары с собой. Надо было показать этим фламандцам, немцам, а заодно и аугсбургским банкирам, что Мексика даст все необходимые средства, чтобы обеспечить соответствующее положение императору и оплатить его долги. Но пока король молчал по поводу Мексики, у него были другие заботы.

В Троицын день, воскресенье 28 мая, Кортес организовал тайную операцию командос в Семпоале. Была ночь, тропический ливень, обрушившийся на тотонакский городок, загнал часовых в укрытия и скрывал любой шум. Разбившись на четыре группы, люди Кортеса штурмом взяли лагерь испанцев. Дальнейшие события здесь пока неизвестны. Но я то в курсе: в Ночь Печали Кортес бежал из Теночтитлана и сейчас зализывает раны у Тласкаланцев, готовя свою страшную месть ацтекам. Долгими зимними вечерами во Фландрии, несмотря на мучительную головную боль, я вспоминал историю конкисты. Теперь у меня в голове сложился целый цветной художественный фильм о завоевании Мексики, который я всегда мог при желании посмотреть. При этом часто картинку дополняли белые субтитры внизу, с датами и географическими названиями. Как обычно в этих краях, пойдут воевать в сентябре, когда поспеет очередной урожай кукурузы. Но мне сентября ждать не стоит, сентябрь — пик сезона ураганов, так что короткими перебежками пойдем в Вера-Крус. И желательно успеть до эпидемии оспы, разразившейся на побережье как раз в сентябре. И нужно там стараться держаться подальше от чернокожего раба Нарваеса Гвиделы.

Я потратил в Санто-Доминго два дня, груз сдал получателям, приемные акты подписали, деньги получил, налоги и сборы уплатил, заодно продал испанский херес и часть тканей и металлических изделий, а взял на все вырученную деньги местного рома. Заодно закрыл прошлогодние долги у своих кредиторов на Гаити. Восьмого августа мы переждали в гавани Санто-Доминго очередной шторм, а уже девятого августа, я поспешил выйти в море. Время подгоняет, медлить нельзя!

Двенадцатого августа мы швартовались в столице острова Ямайки Мелильо. Здесь мы переждем следующий шторм, а заодно поторгуем по мелочам. Губернатор Ямайки Франциско де Гарай также хочет завоевать Мексику. Ему также удалось получить от отцов иеронимитов представляющих на Санто-Доминго интересы министра колоний Фонсеки лицензию на исследование Мексиканского залива. С 1518 года Франсиско де Гарай без устали посылает свои корабли в Мексиканский залив на поиски знаменитого пролива, выдуманного Колумбом. Того самого пролива, который, по мнению генуэзца, должен был вести прямиком в Китай. Как говорят: «Дурака учить, что мертвого лечить».

Первая экспедиция отбыла с Ямайки в ноябре 1518 года под руководством Алонсо Альвареса де Пинеды, одного из его помощников. Она достигла оконечности Флориды, поднялась вдоль побережья сначала к северу, затем к западу, открыв дельту Миссисипи и места, которые в дальнейшем станут Луизианой, Техасом и Тамаулипасом. Спустя восемь месяцев, в августе прошлого года (я уже уехал) команда Пинеды решила захватить Мексику, высадившись на берету на расстоянии всего 5 километров от лагеря Кортеса! Но тот этого не потерпел. Нотариус Гарая и его свидетели были немедленно и без колебания заключены под стражу людьми конкистадора. Шлюпка, посланная на поиски пропавших, также была задержана, а все, кто в ней находился, закованы в железо. Гарай не стал упорствовать, и все четыре корабля вернулись на Ямайку. Но теперь он собирается высадиться немного севернее на месте будущего порта Тампико, а это как раз самый короткий путь от побережья к рудникам Потоси. Чтоб тебя лихоманка скрутила! Там ты совсем не нужен! Я здесь не афиширую, что еду в Вера-Крус, всем ямайским испанцам говорю, что собираемся в Дарьен (Панаму). Своей команде тоже приказал помалкивать, еще не хватало, чтобы из-за интриг паршивых лгунов я оказался где-нибудь в сточной канаве.

Пятнадцатого августа, переждав очередной шторм в ямайском порту, выхожу в открытое море. Идем вдоль побережья Кубы в Юкатанский пролив, если разразится шторм, то придется укрываться где-то на побережье, как бы не попасться под горячую руку сторонникам губернатора Веласкеса. Плывем четыре дня, шторма пока нет, но жара стоит адская, опять в трюме лопнула бочка с водой, у одного из фламандцев солнечный удар, разместил его у себя в каютке, в тени. Смола пузырилась в швах судовой обшивки, а ветер, казалось, вырывался прямо из огнедышащей печи. Вот и Куба заканчивается, виднеется мыс Санто Антонио, мы развернулись на запад, круто идем наперерез проливу с его сильным Карибским течением, если сейчас ударит ураган, то нам придется несладко.

Бог миловал, на горизонте зеленые холмы Юкатана, атмосфера сгущается, нужно найти своему прожаренному солнцем кораблю какое-нибудь укрытие возле берега. Ищем подходящее местечко, при этом едва не садимся на коралловые рифы, спускаем шлюпки на воду, матросы промеряют глубину, потом шлюпки берут корабль на буксир и помогают ему пройти на безопасное место. Гребцы работают слаженно, мощно. При каждом рывке мелкая волна дробью постукивает о днище. У нас уже явственно ощущается недостаток воды, ее часто не хватает на этих маленьких, зачастую переполненных судах, медленно передвигающихся в этих жарких тропических водах. Замечаю у берега пироги, это индейцы патрулируют здешние воды вблизи побережья. Приказываю зарядить свои фальконеты картечью, не стоит схватываться сейчас с индейцами, у нас команды всего 15 человек (один из них еще болен), плохо вооруженных, на этот раз у меня нет даже аркебузы, а шпага тут мало поможет, у других дело обстоит еще хуже.

Индейцев на своих пирогах между тем становилось все больше. Эти лодки изготовляются искусным способом из очень больших и толстых бревен, которые выжигали и выдалбливали, чтобы они были полыми; и во многих из них находилось по 40 индейцев. Было жарко, как в аду на кухне, я нервно смотрел на чаек, вьющихся над двумя десятками маленьких лодчонок, деловито снующих возле берега, а также на здоровенные каноэ индейцев племени майя, пробивающихся к нам сквозь прибой, и пытался отвлечься от зловония, которое поднималось от всякой дряни, гниющей в маслянистой воде. Десять лодок с индейцами были уже около нашего кораблика. Я был здесь один, кто немного знал язык ацтеков наутль, но слово «друзья» отчего-то вылетело у меня из головы, и все мы лишь улыбались и махали руками и плащами в знак миролюбия и привета. Индейцы же нам в ответ не улыбались. К черту всех Вас, еще свою шпагу затуплю!

Но тут пришел ураган и индейцы моментально пропали из вида, заспешив спрятаться на берегу. Мощный ураган бушевал почти сорок восемь часов и чуть было не погубил наше небольшое судно, если бы оно сейчас было в море, мы бы пережили катастрофу (или не пережили). К этому моменту большинство бочек для воды совсем рассохлись, теперь нам грозит жажда, но лучше потерпеть и сматываться от сюда. Здешние индейцы уже предупреждены о нас и скоро снова пожалуют в гости. Опять спускаем шлюпки и буксируем наш кораблик в море.

Двадцать третье августа идем вдоль побережья Ютакана. До реки Грихальва тут крупных рек нет, полуостров довольно беден водой, известковая почва так называемой Юкатанской плиты пропускает ее вглубь земли, остается одна надежда на дождь. Чтобы уловить испарения океана я приказал по ночам растягивать запасные паруса на палубе и по утрам выжимать росу в ведра, может, протянем так лишний день. Держимся вдали от берегов с их рифами и мелями, ловим парусами любой ветер. Зной допекает, многие мои северяне настолько истомились от жажды, что охлаждают губы и язык, прикладывая к ним лезвие топора.

Четыре дня страданий позади, знакомые места, рискую подойти в предрассветных сумерках к побережье, свежий ветерок сдувает густой мрак куда-то за тропический дождевой лес, моряки спускают лодки, они промеряют глубину и буксируют наш кораблик к устье реки. Наши корабельные фальконеты хоть какая-то защита. Местные индейцы табаски уже подданные Испании, но как теперь они примут нас без войска Кортеса? Лучше не рисковать, а побыстрей набрать воды, чтобы иметь возможность в случае опасности быстро снятся с якоря и уйти. Скоро пройти выше по реке стало невозможно из-за мелководья, и мы отправились за водой в лодках. В этот миг солнце встало у нас за спиной. Полыхнуло так, что воды разом загорелись золотистым светом. Разом грянул хор птиц в мангровых зарослях на берегу.

Пристали к берегу, начали набирать воду, но со всех сторон сбежались во множестве разукрашенные индейцы, вооруженные, с мечами, вроде наших двуручных и со щитами, сделанными из панциря черепахи; все они были украшены перьями, а тела их расписаны белой, черной и бурой краской. В грозном молчании надвинулись они на нас и, подойдя, опять-таки спросили знаками, с восхода ли мы пришли, я тут же закричал, поглаживая рукоять шпаги: «Кортес, Кортес, кастилан», что невольно внесло в ряды туземцев смущение и недоумение. Я сделал жест рукой, по моему знаку один из фальконетов на корабле сделал холостой выстрел. Смотри-ка, помнят!

Индейцы успокоились, нападать сейчас они явно не будут. Предлагаю обмен, с моей стороны металлические изделия (ножи, гвозди), стеклянные бусы (синие и зеленые), разноцветный бисер, маленькие зеркальца и кораллы из зеленного стекла, огненная вода (ром), дешевые ткани; с их стороны ваниль, какао-бобы, селитра, каучук, хлопок сырец. Ром я взял на Гаити просто великолепный по индейским меркам, стоило только понюхать эту жуткую смесь, чтобы волосы вставали дыбом даже на заднице. Вижу что мои матросы, новички в здешних местах, стоят с разинутыми ртами, приказывают им заканчивать с водой. Побольше служебного рвения! Мои моряки шустро набрали воду в целые бочки и свезли на берег прохудившиеся и часть моих товаров для обмена. Индейцы меняют некоторые товары из ближайшего селения, которое называется Потончан, я рисковать не хочу и ждать людей из Сентлы, расположенной выше по реке, не буду. За прошедшее время солнце стало еще жарче, вонь — сильнее, а мои мысли — более тяжелыми. Первым же каучуком заделываем дыры в негодных бочках и набираем в них воду. Все что есть, то есть: пара мешков хлопка сырца, мешок селитры, мешок какао-бобов, немного ванили, немного каучука, продукты, в том числе трех индеек, три десятка кукурузных лепешек, мешок маисовых початков, десяток плодов ананаса грузим на шлюпки, к Вам мы еще приедем, а сейчас спешим. Возвращаемся на корабль, но сниматься с якоря не торопимся, погода опять быстро портится. Льет долгожданный дождь — как его не хватало нам эти несколько дней, бушует шторм. Здесь, в устье реки, он нам не страшен. Пока же нами даже поставлены были сети, из двух из них утром мы вынули рыбу.

Двадцать восьмого августа стартуем дальше по маршруту. Под плеск речных струй «Эль Сагио» вышел в широкую бухту, лег на мелкую волну. Я сам встал к штурвалу, и под одним лишь фок-марселем мы медленно пробирались между зелеными берегами, сопровождаемые мерными криками лотовых, едва первые рассветные лучи начали озарять темные джунгли у нас за кормой. Это была необычная картина — мы скользили почти бесшумно, сопровождаемые лишь глухим унылым бормотанием матросов, скрипом древесины или снастей и плеском разрезаемой форштевнем воды. Наконец, берега разошлись в стороны, и поднимающееся солнце осветило яркими лучами поверхность расстилающегося перед нами открытого моря. Хорошо бы дня за три при попутном ветре добраться до места, хочется пересидеть штормовой сентябрь в надежной гавани. Ветер был не слишком попутным, погода стояла жаркая, дождей и штормов не было и 1 сентября, часов в одиннадцать утра мы пришвартовались в гавани Вера-Круса.

Во время восстания индейцев Веракрус устоял. Тотонаки не изменили дружбе, и теперь в Мексике было только два противостоящих лагеря, всего только два — ацтеков и всех остальных племен, одним из которых были испанцы. В Веракрусе сейчас командует комендант Родриго Рангель, ранее получивший в свое распоряжение двести человек. Сам главнокомандующий Кортес, теперь имеет достаточно кораблей, захваченных у Веласкеса. Более прежнего убежденный в правоте своего плана колонизации, Кортес даже уже послал на Ямайку два корабля из числа тех, что прибыли с Нарваесом, для закупки племенного скота, чтобы в будущем заняться в Мексике животноводством. Пока же Кортес находится в Тласкале, где со своими индейскими союзниками совершают набеги на долину Мехико, чтобы помешать ацтекам собрать урожай. Урожай этого сезона ацтеки не получат, а следующего уже не дождутся, Кортес в 1521 году будет штурмовать Теночтитлан, отсюда и голод у ацтеков. Кто знает как повернулись бы события, если бы не эпидемия оспы, которая вот вот разразится.

Кроме того, Кортесу еще нужно оправдаться за самоуправство в захвате экспедиции Нарваэса. Многие перешли к нему добровольцами, но к многим пришлось применить силу. Опять Кортес строчит свои реляции королю. Ему оставалось только подыскать надежных гонцов, чтобы доставить свое впечатляющее послание. Выбор теперь пал на Диего де Ордаса и Алонсо де Авила для поездки в Санто-Доминго, где располагалась королевская Аудиенция Кастилии, уже в следующем месяце, когда кончатся основные шторма, так что мне можно будет ехать с ними. Теперь, когда Кортес почувствовал, что будущее находится в его руках, Эрнан даже позволит себе роскошь отослать некоторых людей Нарваеса обратно на Кубу. Он дал согласие на отъезд своего друга и помощника Андреса де Дуеро, секретаря Веласкеса, с которым Кортес обсуждал возвращение людей Нарваеса в Веракрус. Эрнан передал ему конверт для своей законной жены Каталины, письмо для кубинской любовницы Леоноры и немного золота для обеих. Кортес приводил свои дела в порядок.

Моим морякам я объясняю, что мы на полтора месяца застряли здесь. Рад бы выйти в море, но сейчас пик сезона ураганов. А здесь место нездоровое, вот и сейчас тут бушует эпидемия оспы.

— Кто уже болел оспой? — задают своим матросам животрепещущий вопрос.

Выясняется, что уже переболели пять человек. Вот они и будут держать вместе со мной связь с берегом. Остальные пусть ловят рыбу. Боцману Адриану Хембейзе поручаю выдавать каждому матросу ежедневную порцию рома для обеззараживания, как во внутрь, так и наружно. Пусть его в воду добавляют и руки моют. Кто меня не послушается, того пороть нещадно, заболевшие мне не нужны, у меня тут корабль, а не лазарет.

Высаживаюсь в порту, нахожу коменданта Ронгеля. Я кое-что привез для конкистодоров, но не бесплатно. Рассказываю, что по слухам на Кубе была эпидемия оспы. Ронгаль крепкий смуглый человек, на вид лет за сорок с сединой в черных волосах, на вид типичный старый служака, делится местными новостями:

— У нас тоже началось, уже почти две недели. Первый был негр, его звали Гвидела; это был чернокожий раб Нарваеса, жизнерадостный весельчак, неутомимый говорун и сочинитель, несколько хвастливый и нагловатый. Потеряв хозяина, брошенного в тюрьму, он первым присягнул Кортесу в Веракрусе и сделал это столь оригинально и неподражаемо остроумно, что, генерал-капитан наградил его золотой короной стоимостью более шестисот песо. «Если вы когда-нибудь повелите заковать меня, — ответил негр Кортесу, благодаря за подарок, — то пусть мои кандалы будут сделаны из этого металла». Но скоро балагур Гвидела заболел. Он заразился оспой и скоропостижно скончался в Семпоале. Эпидемия распространилась по городу с быстротой молнии. Уже более пятисот заболевших и это только начало.

— Дальше будет еще хуже, туземцы плохо переносят наши болезни. Через две недели болезнь охватит все побережье — даю я мрачный прогноз. — Поэтому пока не началась паника, давайте грузиться. Товара я привез немного, денег хватило только на корабль, но могу оставить один фальконет, мешок селитры, пару бочек рома, четыре ящика наконечников для арбалетных стрел и пик и почти полтора десятка шлемов и нагрудников. Также есть немного товаров для обмена с индейцами. Мне нужны какао-бобы, ваниль, каучук, остальное возьму хлопком сырцом, очищенным от семян. Пусть пока есть рабочие, притаскивают все на пристань и окуривают дымов костров от болезни (кроме ванили и какао конечно). У меня пяток уже переболевших матросов есть, так что они понемногу все перетаскают на корабль. Если у кого есть какой попутный груз доставлю потом до Санто Доминго. Как там поживает Кристобаль и мои люди?

— Хорошо — ответил задумчивый Родриго — но Вы же понимаете что я должен известить генерал-капитана? Что касается Ваших людей, то моряков старались до последнего времени не брать для веления боевых действий, только в июле этого года Кортес всех затребовал к себе. Пока ничего доподлинно не известно. Кристобаль, как я слышал, Ночь Печали пережил, но был ранен, сейчас уже должен прийти в норму. Или наоборот, у нас некоторые скончались позже — кто от ран, кто от понесенных трудов, тот остался без руки, тот — без ноги, ибо раны оказались слишком опасными, а для должного лечения не было времени, и сам Кортес тоже лишился двух пальцев на левой руке…

— Извещайте конечно, но пока есть рабочие руки прикажите сгрузить те товары которые я перечислил на пристани и окурить их — поспешно сказал я — Грузится я пока не буду и вообще, пока сезон ураганов никуда от Вас не денусь. Договорились?

— Договорились — ответил мне комендант Веракруса и пошел раздавать приказания.

Я же тоже пошел передать своим пятерым матросом чтобы перевезли мои товары по списку в порт. Пока же я размышлял об услышанном. Но какой же Кортес олух! Меня, человека, который вложил в его экспедицию почти три тысячи песо, он отправил обратно ни с чем, а какого-то раба, стоимостью в сто песо, который ему своевременно поклонился, осыпает золотом! Искатель дешевой популярности! При этом я опять вернулся и привез ему нужные товары, а его новый любимец раб просто сразу помер. С такой интуицией Кортесу на бирже нужно играть!

За пару дней мы совершили обмен нашими товарами, правда, свои я пока не грузил на корабль, просто накрыл парусиной, и соорудили из нее же навес от дождя. Кроме того, оставил часовых, чтобы приглядывали. Остальные матросы проходили карантинные мероприятия на корабле, ловили рыбу и загорали в тени. Болезнь между тем распространялась. Скоро уже число заболевших в Семпоале перевалило за тысячу. Оспа, не слишком опасная для европейцев, была совершенно неизвестна в этих краях и несла аборигенам смерть. Народ разбегался из города, разнося заразу по всему побережью и далее в глубь страны. Скоро в городе и округе не осталось достаточно здоровых людей, чтобы хоронить умерших. Некому было выращивать маис, молоть муку и печь лепешки. Жизнь замерла. Никто не желал общаться с друг с другом, и все сидели по домам. Но так как я был привит, то болезнь мне была не опасна, также как и моим пятерым матросам, которым я запрещал часто посещать наш корабль, благо опустевших домов в Веракрусе хватало, Кортес забрал из немногочисленного гарнизона еще 80 человек. Домик, который мы заняли, был довольно хороший, каменный, с черепичной крышей. Так прошло десять дней, Кортесу явно было не до меня, очаг болезни разрастался, в долине Мехико происходили боевые действия, испанцы воевали в провинции Тепеака. Я дожал коменданта Ронгеля и погрузил груз в трюм «Мудреца». Опять потянулись тоскливые дни карантина, побережье обезлюдело, словно все вымерли, так что мы соблюдаем социальную дистанцию.

Так прошло еще две недели, индейцы в округе разбежались или попрятались, а может быть и умерли, мы с матросами переселились на корабль и держали карантин там. Со стороны индейской Семпоалы порывы ветра доносили зловонные запахи, выжидать дальше нечего, подождем очередного шторма, и потом будем двигать потихоньку, вдоль побережья.

Оспа уже широко распространилась среди индейцев, появилось столько больных и пошел такой мор по всей земле, что в большинстве провинций вымерло более половины жителей, в других чуть поменьше; ведь индейцы совсем не знали средств от оспы, и вдобавок у них есть привычка часто мыться, и они, здоровые и больные, продолжая это делать, и мерли как мухи, целыми семьями. Умирали многие также от голода, ибо заболевали все сразу и не могли ухаживать друг за другом, и некому было доставлять хлеб или что другое. И во многих местах бывало, что все в доме умирали, а похоронить столь великое множество мертвых было невмоготу, и, чтобы избавиться от зловония, исходившего от трупов, на них обрушивали глинобитный дом, превращая его в братскую могилу.

В октябре будет еще хуже, болезнь будет бушевать в центральных районах страны, умрет очередной правитель ацтеков брат Монтекосумы Куитлагуак и придется тем выбирать 18-летнего Куаутемока (Падающего Орла). Это будет тот еще фрукт, сам двоюродный брат Монтекосумы, он прикажет убить всех сыновей знаменитого правителя ацтеков и его братьев.

Но любопытно, что бедой, чуть менее опасной чем оспа, мексиканские индейцы считали привезенных испанцами негров. Как пишет летописец: «на сей земле они стали господами и помыкают исконными хозяевами здешнего края, как если бы те были их рабами; впрочем, мне не хотелось бы обличать их дурные нравы, и о своих чувствах я умолчу, скажу лишь, что они понуждают служить им и бояться их, словно они тут всевластные исконные господа, и ничего иного они не делают, только и знают, что требовать, и, сколько бы им ни давали, никогда не бывают довольны и везде, где находятся, причиняют смуту и порчу, инда смердит от их дел, как от падали, и ничем иным они не занимаются, только отдают приказы; они суть трутни, пожирающие мед, который приносят бедные пчелы, сиречь индейцы, и сколько бы те несчастные ни отдавали, наглецам все мало».

Итак, 29 сентября, без предупреждения, ранним утром я снялся с якоря и через четыре дня снова был у табасков. Вот когда я оценил их окуривание нас густым сизым дымом копаля, так раздражавшее нас раньше. Вот скажите мне, как такой обычай мог возникнуть, если индейцы не общались раньше с чужеземными мореплавателями и не цепляли раньше от них различные болезни? Вот и я об этом говорю, сам бы лучше не распорядился!

Между тем у меня на борту двое больных матросов, сколько я не заставлял их дезинфицировать воду и руки, но с комарами ничего не придумал. У них или лихорадка, или же малярия, я не врач и в этом не разбираюсь. Надеюсь, что мужики они крепкие, выздоровеют, а если нет, то здесь жизнь человека дешевая, словно водица, наймем себе новых. Любопытно, что заболели у меня не северяне, постоянно страдающие от жары, а испанцы. Нидерландцы у себя там живут на гнилых болотах, их постоянно кусают тучи комаров и пьют они грязную воду из луж и каналов, так что их не один микроб или возбудитель болезни не берет, закаленные ребята. Достаточно вспомнить какие в дальнейшем у них будут колонии в гибельных для белого человека местах: у бельгийцев — болота и джунгли экваториального Конго в Африке, у голландцев болота и тропические джунгли Индонезии. Да и Суринам в Южной Америке тоже местечко нездоровое, но как-то все жили без проблем там, где испанцы и португальцы умирали.

Своим морякам я демонстративно запретил выменивать золото у индейцев и сам не менял. Хотя это здесь самый выгодный товар: на стеклянные вещицы стоимостью 4 серебренных реала, можно выменять украшений стоимостью 1000 реалов. Но, во-первых, тут золота нет, а то, что было, мы еще весной, когда стояли с Кортесом все выменяли, во-вторых, не хочу я связываться с королевской монополией. У меня ни королевского уполномоченного на борту, ни разрешения короны вести этот обмен нет, раньше я вел такой обмен тайно через индейца Уареа, а сейчас светиться по мелочам не хочется. Тут же, как приедем в цивилизованные места, матросы пойдут на исповедь, а там их не забудут спросить про данный обмен. Опять же тут народ простой, скажут им, побожись, что золото не меняли, а клятвопреступниками тут никто не станет, сразу все признаются. Так что меняем по мелочам — какао бобы, ваниль, хлопок сырец. Опять же объемы мизерные, не могут здешние индейцы своими палками копалками большие участки земли обрабатывать, самим всего не хватает. Стоим уже неделю, приезжают индейцы из Сентлы, и с верховий реки Грихальвы. Нет, ребята, ни перья, ни нефрит мне не нужны, оставьте их себе.

Но больных у меня уже трое, нужно потихоньку плыть дальше, пока еще рабочих рук хватает для работы на корабле. 11 октября 1520 года, переждав очередной ураган в устье реки, мы отплываем, воспользовавшись хорошей погодой. Следующий шторм застает нас вблизи побережья Юкатана, к берегу приткнуться было негде, везде рифы и мели, поэтому пришлось бороться в открытом море. К счастью шторм продолжался всего восемь часов, и затронул нас только своим краем. И то, за это время, нас здорово отбросило на север, теперь возвращаемся обратно. Следующая остановка — остров Косумель.

На острове все по-прежнему ни болезней, ни испанцев. И к моему большому сожалению изумрудов тоже нет, не заказывал, а то что было в окрестностях уже все выгребли. Так что поторговал по мелочам. Нужно плыть в Колумбию самому. Двадцатого октября после очередного шторма отплываем с острова. Один матрос у меня умер, но зато остальные выздоровели, курортный климат острова очень помог, других заболевших пока нет.

Этим утром мы собрались похоронить испанского матроса Хосе и его тело, аккуратно зашитое в парусину, уже было уложено на наклонную доску и привязано к балластному камню. Сейчас еще нет обычая, накрывать труп флагом. Команде со снятыми шляпами пришлось дожидаться, пока я не прочитал пару молитв из своего молитвенника, требуемых церемонией. Наше «аминь!» еще не успело растаять в воздухе, как тело несчастного скользнуло по доске и с плеском исчезло в волнах.

Мы двинулись дальше, справа виднелся Москитный берег, гнилое и богом забытое место. Я разглядел его лишь как легкую темную полоску далеко по правому борту, но доносящийся с берега тяжелый запах гнили окутал наше судно точно одеяло. Вот уж куда заворачивать мне крайне не хочется, там одной смертью нам явно не отделаться. Даже акулы за бортом и те выглядели не такими опасными, а нас иногда сопровождало с полдюжины этих морских страшилищ, чем испарения местных болот. Далее, впереди по курсу залив Гондурас («Глубины» по-испански, он назван так испанцами из-за большой глубины прибрежных вод). Залив (и мыс) был открыт еще во время четвертого путешествия Христофора Колумба, его флотилия подошла в середине августа 1502 г. к материку около мыса Гондурас и, повернув на юго-восток, произвела высадку на берег в 100 км восточнее мыса Гондурас, выставив королевское знамя и объявив страну владением Испании; любопытно, что местные индейцы называют свою страну очень похоже «Игуэрас» или «Ибуэрас». По видимому это случайное совпадение испанского слова с индейским названием, об этом же говорит хронист Бартоломе де Лас Касас.

Мы движемся на юг, так что погода становилась все более жаркой, а слегка прохладные ночи — все короче. «Пар костей не ломит» — как говорят у нас. Следующий шторм мы переждали в бухте Роатан, которую вы можете найти на карте островка Ла-Баия, что вблизи побережья Гондураса, теперь сезон ураганов официально завершен, наступает самое горячее время для мореплавателей.

Через четыре дня мы уже бороздили океанские воды где-то у побережья Никарагуа, море сияет нестерпимым блеском. Весь этот берег Гондураса и Никарагуа испанцы называют Кастилья-де-Оро (Золотая Кастилия), хотя золота тут нет совсем. Мне нужно зайти в Дарьен (Панаму) взять себе переводчика, а заодно и пополнить запасы продуктов и свежей воды. Где-то там, в Панаме сейчас живет другой знаменитый конкистадор Франциско Писарро, ему сейчас уже под пятьдесят. Эти два эстремадурца Писарро и Бальбоа, убедившись в бездарности всех своих командиров в 1511 году основали поселение Санта-Мария де ла-Антигуа в Дарьенском заливе в устье реки, где можно было раздобыть пищу, а индейцы были настроены довольно миролюбиво и не метали отравленные стрелы. Потом рядом несколько к западу было основано другое поселение Номбре-де-Диас, а в 1513 году Бальбоа прошел прорубаясь сквозь джунгли весь Панамский перешеек насквозь и узнал о золотоносной земле Перу лежащей где-то на юге.

Естественно, что испанцев эти сведения весьма заинтересовали и с 1517 года резиденция местного губернатора Педро Ариаса де Авилы находится в новом городе Панама на берегу Южного (Тихого) океана. Бальбоа же был обвинен губернатором в организации заговора и казнен. Но плыть на юг испанцам очень трудно, стоит им покинуть акваторию Панамского залива, как постоянные южные ветры относят их корабли на север, так что они непроизвольно открывают только тихоокеанское побережье Коста-Рики и Никарагуа.

Через несколько дней прибываем в Нобре-де Диас, этот город находится приблизительно там, где в мое время, на северном входе в Панамский канал располагался город Колон. Сразу попадаем в проливной дождь, здесь влажность запредельная, дожди идут через день. Эти места уже довольно давно обжиты испанцами, поэтому узнаю, что к чему. Дальше было расположено несколько испанских поселений, но увы, еще в 1515 году поселение Санта-Мария-де-ла-Антигуа сожжено индейцами и большинство его жителей перебиты, остальные поселения заброшены: завоевание Кубы, поход в Мексику и организация промежуточной базы в Панаме для похода в Перу, оттянула испанских жителей из этих мест. Но все же есть и хорошие новости, нужные мне места населены индейцами араваками, родственными кубинскими таинос, так что переводчик мне не понадобится, да и места там, на побережье Колумбии — саванны, знакомые мне уже по некоторым местностям Кубы и Гаити. Дождливое летнее время там уже закончилось, и теперь там наступил сухой зимний сезон.

Так что я набираю воду, меняю вещички на продукты, и мы поворачиваем, чтобы срезать свой путь, строго на восход солнца, где-то там, на побережье Южной Америке будет потом располагаться испанский город Картахена. Неспешно движемся по изумительно синим волнам Карибского моря, часто попадая в штиль, хотя мы и близко к экватору, но уже ноябрь, так что тут не жарче чем на юге России летом, даже на мой взгляд чуть чуть прохладнее. Синий цвет там, у нас, на севере, — праздничный наряд моря. Там есть у него другие цвета, в Черном, например, зеленый, так называемый аквамаринный. Но тут я вижу такое синее море, какого раньше и не видел никогда.

Это не слегка сверху окрашенная вода, а густая однородная яхонтовая масса, одинаково синяя на солнце и в тени. Не устанешь любоваться, глядя на роскошное сияние красок на необозримом окружающем нас поле вод. Кажется, что мы попали в штилевую полосу, которая опоясывает землю в нескольких градусах от экватора. Штили, а не бури — настоящий ужас для парусных судов. Ветер иногда падал совсем, и обезветренные паруса тоже падали, хлопая о мачты. Но температура воздуха держится слегка за тридцать, больных моряков у меня нет, еще бы попутного ветра в паруса и было бы совсем хорошо.

Но мы опять шли со скоростью один узел, полтора, иногда совсем не шли. Сначала мы не тревожились, ожидая, что не сегодня, так завтра ветер задует поживее; но проходили дни, ночи, паруса висели, наша каравелла только качается почти на одном месте, иногда довольно сильно, от крупной зыби, предвещавшей, по-видимому, ветер. Но это только слабое и отдаленное дуновение где-то, в другом счастливом месте, пронесшегося ветра. Появлявшиеся на горизонте тучки, казалось, несли дождь и перемену: дождь точно лил потоками, непрерывный, а ветра все не было. И уже через час солнце блистало по-прежнему, освещая до самого горизонта густую и неподвижную площадь океана.

После штилей, наконец засвежело, да еще как! Опять пошла качка: ни ходить, ни сидеть, ни лежать порядком. Мы понеслись по волнам. Скоро увидели зеленую кромку побережья материка, следуем за берегом, идущим обратно на север, ищем большую реку. Скоро заходим в мутную воду, кажется, здесь большая река нанесла в океан разную грязь. Приближаемся к берегу, спускаем шлюпки, разведать обстановку, промерить лотом дно, нет ли где мелей. Это должна быть самая крупная в здешних местах река Магдалена, открытая в 1501 году Родриго де Бастидасом. Но и тут вожделенного пролива к Китаю обнаружено не было. Родриго де Бастадос — человек удивительной судьбы. Всю жизнь работал писцом, а потом стал штурманом и первооткрывателем. А когда вернулся, то был сразу же арестован на Гаити за незаконную торговлю с индейцами. Как говорят: «Его пример — другим наука».

Наша каравелла следует за лодкой, скоро оказываемся в устье широкой реки, вокруг какая-то широкая низменность, вся покрытая обширными болотами. Кроме тотчас же скрывшейся рыбацкой пироги индейцев взгляд не видит нигде следа человеческого присутствия. Попытаемся подняться немного вверх по реке, река должна быть судоходна, на протяжении всей конкисты эта река являлась одним из основных путей вглубь континента. Сейчас вода в реке еще высокая, недавно тут был паводок, далее в сухой сезон, начиная с декабря вода спадет. Движемся осторожно, боремся с встречным течением. Скоро приходится спустить вторую шлюпку, буксируем нашу каравеллу, становясь сразу на якорь, если попутный ветер стихает. Сюда бы хороший двигатель, а то получается одно мучение. Вода в реке грязная, на берегу заметно много мусора и веток. В этом мусоре копошатся здоровенные игуаны.

Так движемся пару дней, за это время едва прошли двадцать километров, нужно дальше пробираться на лодках, но мне нужны местные проводники, а корабль это все же фальконет, хороший козырь в здешних глухих местах. Так что упорно ищем какую-нибудь туземную деревню у реки, но пока местность сильно заболочена и людей не видно.

На третий день поднялись еще километров на десять, с восточного берега реки видим сухие саванны, с западного — заболоченные леса. Замечаем туземную рыбацкую деревушку, покинутую индейцами при нашем приближении. Жалкие хижины из веток покрытые пальмовыми листьями. Но что ты будешь делать, некогда мне за вами гонятся! Становимся поодаль на якорь, оставляю в деревни подарки бусы из синего стекла, десяток гвоздей и кусок ткани, размером с набедренную повязку. Утром на этом месте замечаю десяток рыбин. Да тут живут хитрые и жадные люди, рыбу я и сам ловить могу лучше, чем они. Наконец, выходит какой-то мелкий и смуглый подросток, подзываю его к себе и вручаю мелкую медную монетку — мараведи. Пытаюсь разговаривать с ним, понимаю его с пятого на десятое. Удалось растолковать ему, что мы друзья и неплохо заплатим, если нас отвезут на торг выше по реке. В деревню возвращаются несколько стариков, пытаюсь расспросить их о изумрудах показываю бусы в виде коралловых стекляшек из зеленого стекла.

Камень такой они знают и видели, но у них таких нет, им не нужно. Да Вам, я так посмотрю, ничего не нужно, даже передники у них из кожи игуаны, кубинские таинос по сравнению с ними — вершина человеческой цивилизации. Вроде договорились, они отвезут меня вверх по реке на пироге туда, где такие камни можно выменять, а я расплачусь с ними, отдам четверо бус. Нет, трое вполне хватит, мне они не бесплатно достаются и больше их экскурсия по джунглям и болотам не стоит, неизвестно будет ли там результат.

Собираюсь, беру с собой шпагу и топор, хлопковый ватник-бронежилет, в мешок сухарей, фляжку рома и товаров для обмена. С собой беру одного крепкого матроса, испанца Хавьера Мато, с ним топор и мачете, продукты и товары. Вроде все, людоедов здесь не должно быть, но индейцы могут и прибить не за грош. Несколько почти голых смуглых индейцев подогнали пирогу в нее уселись мы с Хавьером и еще 8 индейцев и мы поплыли, преодолевая течение реки, в неизвестность. Двигались в основном среди болот, иногда нас окружал заболоченный лес, а иногда сухая степь подходила к берегам с востока. Меня преследовал всю дорогу этот мерзостный запах. Болото с его стоячей водой, гниющими растениями и заплесневевшими поганками отнюдь не источает нежные ароматы, но здесь запах был по настоящему омерзительным. Я пытался разговорить сопровождающих нас индейцев и узнал, что мы будем двигаться вверх по реке три дня, пока не достигнем Спутанного Леса, однако изумруды добывались даже не там, а еще южнее, в какой-то неизвестной земле.

К концу второго дня пути болота начали отступать. Река протекала теперь через лес настолько густой, что пышная листва не давала возможности расти подлеску: под пологом ветвей расстилался ковер из мягкой травы, словно посаженной заботливым садовником. Бывало, что берега были обрамлены прохладными морями перистого папоротника или, высокими зарослями зеленого тростника, а то и какой-то серебристой травы выше человеческого роста. На берегах реки стали встречаться небольшие индейские поселения, состоявших из построенных на сваях прямо на болоте домов под крышами из пальмовых листьев или располагающихся на маленьких полянах среди непроходимых древесных зарослей.

По количеству маленьких родовых селений и редкому движению по реке долбленных каноэ и бревенчатых плотов, было ясно что мы достигли более оживленных мест. Две ночи мы ночевали в деревнях рыбаков, дружественно настроенных к нашим индейцам и коротали время у костров под черным звездным небом, рядом с тростниковыми хижинами. Хижины туземцев были сделаны из тростника и древесной коры и подпирались шестами на случай ветра. В этих бедных жилищах не было ничего, кроме тыквенных плошек и грубого оружия. Мох, брошенный на землю, служил им постелью. За отдельную плату всегда можно было раздобыть приличные продукты, чаще всего рыбу, иногда фрукты. Но чаще всего — увы! — угощение состояло из какой-то вонючей массы черного цвета, положенной на зеленый лист, и грязной воды в тыквенной бутылке. Это блюдо приготовлено из больших муравьев и считалось лакомством у туземцев, которые употребляли в пищу кроме того, червяков, ящериц и змей.

На третий день пути река завела нас в страну Спутанного Леса, не богатую ничем, кроме душных непролазных джунглей. Ее жители, разрисованные, почти голые индейцы, были бедны, грязны, ленивы и, следовательно, не достойны моего внимания. Но добираться до страны Музо мне было недосуг, а у местных уже водились изумруды, которые им привозили по реке. Так что я выменял 8 прекрасных камней, отдав даже свой нож и наши оба топора, вдобавок к прихваченным стекляшкам, мишуре и металлической ерунде. Также я не пожалел и угостил продавцов индейцев ромом, чтобы они быстрей думали. Вы себе за такие вещички как у меня, еще зеленых камней много наменяете, решайтесь. В общем, все камни, которые местные индейцы собирали столетиями, перекочевали ко мне за несколько часов. Но я все же сказал, что приеду еще, примерно через полгода, пусть наменяют мне еще, а уж я привезу им разных редкостей. А что? Даже один камень покроет расходы на трансатлантическое путешествие, а два так дадут прибыль, нужно выгрести все, что есть в округе.

Теперь необходимо разобраться с Мато, нечего ему вспоминать о сегодняшнем дне, особенно разбалтывать об этом монахам. У меня еще с Мексики была припасена с собой щепотка высушенного кактуса «Джипури», который местные жрецы употребляют для вызывания галлюцинаций. Бездельники, которым нечем заняться они только и знают, что наслаждаются видениями. Я щедро сыпанул сушеного кактуса Мато в его плошку с едой, пусть попробует действия дурмана. Буйным от его воздействия не становится, завтра будет сильное похмелье и головная боль, но нам все равно плыть по течению вниз по реке, так что успеет протрезветь.

На следующее утро двинули в обратный путь, Хавьер страдал сильным похмельем, индейцы гребцы молчали, а я громко и долго ругался на испанском, что мы зря проделали такой долгий путь и еще пришлось и наши топоры подарить здешним индейцам, чтобы обратно вырваться.

— Боже мой, столько труда и все бесполезно, — причитал я, — только всё мы провоняли тиной и плесенью.

Хавьер сидел мрачный, кроме страданий от головной боли, он также был изрядно отделан кусачими москитами, от чего все его лицо опухло, меня же, по своему обыкновению, москиты игнорировали.

Обратный путь проходил намного веселее, река сама несла нашу пирогу, да и индейцы помогали ей веслами. Край непроходимых лесов, быстрых рек, которые почти невозможно пересечь вброд, и вонючих, топких болот быстро оставался позади. Далее пошли редколесья, саванны, потом болотные низменности и через три дня мы уже были возле нашего корабля. Расплатившись с индейцами рыбаками за поездку и сказав, чтобы через несколько месяцев меня ждали опять в гости, я приказал отдать якорь, и наш корабль двинулся вниз по течению реки к океану. Поднимались мы три дня, а обратно выбрались всего за один. На календаре уже 30 ноября, больше мне здесь делать нечего теперь вперед в Севилью!

Вот плыву я и думаю, пора бы мне уже активизироваться. Тут пирамида власти четко выстроена, высшие у низших все жизненные соки выпивают. А мне не повезло попасть в тело какого-нибудь короля или вельможи. Значить моя судьба здесь, зарабатывать деньги для других. Земля то здесь чья? Божья, а римский папа отдал ее испанскому королю, который назначает губернатора, чтобы собирать налоги, как я уже упоминал, половину всех доходов. А я последний раз платил налоги в Санто-Доминго в конце 1518 года, а уже заканчивается 1519. Конечно, бардака здесь хватает, по месту своей прописки в Гаване я не появляюсь, да и вообще живу то здесь, то там, то во Фландрии, то в Мексике. Но как здесь говорят, мельницы божьи мелют медленно, но неотвратимо. То есть, наказание неизбежно, сколь веревочки не виться, а конец будет один. Конечно, у меня хорошая закалка из России, да и пример Кортеса говорит, что можно творить все что хочешь, главное награбить побольше, а потом поделиться с нужными людьми, в его случае с королем. Правда, потом король заберет и все остальное, при этом сняв с Кортеса все обвинения.

Но для меня все эти: испанский король и католическая церковь — просто досадная помеха. Вот, например, в следующем году будет прекрасный момент, чтобы вор у вора дубинку украл. Правда, испанцы на сей счет говорят, что: «У вора воровать — только время терять», но всегда добавляют: «Хороший мошенник тот, кто украдет и у мошенника».

То есть возьмет Кортес Теночтитлан, а я возьму Вера-Крус. А Вера-Крус — это ключ ко всей Мексике, кто владеет Вера-Крусом, тот владеет всей страной. А там оставалось при мне всего 120 солдат, да из них человек 20 или 30 постоянно больных, да и инвалидов с десяток наберется. То есть ловкий человек вместе со 150–200 преданных людей вполне может этот город забрать себе, а вместе с ним и все побережье. А Кортес будет вначале добивать ацтеков в Теночтитлане, а потом пытать Куаугтемока, чтобы узнать, куда тот дел золото ацтеков. Естественно, меня он будет это время игнорировать, а я пока закреплюсь в стране тотонаков. А потом, после всего, у Кортеса останется около 500 измученных и израненных солдат и он сможет взять с собой к Вера-Крусу максимум человек 250, чтобы не потерять недавно завоеванную страну. Конечно, он и индейцев тласкаланцев может набрать, но после эпидемии оспы большую армию среди них не собрать, да и против Нарваэса конкистадор не захотел привлекать индейцев, чтобы не выработать у них привычку убивать испанцев. Хорошо, возьмет он с собой пару тысяч тласкаланцев, в основном, в качестве носильщиков, так и я смогу набрать до тысячи индейцев тотонаков с побережья. В общем, Кортес неплохой дипломат, но полководец никудышный, неужели я его не смогу разбить, даже меньшими силами? Конечно, смогу. Другое дело, что придется Кортесу умереть, так как договориться с ним в принципе невозможно, слишком много всегда рядом с ним было подозрительных смертей. Вот губернатор Ямайки Гарай пытался договориться, поделить побережье, приехал к Кортесу в Мехико и…сразу умер. (Кортес выдвинет версию, что Гарай умер…от огорчения).

Также и официальная супруга Кортеса, Каталина Хуарес нагрянула к муженьку в Мехико за своей долей и… внезапно умерла. Каталина оказалась несносной женой. Она строила из себя вице-королеву, выгнала всех туземных любовниц мужа, не упускала случая ругать супруга на людях. Вечером 1 ноября Кортес будет устраивать прием на праздник Всех Святых; супруги повздорят, и Каталина поднимется к себе, чтобы лечь спать. Около полуночи домочадцев разбудят крики хозяина: все бросятся на шум и найдут Каталину мертвой в ее спальне. На шее виднелись красные пятна. Уж не задушили ли ее? И не мог ли сам Кортес, выведенный из себя присутствием и поведением благоверной, расправиться с ней своими руками?

Так что я еще жить хочу, пусть лучше этот Наполеон недоделанный умирает. И вообще, пусть лучше Мексика достанется мне, чем этому старому извращенцу Маркосу де Агилару, присланному королем. Этот самый Агилар, будет больным стариком, страдавшим застарелым сифилисом в последней стадии. Из страха быть отравленным он питался исключительно грудным молоком индейских женщин, которое высасывал беззубым ртом из их груди. А что Вы хотели от полусумасшедшего короля из сумасшедшей семейки?

А дальше вояки Кортеса либо переходят ко мне, либо их судьба незавидна. В Испании же революция, там пока будет не до меня, потом война с французами, а Карибский регион уже обезлюдел, слишком много народу отправилось в земли Мексики, в 1524 году Писарро уже сможет набрать только две сотни людей для захвата Перу. А если в Испанию не пойдет потоком золото Мексики, то может и король Карл V, не вернется в страну, и кризисные явления там будут нарастать, и французскому королю Франциску I в разразившейся войне будет полегче, наемникам испанцы во время платить не смогут, а воевать даром дураков нет. А я смогу и на Францию переориентироваться, с ними торговать, а если французы получат мое серебро, то может быть и вообще, победят. Конечно, католическая церковь отдала эти земли Испании, но так Реформация сейчас идет полным ходом, и с моим серебром КонтрРеформация станет пробуксовывать. Может быть, и Франция склониться к протестантизму.

Так, как умные люди говорят: «дурак думкой богатеет». Подобьем баланс. Кортес для завоевания Мексики набрал 500 пайщиков солдат, вложил сам 8 тысяч песо, 1 тысячу песо дал губернатор Веласкес, вложился также я и его друзья, думаю, что как минимум тысяч 12 он затратил. Мне же придется тратить больше, испанцы меня предадут так же легко, как Кортеса или Писарро, а наемники стоят очень дорого. Только самые процветающие итальянские города Милан, Флоренция, Генуя и Венеция могут себе позволить кондотту (отряд) наемников швейцарцев в 1000 человек. Мне же, чтобы нанять 100 человек на год нужно будет приготовить где-то 6 тысяч песо. А мне нужны швейцарские немцы, чтобы Римского папу не слишком уважали. Боевые лошади тоже нужны, а то индейцы не поймут, скажут «царь ненастоящий», 8 штук мне обойдется, берем по минимуму, в 4 тысячи песо. У Кортеса же будет уже 80 всадников. Русских рабов, может, разыщут пару десятков, от Испании уж больно далеко, выкупаю их с наценкой к рынку, получается еще 5 тысяч песо. Уже смету превышаем, хорошо наберу еще три десятка своих многочисленных испанских родственников, обучу и приготовлю к переселению. Надеюсь, что ко мне они прислушиваться будут больше, чем к посланцам короля и католическим монахам. Итого, 150 человек, нужно зафрахтовать три больших судна для перевозки на 4 месяца, у наемников свое вооружение, а мне на остальных нужны будут фальконеты, огневые припасы, аркебузы, свинец. Мастеров нанять кузнеца, оружейника, бомбардира, помощника ювелира, чеканщика, оборудование соответственное. Осликов с десяток, чтобы тяжести перевозить. Инструмент для рудника, съестные припасы для солдат, думаю, если в 25 тысяч уложусь, то будет очень хорошо. А у меня пусть 7 тысяч к тому времени наберется, пусть десять-двенадцать, если в Колумбию еще раз смотаться. А такого удобного момента уже может больше и не представиться.

Хорошо, покажем местным мастер класс, как нужно привлекать деньги. Многие россияне прекрасно помнят финансовую пирамиду МММ. Конечно, там многие финансовые механизмы были доведены до абсурда, но кое-какое представление об рыночных механизмах обращения акций и облигаций там дается. А сейчас в Испании деньги вложить некуда. Ростовщичество не приветствуется (в Библии оно осуждается), так что занимаются им только монастыри, святые отцы все грехи себе отмолят. А вот если дать народу ликвидный продукт, те же облигации с фиксированной доходностью, то денежки мне понесут, особенно если я сделаю предварительную пробную компанию по демонстрации ликвидности. Конечно, на всю такую деятельность нужно брать разрешение, но сейчас уж момент больно подходящий, короля в стране нет, и будет он когда-либо или нет, никто не знает, а регент из столицы сбежал и до сих пор где-то бегает.

Все мы знаем одну страну, которая использует подобный механизм со дня своего основания и двести лет после и далее до бесконечности. Это Соединенные Штаты Америки. Когда в 1776 году произошла революция, то население там разделилось на группы. Треть хотела независимости, треть хотела остаться под англичанами, остальные не определились. При этом треть, которая хотела независимости, особенно не желала платить королю налоги, вспомним Бостонское чаепитие. Так что когда пришлось воевать за независимость, сразу возник вопрос — откуда брать деньги. Золота и серебра в США тогда не было, сам Джордж Вашингтон, чтобы начеканить первые монеты переплавил свои серебряные ложки, а бумагу никто тогда брать не хотел. Налоги, естественно, патриоты не хотели платить как британскому королю, так и Континентальному конгрессу. Началось раскулачивание «лоялистов», но те не будь дураками, прихватили все свои ценные вещи и перебрались поближе к английским гарнизонам. Начали тогда раскулачивать нейтральных граждан, но скоро сообразили, что так восстановят против себя все страну, и закончат вожди мятежа свою жизнь в петле. А собранная американская армия оказалась зимой голая и босая, и солдаты неделями голодали, ничего не ели, никто американские долговые облигации не покупал.

Не хочу здесь разыгрывать масонскую карту, хотя вожди мятежа были масонами, но вскоре эти долговые облигации начали активно покупать зарубежные государства, особенно Франция и Россия. И скоро уже у американцев стало уже не хватать складов, чтобы хранить полученное зарубежное оружие, амуницию и продовольствие. Пытались британцы организовать блокаду побережья, но Екатерина Великая создала Континентальный союз России, Пруссии, Швеции и Дании и заявила, что если британцы заблокируют США, то эти страны заблокируют им поставки продовольствия из Балтийского региона. А основные продукты Англия тогда закупала там, вспомним самого богатого человека в мире, англичанина Алекса Торнтона, барона Данцига (Гданьска), поднявшегося на экспорте продуктов в Британию. Так что, в этом случае, половина населения Англии могла бы умереть с голоду, и британцам пришлось отступить. К тому же половина флота Великобритании подняла флаги США. У британских моряков жизнь тогда была не сахар, хуже, чем у русских крепостных, там был полный комплект: принудительный набор, порка за малейшую провинность и списание с корабля только по старости и увечью. Как остроумно заметил в свое время сэр Уолтер Рэйли: «народ неохотно шел служить на корабли Его Величества, словно в рабство на галеры». Рабы в чистом виде, они поспешили воспользоваться моментом и стали гражданами страны, которая не выдавала Англии дезертиров. Так что США одномоментно получили себе огромный флот и первая зарубежная военная компания молодого государства была против пиратов Алжира, Туниса и Ливии в Средиземном море.

Что же до стран вкачивающих свои ресурсы в США, то там дело кончилось плохо, американцы вначале вообще отказались платить, потом расплатились бумажными долларами, которые тогда ничего не стоили и наступил закономерный итог: во Франции — французская буржуазная революция, в России восстание Пугачева. Американцам же жить за счет других, так понравилось, что с того момента они набрали невообразимое количество долгов. Для сравнения, Китай за десятилетия упорной работы скопил 1 триллион американских долларов в золотовалютных резервах, а американцы только за один год на антикризисную программу выделили 6 триллионов долларов. При этом правительства США ничего не имеет за душой, только печатный станок и сбор налогов. А общая сумма долгов уже настолько астрономическая, что если бы напечатали эти деньги физически, чтобы расплатиться с долгами, то диаметра всего земного шара не хватит чтобы вместить эту денежную массу. А товаров для обеспечения этих бумажек нужно столько, что хватит, чтобы заполнить большой кусок космического пространства Солнечной системы. Естественно, что все эти деньги физически вернуть уже просто невозможно.

Но почему же американские долговые обязательства до сих пор берут, и они так востребованы? Вот тут и включаются нужные механизмы, главный из которых ликвидность. Даже в разгар кризиса 2008 года, когда никто их не покупал физически, все равно спрос всегда превышал предложение. Как же так? Очень просто, размещает американское правительство 1 триллион долларов в долговых облигациях, а заявок на их приобретение 2 триллиона. Половине покупателей не хватает! Покупают какие-то мутные карибские фонды, контролируемые опять же американским правительством, то есть деньги просто перекладываются из одного кармана в другой, но часть все же попадает и реальным покупателям. Опять же стоит им захотеть продать эти облигации, как те же фиктивные карибские фонды у них сразу всю сумму выкупят, а денег им правительство США предоставит. Таким образом, через механизм фиктивных сделок, продавая и покупая свои облигации, американское правительство контролирует продажу своих долгов зарубежным покупателям. Вот такой же механизм фиктивных продаж своих облигаций на первом этапе я и продемонстрирую испанским покупателям, и на втором этапе деньги ко мне потекут полноводной рекой. Тем более, что фактическое обеспечение у меня будет прекрасное — меня ждут горы серебра на сумму в миллиарды песо.

В конце января мой «Эль Сагио» уже бросил якорь в севильском порту Сан-Лукар. Позади был утомительный переход через Атлантический океан. Вначале я взял курс от реки Магдалены почти точно на север, немного забирая восточнее, чтобы выйти на остров Гаити, но ветра и течения вынесли нас к берегам Ямайки. Взяв, свежую воду и продукты в порту Мелильо, я поделился свежими впечатлениями о поездке в Нобре-де Диас в Панаме и двинул в Наветренный пролив. Последний раз затоварившись водой и продуктами на каком-то из небольших Багамских островов, где индейцы показались мне довольно миролюбивыми, я двинулся прямо на восток. Курс держим навстречу солнцу, течение Гольфстрим сносит меня севернее, а куда выплывем неизвестно, только во Францию мне точно нельзя. Дай бог, вынесет на Азорские острова, там сориентируют куда плыть. Так и получилось, правили за летящими птицами, и вышли на эти острова в океане. Весь путь нас преследовали крепкий ветер и качка.

Подплыли, точно острова. Холмы, как пустая декорация, поднимались из воды и, кажется, грозили рухнуть, лишь только подойдешь ближе. Налево виден был, но довольно далеко, Порто-Санто (где были потомственными губернаторами родственники Колумба), а еще дальше — Дезертос, маленькие островки, или, лучше сказать, скалы. Всё казалось голо, только покрыто густым мхом. Но даль обманывала меня: это не мох, а целые леса; нигде не видать жилья. На Мадейре взяли продукты и пресную воду и заодно пристроились за судном, идущим в Лиссабон, как увидели берега континента, так повернули на юг и вот мы на месте. Переход прошел удачно, только один из моих матросов заболел (простудился от сырости).

В Сан-Лукаре я нанял лоцмана и он довел по реке наш корабль до Севильи, там со своими матросами я перебросил свой товар на склады к сеньору Чанке. Какао бобы и ваниль ему, хлопок он тоже взял (азиатский хлопок, индийский и египетский хорошо уже известен в Испании), мне остался только каучук, но он много места не занимает. Производство шоколада у сеньора Рамона Альвареса Чанка процветало, но все ингредиенты уже закончились, и народ жаждал новых партий лакомств. С командой я рассчитался, стаять нам на приколе где-то месяц, пусть по вахтам гуляют, кто хочет, тот может уйти и наняться к кому-то другому. Хавьера Мато я вообще уволил, сказал, что наши гороскопы не совпадают, и это вызывает неудачу в моих делах, выдал выходное пособие при увольнении два месячных оклада и гуляй. А то мне скоро снова в Колумбию идти, а он может, что и растрепать своим длинным языком.

Через почтового кучера я передал записку отцу в Медельин, просил его приехать и взять с собой пару наших многочисленных родственников. Дни безденежья уже позади, нужно расширятся, для этого мне необходимы верные люди. Пока ждал отца, то нанял пару плотников привести вместе с командой наш «Эль Сагио» в порядок.

Из европейских новостей: 23 октября прошлого года Карла короновали в немецком Ахене в восьмиугольной часовне Каролингов с пышной помпой, сильно польстившей его самолюбию. Он стал императором Германии. До этого момента в Кастилии происходил мятеж и пожары восстания. Император пошел на некоторые уступки восставшим, за две недели до своей коронации он назначил адмирала и коннетабля Кастилии в помощь регенту Адриену Утрехтскому; сделал их вице-королями. За этой уступкой кастильской аристократии стояла передача полномочий, которая только подчеркнула лубочный и нереальный характер нынешней королевской власти, два года теперь император не ступит на испанскую землю. Но и в Германии уже потихоньку разгорается пламя крестьянской войны, под знаменами Реформации.

Испанские Комунерос взяли под свой контроль города; стратегия отказа от уплаты налогов истощала королевскую казну. Зима 1520 года выдалась суровой для сторонников короля, и настроения идальго разделились практически поровну между революционным переворотом и сохранением консервативного порядка. В стороне от движения оставалась одна лишь южная Андалусия, на которую уже пролилось дождем американское золото. Но в этот момент в дело вмешалась соседняя Португалия. Дальновидный король Мануэль I решил прийти на помощь вице-королям и дал деньги на армию, которая должна была подавить восстание комунерос. Мятежники скоро будут вынуждены оставить Тордесильяс, но основные битвы разгорятся только с приходом весеннего тепла.

Через неделю прибыл Франциско Седеньо с моим младшим братом Диего и мужем старшей сестры Домеником Гойкоэчоа. Диего был еще совсем молодой восторженный юнец 17 лет с юношескими редкими усиками на свежем румяном лице, а Доменик уже порядком усталый от тягот семейной жизни человек, тридцати лет, с вечно хмурым лицом и потухшими глазами. Его предки были родом с севера из Страны Басков и родственников у него в наших краях было не так много, так что он влился в наш клан и цепко держался моего отца, выполняя все его распоряжения.

Хотелось бы мне организовать здесь ткацкую мастерскую, как во Фландрии, но не могу, феодализм не разрешают. «Чужим добром нетрудно соблазниться, а тут оно заманчиво вдвойне». В свободных городах гильдия суконщиков, как только узнает, что мои новшества ухудшает положение его членов, так сразу добьется запрета на мою деятельность, конкурировать со мной тут никто не будет. А в сельской местности феодалы цари и боги над округой. Это только кажется, что идальго зазорно, заниматься торговлей и производством, их дело служба и война. Как бы не так. Как только они заприметят что прибыльное, то тут же осуществят рейдерский захват. Даже такое простое дело как пасти овец, как только стало приносить деньги, так оказалось дворянской монополией. Союз дворянских овцеводов Места запретил остальным заниматься этой деятельностью во многих областях и принудительно выкупил за копейки стада у простого люда, как только разведение тонкорунных овец стало приносить хорошие доход. И некому жаловаться. Революции на них нет.

Так что остается только нелегальное производство, строгий секрет и государственная тайна. И недолго по времени. С отцом мы рассчитались по моим старым долгам, там с процентами оказалось чуть больше 150 песо и стали планировать будущее. Во-первых, прежде всего, нужно тайно реализовать новые изумруды, а тут сумма выйдет тысяч на шесть песо, это не один камушек и даже не два, так что дело не быстрое. Во-вторых, организуем в Севилье подпольное производство, через отцовского компаньона сеньора Чанко арендуем или приобретаем домик с двором в пригороде, из тех, что подешевле, и занимаемся там окрашиванием готовых тканей берлинской лазурью и изготовлением непромокаемых плащей из вулканизированного каучука. Севилья город портовый, тут много чего привозят и увозят, так что какое-то время тайну удастся сохранить, а потом я перевезу все производство к себе в Мексику. Катализатор — соляную кислоту пусть сам отец поручит кому производить у себя в Медельине, чтобы секрет не ушел на сторону, тут одной бутыли надолго хватит. И я продиктовал отцу рецепт изготовления соляной кислоты из покупной серной, а заодно отдал пустой пузырек и медную трубку, сохранившиеся у меня до сих пор, еще с Фландрской эпопеи.

Далее мы пригласили Гойкоэчоа и дали ему задания: нужно подыскать дешевый и уединенный дом в пригороде, его купить или арендовать, купить двух негров рабов для осуществления простых операций. Он должен будет покупать ткани, покупать железный купорос, покупать поташ, присматривать за неграми и продавать окрашенные ткани. Технологию я ему раскрыл. Язык нужно держать за зубами, часто мелькать в порту, чтобы создать видимость, что он ведет экспортно-импортную торговлю. Негры должны прожаривать поташ для получения желтой кровяной соли, измельчать купорос, он должен будет добавлять секретный катализатор, следить за смешиванием, затем негры должны будут окрашивать ткани в синий цвет в деревянных бочках и корытах. Это первое дело. Второе непромокаемые плащи: покупать плащи покрывать их расплывающимся под воздействия тепла природным каучуком, а потом при помощи серы и свечей (или масляных светильников) аккуратно вулканизировать каучук, для придания ему необходимых качеств.

Негров же купить свежих язычников, из тех, что недавно из Африки, делать вид, что обращает их в христианство, а потом через полгода продать их дальше в Новый Свет, чтобы они не слишком много наболтали. И вообще негры это временный вариант, я больше заинтересован покупать у мусульман русских рабов, возьму дороже рынка, буду заселять Мексику. Так что вот отцу задание, найти людей, которые ездят к маврам выкупать европейских рабов, захваченных берберийскими пиратами, и пусть они присматривают там русских. А тех каждый год продают на восточных рынках 20–50 тысяч человек. Так что и здесь на западе мусульманского мира они должны быть, а нет, пусть их Каира и Стамбула привезут. Почему русских? Работники они очень хорошие, недаром же их все стараются захватить, а для остальных скажите, обет у меня такой, вырывать восточных христиан из лап неверных. И тут будут нужны постоянные контакты, пусть действует через испанских морисков или конверсос, пусть они пишут рекомендации, напрягут своих мавританских родичей.

И вообще нужно готовиться к переселению в Мексику, а для организации базы много чего нужно. Нужно будет привлечь наших старых эстремадурских рыцарей с опытными солдатами человек двадцать, пусть они погоняют три десятка наших молодых дальних родственников месяца четыре, сделают из них воинов. Пушки нужны, припасы к ним на первое время. Холодное оружие, толедская сталь вещь дорогая. Доспехи нужны. Аркебузы нужно улучшить. Вот такие вот размеры необходимы, это процентов на 15 % больше чем сейчас делают. Штук 20 надо заказать. Мастера нужны. Кузнец, суконщик, порох должен мастер выделывать, оружейник, бомбардир, плотник, кожевенник, чеканщик, садовник, к ним подмастерья. Этих мастеров, по большей части, нужно на переселение в новую страну агитировать, но с нас перевоз. Остальных нанять. Подмастерий можно из русских рабов набрать, а может среди них и какие мастера найдутся. Скотина нужна: кони, мулы, ослы, коровы, овцы. Неквалифицированным трудом первое время будут заниматься местные индейцы И все это стоит денег, больших денег.

А денег у меня немного, из семисот песо уже почти треть потратил и долги отдал, а нужно опять собираться в Новый Свет, для этого купить фальконет, пару аркебуз, припасов, добрать матросов, товаров прикупить для продажи и обмена, еще и не хватит. Диего возьму с собой, пусть входит в курс дела. И пусть мне отец раздобудет три сотни песо, чтобы мне в дорогу с пустым трюмом не идти. Я сейчас объясню, что для этого нужно сделать.

— Жениться? — этот вопрос отца меня несколько огорошил — Приданное возьмем? Нет, не получиться.

Я принялся растолковывать возмущенному отцу местные заморочки.

— Отец, никто в Мексике на нас с радостью и добровольно работать не будет. Вот получу я свою экономьеду, а там сотня мужиков индейцев, а то и две. Им гораздо проще мне по голове чем либо тяжелым дать, чем мне подчиняться, я там чужой. Так что там все испанцы будут жениться на туземных дворянках, естественно окрещенных церковью, чтобы заставить местных индейцев продолжать работать на себя, как они и работали до этого на местную знать и другого пути тут нет. Обещал? Да я тысячу раз уже за эти годы мог погибнуть, так что не волнуйся, лучше намекни, что я сильно заболел и детей не могу теперь иметь, пусть подыскивают себе нового жениха. Мне все равно, а им не обидно.

Теперь, пока я уйду в очередной рейс, мне нужно изготовить детали для колесцового замка к нашим новым аркебузам. Разместить нужно у пары тройки мастеров, чтобы не додумались, что тут к чему, потом на месте напильником подгоним. Начертил отцу нужные детали: курок, предохранительная скоба для курка, колёсико: маленькое, величиной с испанскую монетку и с зубчатыми краями, пружину в виде спирали из лучшей толедской стали, ключ. Кажется, уже что-то подобное есть, еще со времен Леонардо да Винчи, но пока примитивней и стоит сейчас такая вещь в десять раз дороже, чем фитильная аркебуза. А зачем нам дороже? Пружина, что золотая? Ключом взводится пружина (сжимается), потом нажатием курка освобождается, колесико вращается, другая маленькая металлическая деталь, называемая здесь «кошачьей лапкой», зажавшей в клюве камушек — кусочек пирита, бьет по полке высекает искру. Бум! Конечно, каждый третий выстрел осечка, но все равно, пока фитиль зажжешь, сколько раз приходится огнивом поработать. Так что пусть мастера оружейники поработают, пока я буду плавать, глядишь, если по одной детальке делать будут, то все гораздо дешевле обойдется. Но пару фитильных аркебуз за 125 песо, я все же себе куплю уже сейчас.

Теперь перейдем к главному.

— Батюшка, поклянитесь кровью и ранами Христовыми, что тайну которую я Вам сейчас поведаю, Вы никому и никогда не раскроете, даже на исповеди и унесете с собой в могилу — начал я прощупывать почву.

— Что там у тебя за новая блажь? — недовольно пробурчал Пако, вставая и подходя к оконцу в моем чердачном помещении, выходящему во внутренний дворик сеньора Чанки.

— Но все же я вынужден настаивать! — не унимался я, и спустя некоторое время Франциско Седеньо уступил.

Торжественно и серьезно Пако Седеньо принес необходимую клятву, положа руку на мой молитвенник. Теперь время несколько приоткрыть свои карты.

— Стало мне известно, где находятся самые большие в мире месторождения серебра, там его столько что хватит из Нового Света в Испанию через океан построить серебряный мост, на котором две груженные телеги в любом месте разъедутся! — буднично произнес я с безразличным видом.

— Милость Господня! Это очередные сказки! — воскликнул старший Седеньо и пожал плечами.

— Нет, не сказки, другое дело, что мне никто его разрабатывать не даст, скорей всего просто прихлопнут, и месторождение это себе заберут, скажут, не по чину себе кусок откусил. А нужно нам присосаться, тогда мне, тебе и всем нашим родичам хватит, и детей и внуков обеспечим, и еще много всего останется. Но кто же нам это позволит? Если кошки станут пасти коз, кто же будет ловить мышей? Если мы станем господами, то кто же будет зарабатывать деньги для наших сеньоров? Так как даже не от царей угнетение, а от любимцев царских, а открытый сундук введет в соблазн и святого — обрисовал я имеющиеся проблемы.

— Так-то оно так — только и смог покивать головой Седеньо-старший.

— Но и упустить такой шанс нельзя, уподобиться тому, кто лесом шёл, а дров не видал. Бывает, что и овца волка съедает. Поэтому нужна строгая тайна, так как овце, которая много блеет, часто не удается поесть. Естественно, все что нужно, это прииски захватить, удержать первое время, а потом уже можно за деньги подкупить любого, хоть короля, хоть римского папу, там святых нет, главное поделиться. Но на первое время нужно иметь людей, которые не выдадут тебя с головой любому чиновнику, прикрывающемуся именем короля или монаху, вещающему от имени римского папы, тот же Кортес в Мексике монахов подтягивает себе своих Эстремадурских, из ордена Алькантары. Так что я мыслю, всей нашей семье и нашим родственникам придется скоро переселяться в Мексику. Во-первых, негоже такое богатство без присмотра оставлять, а во-вторых не хочется никого из семейства из казематов и застенков потом за огромные деньги выкупать, а желающие заработать легкие деньги всегда найдутся — инструктировал я опешившиго Франциско.

— Как же так? Я все жизнь прожил здесь, семья, дело, все взять и бросить? — возмущенно прохрипел раздраженный Седеньо-старший.

— Время пока терпит, может быть и не понадобится, но на всякий случай готовым нужно быть ко всему. А на первом этапе, как я уже говорил, мне нужно собрать отряд из тридцати человек наших молодых родственников, и на четыре месяца нанять опытных рыцарей Альконтары и отставных солдат чтобы они позанимались с ними воинской подготовкой, сам понимаешь в таком деле только на родственников можно опереться. И денег на подготовку жалеть не нужно, все вложения оправдаются! — продолжал я излагать еще не пришедшему в нормальное состояние Пако свои грандиозные планы.

Нечего орден обогащать и дарить ему новых вассалов и так орден Алькантары сейчас представляет собой мощную финансовую и землевладельческую силу, поскольку помимо доходов от сельских угодий и пастбищ получает ренты, связанные с судопроизводством, налоги с ярмарок и транзитных грузов, а также проценты от капиталовложений. Фактически Эстремадура эта страна в стране. К этому следует добавить и военные трофеи: переняв исламский обычай джихада, орден отдавал королю только пятую часть добычи — знаменитую Квинто дель Рей (1/5), а остальное оставляет себе.

— Набрать то можно, если ты платишь, то желающие найдутся, воинское дело никому лишнее не будет — степенно рассудил уже успокаивающийся Франциско.

— На втором этапе, как я уже опять же упоминал, нужно скупить два или три десятка русских рабов, мне нужны иностранцы, игнорирующие приказы королевских чиновников или католических монахов. Предложу им свободу и возможность возвратиться домой через десять лет службы, они будут моей преторианская гвардия. Сам знаешь иногда чужие, лучше чем свои, если ты для них будешь единственной опорой.

— Так-то оно так но уж больно дороги они выходят, ты же платишь дороже рыночной цены, против чернокожих переплачиваем в два а то и в три раза — недовольно заметил прижимистый Седеньо-старший.

— Не страшно, лучше переплатить, чем потом на виселице болтаться! — возразил я — А как деньги появятся, то будем все больше русских покупать, в качестве нашей страховки. И в третьих, пока я буду четыре месяца отсутствовать, а ты в свою очередь наладишь первые два этапа, дальше нужно будет тебе проехаться самому или же послать в Италию доверенного человека и нанять кондотту швейцарских наемников, пока войны нет. А по моим предчувствиям война с Францией начнется очень скоро, так что нужно торопиться. Мне нужна сотня человек, в основном пикинеры, но и арбалетчиков там пусть будет десятка три. Аркебузеры не нужны, вырастим их в собственном коллективе.

— Праведное небо! Ты с ума сошел, да зачем платить такие нереальные деньги? Лучше испанцев пикинеров нет, а швейцарцы стоят намного дороже, да еще в Италию за ними ехать? — запричитал уязвленный Сиденьо-старший.

— Мне нужны швейцарские немцы, да еще лучше из тех, кто живет подальше от наших имперских территорий: Австрии, Германии и Италии, так что выбирай из тех кто живет поближе к французам, я хочу быть уверенным что меня за мои деньги не выдадут связанным любому испанскому чиновнику, привезшему бумагу из королевской канцелярии — изложил я свои доводы.

И еще долго я раздавал задание опешившему Седеньо-старшему. Нужны 8 лошадей, десяток осликов, до десятка пушек и фальконетов, порох, ядра, свинец, припасы, новые усиленные аркебузы, детали для колесцовых замков, оружие и доспехи для русских и наших родичей. Порох и свинец я и в Мексике сумею раздобыть, там такого добра много, но на первое время нужно скупиться здесь. А еще предстоит фрахт судов.

Представив себе порядок сумм, что надо выложить на все эти приготовления, Седеньо-старший взмолился и заявил что нашей семье столько не собрать при всем желании.

Вот тут я и начал излагать идею о финансировании. Пока деньги у нас есть, мы создаем компанию по типу Британской или Голландской Ост-Индской, в которой у меня будет 51 %, у отца и родичей 20 %, а у сеньора Чанка и его родичей от 1 до 5 % (в зависимости от его заинтересованности). Конечно, такие вещи как Устав подобной компании должен утверждать Его Величества, но сейчас мятеж, короля в стране нет, и будет ли неизвестно, регент тоже где-то бегает, поэтому размещение акций мы пока отложим. А разместим сейчас пробные облигации. Я напишу от имени компании и своего собственного 30 штук заемных писем на предъявителя на общую сумму 300 песо под 20 % годовых. Тут все дело своевременно выкупать их через сеньора Чанка и его родичей, у покупателей облигаций при их первом пожелании, чтобы создать видимость их востребованности, а потом вновь распространять, среди желающих вложить свои деньги (привет, билеты МММ), лучше даже совершать многочисленные фиктивные сделки по переходу этих облигаций из рук в руки между своими, чтобы они больше засветились, а через 4 месяца, когда я вернусь, нужно объявить держателям выплату промежуточных дивидендов в 5 %. Под такую рекламную компанию можно будет распространить облигации на сумму в 10 или 20 тысяч песо. Так сказать привлечь деньги населения. Мошенничества тут никакого, обеспечение у нас на миллионы песо, первое время серебро можно будет рубить топорами и кирками прямо на поверхности, так что 500 килограмм привести не будет проблемой.

В тот вечер мы с отцом не расходились за полночь, все продолжали обсуждение моих планов, уж больно рискованно все было поставить на одну карту, но и ставить было нужно, другого шанса уже не будет. А кто поздно пришел — только кости нашел.

Так, все задания раздал, деньги получил, нужные мне товары накупил, пару матросов нанял, взял себе еще 14 — летнего юнгу Мануэля Авилу на вырост, пусть работает за обучение и кормежку, и 16 февраля 1521 года моя каравелла вновь подняла паруса и двинулась на запад, через океан. Трансатлантический переход занял полтора месяца. Далее я зашел в Санто Доминго, там продал дорогое испанское вино и взял местный дешевый ром и проследовал дальше в Колумбию. Вместе с Диего мы на лодках уже знакомых индейцев посетили деревню в районе Спутанного леса и там еще раз провернули выгодную сделку. Но на этот раз удалось выменять всего четыре изумруда. Похоже, что мое рыбное место иссякает, нужно или пробираться дальше вглубь, а это большой риск, или делать большие промежутки, тут обмен у индейцев происходит нерегулярно, а я, кажется, всю округу уже опустошил, следующий раз может быть вообще ничего тут не будет.

Дальше пользуясь хорошей погодой двинулись к острову Косумелю и далее к Табаском, покупать какао бобы, ваниль и хлопок за свои товары. Обмен с индейцами и плавание на корабле по волнам по морям уже превратились в рутину. Как бы мне такой своей торговлей не оттоптать ноги местным испанским колониальным властям, мной, наверное, уже заинтересовались в Санто-Доминго соответствующие службы. Тут у каждой земли с индейцами есть свой официальный хозяин, которому нужно платить его долю за разрешение. Я уже рассказывал, половину сразу отдай: королю, церкви и губернатору. Пошли все они козе в трещину. В этот раз я тоже на Гаити заявил, что везу нужные припасы Кортесу, но сейчас в Вера-Крус я не пойду, там сейчас самое месиво. Могут и не отпустить, а у меня другие планы. Сегодня уже 21 апреля 1521 года, что произошло в Мексике на этот момент?

Прошлогодняя осенняя война затихла сама собой из за бушующей эпидемии оспы в ноябре. На этот раз испанцы сильно упрочили свое положения, многие новые касики и вожди индейских племен за утверждением в своей должности уже обращались не к ацтекам в Теночтитлан, а к Кортесу в Тлашкалу. В добровольном порядке индейцы часто приходили к конкистадору со своими горестями или с просьбой рассудить их споры. Кортес готовится к весеннему походу на Теночтитлан. Мехико-Теночтитлан был островом, значит, и брать его предстояло с воды. Кортес решил осадить столицу ацтеков, организовав морскую блокаду города. С этой целью он собрался подготовить в Тласкале, ставшей его тыловой базой, тринадцать десантных судов. Он попросил Мартина Лопеса — корабельного плотника, которого он захватил с собой, — сконструировать бригантины, пригодные для действий под Мехико. В ход пошло все, что можно было снять в Веракрусе с затопленных кораблей. Вместо пакли использовалась сосновая смола. В столице тласкальтеков (хлебных людей), превращенной в морскую верфь, вскоре появились заказанные тринадцать бригантин. Строительство судов было полностью завершено в Тласкале, и там же прошли испытания; река Зауапан послужила водным демонстрационным полигоном.

Кортес заручился поддержкой нового касика важного города Текскоко на правом берегу озера Мехико. В течение марта и апреля 1521 года по серпантину горной дороги из Тласкалы в Текскоко, пересекающей сьерру, не прекращалось оживленное движение. Носильщики-тласкальтеки на гигантских носилках перенесли все тринадцать десантных судов для атаки столицы ацтеков с воды. Пока тласкальтеки занимались доставкой снаряжения, в Текскоко развернулись другие титанические работы: по распоряжению Кортеса там возводился искусственный порт, совмещавший в себе формы сухого дока и широкого канала для спуска на воду тринадцати судов.

В течение всего этого времени войска Кортеса готовились к осаде Мехико, захватив постепенно все города по берегам залива. Сначала испанцы стали хозяевами восточного берега от Теотигуакана до Чалько, позже, после другой экспедиции, под их контроль перешли северный и западный берега. За города Ацкапоцалько и Тлакопан конкистадорам пришлось вести исключительно жестокие бои. В марте главнокомандующий удерживал всю южную часть бассейна Мехико, подумывая уже о привлечении на свою сторону людей Куаутнауака (Куэрнавака) и Оакстепека, чтобы исключить и малейшую вероятность нападения с тыла. Развязка драмы приближается, в конце апреля Кортес готовит большой поход на саму столицу ацтеков, так что там мне делать сейчас точно нечего.

Подкреплений же Кортесу и так хватает, еще в прошлом году к нему прибыло много новых кораблей с людьми, лошадьми и военными припасами. Глупый губернатор Кубы Веласкес не поверит краху экспедиции Нарваэса и отправит к нему два корабля с подкреплением. Похоже, что Куба уже окончательно обезлюдела, так как на этот раз экспедицию будет возглавлять мой хороший знакомый градоначальник моего города Гаваны Педро Барба. Наш доблестный мэр привез с собой 13 солдат, 2 лошадей и большое количество писем на имя Нарваэса. Диего Веласкес в твердой уверенности, что Нарваэс овладел всей Мексикой, просил его прислать ему Кортеса, если он жив, и наиболее видных его сподвижников, чтоб он мог их переправить дальше, в Испанию, как то ему предписал дон Хуан Родригес де Фонсека — епископ Бургоса, архиепископ де Росано, президент Королевского Совета по делам Индий.

Адмирал бывшего флота Нарваэса, перешедший на сторону Кортеса, Педро Кабальеро, заметил знакомый корабль, сейчас же сел в шлюпку, чтобы приветствовать вновь прибывших, и взял с собой значительное количество людей, хорошо вооруженных. На вопрос Педро Барбы о Нарваэсе и Кортесе он ответил: «Сеньор Панфило де Нарваэс здоров и в отличном виде, он богат и всеми почитаем; а вот Кортес с шайкой из двух десятков людей шатается по всей стране». Тут бы нашему мэру и воскликнуть: «Побожись!» Клятву бы Кабальеро не посмел нарушить, но наш градоначальник никогда не был слишком умным человеком. Затем Кабальеро пригласил Барбу высадиться на берег и поселиться неподалеку в прекрасных условиях. Тот с удовольствием согласился, но, как только они пристали, они были окружены, и Педро Кабальеро объявил: «Сеньор, Вы арестованы по повелению генерал-капитана Кортеса!» Прибывших разоружили, с корабля сняли паруса, руль, компас, и все это было послано в Тепеаку, где находилось войско с Кортесом. Также был захвачен и другой небольшой корабль с Кубы, снаряженный Диего Веласкесом, с кассавой и другими съестными припасами, капитаном его был идальго Родриго Морехон де Лобера, уроженец Медины дель Кампо.

Не отставал от Веласкеса и губернатор Ямайки Гарай. С Ямайки Франсиско де Гараем была отправлена флотилия для устройства колонии в районе Пануко. Командовал ею все тот же Алонсо Альварес де Пинеда, некоторых из его людей Кортес, уже в свое время перехватили. Один корабль под командой Диего Камарго пристал в Вера Крусе с 60 больными солдатами. Пинеде не повезло: индейцы убили его и многих его людей и сожгли корабли, кроме одного, на котором спасся Камарго, не успевший даже захватить припасов. Больных этих постепенно переправили в глубь страны, где климат был здоровее, в Вилью де Сегуру де ла Фронтеру, и Кортес сейчас же поручил их попечениям лекаря; вид их был ужасен — животы вспухли, а сами худые, как смерть. Многие из них, между прочим и сам Камарго, так и не оправились и умерли. Тут поясню, для того чтобы создать удобную базу и обеспечить связь между Тласкалой и Веракрусом, Кортес приказал построить второй испанский город на территории империи ацтеков — пограничное укрепление Сегура-де-ла-Фронтера.

Вскоре, впрочем, прибыл и еще корабль с Ямайки. Послали его на выручку Пинеде; но так как на реке Пануко уже не было ни одного испанца, то Мигель Диас де Аус, капитан корабля, направился в Вера Крус, следуя рассказам индейцев. С ним прибыло 50 человек и 7 лошадей — великолепное подкрепление, самое лучшее за все это время! Наконец, тоже с Ямайки, и тоже для поддержки экспедиции в Пануко, вскоре пришел еще и третий корабль с 40 солдатами, 10 лошадьми и всяческими военными припасами; капитаном его был Рамирес по прозвищу «Старый». У Кортеса уже было достаточно судов, и он даже как я уже упоминал раньше отправит из Вера-Круса два корабля. Один на Ямайку тайком купить там лошадей, а один на Гаити с посланцами Ордасом и Авилой. Последние из Санто Доминго поехали дальше в Испанию, чтобы представлять дело Кортеса против представителей Диего Веласкеса.

В это время в Медельине два неразлучных друга Алваро Боканегро и Мигель Родригес отдыхали вечером после проведенных днем тяжелых занятий по военной подготовке. Большой каменный дуб защищал своей зеленой листвой их от вечерних солнечных лучей и перед их взором простирался пыльный остывающий опустевший плац. Дальше виднелись серые каменные дома города. Парням предстояло скоро ехать к дальнему родственнику в далекую сказочную страну Мексику. Альваро был среднего роста смуглый красивый юноша, с вьющимися иссиня-черными кудряшками на голове и пушком на загорелых щеках, ему было только 17 лет и он был молод и горяч. Мигель имел более крепкую приземленную крестьянскую фигуру, темно русые волосы и румяные деревенские щеки, характер у него был степенный и основательный. Рост его на пару пальцем был меньше чем у его смуглого товарища, но был он на год старше. Оба друга были лишние люди в Испании. Альваро был младшим сыном крестьянина, Мигель средним сыном мельника, все имущество должны были унаследовать старшие сыновья в их семьях, а им предстояло попытать счастья за океаном.

— Вот жук, этот Рамирес, после его занятий еле ноги передвигаю, от всех этих стройся, к ноге, вперед, коли — голова кругом идет, к концу дня ничего не соображаю — жаловался Мигель своему более молодому другу на отставного сержанта Ордена Алькантары, сурового ветерана, гонявшего три десятка молодых солдат и в хвост и в гриву — я в пеоны (слуги) никому не нанимался!

Его более молодой товарищ слушал его сетования только краем уха. Действительно, Рамирес с товарищами усердствовали, гоняя юнцов, обучая сражаться строем, он время от времени и сам брал в руки длинное копье и показывал им наиболее удобные приемы обращения с этим оружием. Сейчас же Альваро размышлял о своей собственной судьбе, а она была незавидной. Мало того, что он был младшим сыном крестьянина и в будущем ему приходилось выбирать между карьерой свинопаса, пастуха или солдата, так еще кто-то из его предков, издавна живущих в Эстремадуре, в период господства мавров еще и смешал свою чистую кровь с мавританской. Теперь же в моду входили понятия о чистоте крови, и на остающихся на полуострове мавров-христиан и даже полукровок смотрели косо, люди поговаривали, что пора изгнать их с христианских земель, все равно они тут чужие и предадут при первой возможности. Сотни лет зажатые в своих горных твердынях христиане ненавидели чужаков неверных, захвативших лучшие земли страны и разжигали в себе яростный религиозный пыл, который теперь трудно было загнать в рамки. Далее угадывалось, что потом, когда разберутся с этими категориями, сполна достанется и испанцам с небольшой примесью мавританской крови, как морально не стойким субъектам. Уже сейчас Альваро часто дразнили — «Моурос» (Черный). Так что ехать туда, где он будет белым, было лучшим выходом, пусть даже там будет край дикарей и людоедов. Но Альваро не мог долго грустить, характер у него был веселый и озорной, поэтому он улыбнулся своему товарищу и произнес:

— Хватит бурчать, Мигель! Вот выучимся, поедим с тобой через океан в сказочную землю и победим там людоедов! Мы превзойдем подвиги самого Амадиса Галльского! Наши достижения будут поражать воображение, они будут у всех на устах. А какой приз полагается таким победителям? Конечно прекрасная принцесса! А принцесса посмотрит на тебя и скажет: «Фи, какой хмурый! Лучше я еще среди людоедов в заточении посижу, чем жить с таким деревенщиной!»

— А то сам ты не деревенщина — надулся Мигель, ожидающий от друга поддержки, а не подколки.

— Зато веселый! — рассмеялся Альваро, обнажив белые зубы и тряхнул своими черными кудрями — О чем нам унывать? Потерпи месяц или два, нe под дождем — подождем, а потом завоюем дикарей, станем там важными господами и не будем знать куда девать свои деньги!

Да, там, в далекой стране можно было самому заработать экономьенду, а не горбатится на сеньора. Конечно, могут и убить, но не всех же убивают? Храброму и смерть не страшна! А рискнуть все же лучше, чем всю свою жизнь пасти свиней и питаться вместе с ними желудями. Так что верилось только в хорошее. И оба товарища рассмеялись и принялись мечтать о своем счастливом будущем за океаном. Должно же быть где-то хорошо, почему бы не там? В этих юношеских мечтах были и героические рыцарские подвиги и красивые девушки, готовые наградить уставшего героя. А главное там присутствовал пьянящий и дурманящий аромат свободы! Экзотическая атмосфера Нового мира! Воображение рисовало друзьям замечательные картины, нужно было только усердно слушаться отставного сержанта Рамиреса, там за океаном его наука явно пригодится!

В то время когда молодые друзья мечтали, за океаном, в Теночтитлане, новый правитель ацтеков Куаутемок лихорадочно готовился к сражениям с каштильтеками. Как только лазутчики ему донесли, что грозный Малинцин, так индейцы прозвали Кортеса, остановившийся в Тласкале, приказал рубить деревья и строить из них большие лодки, наподобие тех, что плавали в прошлом году по озеру Тескоко, Куаутемок, избранный на трон после смерти своего дяди Куитлауака, сразу отдал распоряжение возводить палисады из заостренных кольев по всей окружности острова. Сразу возник непростой вопрос — как далеко от берега в озеро должны заходить эти оборонительные сооружения? Скольких ученых шаманов он не расспрашивал, никто не мог предложить ему ничего дельного. Одни утверждали, что колья следует расположить таким образом, чтобы помешать высадке десанта, другие им решительно возражали. Чтобы стеснить врага, загнать на глубину и там топить, все мелководье необходимо покрыть подобными заграждениями. Сам Куаутемок только недовольно хмурился, выслушивая подобные советы.

Никто из мудрых жрецов не понимал смысла заданного им вопроса — это угнетало куда сильнее, чем постоянные сообщения об успехах Малинцина. Ведь нового вождя интересовало на какое расстояние способны метать молнии громовые звери чужеземцев? Нельзя было позволить чужеземцам громить прибрежные постройки. Рано или поздно они сломают все палисады, и тогда ничто не сможет помешать им высадиться на остров. Строить же стены некто не додумался. Да и не умели ацтеки их делать.

Точно такое же непонимание проявляли его советники и вожди всех двадцати родов ацтеков, входивших в большой совет, и по отношению к удивительному оружию, которым воевали чужеземцы! Как он не гневался, сколько не посылал грозных посланий, чтобы всякую подобную вещицу — будь то меч, копье или кинжал, нагрудные латы, крылья для нагрудных лат, налокотники, кольчуги, наколенники, шлемы и каски сразу после захвата доставляли в столицу, где мастера тольтеки обязаны были изготовить такое же оружие для ацтеков. Но местные касики и вожди ацтеков, под чьим началом находились военные отряды в провинциях, предпочитали тут же возложить эти вещи на алтарь своего бога-покровителя. То же, что доставлялось, точно копировалось мастерами из дерева и глины, даже из сплава меди с золотом, но все равно не работало как нужно.

Куаутемок после своего избрания первым делом негласно распорядился, чтобы всех плененных «теулес» ни в коем случае не приносили в жертву, а под усиленной охраной отправляли в столицу. Может быть они пояснят ацтекам, что к чему. Напрасные усилия! С каждым днем он получал все больше известий, что всех захваченных испанцев немедленно тащат на жертвенный камень. Он имел долгую беседу с обоими главными жрецами, с другими служителями культа — их ничем нельзя было пронять. Ни один разумный довод на них не действовал, даже просьбу отложить массовые жертвоприношения до той поры, пока ацтеки одержат окончательную победу, они встретили решительным отказом.

— У нас нет иного выбора, — проникновенным голосом, глядя прямо в глаза новому правителю, ответил верховный жрец Кецалькоатля Тотектламакаски. — Боги ясно выразили свою волю — каждый пленник должен как можно быстрее ощутить прикосновение жертвенного ножа. Боги очень голодны. Боги даже требуют снабжать испанцев продовольствием, своих пленников ацтеки всегда откармливали, прежде чем принести в жертву, а потом съесть.

Вот идиот! И главное ничего с этим нельзя сделать, его как выбрали среди многочисленных родственников Мотекусомы, а так как ацтеки практиковали многоженство, то и родственников правителя всегда было пару сотен на выбор, так могли и задвинуть обратно. А там новый правитель не оставит своего конкурента в живых!

Всю ночь он не спал, расхаживал по дворцу Мотекусомы. Это ощущение беспомощности, душевной неразберихи было настолько новым и необычным, что даже ласки его очередной молодой жены не смогли успокоить его. Сон все не приходил. Он заглянул в зверинец. Здесь было тихо, разнообразные питомцы Мотекусомы мирно отдыхали. Сам Куаутемок был родом из Ичкатеопана, местности, расположенной к юго-западу от Мехико. Там, среди простолюдинов и знати, Кецалькоатля боготворили во всех его воплощениях. Особенно в образе реального человека, правителя древней легендарной Тулы, научившего людей разводить маис, бобы, томатотль, тыквы, табак, хлопок, который в его пору мастера тольтеки уже выращивали окрашенным. Но новые пришельцы умеют еще больше, может они тоже боги? Но их так много, пирамид и алтарей на всех не хватит! Нет, этого не может быть, они всего лишь пришельцы, завладевшие каким-то образом знаниями, предназначенным богами для своих любимых детей ацтеков, щедро поивших их кровью многочисленных жертв.

Значит, что нужно делать? Прежде всего, необходимо срочно выслать из Теночтитлана всех непригодных для обороны города граждан. Призвать на подмогу подвластные племена. Заняться укреплением города, как предписывал его предшественник Куитлауак. Продолжить ежедневные занятия с войсками, чтобы те могли и в поле противостоять чужеземцам, для чего необходимо срочно изготовить длинные копья, научиться действовать ими в строю. Начать партизанскую войну против пришельцев. Вырыть коварные ямы-западни, чтобы сбить с ног лошадей. Но он слишком молод, и не обладает нужным авторитетом, поэтому мало что можно изменить, все идет так, как издревле было заведено. Нужно подумать еще утром, а сейчас ему необходимо немного поспать.

Утром во дворец пробрался босоногий слуга и что-то торопливо зашептал на ухо дворецкому. Тот побледнел, неторопливо поднялся и, отвесив поклон, коснувшись пальцами пола, затем своего татуированного лба, объявил.

— Правитель! Чужаки выступили походом на Истапалапан. Теперь они решили окружить нас юга, со стороны лагун Чалко и Шочимилко…

Битва начинается! Теперь все решат боги…

Тем временем я плыл уже обратно в Европу. Теперь я передвигался осторожно, как матерый контрабандист, вначале меня вынесло к южному побережью Кубы, но мне туда было нельзя, поэтому я прошел до Ямайки и там, на северо-западном побережье в индейских экономьедах загрузился свежей водой и продуктами. В Мелилью же я так и не пошел, что-то мне боязно. Далее Наветренным проливом проскользнул в Атлантический океан и там, на одном из Багамских островов еще раз освежил запасы воды и продуктов. А что? Многочисленный в будущем в здешних местах пиратский флот, будет иметь сначала всего одну базу на маленьком островке Тортуге и будет прекрасно себя чувствовать в любом уголке Карибского моря, снабжаясь местными продуктами. Переход через Атлантику прошел в условиях средней степени паршивости и вот в начале июня, 3 числа, я уже опять подплывал к Испанским берегам.

Чуть ранее, в начале мая 1521 года, перед началом наступления на Теночтитлан по всем ротам был прочитан приказ Кортеса. В нем расписывался порядок и состав штурмовых колонн, а также следующие приказы:

— никто да не дерзнет поносить священные имена;

— никто не смеет обидеть туземного союзника, никто да не отнимет у него добычу;

— никто не смеет удаляться из главной квартиры без особого пропуска;

— всякий должен был на все время иметь вполне исправное оружие;

— всякая игра на оружие и коней строжайше карается;

— всем нужно спать не разуваясь и не раздеваясь, с оружием в руках, кроме больных и раненых, которым будет особое предписание.

Слушая как его приказ зачитывается солдатам Кортес размышлял: «Глупый Куаутемок! Зачем ты встал у меня на пути? Зачем ты вверг свой народ в пучину бедствий? Тебе бы все оставили, твой саманный дворец и твоих многочисленных жен, даже свой туземный титул ты бы сохранил. А теперь ты будешь раздавлен железным сапогом испанского солдата, ты сам сделал свой выбор!»

Очередной заговор сторонников кубинского губернатора Веласкеса в войсках был недавно жестоко подавлен. Глава заговорщиков Вильяфанья после короткого суда повешен. Три корабля, пришедших недавно из Испании, привезли еще оружие и подкрепления, в том числе немало благородных идальго с их собственными лошадьми. На борту было 200 человек, среди них и королевский казначей Альдерете, а также 75 лошадей, оружие и боеприпасы. Эти корабли привезли также и хорошие новости: ненавистный Фонсека вышел из милости при дворе и теперь король склонен поддерживать не Веласкеса, а его, Кортеса. Святая Церковь тоже не оставляет его своими милостями, на корабле, в обмен на золото, находились индульгенции по отпущению всех и всяческих грехов, которые только могли совершить солдаты в ходе этой войны. Теперь в его огромной армии насчитывалось: 86 всадников, 118 арбалетчиков и мушкетеров, более 700 пехотинцев, три больших тяжелых орудия, 15 бронзовых фальконетов и громадное количество пороха, почти тонна. Огромные толпы туземных союзников в 50 тысяч человек, многие из которых были людоедами, следовали за его армией. Жребий брошен, этот Куаутемок взвешен, исчислен и признан слишком легковесным.

Прибываю в Севилью и разворачиваю лихорадочную деятельность. Времени в обрез, если хочу обратно успеть до сезона ураганов. Но звонкой монеты у меня пока маловато. Новостей много, вначале глобальные.

Мятежники 23 апреля 1521 года потерпели оглушительное поражение под Вильяларом. Вожди повстанцев были схвачены. Правосудие короля Карла V действовало без проволочек. Уже на следующий день вожди восставших Хуан де Падилья, Хуан Браво и Франсиско Мальдонадо были приговорены к смерти и немедленно казнены в присутствии кардинала Адриена Утрехтского. На Старую Кастилию обрушились безжалостные репрессии. Восстание было утоплено в крови. Активизировалась святая инквизиция, региональные трибуналы росли как грибы после дождя. Костры горели по всей стране, тяжелый запах паленого мяса провонял города и селения Испании. Проклятая страна! Логовище злодеев, грабителей, убийц!

А вот из Германии явственно потянуло кровью. Теперь уже там разгорается пожар восстания. Многие рейнские дворяне пошли за Лютером, публицисты и памфлетисты-гуманисты подрывали устои политического устройства империи. Пока анабаптисты Мюнцера готовили радикальный переворот, в деревнях разгоралось пламя крестьянской войны… Карл V наконец решился, пора возвращаться, теперь он выбрал усмиренную Испанию в качестве центра своих владений, и готовиться перебраться сюда. Он вызвал в Вормс своего брата — молодого эрцгерцога Фердинанда, чтобы передать ему свое германское наследство: пять австрийских герцогств и все немецкие владения Габсбургов. Кроме этого, Карл устроил свадьбу брата с Анной, дочерью венгерского короля Людовика II, который, в свою очередь, женился на их сестре Марии. Затем он пригласил в Вормс уже отлученного от церкви Лютера, гарантировав тому неприкосновенность. Лютер пытался достучаться до короля, но тщетно, стороны к компромиссу не пришли. 26 мая Карл V подписал эдикт, по которому Лютер подвергался имперской опале.

Но мне все это постольку поскольку, все это фоновый режим, у меня свои дела. Шлю весточку отцу, заодно и разгружаюсь у сеньора Рамона Альвареса Чанки от какао бобов, ванили и хлопка. Мне необходима звонкая монета. Расспрашиваю сеньора Чанку о Севильских граверах, по легенде мне нужна новая печать. Естественно, посещать из предложенных вариантов, буду того, о ком сеньор Чанка высказался как о мутном типе. Узнаю также новый севильский адрес Доминика Гойкоэчоа, мне помощь не помешает. Долго плутаю по окраинам, но все же нахожу нужный дом, мои матросы заносят привезенный каучук и разгружаются. Доменик заметно посвежел, стал каким-то более ловким и дерзким, навыки нелегальной работы дают о себе знать. Там же я застаю уже и трех первых русских рабов, осваивающих производство, первые два негра работающих здесь ранее, уже перепроданы за океан, Доменик уже подумывает сменить и дом, где ведется производственная деятельность, одобряю его осторожность. Знакомиться с русскими буду позже, сейчас другие заботы. Давненько я не подвергался маскировке, в океане я не брился, теперь накладываю грим, ореховая мазь делает мою кожу смуглой, сейчас маскирую только лицо и кисти рук, на голову наворачиваю тюрбан, а специально подобранная одежда делает меня похожим на арабского купца. Отрезаю небольшие кусочки каучука, формирую из него нужные мне кусочки. Закладываю их за щеки, за верхнюю губу и маленькие шарики в ноздри, дышать теперь очень тяжело, но теперь меня и родная мать не узнает. Доминик провожает меня, страхует на всякий пожарный.

Посещаю не слишком щепетильного гравера. Я мавританский купец Ахмед ибн Абдаллах аль Мисри, из Марокканского Феса, прибыл в Севилью по торговым делам, а заодно проговорить вопросы, связанные с выкупом христианских пленных в Берберии. Мои многочисленные Гранадские родственники (христиане, но они же все равно остаются родственниками?) очень рекомендовали мне сеньора гравера, к которому у меня выгодное дело.

— Мне нужен штамп вот такой вот штуки — и я подаю граверу серебряный венецианский сольдо (шиллинг), в качестве образца — мои многочисленные жены очень любят носить на своих шеях мониста из золотых монет, а данные монеты им очень нравятся, плохо только, что они серебряные. Я же так люблю своих жен, что готов отчеканить множество монет из чистого золота. Может же быть у меня такая причуда?

Гравер скептически улыбаясь, заявляет, что он меня не в праве осуждать. Весь вопрос только в цене, мы договариваемся о сумме, выдаю мастеру задаток в две трети запрошенного. Узнаю о сроках работы, сожалею, что к тому времени мне уже придется покинуть Севилью. Конечно, мне могут передать штамп мои гранадские родственники, но этих новых христиан и так все подозревают во всех смертных грехах. Так что разрываю бумажку пополам, одну оставляю у себя, другую протягиваю граверу.

— Вот возьмите, к Вам пришлют мальчишку, он принесет мой клочок бумажки и оставшиеся деньги, отдадите ему штамп, а моя родня уже потом переправит его в Фес.

Дело сделано. Если все получится, организовать чеканку серебряных венецианских сольдо можно будет и непосредственно в Мексике. Выхожу из дома гравера иду по полутемным вечерним улочкам, меня догоняет Гойкоэчоа, хвоста сзади нет, натягиваю принесенный им плащ и широкополую шляпу вместо тюрбана. Без приключений возвращаемся к нему домой. Там я переодеваюсь, бреюсь, и долго оттираю краску с лица и рук крепкой водкой — «аква витой».

Теперь осматриваю производство Доменика. Дела идут, конечно, приходится действовать очень осторожно, мы затрагиваем интересы многих людей, но пока нашу тайну удается сохранить, а через полгода уже все перенесем в Мексику и там развернемся по полной. Так что сильно улучшать эту кустарную деятельность нет смысла, но я все же не удержался и делаю пару рекомендаций, как повысить эффективность процессов.

Теперь познакомимся с рабами. Приходят три угрюмых бородатых мужика плохо одетых, со следами рубцов и ссадин на руках и лицах. На вид всем от 25 до 35 лет. Жизнь раба в мусульманских странах не сахар, люди изматываются быстро, долго не живут. По-испански они почти не говорят, купили их менее месяца назад и привезли в Севилью всего как дней двадцать. Пытаюсь поговорить, русский язык за пятьсот лет здорово изменился, но меня более или менее понимают. Говорю, что я большой поклонник православной веры и всего русского, и выкупил их, чтобы дать им свободу. Но ее еще нужно заработать, так как я дал обет перед Господом выкупить на волю тысячу человек русской православной веры. Проклятые неверные ломят за каждого такого раба неимоверную цену, поэтому их долг поучаствовать в этом богоугодном деле. Каждый должен отработать на меня десять лет по найму, чтобы оправдать расходы, в вере ущемлений никаких у них не будет, буду платить им и небольшое жалование. Вероятно, что придется немного и повоевать с нехристями, год или два, но в рукопашные я их бросать не буду. Нужно мне, чтобы они освоили огненный бой, пушки и пищали. Далее я рисовал перед ними картины райской и счастливой жизни которая наступит в новых землях — былинном Беловодье. Но кто захочет, тех отправлю обратно на Русь.

— Больно, ты барин, лепо сказки сказываешь, как бы не пришлось нам потом горькими слезами, тебя послушавши умываться — хмуро заметил неформальный лидер русских рабов Ефим, крепкий кряжистый человек с бородой лопатой.

Выглядел он побольше и постарше остальных своих товарищей и многое повидал в своей жизни.

— Так какой у Вас выбор? — ответил ему я лучезарно улыбаясь — Живите, работайте, присматривайтесь, обманывать мне Вас незачем, крест бы поцеловал, да боюсь, что это не поможет, вера у нас несколько отличается, так что Вы мне все равно не поверите.

Кряхтя, мужики согласились поработать и присмотреться, а потом уже для себя делать соответствующие выводы.

Немного поговорили о жизни и о судьбе. Все мужики оказались рязанскими землепашцами, которые попали в плен в одном из многочисленных татарских набегов на русские рубежи. Затем обычная картина — Крым, самый большой рынок русских рабов в Кафе, проданы в Туретчину в Стамбул, оттуда в Египет. Дальше их перепродали к арабам в Алжир, где они и были выкуплены через испанский Оран. Мусульмане обращались с ними с лютой ненавистью, нещадно били, всячески унижали, ломали человеческое достоинство, заставляли работать на износ. Пророк Магомет никогда не запрещал рабство, и издревле известно, что хозяин может делать со своим рабом все, что ему захочется…

Всем этим мусульманским принцам и эмирам ох как нравятся рабы… И не только для того, чтобы заполучить свежее мясо для своих гаремов, или удовлетворить свою вечную звериную похоть и понасиловать девочек… Нет, дело тут в другом — это скорее историческая традиция, врожденная необходимость чувствовать себя выше, чем остальное человечество. Несмотря на все их фонтаны и дворцы из золота, несмотря на пару сотен жен и полный дворец льстецов, все эти шейхи вечно страдают комплексом неполноценности.

Причина? Религия, которая превратила их из грязных пастухов, живших по законам варварства и дикости, в могущественных хозяев этого мира, кто в состоянии угрожать всем цивилизованным народам. Но все равно они ощущают на себе такие взгляды, как если бы люди вокруг них смотрели на ярмарочную мартышку. Если перекрыть им поток рабов, то они просто умрут от голода. А тут к их услугам наивысшее наслаждение властью, которое может испытать человек, когда он становится абсолютным, без каких либо моральных и физических ограничений, хозяином жизни других человеческих существ, когда он может распоряжаться ими по своему усмотрению: кормить, когда в голову взбредет, убивать, когда надоедят. Некоторые покупают специально молодых мужчин, сильных, выносливых, хороших бегунов, чтобы затем устроить охоту на них, будто это какие-нибудь антилопы!

Ефим работал помощником кузнеца, другой бывший раб Иван, худой мужчина с впалой грудью и опущенными плечами был помощником гончара, а третий Федот разнорабочим. Но все они, как и всякий русский крестьянин в то время были мастерами на все руки, настоящими многостаночниками: кроме крестьянского труда на земле и уходу за скотиной, все были прекрасными плотниками, работали как топором, так резали по дереву, умели починить все предметы крестьянского хозяйства от плуга до прялки, работали по коже, умели плести веревки и сети, строить избы и еще владели множеством нужных профессий.

Поговорил по-русски, и даже ностальгия замучила. Если не удастся моя авантюра с Мексикой, то, наверное, нужно будет подаваться на Русь. Конечно внешность у меня сейчас не самая подходящая, но там охотно принимают всех подряд, начиная от татар и до армян и грузин, так что мое смуглое лицо там никого не удивит. Но с другой стороны и там сейчас тоже не сахар, магометане татары с турками жмут с юга и востока, а католики поляки с немцами с запада. Резня идет страшная, тем более, что только отец нынешнего князя Василия III, Иван III объединил русские княжества, захватив Новгородские земли (правда, при этом отдав Норвегам Северную Норвегию, Керкенес и Варангер фиорд, до этого принадлежавшие Новгородцам) и республику Вятку. А до этого была привычная картина, когда при междоусобице очередной князь: «взял его волость и всех жителей посадил на меч.»

Но меня интересует, прежде всего, моя малая Родина. Я знаю, что город Черкасск уже существует. 1517 годом (четыре года назад) датируется купчая на дом в Черкасске купленная казаком Жученковым у одного из татарских князьков. Вообще то русские живут на Дону еще со времен скифов. Восточно-римский историк, описывающий набеги скифов на Константинополь, записал приветствие скифов греческими буквами. Это русское слово: «здравствуйте». Хорошо, допустим, что эти скифы были аварами, в войске которых было много славян. Но существует древнегреческая гемма, хранящаяся в Берлинском музее, которую ученые относят к I веку до нашей эры (времена Танаиса). Любой желающий может найти ее фотографию в интернате и прочитать надпись греческими буквами на русском языке: «А ни дверри отверри, ей тени ехан неби» (не отворяй дверей, ее тень съехала с неба).

Кстати, Тана, как зовут этот город западные народы (греки и итальянцы) или Азов (Ас-кала крепость Асов или Ясов, иначе называемых Аланы), как называют этот город восточные народы (персы и турки), так же известен с глубокой древности. Раскопки произведенные советским археологом Артамоновым в Северном Причерноморье указывают, что во времена Хазарского каганата русских проживало в этим местах намного больше, чем в то же время на территории бедующей Киевской Руси. Многие сюжеты из древнерусских былин, например, белокаменные города относятся к донским крепостям из белого известняка. Так что по времени Донская Русь намного опережает Русь Киевскую.

Естественно, что и христианство эти русские приняли задолго до князя Владимира (и даже государства Армения). Еще на заре христианства дьякон Феофил проповедовал на территории будущего Краснодарского края, неся свет веры местным синдам и зигам. Он же принимал участия в Никейском соборе в 325 году (при императоре Констатине) разработавшего правила христианского вероучения. Уже через сто лет после этого события подпись епископа Скифии Тимофея подтверждает решения Ефесского собора. Тимофей епископ Томитанский, то есть епископ городов Томи (Тамани) и Таны (Азова). Еще за столетие до официального крещения Руси Донская церковь уже носит имя Русской Митрополичьей, подчиняющейся напрямую Константинополю и находится на 60 месте, опережая Аланскую церковь на одну позицию. В это же время в державе Киевского князя Игоря христиан едва наберется десяток человек. Особо чтимая Донским казачеством икона, взятая в древнем азовском храме Иоанна Предтечи и хранящаяся ныне в Донецком монастыре согласно греческой надписи была написана в 637 году.

Позже хазар, донские бродники, народ сильный и многочисленный, и исповедующий христианскую веру, как нам сообщают летописцы, делили степи с половцами. Половцы пасли свои стада в степях, а бродники опирались на долины рек Дона и Донца. Большое войско бродников вернуло трон широко известному болгарскому царю Асеню и участвовало в разгроме франков Крестоносцев под Константинополем. Польский король Болеслав Храбрый с войском бродников победил своих братьев и расширил границы своего государства. Позднее бродники под руководством своего воеводы Пласкини помогли монголам разбить войско своих старинных врагов половцев (а заодно и русские войска) в битве при реке Калке. Но монголы часто использовали одни народы против других, так что после половцев монголы обрушились уже на самих бродников. Посол папы римского Плано Карпини описывает, как монголы уничтожили столицу бродников город Орна («Украшенный», в переводе с латинского) расположенный на острове в низовьях Дона. Монголы запрудили один из рукавов реки и город скрылся под водой, чтобы потом спустя столетие возродится, почти в том же месте, под именем Черкасска.

Пока монголы были веротерпимыми язычниками, донская земля покрылась христианскими городками. В 1360 году Московским митрополитом Алексеем направлена грамота с благословением народу христианском, к попам и дьяконам, к сотникам и боярам на реках Хопре и Дону. Так как в тексте упоминаются разводимые местными жителями виноградники, то это было явно в нижнем течении реки Дон. Но затем наступили времена богопротивного Мамая и Тамерланова нашествия на Дон и все было опустошено и разорено, страна представляла собой сплошную пустыню, покрытую могилами. Вероломный Тамерлан обманом занял древнюю столицу Азов, обещав его жителям мир. Все горожане были перебиты, город и его богатства исчезли. Итальянский посол Марко Руф написал: «на Дону, кроме неба и земли мы ничего не видели». В том же году Тамерланова нашествия (1395) донской казак Василий Гугня со товарищи ушел на реку Яик и положил начало Яицкому казачьему войску.

Тем не менее, город Азов возродился, так как был очень важным портом на юге. Естественными союзниками казачества стали русские княжества на севере и итальянские (генуэзские) колонии на юге. Но магометане наступали со всей своей силой. В 1471 году уже турки захватили у генуэзцев этот древний город, обнаружив там азовских казаков, исповедовавших христианство. Этого турки потерпеть не могли, тем более что и казаки не соглашались на роль безропотных «райя» — скота, как другие народы и всегда отвечали ударом на удар. Имена азовских казачьих атаманов предстают нам теперь в турецких наименованиях. Но так было всегда, так Александр Васильевич Суворов в турецких источниках проходит как Топал-паша (хромой командир), естественно, что и казаки продолжали носить обычные христианские имена. Так, не исключено, что знаменитый по турецким и татарским источникам начиная с 1550 года донской атаман Сарыазман (Рыжий азовский человек) и атаман Сусар Федоров, приведший в помощь Ивану Грозному в 1552 году на помощь под Казань отряд донских казаков, на самом деле один и тот же человек.

В 1500 году казачий атаман Караман (Черный человек) напал на русское посольство и прирезал прячущегося там от его гнева татарского посла из Крыма. В этом нападении участвовали так же и другие авторитетные казаки Карабай (Черный хозяин) и Ауз Черкас (Грозный казак). Этого турки стерпеть не могли. Османский султан Баязет приказал своему сыну Шахзаде Мехмеду, заправляющему в Кафе, с отборным 2 тысячным войском провести карательную операцию в Азове. Ауз Черкас погиб в 1502 году отражая адыгейский набег под Азовом, и прибывшие турки арестовали всех уважаемых людей из азовских казаков, рассадив их по крымским тюрьмам как заложников, остальные казаки из Азова разбежались.

Теперь турки приобрели себе заклятых врагов, когда-то густонаселенная и богатая Донская страна, была доведена татарами и турками до полной нищеты и запустения. На целые столетия она стала полем кровавых битв, рыцарской отваги и молодеческих столкновений. Грозная и мстительная сила казачества, которую пытались согнать с берегов родного для них Дона сделалась теперь страшной для всего мусульманского мира.

Уже в 1519 году(два года назад) русский посол Голохвастов пишет московскому царю Василию III, из Азова, что степные ногаи, полностью за терроризированные казаками, хотели уйти за Волгу, обратно в Казахстанские степи, но Астраханский хан их не пропустил. Послы и торговые караваны сейчас огибают кровавый Дон, ища обходные пути с севера на юг, а впереди еще тринадцатилетние правление боярской Думы во время малолетства Ивана Грозного, когда мусульмане, не получая должного отпора, совсем озвереют. Просто руки чешутся, вмешаться во все это безобразие!

Ладно, все это дело далекого будущего, а теперь мне нужны цыгане. Я уже несколько раз упоминал, что народ в это время уж больно доверчивый, верит громким словам и клятвам. Все тут словно взрослые дети. Представьте себе, как на них действуют бумаги и грамоты. Это оружие здесь пострашнее пушек будет. Так называемые Папские владения — Папская область в центре Италии, родились из за поддельной грамоты, так называемый «Константинов Дар». Дешевая поддельная бумажонка совершила работу вместо большого войска. Расселение по Европе цыган с Востока происходило благодаря поддельным грамотам, которые ушлые цыгане предъявляли в новых землях утверждая, что это повелел им сам Римский папа, хотя эти грамоты сами цыгане и делали.

Когда монголы пришли в Венгрию, то там они обнаружили каменные замки, которые поджечь было затруднительно. Но монголы быстро приспособились и стали брать эти укрепленные замки, предъявляя их гарнизонам поддельные приказы и грамоты, чтобы гарнизоны передавали крепости монгольскому войску. Возможно, что и тут монголам ваяли эти грамоты местные цыгане. А что? В Персии, которую монголы завоевали задолго до Западного похода, цыган проживает много, могли они дать рекомендации своим венгерским сородичам? Могли, а в Венгрии, как известно цыган тоже очень много. А вот дальше цыган уже было поменьше и движение монголов по Европе затормозилось, да и их коварный прием уже получил некоторую известность. Конечно сейчас этот метод уже несколько избитый, но еще и через пятьдесят лет, во время Ливонской войны Ивана Грозного поляки будут брать русские города и крепости под видом опричников, предъявляя защитникам соответствующие бумаги. Так что работаю.

Нахожу лагерь бродячих цыган в окрестностях Севильи. Здесь, в Испании их называют гитане — египтяне, так как по их словам они прибыли из Египта. Ну, прямо святые отцы египетские отшельники. Я опять в образе марокканского купца Ахмеда ибн Абдаллаха аль Мисри, только бороду теперь мне пришлось наклеить. Заказываю изготовить мне за деньги две грамоты различного содержания, пригодится в различных обстоятельствах. Говорю им, что имя Хуана Седеньо вымышленное, при этом улавливаю скептические ухмылки на смуглых плутовских лицах. Ничего, по сравнению с тем, что я планирую провернуть в скором времени, все эти деяния, хотя и предусматриваются в местном Уголовном уложении, выглядят как невинные детские шалости.

По возвращению же в Севилью, меня уже дожидался Францисско Седеньо с хорошими новостями.

— Ты привез еще изумрудов? — с порога взял быка за рога Седеньо-старший, делая озабоченное выражение лица.

— Конечно привез — сразу успокоил отца я — всего четыре камня, тысячи на три песо потянут.

— Могло быть лучше, но с лихого пса хоть шерсти клок — промолвил Францисско усмехнувшись пару камешков я уже знаю куда пристроить.

— Что там с нашими делами? — поинтересовался я, чтобы узнать на каком этапе нашего бизнес-плана мы теперь находимся.

— Твой старший брат Хавьер уже месяц как в Италии. — Седеньо — старший стал меня посвящать в курс дела — Поехал в Геную, если нечего там не найдет, то поедет в Милан. Не удастся набрать сразу сотню, то будет нанимать маленькие группы наемников по тридцать или сорок человек. Через неделю жду его обратно в Севилью. Молодые ребята из Медельина, которые поедут с тобой в Новый Свет через десять дней выдвинуться сюда.

Далее он рассказал о том, как продвигаются другие дела. Отсутствие денег сказывалось. Кандотта скоро будет, русских рабов еще десяток или полтора заказан, скоро привезут. Усиленные аркебузы и детали к ним для колесцовых замков уже сделаны. Скоро их подвезут сюда, где мы будем устанавливать эти замки на аркебузы. Договорились с парой кораблей о будущем фрахте, даже внесен небольшой задаток. Сделки по облигациям проходят и заставляют держать резерв свободных денег для их постоянного выкупа. Вложились в организацию производства в Севилье для Доменика Гойкоэчоа, сейчас, когда доходы оттуда пошли, закупаются по мелочам припасы.

Нужно ускорятся. Ураганы ждать меня не будут. Прежде всего, объявляем о выплате промежуточных дивидендов и под эту сурдинку пытаемся всучить жителям Севильи максимальное количество наших облигаций. Если не получается, то берем, то что есть и едем в Мексику. Так что остаток вечера был посвящен писанине и расчетам.

Афера с облигациями шла, но без огонька. Хотя на четыре тысячи песо уже удалось разместить среди Севильских купцов. Полученные деньги пошли на заказ еще русских рабов в Оран. Пако Седеньо тем временем сбывал мои колумбийские изумруды. На эти деньги будем скупать припасы. Доставили аркебузы с замками, я мобилизовал всех троих русских и мы вчетвером, напильниками доводили нужные детали до ума и устанавливали на аркебузы. Всякий сам себе лучший слуга. Доминик же себе снова на рынке купил пару чернокожих рабов, чтобы его производство не страдало. Пусть Черное дерево немного поработает, а то они там у себя в Африке совсем разленились. Выпивка, наркотики, проституция и гомосексуализм ведут там африканцев к такому уровню деградации, о котором мы раньше даже малейшего представления не имели.

Через несколько дней из Орана привезли дюжину выкупленных русских рабов. Люди были в измученном состоянии, так что пришлось их привлекать к работам потихоньку. Мои старожилы Ефим, Иван и Федот стали бригадирами. По моей просьбе они опрашивали новоприбывших насчет их умений и навыков. Мне же пока было не до них.

Прибыл мой старший брат Хавьер из Италии, привез с собой наемников. Три небольшие отряда швейцарских немцев: 26 арбалетчиков под командой капитана Бернара Шварца, чернобородого здоровяка с румяным лицом, 41 пикинер под командованием капитана Герхарда фон Розенберга, рыжего и краснорожего верзилы с колючими неприятными глазами и 32 пикинера, которыми руководил Вильгельм Бок, крепкий блондин с грубыми чертами лица, квадратным подбородком и короткой шеей. Все наемники опытные воины, отборные псы войны, свирепые бойцы, швейцарские медведи, грубые ребята от которых все время следовало ожидать проблем, то подерутся с кем-нибудь, то напьются. Главный руководитель у них Герхард фон Розенберг, он же и самый возрастной, ему почти сорок, все воины почитали его за опыт и годы. Но его воины часто вели себя как дети. Они понимающе кивали, слушая меня, клялись, что будут хорошо себя вести, а потом напивались — и опять начинались драки и приставания к женщинам. Пришлось поговорить с командирами наемников и загрузить их тренировками, отрабатывать взаимодействие. Занимались за городом, рядом с фруктовыми садами, дающими хоть какую-то тень, так как в это время года, к полудню жара становилась нестерпимой. Потихоньку стали привлекать к этим тренировкам и моих русских, пока с незаряженными аркебузами. Единственное, что меня сильно смущало, так это то, что все швейцарцы были добрыми католиками, а о будущем «Женевском папе» Жане Кальвине никто ничего даже не слышал.

Кроме того, я пытался всучить еще облигации людям, у которых водились деньги (еще на три тысячи удалось разместить) и проводил собеседования с мастерами желающими перебраться в Новый Свет. Тут нужен был баланс интересов, я их везу, а они мне должны отрабатывать, причем по моим заказам. Кузнец, суконщик и кожевенник уже были подобраны. Плотники теперь не нужны, все русские прекрасно владели этой профессией. Оружейника пришлось сманивать из подмастерьев, мастера в неизвестность ехать не хотели. Пороховых дел мастера не нашел, придется воспитать такого в своем коллективе.

Тут еще нагрянули мои молодые родственники из Медельина и у нас стало совсем шумно. Горожане уже косились на нашу шумную компанию, приходил альгуасил (полицейский), узнавать, что к чему. Я ответил обеспокоенному стражу порядка, что мы едим на помощь Кортесу в Новый Свет, скоро уже уедем, беспокоить никого не будем. Воины пришли, и воины ушли. Родственников отправил в помощь пикинерам, пусть наемники тоже их пока потренируют. Пошла потеха. Воины не знали передышек даже после наступления темноты: командиры часто прерывали их отдых и трапезу, выкрикивая приказы построиться для битвы или построиться в ожидании атаки. Как минимум один раз за ночь людей толчками будили, и командиры орали, что их атакуют, приказывая каждому схватить оружие и занять свое место.

Пока же для них приобреталось оружие, доспехи, шлемы. Все подбиралось, подгонялось. Купили несколько фальконетов, теперь нужна парочка опытных бомбардиров. Седеньо-старший опять приехал, изумруды он продал, но деньги уже потратил, купил 6 уже давно присмотренных коней. На лошадь случайного человека не посадишь, так что будут кавалеристами офицеры наемников и еще трое лучших из их отрядов. Наемники, конечно, не испанские кабальеро, но в седле держаться уверенно.

Привезли из Орана еще 11 русских рабов, больше пока ждать не будем, да и аркебуз у нас всего 18 штук нового образца (не считая моих 2-х старых фитильных). Времени уже совсем нет. Закупаем порох, свинец, русские пока тренируются без стрельбы, заряжать разряжать, готовить заранее зарядные порции в патронташи-берендейки. Делаем патроны, словно папиросы, из дешевой бумаги, типа оберточной. В порту среди бывших моряков нашли приличного пожилого бомбардира Еухения Лопеса, ветеран еще раз за денежку немалую решил тряхнуть стариной. Дал ему задание еще подыскать себе одного стороннего специалиста и подобрать остальные команды для фальконетов из русских рабов или моих испанских родичей. Предупредил, что будем покупать еще 2 фальконета (всего получится шесть штук, учитывая мои корабельные).

Спешим, как только можем. Удалось еще получить под облигации 2,5 тысячи песо, да и производство Гойкоэчоа дало пару сотен песо. Заканчиваем сборы, купили еще пару фальконетов, пару лошадей, на одном из них черном жеребце по кличке Арриеро (Гонщик) буду ездить я сам. Я тоже должен оставаться в форме, поддерживать свой авторитет командира.

Нанял еще одного опытного бомбардира — Педро Морено по рекомендации Лопеса. Мы закупали продукты и семена европейских злаков, десяток ослов; наборы железных инструментов, кузнечные мехи, бочки с вином, товары для обмена с индейцами. Все вооружились и получили обмундирование и амуницию. Послал мальчишку посыльного к граверу и к цыганам, получил у них свои заказы.

Пришли зафрахтованные корабли судовладельца Родриго Комачо, при них опытный штурман не раз ходивший через океан Гирреро Торрес. Три больших корабля и мой «Эль Сагио». Грузимся сами, грузим лошадей и ослов, размещаем в трюме грузы и припасы. У меня 101 наемник, 30 молодых испанцев, 26 бывших русских рабов, команда из моих 15 матросов (считая юнгу), братец Диего, 8 лошадей, 6 фальконетов, 20 аркебуз, 26 арбалетов. Четверо гражданских мастеров (пока едут без семей). И восемь с половиной тысяч долгов в облигациях. Также нужно будет достать еще где-то 4 тысячи песо, чтобы платить зарплату наемникам, и пятьсот песо, чтобы закрыть фрахт кораблей. Две сотни песо остались должны за некоторые припасы, но Седеньо-старший обещал торговцам закрыть эти долги (из выручки предприятия Доминика Гойкоэчоа).

Сегодня 4 июля 1521 года, отплываем, как всегда уже опаздываем, надеюсь, что наш опытный кормчий пилот Гирреро Торрес сумеет сократить время перехода через океан. Слышаться крики прощаний с пристани, сквозь привычный уже плеск воды. В Мексике осада Теночтитлана началась 30 мая, уже через месяц 30 июня Кортес вместе со всеми капитанами повел своих солдат на штурм центрального городского рынка, но потерпит поражение, это испанцев здорово остудит, и они начнут готовиться к затяжной осаде. На Кубе Веласкес договорился с Гараем о совместных действиях, и они уже вдвоем ведут свои интриги, пишут доносы, стремясь очернить Кортеса, Медельинский клан ведет свою контригру. Ацтеки не подготовили запасов для горожан на случай осады, так что они быстро сдадутся, Куаутемок будет схвачен где-то в середине августа, или чуть раньше. В итоге, дела мои невеселы, где-то я просчитался. Время ценный ресурс — те же деньги, не теряйте их, и вам их хватит. А вот я уже потерял как минимум неделю, а то и больше. Но и поворачивать назад уже нельзя, слишком много долгов остается за моей спиной, если уж палец попал в шестерню, то вся рука туда же.

Теперь будет, то, что будет. Моя небольшая флотилия снимается с якоря, каравеллы поднимают паруса, впереди утомительный переход через Атлантику. На горизонте занималась заря, зарево новой эры.