Крохотный, всем похожий на такие же южные провинции, как и он сам, стоит вдалеке от дороги и воды раскаленный низким солнцем и не отмеченный на карте город Т.

Внутри него есть небольшая река, пригодная для ловли карасей и щук, есть городской рынок с рядами душистого масла, тяжелыми розовыми помидорами и киоском с газводой у самого входа.

В городе есть дверь, за которой давно, еще в моем детстве, был магазин с большими светлыми полками, широкими окнами и стеллажами горячего хлеба. Магазина сейчас нет, а вот дверь осталась, поэтому можно не забывать.

В городе есть дом с синими ставнями. По ту сторону окон в нем кружевной тюль, вышитая салфетка на тумбе под телевизором, а в буфете всегда найдется немного карамельных конфет.

Ребенком я засыпала в этом доме, разглядывая причудливый узор ковра, в нем виднелись принцессы и чудовища, велись чаепития и бои. Стоило моей голове коснуться подушки, как дедушка убавлял радио, складывал газету и убирал очки. Бабушка заглядывала к нему и очень мягко, шепотом просила убавить радио еще чуть-чуть. Эти теплые вечера под утихающий гул приемника согревают меня и сегодня.

Перед домом есть небольшой сад, скамейка для двух человек и место, где когда-то рос могучий орех. Но самое важное происходит не здесь, особенно интересное случается позади дома. Там, отгороженный сеткой от соседних участков, отороченный плодовыми деревьями и кустами малины, разбит бабушкин огород. Сегодня он кажется мне небольшим: несколько десятков шагов от края до края, мимо персиковых деревьев, маленькой груши, на месте которой прежде росла айва, мимо разросшегося старого дерева абрикоса, к островку осенних астр и георгинов, по узкой плиточной дорожке, — и на этом все. Но когда наступает длинное южное лето, с самой весны с душистыми кустами цветов в палисаднике и до поздней осени и тех самых астр, огород занимает собой всех жителей дома.

Густые помидорные заросли ежедневно требуют воды, новые побеги клубники обещают нам горсти ягод, стройными рядами, не нарушая геометрию грядки и никого не тревожа, растет морковь. И только тыква, не ограниченная ни в чем, существует сама по себе. Немного в стороне выпускает листья и привлекает жуков молодой картофель, рядом с ним, цепляясь за ветви деревьев и шаткий забор, разрастается огуречная лоза. Перекатываясь с бока на бок, спеют под южным солнцем крупные кабачки.

Сегодня за огородом ухаживает уже мама: что-то она делает так, как рассказывала бабушка, что-то совсем по-своему. Говорит, что помидоры в этом году пощадило солнце, что особенно большими уродились свекла и морковь. Рассказывает, что укроп, как и много лет тому назад, растет где ему вздумается, а абрикосовое дерево плодоносит от года к году. Молодой картофель все так же хорош, особенно когда попадет с грядки на обеденный стол, а маленькая груша уже подросла — мы просто с ней давно не встречались. И только своевольная тыква по-прежнему продолжает завоевывать огород. Она растет большой, тяжелой, отлеживает бока на потрескавшейся летней земле, ее кожура грубеет под ветром и набирает цвет от южных закатов. Мне нравится, что тыква не несет с собой перемен, не следует правилам, не думает о зиме.

Всю осень и все холода бабушкин огород будет кормить нас ужинами и обедами, тыквы и картофель долежат до весны, огурцы и помидоры займут свое место в стеклянных банках среди рассолов, а фрукты и ягоды непременно станут вареньем.

Когда-нибудь за этим огородом стану ухаживать я. Разумеется, буду немного ворчать, буду поливать грядки из резинового шланга, подвязывать огурцы и пропалывать перцы, а еще обязательно заведу традицию угощать соседей яблоками и сливой.

Это будет конец августа или начало сентября, это будет хороший день.

— Бабушка, что ты варишь?

— Картошку у мундире.

Бабушка всегда говорила «у». И очень любила картошку. Жаренную на толстой чугунной сковороде, тушенную в овощном рагу и вываренную до прозрачности в курином супе.

— Доча, я за тобой скучаю! Приезжай, мы тут блины печем. Хочешь, блинов? Хочешь, я тебе отправлю у Ленинград?

Я была для бабушки и дочерью, и внучкой, и маленьким человеком, который давно стал выше нее самой, но все еще продолжает смотреть мультики по воскресеньям и первым бежит встретить маму с работы, чтобы проверить, не принесла ли она конфет или жвачку с переводными картинками.

— Я в борще только юшку люблю, а мама твоя такого густого наварила, что ложка стоит! Валентина, иди сюда, спрошу за борщ!

Юшка случалась не только в супах — самая вкусная бывала в салатах. Если большими кусками нарезать тяжелые южные помидоры, полить их пахучим маслом и посыпать крупной солью, то они дадут сок. Потом придут гости, съедят все котлеты, жаренные на смальце, выпьют компот и обязательно станут хвалить бисквиты. А когда придет время расходиться, кто-нибудь скажет папе моей подруги: «Размик, допей салат!» — и это будет значить, что сегодня юшка не пригодилась.

— Вот ты приедешь, и я тебе синеньких пожарю. Я опять буряк посадила, а то весь выбрали. Укропу насеяла, а огурцы — те до ноября расти будут, хоть людям иди раздавай. В сентябре приезжай, доча, кавуны пойдут, обрежем виноград, соку наварим. Приезжай, я тебя всегда жду.

Бабушка и правда меня всегда ждала. Сначала я возвращалась, когда в университете были каникулы, потом приезжала, когда брала отпуск, а еще позже, уже вдвоем с Н., просто когда находилось свободное время. Но этого всегда было слишком мало.

Она умела ждать, умела готовить большие застолья к нашему приезду и трепетно любила Н. за то, что он хорошо кушал и всегда просил добавки.

В обычной жизни не таившие в себе ничего особенного баклажаны на ее кухне назывались «синенькими» и запекались в печи до румяной нежности, буряк, вместе с морковкой и луком, служил свекольно-овощной заправкой для борща, а кавуны были спелыми арбузами, которые трескались и хрустели, стоило только прикоснуться к ним ножом.

Дома всегда было особенно вкусно, а на бабушкиной кухне каждому находилось место.

— Жарища такая, что все помидоры попеклись, а кабаки растут, им ничего, не жарко. Захватили весь огород, картошку посадить негде!

Никакие тыквы в бабушкином огороде не росли, оттого их не собирали, не готовили супов, не жарили и не пекли. На самом деле южная земля выращивала кабаки — именно так Ба называла тыквы. Тяжелые, с толстой коркой и широкими листьями, цвет их менялся от светло-зеленого до насыщенно-ржавого, а соседями неизменно становились уже знакомые синенькие и буряк.

Кабаки зрели и сохраняли пятна на тех местах, где касались земли, иногда росли, избегая привычной формы, и обязательно зимовали в кладовой. Вечерами, особенно крепкими на морозы, варилась «кабашная» каша и пеклись яблоки.

Прилегающая к дому веранда была перевалочным пунктом между осенью и зимой и до первых холодов хранила в своих стенах плоды, не согласные менять свой линялый цвет ни на какой другой.

Бабушка, особенно недовольная тем, что помидоры не уродились, картошку поел жук, а плодовые деревья обморозились еще в начале весны, никогда не жаловалась на кабаки. Занявшие почти весь огород и часть сада тыквы, которые так никто не называл, росли самостоятельно, без постороннего присмотра, повинуясь одной лишь стихии.

— Я тесто на пирожки поставила, жерделю на базаре взяла. Там у соседей нападало, лежит, никто не собирает, мне тожа така не нужна, я на привозе купила. Хотела с абрикосами делать, но ее мороз весной побил, не уродилась.

Я никак не могу представить себе учебник ботаники, на страницах которого соседствуют айва, пастернак и жерделя. Но потом бабушка приносит большую эмалированную чашку ярко-оранжевых плодов, так похожих на персики, и все вопросы остаются где-то по ту сторону сада. Пусть и никто от расстояния вытянутой руки до бесконечного количества километров вокруг не называл мягкие пушистые плоды с мелкой косточкой иначе.

Жерделя — это небольшие дикие абрикосы, я не буду знать этого очень долго, потому что в пирожках, пересыпанные сахаром, они намного вкуснее, чем в скучных садовых энциклопедиях.

— Доча, что ты мне показываешь, принеси очки, я ничего не бачу! Бабушка уже старенькая, чуешь, что говорю?! Там они, на трюмо лежат, у телевизера.

Бачу и чую значило «вижу и слышу», «зипуном» бабушка называла зимой шубу, а осенью теплую кофту — обе служили для того, чтобы надевать их, выходя во двор. Были между нами истории про «вовка»: когда мама была маленькой, соседкин мальчик дразнил ее, выкрикивая, что «уши у нее большие, как у серого вовка!», были и рассказы про загадочных птиц «Худутутов», размером с сегодняшних городских голубей, было много разных диковинных слов, и только «люблю и помню» всегда звучали одинаково.

Три женщины родились мартом, июлем и сентябрем. Жили под одной крышей, любили друг друга, ссорились, но неизменно находили прощение еще до обеда. Ни в чем между собой не похожие, забывшие про отличия и объединенные одной историей, три поколения моей семьи — я, моя мама и бабушка.

Летом мы несли повинность у мясорубки, прикрученной к круглому деревянному столу, проворачивали через ее нутро помидоры. Осенью срезали виноград и жгли костры, зиму не ждали и не надеялись на ее приход. Немного боялись весны, с ее южными ветрами и несомненными переменами.

По особым случаям пекли вафли. Сворачивали в трубочки тонкие хрустящие листы, а вечерами разогревали кофе и под глухое ворчание телевизора вели неспешные разговоры.

Можно я еще немного вам о нас расскажу?

Мама громко смеется. У нее звонкий, чеканящий поздравления стихами, голос пионервожатой. Если бы ей дали отряд, она могла бы им руководить. Отправляла бы людей с утренней зарядки на завтрак и дальше сразу на обед, лучше без перерывов, потому что регулярное питание — это залог приемлемого размера щек в частности и всего достоинства целиком.

У мамы аккуратная подвижная голова, как у редкой птички, и взгляд, который всегда чем-то заинтересован. Лучше не попадаться ей на глаза, если вы не успели запомнить, что сегодня ели, потому что, очевидно, снова доводите себя диетами до изнеможения, что и «память уже не работает».

Мама смешно растопыривает пальцы и вытягивает вперед руки, чтобы посмотреть, каким получился новый маникюр. Щурится, но не носит очки, иногда примеряет бабушкины, «просто из интереса».

У мамы крошечный 36-й размер ноги. И она переживает за мое будущее с тринадцати лет, когда «нога пошла в отца» и выросла до 40-го. Однажды, чтобы не очень расстраивать маму, мы с ногами на всякий случай перестали расти, так и оставшись на полпути между родителями.

Мама никогда не мельчит: салаты режет крупно, с соседями разговаривает наотмашь, меня любит невыносимо (но только если я убираю волосы с лица и «вот так вот хорошо закалываю, чтобы лоб было видно»).

Мама всегда хвалит мои ключицы, даже в те периоды, когда я питаюсь усерднее положенного и тонкие косточки у плечей перестают быть видны. При встрече, особенно после долгой разлуки, она меня долго ощупывает на предмет изменений, проверяет родинки на лице, придирчиво осматривает волосы и почти всегда остается недовольна увиденным — не подводит один только нос, он хранит маме верность и всегда остается тем же, каким она его запомнила в прошлый раз.

Мама, и это у меня от нее, всей еде в мире предпочитает шоколадные конфеты, можно, конечно, и торт, но вы сами понимаете, что особенно хорошо, если все вместе.

Мама густо красит брови, любит помаду цвета молодой моркови и тени, которые подчеркивают ее светлые глаза. Она хорошо печет бисквиты, любит семейные праздники и красивые платья, но так редко наряжается без повода.

У мамы неприлично тонкая талия, уже взрослой я примеряю ее юбки и сарафаны, те, что сохранились со времен, когда меня еще не было, — ничего из них на мне не застегивается, но я стремлюсь.

Мама любит историю и литературу, громко плачет, закрывая полотенце лицом, когда читает мои рассказы. Часто спорит с бабушкой — как правило, все их споры о доме и обо мне.

— У меня за тебя душа болит. Ты поела?

Бабушка сильнее мамы переживает о моем рационе. Сама, оставаясь прохладна к сладкому, уважает только хрупкую стеклянную карамель. Иногда покупает засахаренный мармелад, в прозрачных кульках, и хранит его на дверце холодильника, рядом с сиропами и другими лекарствами. Мармелад, как и «барбарыски», сладостями не считаются, потому что они «кыслинки».

Самым главным из всех компотов считает черешневый. Бабушка закатывает банки сначала ранней белой, а затем, когда приходит время, под крышки попадает тяжелая красная черешня. Такой компот нельзя открывать до зимы. Детям в нашей семье редко в чем-то отказывают, но эти домашние заготовки так и остаются непобежденными. Холодные банки с конца лета и до начала зимы растят на своих крышках невесомые пыльные шапки в самой глубине прохладного погреба и одним своим присутствием обещают хорошую зиму.

Бабушка разговаривает негромко и очень тепло смеется, зато шумно удивляется, вскидывая брови! В этом ее удивлении участвует все лицо — глаза округляются, губы складываются в трубочку, а из-под платка обязательно выбивается прядь волос, очевидно, чтобы узнать, что же случилось?!

Бабушка смотрит фильмы и сериалы про любовь, но не верит в придуманные истории. А когда я говорю, что это вымышленный сценарий и такого никогда не случалось, спокойно объясняет, что мир большой и мы всего знать не можем.

Часто, теплыми вечерами, она выходит посидеть на скамейке со своими подругами, но быстро возвращается, каждый раз сообщая, что они все старые и с ними не о чем говорить. Бабушке скоро будет 80 лет.

Когда я покупаю новые вещи, то по дороге из магазина в мой шкаф они проходят бабушкину таможню. Во многих она сомневается и, рассматривая, приговаривает: «Вот жинсы у дырках, ну, их точно кто-то носил! А какие ботинки красивые, большие, жаб пойдешь у огороде давить!» Бабушка любит, чтобы я носила платья, и я часто для нее наряжаюсь.

Я ребенок, который должен хорошо есть. А ведь долг превыше всего, и я ем, не упуская ни единой возможности. Дома завтракаю котлетами и бутербродами с колбасой, пью чай, вылавливая беспокойную заварку из большой кружки, обедаю жареной картошкой и снова котлетами, оставшимися с завтрака, летом получаю абрикосовые пироги, а зимой тот самый компот. Ба считает, что как внучка я состоялась, по аппетиту нареканий нет.

У меня большая голова, тоже в папу. Мы с ним оба лохматые и с носами, вот только мой нос немного с акцентом — смотришь на него, и хочется пританцовывать, а папин ничего такой, без всяких танцев. Мама иногда дразнится, что я папина дочка, но мы и правда есть друг у друга, и это важно.

Раньше я умела хорошо рисовать, но не умела готовить, теперь все наоборот. Аппетит же сохранился без особенных изменений.

Я люблю, когда идет дождь.

Не люблю, когда идет дождь.

Иногда я забываю, сколько мне лет, и тогда звоню своей подруге, у нее очень хорошая память. На праздники на меня надевают банты и вручают букеты для учителей, и тогда мне кажется, что меня украшают, как призовую лошадку — лентами и цветами.

Мне нравится примерять мамины украшения, надевать много-много колец на пальцы и рассматривать их, повторяя за ней, вспоминая, как она вытягивает руки подальше от лица.

Я не хочу идти на дни рождения других детей, если мне очень нравится подарок, который мама купила для именинника, а его нужно отдать. Слово «подарить» здесь неуместно.

В детстве я всегда дружу с мальчишками: с ними можно подраться, поиграть в «казаки-разбойники», и они учат меня плавить свинец и заливать его в разные формочки, чтобы оставались фигурки на память.

Я не умею ездить на велосипеде, кататься на роликах и коньках. Потом, когда уже взрослыми мы отправимся с Н. на каток, я буду постоянно падать и кричать, что зато я плаваю хорошо!

Я пишу это, и кажется, что сегодня почти ничего не изменилось, разве что помидоры теперь вертятся по механической воле блендера и живем мы с мамой и бабушкой в несовпадающих городах. Ежедневно ведем длинные телефонные разговоры, словно за ночь что-то могло измениться, варим супы и каши каждая на своей кухне и иногда предаемся воспоминаниям.

А хорошо бы быть рядом, проснуться и спросить о том, как спалось, кто снился и кто тревожил сон. Затем собраться вместе за одним столом, словно не существует между нами бессмысленных километров, вспомнить старые проверенные рецепты и отыскать новые. В выходные обязательно поставить тесто, утром любого дня снова испечь вафли, а вечером приготовить несложный ужин, чтобы просто посидеть рядом, узнать, как прошел день.

В 45-м году моя бабушка выжила. У нее остались мама и папа, взрослая сестра, старший и младший братья. Не стало только самого большого — Паши: он ушел на фронт, чтобы маленькая Лидочка, моя Ба, могла отметить свой восьмой день рождения.

Подарков не было. Праздника тоже. Никто не готовился и не наряжался, не заворачивал в бумагу сокровища, не говорил долгих речей. Было нечем, не во что и нечего. Семья собиралась за столом, ела простой ужин или обед из того, что удавалось вырастить, и на этом все — торжества никто особо не ждал.

Но в распоряжении у детей была осень — с яблоками из соседского двора, с тыквами и сладкой «кабашной» кашей, с поспевающими орехами и последним солнцем, которое готовилось к зиме.

Зимы не боялись — встречали ее на печи с горячим чаем, поглубже завернувшись в лохматые шерстяные платки. Бабушка рассказывала, что их маленький дом заметало почти полностью, и ее отец, раскапывая снег, рыл длинные тоннели от входной двери до калитки и протоптанной дороги. Зимней одежды у детей не было — ее негде было достать, не на что было купить. Но у бабушки, у ее сестры и братьев было детство, и они, не вспоминая о холоде, каждый день выбегали на улицу потрогать снег, чтобы потом снова спрятаться на печи и отогревать ледяные ладони и лица.

Весной оттаивал небольшой ручей, дети отправлялись к нему ловить лягушек и бояться змей. Вниз по берегу была река, там водились и попадались на крючок жирные караси, а ближе к лету можно было купаться и делать свистки из листьев и стебельков камыша.

А потом снова наступала осень и школа. Из всех детей училась только старшая Надя, она была умницей и красавицей, надеждой семьи. Ее не баловали, но все же водили к портной, и та, измеряя тонкой полоской сантиметровой ленты всю бабушкину сестру целиком, делала важные заметки в потрепанной тетради. Наде шили новые платья. Не много и не часто — так, чтобы было в чем пойти на занятия, но эти платья выкраивали из больших рулонов ткани, к ним пришивали гладкие блестящие пуговички, а к некоторым еще полагался и пояс.

Когда платья становились Наде малы, их отдавали маленькой хрупкой Лидочке, немного перекраивали, ушивали — новых платьев у нее не было никогда. Бабушка очень любила свою сестру и во всем хотела быть на нее похожей, ничему не завидовала, а оставаясь одна, осторожно мечтала, что и ей когда-нибудь купят тонкий легкий сарафан или даже самое настоящее платье. Простое, ситцевое, в мелкий частый цветочек, можно еще и с белым воротничком.

Лидочка подрастала, а вместе с ней росла и ее мечта. Став самостоятельной и взрослой, но сохранив всю свою хрупкость, она собрала вещи и отправилась искать работу, далеко от дома, ближе к городу. Она всегда знала, на что потратит первые заработанные деньги: часть обязательно отправит родителям, немного оставит себе на повседневные хлопоты и нужды, а еще непременно сходит к портной, чтобы та закрутила ее швейной лентой, записала все окружности и полуобхваты и заставила выбирать пуговички к воротнику.

И действительно, все случилось, все удалось. Это был самый первый раз, когда мечта ребенка, желающего только новое платье, чтобы пойти учиться, сбылась. И пусть школа осталась далеко позади, но платья вот они — висят на плечиках, зацепившись за дверной косяк, и даже не одно, а целых два. И все как она загадывала.

Эти платья бабушка берегла, тем же вечером убрала в шкаф и только иногда доставала, чтобы на них посмотреть. Моя Лидочка, она даже не смела их носить.

В один из дней, переложив платья бумагой и перевязав свои покупки тугим шпагатом, она отправилась домой навестить родителей, луг и небольшой ручей, который уже оправился от зимы.

Ситцевые сокровища решено было сохранить дома, спрятать на глубокой полке и оставить дожидаться подходящего дня. Когда пришло время возвращаться к работе, к городской суете и прочим трудностям, она получила от своей мамы домашней еды в дорогу и ворох наставлений, которых хватило бы до следующего ее приезда. С легким сердцем и тяжелыми сумками, моя Лидочка отправилась обратно, зная, что мечта сбылась и важный день для платьев тоже скоро наступит.

Моя бабушка всегда много работала, до самой старости, до самого последнего дня, работала и точно знала, ради чего. И тогда, когда ее темные волосы заплетались в длинные косы, руки были полны сил, а характер — решимости, она трудилась усерднее всего, ни на минуту не забывая о ситцевых платьях. Они стали подарком на все прошедшие и забытые дни рождения, стали символом чего-то большего, настоящего — они обещали другую жизнь, давали надежду, что все может сбыться. Что даже маленькая девочка, которая не ходит в школу, потому что у нее нет пальто и ботинок, обязательно вырастет и все сможет.

В следующий раз, когда представилась возможность вернуться домой — к парному молоку, к любимой с детства кукурузной каше и карасям с переливчатой чешуей из всем уже знакомого ручья, Лидочка была счастлива уже только тем, что скоро придет автобус и ее будет ждать дорога.

Но дома было неспокойно, темно и тревожно. Полка с платьями оказалась пуста. Бабушка бросилась к маме с расспросами, и та призналась, что платья давно продала. Денег не хватало, а их все равно никто не носил.

И это было как начало конца: маленькая девочка, которая давно выросла, до самого утра рыдала над потерянным и никого не винила. Ее мама не была жесткой или бессердечной, просто не разделяла этой одержимости, оставаясь всегда сдержанной и практичной.

Позже мою бабушку ждало еще много трудностей и потерь, тяжелая работа и тяжелые люди. Но было и много хорошего: дом, который они построили с дедушкой вдвоем, не теряя надежды, что вместе со всем справятся, дети, которых вырастили честными и умными, и даже чулки и платья, которые много позже наполнили ее шкафы. Но тех, самых первых, желанных нарядов ей было не забыть.

Ребенком, впервые услышав эту историю, я горько плакала и обещала купить бабушке все платья в мире! И важно было только одно — сдержать слово теперь, когда я могла.

170 см назад меня не было.

Не было носа с горбинкой, родинки на коленке, не было крохотного шрама под левой лопаткой. Мои волосы не вились бесконечными спиралями, коленки не стукались и не саднились об асфальт. Никто не рисовал на обоях в прихожей, не украшал синим фломастером гарнитур и не резал из штор елочки. Некому было покупать желтого жирафа, верблюжий свитер и скакалку. Не было ничего, так мне казалось.

Тогда моя мама разбирала в кинотеатре тяжелые бобины и ставила фильмы, строго наблюдая за тем, чтобы пленка крутилась верно. У мамы были светлые волосы, высокие каблуки и красивая плиссированная юбка — я это помню по черно-белым снимкам из семейного альбома, который теперь у нас есть. Папа наблюдал за мамой, решал, что она красивая и им надо дружить. Я не делала ничего, я даже не знала, что буду.

28 лет назад меня не было. Но было имя, которое любила моя мама, и назвала бы им любого ребенка, который бы у нее только родился, мальчика или девочку, это совсем не важно. Был папа, который возил домой огромные связки зеленых бананов, исчезавших, так и не успев созреть, и не спорил насчет имени, в уме прикидывая, что все-таки будет, если родится парень.

А потом был март, северный снежный месяц, не похожий на южную весну, март, который не знал, что зима закончилась. В марте случилась я — девочка с большими глазами и носом. Папа стал папочкой, и все сложилось.

А после были торты, тяжелые и густые, с увесистыми масляными розами, складками крема и безе, и обязательные тюльпаны — мне и сегодня дарят их в тот самый день. Когда цветочные рынки наполняются хрустом ломких тюльпановых стеблей, я знаю наверняка: скоро мой день рождения. Я жду, что кто-то из моих друзей приготовит мне торт, ведь праздник не наступит, если не съешь кусок шоколадного пирога, — если не попробуешь сладкого, то совершенно никакого чуда не произойдет.

Слева от входа стоит комод, не такой грузный, как я всем рассказываю: не такой важный. За комодом, по левую руку, если стоять лицом к раковине, маленькое хрупкое окошко в прихожую: одну его половину, выглядывая из соседней комнаты, заслоняет шкаф, через вторую тоже ничего не видно.

Над раковиной сетка с тарелками, большой жестяной стакан со столовыми приборами и дуршлаг. Зимой дуршлаг остается забытым — он ждет лета и спелых ягод, но сейчас не о нем.

За раковиной снова окна, но эти два ведут во двор. Летом через них видно густой виноградник, поздней осенью и зимой окна показывают снег. Чуть правее от окон плита, старенькая, с тяжелой скрипучей дверцей и большими железными конфорками: они светят ровным синим пламенем, когда затевается обед или подогревается чайник.

Следом за плитой стол — круглый, деревянный, немного рассохшийся от жара плиты. Первым к нему придвинут дедушкин стул — он широкий, с высокой спинкой, иногда стул думает, что он важнее и значительнее комода, в такие минуты на нем становится неудобно сидеть. Затем, прячась под краем скатерти, стоит задвинутый синий табурет — широкие негладкие доски его сиденья щиплют тебя за ноги, если ты недоволен ужином и ерзаешь в нетерпении, желая уйти. Рядом с табуретом два строгих подтянутых стула: они выглядят так, словно на них надеты тесные костюмы, и им не вздохнуть. Стулья остались от какого-то гарнитура и, очевидно, совершенно без уважения относятся к синему табурету, мнят себя аристократами.

Над столом обязательно висит календарь, сначала пухлый отрывной, собранный железной скобой из невесомых листочков, а затем тонкий и современный, на светлой пружине — в нем 12 листов на каждый месяц года и картинки на обратной стороне каждой страницы. Мне нравится, чтобы в доме не случалось перемен.

На столе сахарница, всегда с маленькой торчащей ложкой, конфетница, глубокий полый хрусталик, и бумажные салфетки в пластиковом держателе.

А за столом мы все. Нас обязательно пятеро: я, на неотесанном табурете — для меня его застилают колючим шерстяным одеялом, дедушка, на стуле со спинкой, папа и мама, на стульях важных и неудобных, и бабушка, которой некогда присесть. Мы шумим, спорим и смеемся, родители приносят пуф, мы снова все пересаживаемся, меняясь местами. Из рук в руки передаются тарелки, кто-то роняет салат на новое платье, и это маленькая трагедия.

А потом горят бенгальские огоньки, мы в расстегнутых пальто выбегаем на улицу смотреть салют, вокруг и посреди нас происходит праздник.

Позже нужно будет заменить календарь, убрать со стола посуду, раскрыть подарки, важно будет посмотреть «Голубой огонек» и не уснуть до поздней ночи. Но это все потом, позже, кто-то даже пошутит, что не сегодня, что это уже в следующем году.

А сейчас важно загадать желание — одно, самое важное, и не нужно никаких конфет, просто остаться в этом дне, и чтобы мы никогда не расставались.

P. S. Если сейчас, когда вы читаете эту книгу, все еще не декабрь и Новый год не скоро, то попробуйте приготовить самое уютное, что есть в зимних праздниках, — орешки со сгущенкой. Обязательно в старинных семейных орешницах, и чтобы было много начинки. Рецепт у них самый простой, смотрите сами.

140 г сливочного масла 82,5%

70 г сахара

1 яйцо

250 г пшеничной муки

1/3 ч. л. соды

1 щепотка соли

200–250 г вареного сгущенного молока

1. Сливочное масло комнатной температуры разотрите вместе с сахаром. К ним в компанию добавьте яйцо и снова хорошо перемешайте. И тут уж вы постарайтесь, чтобы все получилось как надо.

2. После этого добавьте муку, соду и соль. Замесите хорошее гладкое тесто, заверните его в пленку и уберите в холодильник, пусть полежит там примерно час, остынет и станет поплотнее.

3. В это время поставьте вариться сгущенку, только не упустите ее: важно, чтобы банка всегда была в воде. Я так сразу покупаю готовую, на всякий случай, чтобы потом не отмывать стены и потолок, сами знаете почему.

4. Когда тесто остынет, выньте его и обомните, скатайте небольшие шарики, подходящие под размер вашей орешницы, и распределите их по формам. Это такое тесто, оно ко всему подходит — и к электрической орешнице, и к той, что разогревается на плите, и к маленьким формочкам, которые надо ставить в духовку. Выпекайте песочные скорлупки по 2–3 минуты, приноровитесь к своей плите.

5. Когда тесто закончится, а половинки печенья остынут, соберите их попарно, наполняя вареной сгущенкой. И обязательно съешьте столько готовых орешков, сколько вам повелит сердце, а не здравый смысл — он в этих вопросах ни к чему.

Уже привычная окружность стола, стены небольшой кухни и распахнутые во двор двери. На юге горячится лето.

Бабушка совсем еще молодая, мои родители, немногим старше меня сегодняшней, и, собственно, я сама, в синей юбке и красных сандаликах, должно быть, мне 5 лет.

Через открытые двери мне видно трехколесный велосипед — он стоит у кирпичной стены соседского дома, видно следы каблуков, оставленные на растаявшем от жары асфальте, я слушаю, о чем говорят взрослые, и немного сожалею о том, что у меня все еще нет собаки.

Голоса за кухонным столом ничего не знают о моих сожалениях, они ведут спор, решают, кто должен идти за хлебом. Идти, очевидно, никому не хочется.

Здесь, в тени кухни, стены которой с одной стороны увиты виноградом, а с другой защищены от солнца навесом, сохраняется прохлада. Но стоит их покинуть, и тебя охватит июльский зной, температура лета, с которой никому не справиться, прилипнет к коже, ухватит за нос и обязательно обожжет его.

За хлебом идти недалеко: сначала откинуть щеколду с кружевной калитки, затем повернуть направо и идти вдоль соседских клумб ровно два дома, по пути необходимо поесть шелковицы. Через много лет от этого дерева ничего не останется, большое и сильное, оно исчезнет и забудется, но в тот день его ветви спускаются низко к дороге и теряют плоды — те падают, оставляя на земле темные пятна.

Потом следует пройти еще три двора и повернуть за угол. Дальше, изнывая от жары, шагать, не оглядываясь на киоск с мороженым, — всем известно, что вафельный рожок лучше купить на обратной дороге, чтобы он не растаял раньше времени и не испачкал рук.

Уже в магазине взять горячий кирпичик хлеба, отломить и съесть кусок хрустящей корочки, забыться и принести домой буханку, с одной стороны приветливо глазеющую на всех одним только мякишем.

Но мне все еще 5 лет, и самостоятельные походы за хлебом начнутся намного позже, а сегодня, устав от взрослых разговоров, я выбегаю за порог, огибаю бабушкин дом и рву там малиновые листочки, собираю их, сколько влезает в руки. Кричу, пробегая мимо окон кухни, что я нарвала денег и сама схожу за хлебом.

Папа перехватывает меня у дверей, хохочет, обещается сам добраться до магазина.

Городской рынок работал до двух часов дня, но мою бабушку это совершенно не интересовало. Выходить из дома следовало никак не позднее 8 утра. В половине девятого предприятие становилось бессмысленным. Было очевидно, что все нужные продукты раскупят: расхватают парное мясо, помидоры оставят только морщеные, а сметана… о ней даже и разговор не стоит начинать, и так все ясно.

Самым важным на всем рынке был большой синий павильон. Рядом, из старенького прицепа, продавали горячий хлеб, немного в стороне оставались овощные ряды с безжизненными пучками редиса, пахучей кинзой и всегда хрустящей, невзирая на температуру и время года, белокочанной капустой. Там же можно было купить обжигающие маслом чебуреки или пышные жирные беляши в вощеной бумаге.

По правую руку от рыночной кулинарии располагались ряды подсолнечного масла — аккуратно перелитое в пластиковые бутылки, оно было совершенно одинаковое у каждого из десятка торговцев в этой части южного базара. Но каждый из покупателей знал «того самого», у которого масло настоящее, неразбавленное и пахнет семечкой. К обеду все масло бывало распродано, а правильного продавца в действительности не существовало — каждый разбавлял одинаково.

Миновав все овощные ряды и собрав полные сумки продуктов, мы добирались до павильона. Внутри было неизменно холодно, справа и слева от входа снова стояли продавцы и зазывалы, а в самом павильоне соседствовали молочники и мясники. Там мы покупали творог у женщины в цветастом переднике и сметану из большой кадки — ее раскладывали по банкам половником с длинной железной ручкой. В мясном отделе обязательно брали сырокопченую колбасу и немного докторской — для бутербродов с горячим чаем.

Именно там, в этом изобилии и прохладе, я впервые заметила и возненавидела ряженку. Густая, она лежала в прозрачных стаканах и сверху была покрыта коричневатой коркой. Отношения у нас не заладились сразу — не то чтобы я ее пробовала, нет, но восхищенных чувств прочих покупателей не разделяла.

В ту пору многие продукты не проходили жесткий отбор на пути к моей тарелке. Фаршированные перцы, например, отклонялись из-за тонкой кожицы, которая отделялась после запекания. Я отказывалась их есть, даже если ее убирали, потому что уже знала — она там была. Такая же участь постигала манную кашу за консистенцию и комочки, горячее молоко — за пенку и пленочку, цепляющуюся за края кружки, и даже варенные в супе овощи оставались лежать на краю тарелки за свою мягкость. Но хуже всех, разумеется, была ряженка — на нее просто было неприятно смотреть. Отлучение от кухни было пожизненным.

Спустя годы я покинула дом. Изредка вспоминала рынок с большим синим павильоном, часто звонила бабушке и даже вернула на кухню часть ранее изгнанных продуктов. Ряженка же пропала из виду, забылась, и казалось, совсем исчезла с прилавков магазинов.

Но однажды в глубине холодильника нашелся пластиковый стакан, прихлопнутый крышкой. Внутри было что-то пышное и густое, теплого карамельного цвета. Это что-то было неминуемо выпито, а опустошенный стакан с грохотом обрушен на обеденный стол.

На шум подоспел Н. Обнаружил следы преступления и раздосадованно отметил, что я выпила его ряженку.

Я была возмущена, как могла намекала на наши с ней отношения и аргументированно отказывалась признавать содеянное. Так мне казалось.

Н. вытер у меня под носом молочные усы и вернулся к работе. А я, разоблаченная и удивленная произошедшим, вспомнила, что он тоже думает, что не ест капусту и баклажаны.

Но не ряженкой единой можно было привести меня в ужас, самым большим испытанием в детстве был обед, обед, в который подавали рассольник. Сам же рассольник был супом с огурцами, которые солили в бочках перед тем, как проварить в бульоне. Хуже рассольника могла быть только та самая манка — дрожащая белая лужица с комочками, а если нянька вдруг возьми да и зазевайся, то вместо лужицы в тарелке могло быть целое озерцо. Няньку вместе с ее манными комочками мы не любили.

Но если ненависть к супам и кашам была очевидной, ее разделяли и поддерживали даже взрослые, сочувственно пожимавшие плечами, разглядывая наше меню на день, то с творожной запеканкой мы вели молчаливую войну. Запеканка, она кто? Она десерт. Сладкая формованная размазня с корочкой. Десерт есть ты не обязан, десерт — это как бы вознаграждение за то, что ты разделался с рассольником и лужицей, поэтому можно отказаться и попросить хлеб с маслом, а потом самому присыпать его сахаром. Такой хлеб куда вкуснее запеканки, но это работает, пока никто не услыхал, что вы с ней враждуете. Только взрослые прознают о твоих чувствах, так сразу откроют массу полезных качеств, и запеканка войдет в состав испытаний.

Запеканку положено было ненавидеть на расстоянии — холодно отодвигать в сторону блюдце с запеченным творогом и никогда не пробовать, ни за что не сдаваться.

Так, следуя ряду нехитрых правил, я пережила завтраки в детском саду, школьные обеды и студенческую столовую. Я бы и дальше продолжала вычеркивать всех троих из гастрономической карты, если бы не усталость и голод, притупившие мою оборону. Из магазина вместе с остальными продуктами в дом попал квадратик творога, с корочкой и белыми боками, все как положено. В тот день, забыв о детской войне и предав все свои идеалы, я попробовала запеканку.

Попробовала и пропала. Наутро, скупив в округе весь творог и яйца, я намешала, согласно рецепту, целую миску. Подержала ее в печи, затем дала немного остыть, и тут уже оставалось только взять себя в руки, чтобы не съесть все разом.

Конечно, рецепт претерпел изменения и сделал все, чтобы выглядеть приличным, но я должна признать, что нашу с запеканкой войну я проиграла, собственноручно сдалась в плен, и моя кухня уже никогда не будет прежней.

Если вам вдруг очень захочется запеканки, то вот имеется небольшой рецепт.

180 г сметаны 20–25%

100 мл молока

60 г манной крупы

500 г творога

1/2 ч. л. соды

100 г изюма

2 яйца

70 г сахара

Сахарная пудра для украшения

1. Сметану перемешайте с молоком и добавьте к ним в компанию манку. Оставьте все это дело минут на пятнадцать постоять, чтобы манка немного разбухла.

2. Творог протрите через сито или измельчите блендером, чтобы он был гладенький и однородный. Смешайте его с содой и щедрой горстью изюма.

3. В большую миску выложите творожную смесь и к ней сметанную, все перемешайте ложкой.

4. Отдельно хорошо взбейте яйца с сахаром. Взбивайте усердно, чтобы пена получилась пышная и тягучая — лучше всего это сделать миксером, чтобы и время не терять, и руки не мучить. Когда все будет готово, миксер надо убрать и снова достать ложку.

5. К творожной смеси выложите взбитые яйца и аккуратно, не торопясь перемешайте все до полного объединения. А уже после возьмите форму для выпечки — мне нравятся разъемные, такие, чтобы у них отсоединялось дно. Очень большая не нужна, пусть будет в диаметре 18–20 сантиметров. Смажьте форму маслом и выложите творожную смесь.

6. Потом поставьте форму с будущей запеканкой в духовку, разогретую до 180 °C, и выпекайте 40–45 минут. Смотрите по своей плите, чтобы запеканка слишком быстро не румянилась и не подгорала. А как приготовится, сразу доставайте, дайте немного остыть, пройдитесь по бортикам формы ножом и вынимайте запеканку. Чтобы потом переложить ее на красивую тарелку, посыпать сахарной пудрой и вынести на веранду, где уже чай разлит по чашкам и только вас с ней и ждут.

Я люблю купить большую банку шоколадной пасты, сесть поглубже в кресло и съесть все так, чтобы не надо было делиться. Если кресла нет, это ничего, шоколадную пасту можно поесть и стоя.

Я люблю, чтобы новогодняя ель сильно пахла хвоей, а коты приходили на нее посмотреть. А еще чтобы Н. говорил, что до елки ему нет дела и он покупает ее только для меня, а сам садился бы близко-близко и вдыхал лесной аромат.

Еще я люблю притворяться спящей, когда все уже проснулись и стараются не шуметь. В детстве в такие минуты ко мне в комнату заглядывала бабушка и звала завтракать. На завтрак бабушка любила жарить котлеты с пюре. И именно за это через очень много лет Н. так сильно полюбит мою Ба — за котлеты, разумеется. А она его за то, что он так хорошо кушает.

Я люблю, чтобы дедушка пришел с рыбалки и принес больших рыб мне и маме, а еще маленьких — для уличного кота. Чтобы бабушка ругалась, что придется чистить карасей, а они, неблагодарные, окажутся такими костлявыми. Я люблю, когда в стороны летит рыбья чешуя, а кот трется о ноги, требуя угощения.

Еще я очень люблю, когда мама красится — у нее от этого делаются «выразительные глаза», мне папа сказал.

Я люблю, если утром идет сильный дождь, а мне не нужно никуда идти и можно попросить у бабушки чай и бутерброд.

Я люблю, когда Новый год и маме на работе дают для меня большой подарок, а в нем много шоколадных конфет и немножко печенья. Печенье, конечно, намного хуже шоколада, но если есть все вместе, то это почти незаметно.

Я люблю снег. Когда он выпадает, папа сажает меня на санки и катает по улицам, и совсем не важно, сколько мне сейчас лет.

Я люблю, что я выросла и у меня есть Н., а еще что он делает мне подарки без повода, просто так, потому что шел домой и потому что он хороший.

Я люблю ходить в красивом пальто, и чтобы все смотрели и говорили: «Какое у вас пальто красивое!»

Я люблю встать пораньше, собраться, а потом вспомнить, что сегодня выходной. И ничего страшного, что не выспалась, зато впереди целый день и можно остаться дома.

Я люблю купить зимой мороженое в рожке, доесть до конца, и чтобы у рожка оказался шоколадный хвостик.

Я люблю, чтобы варежки были обязательно на резинке и продеты в рукава — так они не потеряются.

Я люблю зиму, потому что зимой можно доставать из погреба закатанные банки с черешневым компотом, кабачковую икру и помидоры с тонкой кожицей. А потом просить маму, чтобы она сделала «пятиминутку» — это такая рыба, она тоже в банке, но только ее достают из холодильника.

Я люблю новогодние каникулы больше всего на свете за то, что мы проводим их вместе, за то, что они есть.

Я много всего люблю.

Что я не люблю.

Если вы меня спросите, что я не люблю, я скрывать не стану.

Например, я не люблю, когда мне семь лет и день рождения у кого-то другого, а не у меня.

Не люблю, когда мы с бабушкой смотрим индийское кино, а она засыпает и потом не помнит, кто чей брат.

Я не люблю заполнять прописи, потому что я неаккуратно пишу. Нас таких только двое: я и наша курица, но у нее, понятное дело, лапы.

Я не люблю, когда мне не приносят гостинцы. Сначала смеюсь и думаю, что взрослые шутят, а потом не люблю, если это оказывается правдой.

Я не люблю смотреть страшные фильмы — когда они идут, мне приходится прятаться за креслом и наблюдать оттуда, чтобы всякие жуткие чудища меня не увидели.

Молоко с маслом тоже не люблю, но его заставляют пить, если я болею.

Я не люблю теть-Ларисиных гусей — они больно щиплют за ноги, если догонят, а бегать я не люблю больше, чем гусей.

Не люблю, когда надо рано ложиться спать или рано просыпаться, спать тоже не очень люблю. Всегда представляю, сколько всего можно было бы сделать, если бы не сон.

Не люблю, когда заканчиваются бутерброды.

И когда что-нибудь интересное начинают без меня.

P. S. Вспоминая «Денискины рассказы».

С января по июль 2005-го моя бабушка и мама кормили меня усерднее прежнего. Не одно поголовье крупного рогатого полегло в котлетах, рагу и отбивных. С хлебом, например, полагалось есть пельмени, макароны, пюре и, конечно, сам хлеб. А все потому, что дело шло к моему отъезду в университет и, самое страшное — к самостоятельному питанию.

Я никогда не готовила, никогда не разогревала, и если задуматься, то и еду сырой никогда не видела. А тут вдруг уезжаю, разумеется, голодать и умирать от обезвоживания. Семью не волновали вопросы поступления, дороги или проживания — так далеко никто не загадывал, еда была превыше всего.

В перерывах между основным блюдом и десертом было принято решение провести для меня ускоренный курс кулинарии. Мама легко нарезала картофель для куриного супа, одним взмахом руки превращала сухофрукты в компот и просила меня бережно шинковать овощи для борщевой заправки. Надежды бабушки на меня были гораздо выше: она раскатывала пышное тесто для пирогов, показывала, как лепить большие вареники со сладкой вишней, а по субботам водила меня в мясной павильон на городском рынке, учила, как выбирать мясо и рыбу и что именно следует требовать от несговорчивых продавцов.

А что же я?

Я освоила салаты.

Яичница мне не сдавалась, макароны или выходили твердыми, или переваренной кашей сползали с вилки, суп неизменно был пресным, мясо жестким, а компот пересоленным. Но салаты, салаты были на моей стороне. Летом они наполнялись дорогими сердцу южными помидорами, затем, углубляясь в осень, собирали грибы и орехи, зимой гордились бабушкиными соленьями, а ближе к весне становились яркими от молодой капусты и горошка.

Сегодня, сменив города, окончив университеты, испробовав классические рецепты и изобретя собственные, я все равно слышу в трубке бабушкин голос, который, не скрывая волнения, уточняет, что я там ем. За бабушкой звонит мама, ненавязчиво узнает, есть ли у нас что из еды на завтра и будет ли суп? Папа не задает вопросов и продолжает присылать посылки со съестным.

В грузном полированном шкафу, сожравшем все мамины пальто с меховыми воротниками, в самой его глубине, высоко на антресолях, хранится пухлый альбом с семейными фотографиями. Слишком много историй навсегда приклеено к его картонным страницам.

Здесь есть черно-белый снимок большого папы и маленькой меня — отец улыбается, а я сержусь и прячусь под его рукой. Я обязательно в высоких белых гольфах, в зеленке на разбитых коленях и наверняка требую конфет. Сейчас я реже сержусь и больше тоскую о том, что мы редко видимся, и я начала забывать, как он умеет улыбаться.

Несколько страниц спустя есть фотография родителей в день свадьбы, я их почти не узнаю. Там они оба младше меня, разглядывающей их по эту сторону альбома. Сегодня вечером позвонит мама, я спрошу у нее, что это был за день, какая была погода и откуда взялось ее свадебное платье. Мама станет смущаться, засмеется и все расскажет. Папа передаст привет мистеру Н., расспросит меня о котах.

Есть здесь и бабушкин портрет, его я берегу особенно.

Где-то между страницами, потеряв клей и больше ничем не держась за альбомный картон, лежит фотография семейного застолья. На фотографии лето. Длинный стол стоит у окон кухни, под виноградом. Мы сидим за этим столом и едим арбуз. Мама машет в камеру, а я никак не могу вспомнить, кто нас снимал.

Всегда, когда я думаю о доме, там август или июль.

Если перелистать альбом, можно найти и дедушкины фотографии: на них он в военной форме, служит где-то недалеко от бабушкиного поселка. Время мирное, и скоро они познакомятся. Он — высокий, широкоплечий, с русыми волосами и глазами цвета самого светлого неба, заберет маленькую темноволосую Лидочку, и у них будет семья.

Спустя переезд, дом, двух детей и четырех внуков дедушка будет катать меня на багажнике велосипеда, покупать шоколадки с орехами и изюмом и громко вслух читать еженедельные новости. А я запомню о нем слишком мало.

В один из дней, когда бабушкин дом еще будет полон людей и их историй, я привезу моей Ба наши с мистером Н. снимки. Она пересмотрит их, обязательно скажет, какие мы с ним красивые, и даже похвалит старшего кота. Младшего пожалеет, потому как совсем непонятно «от чего у него уши так полегли». Мы будем много разговаривать и смеяться, наши фотографии тоже приклеят на старенькие страницы семейного фотоальбома.

Когда я училась в школе и уже позабыла о гольфах и пышных бантах, а до помады и каблуков еще не доросла, в тот самый период я знала наизусть программу телепередач. Знала, когда начинается «Звездный час», когда «зовут джунгли», в какой момент и по какому каналу идут мультики. Я даже сегодня помню, что в 16:00 по ТНТ (его тогда давали вставкой на местном канале) шел сериал «Боишься ли ты темноты?», и я боялась!

Помню, как ближе к ночи выпрашивала у старших разрешения посмотреть «Коломбо», а утром в выходные с 8 утра караулила «Чип, Чип, Чип и Дейла», которые спешили ко всем страждущим, только если по какой-то нелепой причине вместо них не показывали «Играй, гармонь» или «Слово пастыря» — главное разочарование детства, тогда, конечно, порядок нарушался. В таком случае спасти меня могла только двухцветная шоколадная паста «Лакомка», конфеты «Батончики» и полный до краев стакан «Дюшеса».

Даже немного жаль, что сегодня телевизор не имеет такого значения, что любой фильм доступен в Сети, его можно поставить на паузу и не ждать перерыва на рекламу, чтобы наперегонки бежать на кухню или сами знаете зачем.

Но, кроме детских программ, была еще и кулинария, первая серьезная передача, которую я помню, — это «Смак». Мне нравилось смотреть ее после мультиков, кажется, по субботам. Дядя Андрей в фартуке и с усами что-то готовил и рассказывал, приглашал гостей и обязательно пробовал в финале передачи то, что они вместе приготовили. Мама зачем-то записывала в конце рецепт, никогда не успевала запомнить и перенести на бумагу все ингредиенты и постоянно спрашивала меня, помню ли я, что там было после картошки? А я не помнила, я наслаждалась моментом, когда они снимали пробу, нахваливали блюдо и сокрушались, что телевидение не передает запахов. Я переживала этот момент вместе с ними и очень хотела устроиться на работу, где бы меня так же кормили.

Сегодня, доедая реквизит со съемок, я могу сказать себе из 98-го года: «Олеся, у тебя все получилось, прекрати, наконец, жрать».

Наши соседи, вся их большая семья с бабушками, дедушками, родителями, кошками, тремя дворнягами и черной козой, разбирали чердак. В прихожей стояли коробки в мой рост, набитые самым ненужным и интересным в мире хламом. Несколько картонок ломилось от книг — я перевешивалась через край и рылась в пыльных страницах, выуживала, держась за корешки, ветхие журналы, тащила из темной коробки на свет самые разные печатные сборники.

Надо сказать, что всем процессом сортировки и удаления ненужного, но такого важного для детей хлама руководила моя боевая подруга, самый молодой член семьи, если не считать козы и кошек. Она важно расхаживала в лабиринтах из велосипедов, лыж, ржавых коньков и кастрюль, поддевала ногой старые сапоги и забрасывала их в самую глубину картонной бездны.

Все эти сокровища шли на выброс — никому не нужные, они в последний раз попадались на глаза хозяевам дома, мешали пройти, то и дело хватая за рукава и штанины, прощались с семьей и их чердаком как умели.

В тот день я получила добро на мародерство. Меня не интересовали старые шубы, вазы с отколотыми краями, не вызывали во мне интереса и простыни, исписанные узором цветов, и послужившие свое плюшевые звери. Я зачем-то выпросила одну только тонкую книжку и отправилась домой обедать, словно не видела этих развалин, словно и не было ничего.

Книга была маленькой, в мягкой черной обложке, с напечатанной белым фамилией в самом начале. Она была лишена сказок, ярких картинок и на первый взгляд не хранила в себе ничего интересного для ребенка, но зато, насколько хватало страниц, книга была исписана стихами.

До самого обеда белые буквы фамилии Рождественский для меня ничего не значили, тогда я не думала, что позже, сколько угодно лет спустя, я буду влюблена в стихи и рассказы совсем других. Тем летом я вообще ни о чем не могла думать, кроме того, что у бабушкиной наседки скоро вылупятся цыплята и можно будет долго смотреть, как пушистые желтые птенцы засыпают под светом настольной лампы.

Тем днем я не могла знать, что Роберт Иванович останется со мной так надолго, что я со всей юношеской ненавистью буду читать его стихи о советской власти и с такой же одержимостью заучивать наизусть слова о маленьких кафе у воды, о женщинах и их письмах.

Многими годами позже, сложив свои первые неловкие строки, я отыщу в родительском шкафу плотную широкую книгу — углы ее будут стесаны, а во всем остальном время ее не коснется, оставит незамеченной, пропустит среди прочих испорченных и состаренных.

Коричневым квадратом, заполненным буквами и спешными зарисовками фигур, заботливо обведенными цветными фломастерами нетвердой детской рукой, ко мне попадет «Черный обелиск» Ремарка. Он не окажется первым произведением автора, которое я прочту, но снова, уже во второй раз, станет книгой, которая меня не оставит.

Третьей будет истертая, вытрепанная подборка крохотных заметок, эссе и ничего не говорящих историй. На обложке портрет и фамилия, знакомая каждому порядочному человеку. Я буду взрослой, опаздывающей и бегущей, взрослой, забывшей, что в картонных коробках хранятся книги, не помнящей ни того лета, ни вчерашней грозы. На светофоре, за поворотом, у незнакомой лестницы будут продаваться книги по 50 рублей — те, которые случайно не выбросили, те, что успели уцепиться за рукав и не рухнуть на дно коробки.

Одну из них я заберу себе.

Это будет краткая история жизни, скудное описание фактов и самые яркие наполненные душой слова и предложения Раневской. Фаина Георгиевна станет единственной женщиной в уже сплоченной мужской компании.

Рождественский. Ремарк. Раневская. Рокочущее море буквы «эр», море, хватившее через край и хлестнувшее темной водой на берег.

Я вешу на краю коробки, тянусь маленькой ручкой к темному уголку неизвестной мне книги, а за окном лето, пчелиное кружение и температуры. Гулом отражаются от картона слова и смех моей подруги, она примеряет старое пальто и скачет в нем по комнате, сшибая лабиринты из велосипедов, лыж и ржавых коньков… Книги выбросят, заведут новых собак, мы окончим школу и сначала будем встречаться реже редкого, а после и вовсе прекратим, забыв, что у нас был этот день.

Еще недолго мы будем помнить, как наш общий сосед проколол гвоздем ногу и мы всем двором считали его героем, постараемся сохранить в памяти, как однажды я собралась и пошла на уроки в блузе, одних колготках и сандаликах, но больше ничего не вспомним о том лете никому не известного года.

Останется только книга, книга с напечатанной белым буквой «эр». Книга, с которой все началось.

В тот день, когда я покинула юг, оставила тающий асфальт его центральных улиц, горячее молоко ночного моря и выжженный солнцем воздух, я ни о чем не жалела. Меня ждал север, а с ним и пахнущие морозом волосы, поэтические вечера в подвалах старых особняков и беспробудное счастье.

В свой первый год я работала на Мельничной улице, в здании «Леннаучфильма», и не имела никакого отношения к кино. Мой путь с понедельника по пятницу пролегал вдоль Никольского кладбища с одной стороны и неласковых вод ноябрьской Невы с другой. Утром и вечером, стоило мне только шагнуть за порог, как город запускал дождь. Зонты у меня не держались, поэтому изо дня в день я набирала дождевую воду в карманы пальто и за шнуровку ботинок. Но, как мне и представлялось до отъезда, я была счастлива просто тем, что могла жить в городе рек и каналов, могла быть здесь дома.

Ни по чему из прежней жизни я не скучала, не хватало нескольких друзей с теплой и загорелой кожей, частых поездок в родительский дом и ничего больше. Единственной вещью, которая вызывала во мне томление, были южные помидоры. Сочные и мясистые, они тяжелели под горячим солнцем, под его тягучими лучами, накрытые лопухами, чтобы раньше срока не испечься в беспощадной жаре, и неизменно принимающие ежевечерние водные процедуры из садового шланга.

Когда я окончу школу и разъедусь в разные города, моя бабушка будет срывать зеленоватые плоды и хранить их на подоконнике, чтобы они доходили там специально к моему возвращению. Бабушка и сейчас плохо переносит нашу разлуку, она бы и меня накрыла листочком, чтобы никто не обижал, чтобы спасти от палящих лучей.

В семейном альбоме есть снимок: на нем я стою на помидорной грядке, на мне красные плавки, купальный верх в крупный белый горох и прическа «пальмочка». Ветки будущих томатов смыкаются далеко над моей головой, мне пять лет, и я еще не представляю, что готовит мне это лето. Где-то за моей спиной посреди огорода стоит большая белая ванна — ее набирают для детей, исключительно для баловства и купаний.

Сегодня эта ванна стоит пустой — мы выросли и оставили дом и его грядки. Некоторые из нас теперь привозят сюда бабушкиных правнуков, мы сами приезжаем слишком редко. Но уже в дороге, еще только начиная свой путь на юг, я чувствую, как там, на крохотной кухне, за круглым деревянным столом, бабушка режет помидорный салат. Когда мы зайдем в дом, когда обнимемся и оставим сумки, его посолят и заправят подсолнечным маслом с крепким запахом, который не отняли бесчисленные фильтры и рафинация.

За обедом мы будем сидеть рядом, заметим, какой маленькой стала бабушка, полюбим ее еще крепче и уберем горячие помидоры в холод до ужина.

Далеко в моем детстве у мамы было серое шерстяное пальто, у пальто был ворот. Еще у мамы была я. Когда зимой она возвращалась с темного снежного двора домой и оставляла пальто в прихожей, я немедленно зарывалась носом в воротник и дышала так, пока мороз окончательно не исчезал в тепле комнат.

Сегодня, если кот особенно надолго задержится у приоткрытого окна, его шерсть начинает пахнуть тем детским морозом, мамой, приходящей с работы, ее руками и гостинцами в сумках. Я утыкаюсь носом куда-то в холку и дышу, пока жар квартирных стен не отнимет запаха детства, но это не навсегда, завтра мы снова откроем окна, подышим еще немного.

Помнить, напоминать себе о забытом — это и значит хранить историю своей семьи. Если провести пальцем от горизонта, на котором сходятся лоб и волосы, дальше через переносицу к крыльям носа, спуститься к ямочке над губами и добраться до подбородка, то лицо, по которому вы пробежались, запомнится вам навсегда. Если трогать руками, если прикасаться к вещам и людям, то они крепко засядут в вашей памяти.

Иногда мы можем запомнить важное касание и повторить его снова. Наш кот, Густав, зарывается носом мне в волосы, мурчит и сжимает их лапками. Ему кажется, что он мнет пушистый мамин живот. Часто мы запоминаем вкус, впервые попробовав бабушкин ягодный пирог, или аромат приготовленного мамой полосатого кекса и с теплотой вспоминаем о доме, снова получив напоминание вкусом или запахом.

В самой середине лета двери дома моей бабушки открываются немного шире, тюль занавесок закалывается яркими пластиковыми прищепками, чтобы не мешался, взрослые выходят в распахнутый дверной проем, осторожно ступая по горячему от солнца деревянному порогу, на улицу выносят обеденный стол.

В разные годы двор то зарастает виноградником, то освобождается от его цепкой, несущей прохладу лозы. Вслед за виноградом перемещается и стол, сначала длинный и сухой, на шатких ногах, он ютится у крайней стены дома, ближе к соседской рабице. Столешница умещается между окнами кухни и металлической изгородью, заплетенной широкими зелеными листами. По обе его стороны рассаживаемся и мы.

Затем стол становится шире, основательнее, он стоит посреди двора, близко к порогу и совсем другим соседям. Перед большими семейными обедами бабушка всегда проверяет, достаточно ли сварили картошки. Картошка у бабушки своя, вся свободная земля ее двора бережно хранит картофельные клубни. Летом мы собираем с проросших саженцев вредоносных жуков и ждем первых молодых плодов, чтобы искупать их в душистом масле и получить к столу. Подсолнечное масло для картошки продается на розлив по пластиковым бутылкам: в моем детстве на городском рынке был целый отдел с таким.

Наши компании всегда большие и шумные, расходятся ближе к ночи, когда от комаров уже не спасают тлеющие на столах спирали, а мы, дети, уверенные, что в силах сидеть пусть и всю ночь, начинаем клевать носом.

Летом прошлого года мы снова приезжали к бабушке, стол был уже совсем другой, но оставался на прежнем месте. Он оброс скамьей и мангалом, снова собрал вокруг себя шумных и веселых людей: они делились историями, что-то вспоминали, иногда пили, не соединяя бокалов. Мама угощала нас сладким, бабушка выходила из дома погладить по голове и снова убегала по делам. Летом прошлого года взрослыми за этим столом были уже мы.

Когда мне исполнилось восемь лет, мама взяла меня за руку и посадила рядом с собой на вагонную полку. Мы отправились в дорогу. Ехали ко второй бабушке, на самый Дальний в мире Восток. У бабушки был свой дедушка, а еще мой папа и большая черная собака.

Я помню, как мне нравился чай в подстаканниках, шумный поезд и сон на верхней полке. Помню, что у бабушки была корова, и когда мне разрешили попробовать ее подоить, то я страшно испугалась, стоило только горячему молоку брызнуть мне на руку. Это было неожиданно, невозможно. В пачках молоко всегда было холодным, и никто меня не предупредил, что в корове оно окажется горячим. Помню, как была недовольна смехом взрослых и благодарна понимающим желтым глазам черного пса.

Помню, как дедушка водил меня в лес на опушку, показывал, где бегают кабаны, угощал жареным папоротником и конфетами. А еще мне не забыть, как с папой мы брали черного лохматого зверя и шли смотреть на растущие молодые кедры, потом поднимались выше, искали орехи и глядели на поселок, оставшийся под ногами. Папа и сейчас часто поднимается на сопку, но уже один — мы с ним далеко друг от друга.

Мой папа, он большой и колючий. Колючий, когда у него есть борода и когда ее нет. На всех семейных снимках мы оба бесконечно суровы: папа серьезен и в усах, мне же чаще всего около трех лет, и я отказываюсь сниматься, соглашаюсь, только если папа берется меня обнимать.

Ба, ты помнишь, как оставляла мне записки на трюмо и на кухонном столе? Крохотные листочки в клеточку, не вмещающие твой размашистый почерк. Они всегда начиналась одинаково, ты помнишь? «Алесенька, мы с мамой ушли на рынок, но скоро вернемся» — и мое имя всегда через «А».

В школе, в самом первом классе, ты сидела со мной над прописями, а я рыдала, уверенная, что никогда не научусь писать. Ты вытирала краем фартука мое заплаканное лицо и обещала, что мы научимся вместе.

Помнишь, когда я ездила между двумя университетами, от сессии к сессии, ты ходила в библиотеку и брала для меня книги, жарила по утрам котлеты и делала пюре, потому что день нельзя начинать на голодный желудок, и обязательно покупала шоколадки «Сударушка», с орехами и изюмом, потому что, пока дедушка был с нами, он никогда не забывал про гостинцы, с тех пор как его не стало, о шоколадках заботилась ты.

Я однажды спросила тебя, может быть, сейчас снова хочется стать молодой, и чтобы еще много всего было впереди, а ты ответила, что самое важное уже происходит и у каждого возраста есть свои замечательные моменты.

Сегодня я ни о чем не жалею, только вечерами немного грустно, что нам больше не поговорить.

Не поговорить, но ты всегда согласна послушать.

Хмурая февральская туча преследует меня с прошлого месяца. Петербург давно погрузился в март, осушил лужи, и только надо мной, как над домиком ведьмы из страшных сказок, идет дождь. За воротом пальто, голенищами сапог и в особенно глубоких карманах собирается вода.

Улицы и дворы, свободные от непогоды, начинают жечь костры, чтобы проститься с зимой, чтобы избавиться от всего, что она так долго копила. Я чувствую этот запах горения сквозь шум нависающего дождя, слышу потрескивания дров. Мы с бабушкой стоим на краю палисадника, у самой дороги, справа начинается соседский дом, позади все еще растет дерево грецкого ореха. Когда земля под ним совсем просохнет, к его широким ветвям привяжут качели — это будет значить, что скоро лето. В конце августа его незрелые плоды окрасят руки в коричнево-черный, пальцы так и не сменят цвета до самой осени.

Слева растет небольшая слива и совсем еще маленькая вишня. Вишня так и не станет выше, она разрастется вширь, сделается округлой и каждый год будет давать самые крупные и сладкие плоды, которые я только встречала на юге.

Мы, старшее и младшее поколения семьи, в старых башмаках и растянутых кофтах, а только в такой одежде и положено работать в саду, стоим у костра. Рядом опрокинулись и лежат неподвижно железные кастрюли и ведра, прежде они были наполнены оттаявшей осенней листвой, прошлогодними ветками, а сейчас пусты до самого своего дна, их нутро мы сжигаем в набирающем силу весеннем огне.

У бабушки есть специальная палка, ею она подталкивает к центру костра выбивающиеся на край бревнышки, не оставляя зиме шанса.

Скоро с работы вернется мама, я первой побегу ее встречать и спрашивать о гостинцах — шоколадных конфетах с медвежатами на обертке. Мы дождемся отца и будем ужинать, мне снова не разрешат погладить уличного кота, но позволят посмотреть лейтенанта Коломбо. После я усну, пропахшая костром и холодным мартовским ветром, кто-то из взрослых поправит ночью мое одеяло.

Со временем место старшего поколения займут мои родители, место младшего достанется нашим детям, февральская туча не отступит никогда. На месте орехового дерева устроят гравийную дорожку, запретят жечь костры и, кажется, отменят весну. Но в доме моей бабушки всегда будут храниться тяжелые вязаные кофты для работы в саду, мама не перестанет приносить вечерами шоколадные конфеты, а наши руки никогда не забудут прилипчивый цвет молодого ореха.

Мое детство началось в другом тысячелетии. В нем были ламповые телевизоры, радиоточки, и не было телефонов. Друзья кричали мое имя, стоя у забора, а мама звала на обед прямо из окон дома.

В половине девятого утра, всегда с непременным опозданием, к школе подъезжал ветхий потрепанный автобус. Автобус пожилой и уставший, желающий отдыхать в гаражной прохладе или даже таять остатками краски под сентябрьским солнцем, но точно не желавший пускать на свои кресла детей в разноцветных гамашах и резиновых сапогах. В конце сентября мы несли ежегодную повинность по сбору яблок.

Дома, выбрав ведра побольше и отвоевав у чулана старые вещи, мы отправлялись на школьный двор, чтобы сбиться в пестрые стаи и отправиться на громыхающем автобусе искать упавшие яблоки.

Яблоки были ценны тем, что в бабушкином дворе они не росли, и никто не знал почему. У калитки, загораживая вход и удерживая на своих ветвях детские качели, стоял могучий грецкий орех; вокруг палисадника, между кустами пионов и астр росли самые разные сливы и одна маленькая вишня. Было в саду даже одно изогнутое, словно переломанное всеми ветрами сразу, дерево айвы. Были персики и черешня всех цветов, со временем выросла груша, но яблок не было никогда.

Были, конечно, тазы, наполненные антоновкой с рынка, была корзина сорта дюшес и яблочный компот ближе к концу лета, но яблони отказывались у нас расти.

Яблок не было, но всегда находилось место для шарлотки. Такая простая и всем знакомая, она пеклась так же часто, как и мамины желтые лимонные бисквиты, но отчего-то не сохранила за собой рецепта и совершенно стерлась из памяти всеми ингредиентами.

Бабушка отказывалась о ней вспоминать, а мама говорила, что «у нее где-то записано» и просто надо найти рецепт. Но всех спасла Настя Зурабова, моя подруга, когда поделилась рецептом своей семьи. Мама наконец смогла оставить поиски, бабушка — вернуться к своими делами, а я — написать для вас Настин рецепт, если вы вдруг тоже свой потеряли.

500 г очищенных яблок

200 г сахара

3 яйца

130 г пшеничной муки

1/2 ч. л. разрыхлителя

1 ч. л. корицы

Сахарная пудра для украшения

1. Для шарлотки выбирайте крепкие кислые яблоки, мягкие и сахарные нам не подходят. Только начнете их запекать, как они непременно превратятся в яблочную кашу. Яблоки надо будет почистить, удалить у них серединки и нарезать небольшими кубиками.

2. Сахар взбейте с яйцами в пышную плотную пену — мы так уже делали, когда готовили запеканку, так что вы уже все умеете.

3. Отдельно просейте муку, разрыхлитель и корицу, как только просеете, сразу добавляйте их к яичной смеси, и тут уже аккуратно, лопаткой или ложкой, перемешивайте так, чтобы распределить всю муку. Помните, мы нарезали яблоки? Сейчас самое время добавить их в тесто и снова перемешать. И не забывайте делать все аккуратно.

4. Форму лучше отыщите разъемную, опять 18–20 сантиметров в диаметре. Смажьте ее сливочным маслом, немного присыпьте мукой и уже после наполните подготовленным тестом. Поставьте форму в духовку, разогретую до 180 °C, и выпекайте 45–60 минут до готовности.

Когда шарлотка будет готова, вы должны будете проявить еще немного сдержанности и не вынимать ее из формы, пока она не остынет. А то ведь непременно вся сломается и треснет корочка. Ну а когда постоит 20–30 минут, то тут уже и вынимать можно, и пудрой сахарной посыпать, и даже приглашать гостей, если не жалко делиться.

В доме моей бабушки синяя дверь. Весь дом светлый, серый — и стены, и крыша, а дверь вот синяя. Бабушка всегда ее открывает, когда готовит, выпускает жар от плиты. Летом дверь не закрывают вовсе, не боясь комаров и мух, синей надтреснутой краской дверь нависает над порогом.

Снаружи дверь с железной ручкой и со щеколдой внутри. Щеколда темная, наполированная старательными сухими руками, по этим рукам я скучаю.

Руки маленькие и тонкие, с почти детскими ладонями — если бы не вывернутые и искалеченные работой пальцы, никто бы не заметил разницы. Кожа на них светлая, почти прозрачная, она очень подходит маленькому пожилому человеку.

Эти руки замешивают для всей семьи тесто. Руки натруженные, невероятно сильные, их хрупкость обманчива. Они готовят пышное тесто для абрикосовых пирогов, вымешивают пресное для вареников с вишней, раскатывают слоеное для торта.

Бабушка носит фартук или перебрасывает полотенце через пояс халата и тем остается довольна. Она не любит, когда на кухне много народу, любит со всем справляться сама. Ей нравится мармелад, обвалянный в сахаре, и нравится рассказывать всем, что она не любит сладкого. Бабушка любит своих внуков и чтобы урожай огурцов держался до поздней осени. Она ест с хлебом арбуз и пьет чай. У бабушки самые вкусные блины и самые добрые глаза. Я всегда держу ее за руку, когда говорю с ней.

Перестав быть детьми, мы все так же продолжали приезжать в бабушкин дом. Сначала шли по гравийной дорожке, затем шумели, не умев разобраться с затвором калитки, и уже дальше проходили во двор, сопровождаемые заливистым лаем маленькой лохматой собаки.

С собакой все было непросто: серая, бородатая, еще щенком попавшая в нашу семью, уже тогда она казалась крохотным седым старичком. Эта маленькая собака несла в себе большую бабушкину любовь. Мы тоже любили пса, но как-то не задумываясь, мимоходом, как, например, некоторые любят карасей в сметане или чистые простыни.

Однажды собака пропала. Ее не было у порога, она не лаяла на соседских кошек, не разглядывала прохожих через сетчатый забор, ее не было во дворе, не было за его пределами.

В тот день и во многие другие после мы уже жили далеко от бабушки и ее дома и ничем не могли помочь, кроме сочувственных вздохов в телефонной трубке и частых вопросов о том, не возвращался ли пес.

Бабушка стала плохо есть, говорила, что не может обедать, каждый раз вспоминая, что собака сейчас остается голодной. Мы тосковали и все больше разделяли бабушкину любовь к «дворовому звоночку» с треугольными ушами и неспокойным хвостом.

Пса долго искали, а когда уже совсем отчаялись, кто-то из соседей наткнулся на окраине города на бродячую стаю, а в ней и на бабушкину пропажу. Решено было ехать, спасать, лечить и, самое главное, кормить непременно.

Это был самый счастливый день, это было чудо, которое не могло произойти.

Пес быстро освоился, снова лаял на звук открывающейся калитки, пугал случайных голубей и с восторгом встречал бабушку на крыльце. Все наладилось, дни пошли своим чередом.

Сегодня собака продолжает жить в бабушкином дворе, о ней заботятся мои родители, ее берегут: вечерами чешут за ухом, ей греют кашу, варят несложный суп. Но это сейчас, а когда не стало бабушки, пес отказывался есть. Он сделался тощим, угрюмым и больным. Мама его спасала.

Как и в прошлый раз, с лохматым все обошлось, но мы крепко запомнили, что друг друга надо беречь.

Маленькая собака с большой любовью внутри научила нас быть ближе.

Самый лучший день рождения был два года назад, когда мне исполнялось 28 лет — по телефону меня поздравляла бабушка.

Она звонила сквозь города, и казалось, ее голос добирался ко мне, сначала минуя плотную пелену утреннего воздуха, затем через потрескивания в телефонной трубке, и вот, уже оставив позади все сложности, звучал звонко и весело, словно она звонила не из другого города, а из совершенно незнакомого мне десятилетия.

Мне кажется, Ба могла говорить со мной из марта 1965 года, из того дня, когда мы были примерно одного возраста и когда она еще не знала, что однажды мы встретимся и крепко полюбим друг друга.

В свои 28 бабушка была намного старше меня, у нее уже было целых двое детей, муж, который тоже был целым, выводок цыплят, большой огород и маленький палисадник. Она все умела, все знала и была бы готова научить меня каждой вещи, о которой бы я только ни попросила.

После, когда мы действительно познакомились, когда я немного подросла и стала готова узнавать и проверять на прочность терпение родителей и свои способности, бабушка взялась меня обучать.

Вязание мне не давалось, вышивка крючком и гладью не выходила, а сшитые мною вещи отправлялись умирать в мусорное ведро. Писала я тоже плохо, почерк был пугающим, а мама, глядя на него в моих тетрадях, загадывала, что однажды я стану врачом.

Помогать на кухне я, конечно, не любила: пироги меня интересовали, только если подавались горячими с чаем или молоком, рыбу я предпочитала уже очищенной и жареной, а борщи и рагу обязательно просила приносить со сметаной, минуя стадии сырых овощей, их очистки и приготовления. Словом, я росла ленивой, упитанной, но обожаемой всей семьей.

Хотя стоит отметить, что один талант у меня все-таки был: меня приглашали на обед в семьи, где дети плохо ели. Там нам наливали компот, накладывали побольше пюре к котлетам, пекли шарлотку и наполняли прозрачные вазочки шоколадными конфетами и зефиром. Тщедушные соседские дети смотрели на то, как я ем, заражались моим аппетитом и неизменно просили добавки. Тогда мои обеденные гастроли имели успех.

Но я росла, хорошо училась, ходила в художественную школу, много читала. Я проявила все свои светские таланты, но так ничего и не усвоила из бытовых. Бабушка сдалась, мудро решив, что я научусь всему сама, когда придет время.

В марте прошлого года уже не было бабушкиных поздравлений. Телефон говорил голосами родителей, наполнялся смехом друзей и дальних родственников, а я жила без моей Ба уже целый месяц.

Как это часто бывает, в день рождения мы подводим итоги, и тогда я взялась перечислять все, что запомнила из ее слов.

«Всегда одевайся опрятно, дома держи картошку и хлеб, тогда никто не будет голодным, и, что бы ни произошло, оставайся порядочным человеком».

Вечер воскресенья. На улице тепло, в комнате тоже. Через оконное стекло мне видно, как солнце сползает к закату. День закончился, но еще можно читать, не включая лампы.

Постель перестелили, и она пахнет согласно этикетке стирального порошка — свежестью неизвестного мне луга. Оказывается, что я ничего не знаю о том, как пахнут луга.

Я лежу поверх одеяла, перебегая глазами от строчки к строчке. Рядом оба кота и Н. — мужская половина нашей семьи спит. И только Густав, тот кот, что цвета грозовой тучи, зажмуривается во сне и изредка приоткрывает глаза. Ему важно знать, что я никуда не ушла. Обещаю в следующий раз почитать для него вслух.

Когда совсем стемнеет, мы все же включим круглую настольную лампу. Она зажжется теплым молочным светом, и каждому из нас будет казаться, что в дальний угол комнаты закатилась маленькая луна.

С луной у меня плохие отношения. Ночами, когда кроме меня смотреть некому, она нависает над нашей постелью, просит поговорить. Луна никогда не заглядывает одна, всегда приходит вдвоем с бессонницей. Бродят вместе, как старые друзья, перешептываются, тревожат.

Но пока еще только вечер, луны не видно, и хочется, чтобы пахло костром, но не таким, что разжигают осенью, а весенним, из мартовских веток, отломленных и погибших в прошлогодних морозах.

Глава № N, в которой ничего не будет рассказано о самой дороге, но совершенно точно, и это решено, появится история о первом дне в Ленинграде.

Знаете, есть такая бита для крикета, широкая и плоская, ею по лицу давать хорошо. Когда я впервые вышла из метро на Невском и увидела Казанский собор, меня словно лучший игрок сборной шлепнул этой самой битой по этому самому лицу. Я пропала. Я рухнула. Казанский и сегодня уничтожает меня своим величественным ампиром.

Потом был Эрмитаж, античный зал вдохновеннее Мадонны Литта. Вечер в литературном кафе, горячее красное по бокалам, рояль и стихи Пушкина, читаемые почтенной дамой. Тогда, втроем за столиком на двоих, забывая дышать, я слушала голос женщины — знакомые слова от незнакомого человека. Я и сама мечтала однажды что-нибудь там прочесть, но парень из команды по крикету не забывал приводить меня в чувство.

Невский проспект, так много обещавший глубиною своих каналов, он пустит меня к себе, ненадолго придержит этого игрока с битой, но много позже, не в этот наш первый с ним вечер.

Петербург, Ленинград, Питер. Могущественный владелец дождей и туманов. Он заталкивал меня в театр с коньяком в антракте, зазывал виски безо льда на поэтическом вечере, кормил пышками на Большой Конюшенной. Город не раз полоскал меня в дождях и окунал в лужи, случалось, был приветлив, показывал солнце. Но всегда напоминал колючим ветром: Петербург, как месть, подают холодным.

Петербург внутри меня. Нева разливается в моей груди, иногда закипает, реже покрывается льдом. Моховая, Невский и Рубинштейна легли неровными линиями на ладони.

Крохотная пышечная направо от главного проспекта, с жильцом, который ей не по размеру — огромным рыжим котом, навсегда со мной в голове и сердце. Там угощают растворимым кофе из пачки с орлом и жареными петербургскими пышками, густо обвалянными в сахарной пудре.

Петроградская сторона — все хорошее началось со мной именно здесь, пусть ночами мы и не могли попасть домой из-за разведенных мостов, неизменно дожидаясь утра за кружкой остывшего кофе все там же, на расстоянии вытянутой руки от незасыпающего Невского.

Пекарня, которую ласково зовут «булошной», со свежим хлебом в хрустящих пакетах и на этот раз обжигающим утренним кофе в картонных стаканах, она на углу с каналом Грибоедова, просто нужно немного пройтись.

Карманное, незаметное постороннему взгляду кафе где-то в бесконечных поворотах с Владимирского проспекта, там меня впервые угостят пудингом, и я узнаю, каким он бывает. Вернусь туда раз, другой, пока ничего после себя не оставлю.

Но если честно, все мои рассказы о том, что первым увиденным мною был Казанский собор, не совсем верны. Не был он и первым потрясением, но оказался единственным, с чего стоило бы начать.

Как водится, первые строки всех путешествий похожи: тебя встречает аэропорт, потом, если повезет, друзья. Мне повезло, и мы поехали объездными дорогами через одинаковые ряды сонных окон в такой же спальный район. Позже, следующим утром, все мои чаяния о северном городе оправдаются, вы это уже прочли, но в ночь прилета меня зажмут на заднем сиденье машины, раздавят и вомнут в стекло разочарования и тревоги.

Не будет грозных нависающих над сводами арок атлантов и подоконников на их широких плечах, не встретятся нам легкие и немного рассеянные кариатиды, никакого тебе ампира и барокко, даже классицизмом не пахнет.

Мы приедем домой, будем пробовать привезенное вино, фрукты и цыпленка табака, которого я зачем-то везла через тысячи километров, нам будет весело и хорошо, а мне еще и немного тревожно.

Петербург, я распробую его мгновенно, но навсегда останусь только с третьего раза.

Есть в его непогоде точка невозврата, момент, в который теряет значение, насколько сильно льет дождь или хлещет ветер, и ты просто движешься по выбранным координатам, охваченный водой, не набирая скорости. Но точно знаешь, что все делаешь правильно, и тебе спокойно.

По вторникам таксисты совсем не те, что по средам. Классические уже 6 утра, под дабстеп обгоняем на светофоре полицейскую машину. Разборчивая ругань мужчин, я невозмутимо держу бутерброд с докторской. Мне разрешено крошить в машине, потому что мой водитель настоящий петербургский интеллигент. Он седоват, негладко причесан, у него свитер в подходящий узор и шерстяные брюки. Я в изрядно мятом пальто, с не слишком выглаженным лицом. Литейный мост уже час как свели, так что едем мы без особенных разговоров. На перекрестках и небольших пробках он коротко дремлет на руле. Я не мешаю, мы оба глядим каждый в свое окно.

На другой день я снова оказываюсь на сиденье такси, пассажиры которого опаздывают к отбывающему поезду. Мы движемся в относительной тишине, и, кроме шума колес, почти ничего не напоминает о дороге. В окно я стараюсь не смотреть, тяжелая зимняя ночь будет скрывать город еще несколько часов. Внутри машины коротко и нервно звенит рождественский колокольчик, оторванный от общего предчувствия праздника, забытый где-то под сиденьем.

Я стараюсь не думать о том, что восьмой вагон московского поезда, как и все прочие до и после него, отправится без меня. Мои мысли заняты сыром, зажатым между двумя кусочками поджаристого хлеба и забытым на кухонном столе — мне интересно, кому он достанется.

И снова, уже следующим утром, запутавшись в переездах, держу путь домой, на этот раз вместе с Джаредом Лето: он, разумеется, поет, я же, как приличный человек, немного грущу. 6:06, в городе ночь. Редкие прохожие движутся вдоль каналов, не стараясь проснуться в нарастающем гуле машин. Светофоры сердятся красным, не дают спуска — дорога без превышений, без ветра в волосах.

Я не могла бы жить в другом месте: только под мокрым снегом, только под зимним дождем, рядом с привычными растекшимися пейзажами. Отсюда тяжело уехать, и нет сил покинуть северное болото. Но Джаред старается еще сильнее, улицы по-прежнему полупусты, а мое место уже не хранит тепло прежнего пассажира.

Нас обгоняют другие машины, кого-то обгоняем и мы, бесконечный хоровод из опозданий и спешки. Глаза, особенно веки, кажутся тяжелее остальной головы. Если успеем ко времени, я обязательно посплю. И все-таки как там оставленный наедине с кухней бутерброд?

Октябрь с запахом высоких костров у проселочной дороги, велосипедного скрипа и прелых листьев, забытых у дальней стены дома. Соседская груша, что растет, перекинувшись ветвями через наш забор, она отказалась от пожелтевшей листвы еще в конце сентября.

Весной листья набухали тугими почками, разворачивались зеленым соком навстречу апрелю, затем прикрывали собой молодые грушевые плоды, а теперь лежат, слой за слоем, никому не нужные, всеми оставленные, и ничего не ждут.

Здесь они встретят зиму. А когда сойдет снег, никто не сможет узнать в них прежней листвы.

Мне пора домой, без меня их некому будет спасти. Но я давно выросла, и уехала так далеко, как только могла, чтобы больше не вспоминать.

Каждый октябрь мне снятся тени от грушевых ветвей.

Октябрь с запахом низкого холодного неба, грозовых туч и высоких воротников. Вода из Невы пролита на улицах и проспектах, забыта лужами в колодцах петербургских домов.

Даже в нашей ванной, у дальней стены, там, где обычно оставляют сушиться полотенца или вешают халаты на пластиковые крючки, протекает батарея. Это заметно не каждому: вода из нее капает редко и почти беззвучно, совершая короткий путь, разбивается об пол. В те вечера, когда мне не с кем плакать, я прихожу посидеть с ней.

Похоже, пора домой. Подальше от этой воды, к маме и грушевым листочкам.

Октябрь с запахом густого бабушкиного рагу, чая из пачки со слоном и сожженной листвы.

Этот октябрь меня погубит.

Несколько лет назад, на берегу забытого приличными людьми Обводного канала, я стояла завернутая в его пальто. Вокруг нас собралась ночь, под ботинками лежал остывший город, а второй месяц осени стоял вот здесь, совсем рядом, и разглядывал мое лицо.

Тогда мы были молодыми и пьяными, целовались в метро, мечтали завести кота, окончить институт и остаться навсегда вместе.

Свой шестой октябрь я встречаю одна.

В конце лета мне приснился сон, что он разлюбил меня, что наша любовь закончилась, дошла до самого дна и оставила его пустым. Пустоту захватила жестокость, всю ее он тоже израсходовал на меня. Я проснулась, привычно уткнулась лбом в теплое плечо и осталась лежать так, пока кошмар не забылся, пока совсем не растаял.

Сегодня под одеялом, у открытого окна, я вдыхаю тяжелый октябрьский воздух, жду, что снова сумею проснуться и все ему рассказать. Но разбудить некому, сон затянулся, и утро больше не в силах никого спасти.

Годовщины тяжелее всего, когда их больше незачем вспоминать. Когда вспоминать их больше не с кем. Этот октябрь меня погубит.

Вот бы можно было любить просто так, самоотверженно, как только мама могла любить нас в детстве. Не за успех или чистые платья, а просто за то, что мы есть.

Но теперь я взрослая, и все изменилось, теперь любовь нужно заслужить, но что делать, если у меня не получается? И даже мама больше не находит ответа.

Октябрь топчется на моей груди, выдавливает из гортани воздух и совсем другие слова.

Правда, пора домой.

Сжечь забытые листья, приготовить омлет и заварить чай. Дождаться ноября, с пронизывающим ветром и промерзшей землей, и больше ничего не забывать у дальней стены дома.

В Петербурге, на одной из долгих улиц, название которой я вам не скажу, есть дом. Дом этот стоит совсем один, слева и справа от него толпятся, прижавшись друг к другу плечами стен, другие жилые и ветхие. Сбились все под одну черту и отличаются разве что порядковым номером да оттенком фасадной краски. А он стоит особняком, темнеет провалами окон, придерживает двери.

И каждый раз, оказавшись у его порога, я размышляю о том, каково ему в одиночестве.

Может, он хочет растолкать локтями плотную череду домов, взгромоздиться где-то в самой их гуще и стать частью чужой истории. Хочет наполниться соседями и ранними подъемами, чтобы его затерли, испачкали, чтобы накричали из форточки, надышали жареным. Может так статься, что ему не хватает шума, не хватает толпы.

Представляю, как тоскуют его балконы, как не хватает им старых велосипедов, разбитых лыж, как мыслят они о бельевых веревках и забытых под дождем свежевыстиранных простынях.

Но, задержавшись совсем ненадолго, я шагаю дальше, еще дальше от одинокого дома, от одинокого себя. Мы с ним слишком похожи, с этим петербургским особняком, боюсь затеряться среди его комнат, не суметь найти выход.

Сбиваясь, путая дорогу, останавливаюсь на Моховой, силюсь разглядеть город, тот, что за моей спиной, тот, что раскинулся по обе стороны улицы и кажется таким знакомым. Мне странно, что нас представили друг другу так поздно, что такой недолгой была наша первая встреча.

Мне кажется, что я выросла в том самом доме, по утрам ходила в булочную на Литейном, покупала там длинные яблочные слойки, кусочек «Наполеона» для мамы, а в выходные, выстояв очередь, неслась домой с пакетом горячего хлеба. Где уже был разогрет чайник, накрыт стол и теплые морщинистые руки разглаживали парадную скатерть.

Бабушка всегда знала, что если ты будешь сделан из теста и однажды от тебя отщипнут кусочек, то ты, наверно, и не заметишь. Помнешь плечо, и ямки как не бывало. Правда, ты сам станешь другим, станешь чуточку легче. Так всегда бывает, если у тебя что-то отнимут, что-то важное.

«Я умолкаю, вздыхаю, слегка пожимаю плечами и снова вздыхаю, а над одной из дверей, занавешенной красной бархатной шторкой, висит табличка, на которой написано красными буквами в тон занавеске: „ЭТО НЕ ВЫХОД“[1]».

У — это улитка, толстая виноградная улитка, ползет по росе, морозит брюхо. Шевелит своими немыслимыми рогулинами, осязает мир. А еще У — это усталость, усталость тоже ничего не видит и крадется на ощупь, но уж если отыщет твое плечо, то держись — прижмется щекой неистово, лапами обнимет мохнатыми, теплая такая, душная, воздух вокруг нее сладкий, и голова тяжелеет от близости. Задушит тебя такая, вырвет из календаря день, другой, недели жрать начнет, и ведь не дает спать, дышит на подушки, а на горячих и не уснуть.

У — это утро, бывает, наступит и еще больше власти усталости передаст, еще крепче втопчет в простыни. Но только утром и можно убрать с дороги заблудившуюся улитку, спасти ее хрупкую спину от ног случайных прохожих, только утром и можно справиться с усталостью. Сварить кашу, разогреть недопитый кофе, суметь проснуться.

Проснуться, пока в доме темно, и только кошачьи уши правильными треугольниками образуются перед хрупкостью оконного стекла.

Проснуться и увидеть, как в утренней темноте что-то обязательно погибает. В глиняном горшке, он отколот еще с прошлого года, вянет цветок, на кухне, среди прочего, портится забытое с вечера молоко, а зной прошедшего дня копится под потолком, клубится на меже комнат.

Проснуться раньше прежнего, чтобы застать, как храпит хвостатый, как бородатый прячет голову под подушкой, спасаясь от этого утра. Проснуться, но ни встать, ни поработать. Жить в пододеяльнике.

Проснуться, когда дом еще спит, когда банки на кухонных полках похлопывают во сне крышками, пузатые, похожие на кур с насеста. Когда окна, прикрывшись шторами, продолжают дремать, а город, прокашлявшись туманом, только отряхивается ото сна, неспешно гасит уличные фонари.

Проснуться, чтобы приготовить завтрак. Отыскать на кухне овсянку, разбудить одну из банок и взять у нее несколько ложек сахара, у другой меда, третью, с курагой и орехами, оставить в покое, добавим их немного позже. Наполнить водой чайник, это для Н., ему скоро вставать, в кофеварку сложить темного кофейного песка, открыть балконную дверь и впустить глухой уличный воздух, который пуст, потому как еще не наполнен разговорами, гудками машин и даже нет в нем крылатых хлопков птиц.

Проснуться, чтобы заварить и себе чаю покрепче, да, я не жалую чай, но таким утром хочется почувствовать осень, увидеть кружение чайных листьев в стекле.

Проснуться, чтобы сильнее закрутить водопроводный кран, ведь каждый знает, что в Петербурге почти всегда идет дождь, но если город слишком долго сохраняет солнечную погоду, то на кухнях и в ванных начинают течь краны, соблюдая уровень воды, не в силах сдержать наводнение.

А позже проснется Н. и обязательно всех спасет, польет цветок, уберет молоко в холод. Попробует немного остывший завтрак, за меня накормит котов и допьет кофе, потому что от чая ничего не осталось. И это будет новый день, немного лучше, немного светлее предыдущего.

Хочется обратно, в черно-белые снимки. В день, когда я еще не ношу очки, когда за потерю молочного зуба полагаются конфеты и можно смотреть на важных кур через сетку соседского забора.

Хочется вернуться в глянцевые квадратики Polaroid, но чтобы завтра суббота, мультики и никакой школы.

Хочется обратно в пленочные ленты на 36 кадров, чтобы штаны клеш, кроссовки на платформе и вместо Yupi уже Zuko.

Хочется обнять бабушку, хочется маминого бисквита, и чтобы папа ругал за третью серьгу в ухе. Хочется домой.

Но сегодня мы далеко, далеко друг от друга, каждый на своей кухне.

В маленьком доме, укрытом снегом, заключенный в холод самого Дальнего в мире Востока, мой папа согревает на плите чай, готовит несложный ужин и не принимает поздравлений. Папа не очень любит праздники, зато мы очень любим его.

У папы есть брат, с которым они родились в один день, с крохотной разницей во времени, и в середине декабря они празднуют вместе, а это значит, что у них снова будет общий торт, один на двоих.

Мама гостит у бабушки на юге, чтобы она не осталась встречать Новый год одна. На крошечной кухне они вдвоем замешивают бисквитное тесто. У нас так принято: где бы ты ни был, если у кого-то в семье случается день рождения, то должен случиться и торт. И тогда каждый из нас, в своем городе и за своим столом, в назначенный день съедает кусочек именинного пирога, а потом звонит с поздравлениями.

И пока время не пришло, и они продолжают печь, бабушка переживает, что получится слишком сладко, а сладкое она не любит, зато любит мама и никогда не расстраивается, если в тесто случайно попадает двойная порция сахара.

Мой торт для папы давно готов, сегодня ночью я позвоню ему через нашу разницу во времени, расспрошу, чем закончился фильм и что рассказывали в утренних новостях. Папа живет на 7 часов вперед, он все узнает первым.

Под шоколадный торт я расскажу ему, что я уже совсем большая девочка, но бабушка все равно прячет в доме шоколадки к моему приезду. И что я хорошо себя веду, не разговариваю с чужими, к обеду варю суп. В его день рождения я пообещаю стать лучше в следующем году, слушать маму и носить зимой шапку.

Сок только свежевыжатый, кофе горячий, чай обязательно с лимоном. Друзья настоящие, погода хорошая, а коты теплые.

Летние платья по размеру даже зимой.

От шоколадных конфет худею.

Ноги на каблуках не устают.

На фотографиях всегда хорошо получаюсь.

Красиво пою даже за пределами душа.

Над моими шутками всегда смеются.

С первого раза одинаково крашу глаза.

Капроновые колготки никогда не рвутся.

Волосы под дождем красивые, как в рекламе шампуня, и не липнут к лицу.

У меня свой сад и крошечный огород с мятой.

Безе правильно хрустит и никогда не темнеет. Бисквиты получаются пышными, супы наваристыми, а апельсин не брызжет, когда снимаю с него кожуру.

Узнаю свой голос в записи.

В декабре лечу в Португалию.

Из левого крана на кухне льется горячий шоколад.

Коты ночью спят.

Никогда не забываю прочитанных книг и имен старых знакомых. Помню всех, кого когда-то встречала.

Постель сама себя заправляет, окна моются, а столы на кухне всегда чистые. Встаю рано, ложусь поздно, каждый раз обязательно высыпаюсь. Утром коты сами насыпают себе поесть и никогда нас не будят.

Густав, всегда нарядный, встречает гостей. Август на ночь рассказывает мне сказки, а я заедаю их лимонным тортом.

Н. обожает подгорелую яичницу и тосты.

В Петербурге в этом году прекрасное лето. Вчера, сегодня и завтра будет воскресенье.

Мечтать очень даже полезно.

От Нового года Петербург отделял так и не выпавший снег и несколько календарных дней. На эти дни у меня были самые большие планы: упаковать подарки, купить как можно больше продуктов, чтобы все новогодние каникулы не выходить из дома, и приготовить разных замысловатых блюд. Утром предпраздничного дня я всерьез собралась преодолеть все препятствия и выполнить задуманное.

Первыми в списке дел значились подарки, а это уже очень серьезно. А все потому, что в нашей с Н. семье аккуратность и трудолюбие достались именно ему. Знаете, как он упаковывает подарки? Как бог! Линия к линии, идеально подобранная бумага, тугие ленты, ровные сгибы. Как будто это он придумал заворачивать подарки и теперь всем показывает, как надо.

Знаете, как заворачиваю подарки я? Моя стратегия хорошо описана в поисковых системах:

1. Возьмите упаковочную бумагу.

2. Возьмите подарок.

3. Попробуйте упаковать.

4. Сдайтесь.

5. Возьмите пакет.

В общем, я упаковываю с душой, стихийно, все вокруг в липкой ленте, и вообще по ее количеству на коробке можно подумать, что именно скотч я и решила дарить. Но я стараюсь, потому что праздник, настроение и хочется верить в чудо.

Когда с подарками покончено и наступает время ехать за праздничными пакетами и продуктами к новогоднему столу, я надеваю пальто и выхожу в парадную. А там стоит принцесса. В пуховике, закутанная в шарф, а из рукавов свисают варежки на резинке. Принцесса держит папу за руку и поправляет выбившийся краешек пышного голубого платья, но выдает ее не оно, а пластмассовая корона поверх шапки. Принцесса собралась на школьную елку, у нее сегодня такой важный день.

Мне 6 лет. Я часто болею и жду Нового года. Нет, не только из-за подарков — в следующем году я пойду в школу, и это так много значит. Через несколько лет меня уже будут мучать математикой и химией, но не сегодня, сегодня я пишу письмо Деду Морозу: я хочу, чтобы у меня были прямые волосы, новую Барби-русалочку и стать отличницей.

Дома готовят большую ель, и чем старше я буду становиться, тем ниже будет новогоднее дерево, однажды о нем совсем забудут, так случается, когда вырастают дети.

В этом году родители снова станут прятать подарки, а я обязательно их найду, обрадуюсь игрушкам еще в середине декабря и услышу обязательное «это мы тебе сейчас дарим, но это на Новый год». Но важно другое, что после, в новогоднюю ночь, меня все равно будут ждать новые банты и коробки, ненайденные, хорошо спрятанные сокровища, шипучка в бокале для шампанского и шоколадные конфеты.

Мне 16. У меня красные волосы, три серьги в ухе и тяжелые шнурованные ботинки. Я точно знаю, что никакого Деда Мороза нет. Не пишу писем, не загадываю желаний. Я готовлюсь к школьной елке, сейчас мне не вспомнить, но тогда я наверняка жду там кого-то встретить, кого-то особенного, кто мне давно нравится. Из традиций — «Голубой огонек», прежние бокалы с шипучкой и первое января под конфеты в блестящих фантиках. Я никому не говорю, но под бой кремлевских курантов все же загадываю, чтобы свершилось особенное, долгожданное. Не обязательно никому знать, и все же вдруг он существует?

Мне 26. Я давно не встречаю Новый год с родителями, скучаю по конфетам и праздничному настроению. В конце декабря мы зачем-то затеваем ремонт, перепрыгиваем через горы коробок, рулоны обоев и банки с краской. Дни проводим в хлопотах и заботах, не приносим домой рождественскую ель. Но вечерами, совершенно усталые, берем на руки кота, включаем посреди ремонтной разрухи новогоднюю гирлянду и смотрим, как она горит ровным светом, не мигает желтым огоньками, а просто источает тепло.

Мне звонит бабушка, переживает, как у нас идут дела, рассказывает, что у них совсем нет снега, почти весна и деревья готовят листочки. Она зовет нас в гости, мама к Новому году испечет что-нибудь сдобное, а папа засолит рыбу. В этом году дома снова нарядят маленькую елочку, ее украсят моими детскими игрушками, все будут там: и переливчатый попугай, и заснеженные шишки, и хрупкие стеклянные шары. Не хватает только нас рядом, сидящих за старым круглым столом с парадной скатертью. Выросшим детям уже обещают настоящее шампанское и даже сулят лечь после 12, как взрослым.

Мы немного тоскуем из-за расстояния и обещаем приехать. А утром 31 декабря покупаем большое колючее дерево, нам нечем его нарядить, но сегодня вечером, когда придет время включать гирлянду, мы сядем напротив окна, рядом с хвойными ветками и будем смотреть салют. Кота обязательно спрячем под свитер, чтобы не испугался уличного шума, съедим тех самых шоколадных конфет и выпьем сладкой шипучки, чтобы не нарушать традицию.

Все персонажи не вымышленные, любое совпадение с реально живущими людьми и котами не случайно.

На улице советского поэта Миши Дудина, в квартире 494, поселилась странная на первый взгляд троица: академик архитектуры Попов, русский писатель Куприн и австрийский живописец Густав.

Жили дружно, подозрительных знакомств не водили, в непристойных сношениях отмечены не были. Исправно оплачивали коммунальные расходы, при встрече с соседями благонамеренно кивали.

Академик совершал ежеутренние оздоровительные процедуры, а после, сверившись с расписанием, отправлялся на службу. С нареканием относился к безделью товарищей по жилплощади, но трепетно обоих любил, оттого и прощал им их несовершенства.

Художник и писатель вели более праздный образ жизни.

Густав вечно пребывал в поисках вдохновения, часто засиживался у окна за подсчетом уличных птиц. Просыпался раньше прочих, несмотря на то что в других вопросах был аморфен и неизменно ленив. Живописец был тучен, но имел огромный успех у женщин, детей побаивался, иных презирал. Благосклонность свою расточал исключительно на сожителей, ибо был на их содержании и других способов поддерживать свою тучность не имел.

Писатель был увлечен фотографией и совершенно не издавался. Ежедневно боролся с собой и желанием остаться в компании Густава, только бы не покидать милую сердцу квартиру. Но долг звал, и Куприн, прихватив тяжелую сумку, отправлялся сначала в небольшой магазинчик в центре двора, чтобы обзавестись коробочкой с новой пленкой, а затем разъезжал с извозчиком по каким-то только ему известным делам и щелкал затвором.

Академик Попов работал за широким столом. Ловко орудовал карандашом, возводил бумажные небоскребы, чертил дороги и перебрасывал мосты.

Коньяку предпочитал горячий чай с сахаром, новым друзьям — старых, мятые рубашки — обязательно к глаженым брюкам.

Утром совершал поход к почтовому ящику — справиться, нет ли новой корреспонденции.

Иногда приносил домой германское горячительное: пиво или сидр. Иной спирт в доме держали исключительно в оздоровительных целях и употребляли для компрессов.

Хотя новые знакомства академик заводил избирательно, с Густавом сразу же сошелся на предмет живописи в архитектуре и в умении поддерживать долгие сытные застолья.

Особенным уважением пользовались утренние беседы на предмет завтрака, что желают откушать и как должно быть подано.

Больше хорошего поджаристого куска вырезки друзья любили только друг друга.

Академик Попов подолгу засиживался в архитектурном бюро и домой часто попадал в десятом часу, Куприн же предпочитал не возвращаться в пустую квартиру, попросту не любил. От этого часами разъезжал по городу, ожидая назначенного времени.

С тех пор как к ним подселился Густав, все разом изменилось.

Последний не обременял себя рабочими вопросами и часто оставался дома один. Одиночества он не терпел и проводил дни в разгневанном ожидании, но становился неизменно ласков и приветлив, стоило кому-то из домочадцев появиться на пороге.

Куприн был рад встретить живую душу, вернувшись домой, Густав счастлив расстаться с одиночеством.

Каждый в течение дня предавался ритуалу занятости или старательно соблюдал подобающий вид, но неизменно каждый из троих ожидал вечера, чтобы встретиться за одним столом в небольшой квартире номер 494.

Забываю перезвонить маме.

Не люблю электричек и поездов. Часто езжу электричками и поездами.

Грущу.

Покупаю разноцветные заколки с крохотными бусинами и никогда их не надеваю.

Пишу короткие рассказы. Мечтаю написать роман.

Гуляю одна по Москве.

Пью кофе из картонных стаканчиков. Не пью чай.

Читаю стихи.

Записываю свой голос на диктофон и слушаю, как будто это говорит кто-то другой.

Люблю свои старые джинсы и кеды с порванным левым шнурком.

Вспоминаю родинку над губой, раньше она была, а теперь ее нет.

Пишу и не отправляю письма.

Собираю бумажные карточки с фотографиями и открытки.

Долго варю кукурузу.

У шоколадного зефира сначала съедаю глазурь, а потом уже середину.

Мне нравится, что я похожа на папу.

Люблю просыпаться рано, без будильника, и чтобы никуда не надо идти и впереди еще целый день.

Часто читаю плохие книги, реже хорошие.

Вспоминаю, как любила ходить босиком.

Перед сном думаю о том, что съем на завтрак.

Смеюсь.

Всегда забываю о варящемся кофе. Привычно отмываю его от плиты.

Очень люблю обнимать. И чтобы меня обнимали тоже, коты и люди.

Слушаю в наушниках песни.

Танцую, когда остаюсь одна.

Отправляю друзьям глупые картинки.

Задумываюсь о том, почему больше никто не говорит «туловище».

Ярко крашу губы.

Боюсь мотыльков, ночных бабочек и всех остальных насекомых.

Очень люблю шоколад.

Пеку высокие торты и почти никогда их не ем. Мне нравится угощать.

Звоню маме. Рассказываю, как прошел мой день.

Одни выключаются словно лампочки. Щелчок, свет гаснет. И темнота до первых сумерек.

Другие перегорают. Тоже все по щелчку, только с хрустом, с трещиной, чтобы в утиль и искать замену.

Бесчисленное полотно окон дома напротив моргает, тут и там гаснут люди. В каждом окне, за каждой неплотной шторой, за приоткрытой для сигаретного дыма форточкой чей-то свет настигает погибель.

Иногда в нашем городе отключают целые кварталы, и тогда мы все в темноте.

Часто человека больше не зажечь, бывали, конечно, случаи, разгорался погасший, но это так, агония, света не было.

Я не могу сказать, какое значение имеет время, но на часах 1:58, и мы не спим. Нет, мы не разговариваем, ничего такого, просто всем ясно, что сна не будет.

Через вентиляцию, окна и двери, точно не знаю откуда, к нам проникает музыка. Почти на повторе, бесконечный минус «не везет мне в смерти, повезет в любви», проигрыш и снова музыка под заученные слова.

Н. спрашивает, не живая ли это гитара, я пожимаю в темноте плечами, их он не видит, и я произношу «нет», на самом деле мне думается, что это запись.

Пока к музыке не подключился голос, я вижу, как в кухонном окне дома напротив гаснет и снова зажигается свет. Наверно, кто-то зашел выпить перед сном стакан воды или молока, потом забыл, передумал, вернулся и сам потух.

Если бы я была ламповым телевизором или птицей и меня на ночь накрывали кружевной салфеткой, я бы знала, что свет в том окне исчезает так же — мгновение, и его нет, пропал, но только для меня. Теперь он светит в другом месте кому-то еще.

Н. ровно дышит, так могут дышать только спящие, резкий выдох и неслышный вдох, через равные интервалы, через мои слова. Все в доме уходит в сон. Последний усатый страж раскидывается на теплом от закрытых окон полу, оставляет меня наедине с собой. Обязательно без свидетелей, один на один, спиной к лицу. Без сна, без печали.

Мы молоды и безумны.

С нами никогда ничего не случится.

Мы будем жить вечно, но, главное, дотянуть до субботы.

Мы боги в стенах маленькой московской квартиры, мы можем все.

Мы напишем книги, мы обнимемся. Поссоримся, поедим вместе. Не будем бояться осени, не вспомним зиму.

С нами никогда ничего не случится.

Пожалуйста, пусть с нами никогда ничего не случится.

Я ненавижу февраль. Глупый, несобранный месяц, который сам еще не разобрался, на чьей он стороне. Весна давно от него отвернулась, зима заканчивается январем, а для февраля просто нет места, и мне его совсем не жаль.

Лучше пусть будет март. Март, который лихорадит от непогоды, март, который погубит первые доверчивые почки молодой сливы, март, с дождем и снегом, с истерическим ветром посреди петербургских улиц. Самое важное, не вспоминать про февраль.

В феврале не стало бабушки. До 7-го числа она была много февралей подряд, а в этом году закончилась. И стало пусто.

Мы прилетели проститься.

Так возвращаются домой стрижи и ласточки, когда приходит время. Только мы зимовали на севере и вернулись не целиком.

Нас никто не встречал. Было холодно и тихо, двери южного дома оставались распахнуты, а он сам, когда-то приветливый и теплый, научивший меня печь пироги и готовить наваристые супы, показался чужим.

Я ненавижу февраль. Жестокий, беспощадный месяц. Лучше пусть будет март. Март, который только обещает весну. «Одевайся теплее, весна обманет» — вот и пускай, я жду, что март мне соврет, что не будет лета, а значит, за ним не случится и сентября. 24-й день осени — это день рождения моей Ба.

Сначала, когда я была маленькой, мы праздновали вместе, потом, став старше, я приезжала в гости и уже совсем взрослой звонила с долгими поздравлениями.

В тот первый год, когда мне некому было позвонить, казалось, что мир рухнет, ну, или хотя бы не устоит дом, в котором я жду забытого всеми праздника.

Я ненавижу февраль. Но сентябрь, сентябрь может остаться. Вечером того самого дня, когда уже не осталось воспоминаний о полуденном солнце, когда все, кто устал, давно взбили подушки и перевернули их прохладными сторонами к щекам, мне пришло короткое сообщение: «Я сделала все, чтобы он родился в бабушкин день рождения». 24 сентября, в день, который должен был стать самым тяжелым из многих, у меня родился племянник. Я ответила, что знала: «сегодня родится мой любимый человек».

С февралем отношения так и не наладились, но я благодарна моей семье, что они сохранили для меня праздник. Я ненавижу февраль, но крепко люблю сентябрь.

Памяти мамы Карины Авакян

Когда плачешь, кажется, что вдохнул где-то на глубине. Так бывает, когда ныряешь и случайно хватаешь ртом морскую воду, тогда внутри все болит, словно попал песок.

Когда пытаешься что-то вспомнить, то брови густыми складками сходятся над переносицей, терзают пустыми сомнениями лоб.

Когда смеешься, яблочки щек розовеют, словно подкрашенные акварельными красками, а когда плачешь, задыхаешься, и будто никакого завтра не будет.

Но только когда плачешь, есть надежда, что слезы закончатся и даже если сердце не зарастет, не станет прежним, то хотя бы не останется воды. Холодной черной воды, с самого дна канала.

Не все слезы я запомнила.

Помню, как однажды плакала, встретившись с папой после долгой разлуки. Помню, как обещала себе не плакать во дворе факультета журналистики, если не поступлю, и как рыдала, когда узнала о зачислении. Помню слезы, когда прощалась с бабушкой и лучшим другом, слезы, когда возвращалась домой.

Сегодня мы снова дома.

Да, так бывает, вернулись из дома домой. Каждый год, в один из самых сложных дней, мы приезжаем в маленький южный городок. Этот день наступает в феврале — месяце, который я ненавижу. Неотвратимость 7-го числа, годовщина моей трагедии.

В феврале всегда тяжело и ветрено, самый неподходящий месяц для юга, мыслей и расставаний. Знакомой дорогой, по привычному маршруту движемся, чтобы в конце постоять в одиночестве, поговорить.

Необходимо припомнить и рассказать бабушке все, что случилось за год. Она, конечно, и так знает, но мне не сложно и повторить. Раньше она любила меня послушать, не будем нарушать традицию и сегодня.

В эту нашу встречу я рассказываю Ба о безысходности, о чувстве бессилия, когда тебе не увернуться, не спастись.

Еще прошу ее присмотреть за Густавом. Любить его, иногда чесать за ухом и не давать в обиду. Моего лучшего друга не стало, и теперь 1 ноября тоже в списке личных врагов. Просто я пока не справляюсь, и мне обязательно нужно кого-то винить.

Но сейчас мы уже дома. Когда вернулись, нас встречал Август. Подходил трижды: один раз, когда открывалась входная дверь и мы заносили чемоданы, один раз ночью — просто потрогать усами и поговорить, и еще раз ближе к утру — проверить, все ли на месте.

Каждый раз неизменно бил током. Сквозь сон мне подумалось, что кот синтетический, а не шерстяной, раз так наэлектризован.

Завтракали втроем: я заварила большую чашку кофе, Н. почему-то подогрел суп, а Август дважды прикладывался к кусту салата, только чтобы поддержать компанию.

После составили грандиозные планы на день: допить кофе, просмотреть кино, решиться или передумать выходить на улицу, не грустить.

За окном начиналось воскресенье, а мы лежали и думали, каждый о своем. Вслух решали — стоит ли изобрести что-то хорошее для последних месяцев осени и зимы, чтобы они больше не метались по нашей квартире, не делили нас между собой, отхватывая куски печали.

А когда снова уснули, приснился сон: кругом солнечно, бабушка выходит из дверей своего дома. Волосы немного растрепались под косынкой, цветастый халат перехвачен на поясе фартуком. Там, за дверью, из которой она вышла, что-то жарится и печется. Бабушка хмурится, но не всерьез, замечает меня и говорит, что «Густав у вас дюже балованный, гоняет всех соседских котов»! Я поворачиваюсь, следуя за ее взглядом, и вижу своего толстого всклокоченного товарища, он только что победил в драке!

Может, я когда-нибудь и прощу этот февраль и ноябрь, найду нужные слова, забуду обиды. И даже если сердце не зарастет, то слез уже не будет, потому что эти двое присматривают друг за другом, и мне спокойно.

В те дни, когда холода и тоска становятся крепче, я захожу в метро и езжу в раскачивающемся вагоне, долго, от станции к станции, от одного воспоминания к другому.

«Пионерская», — поставленным голосом объявляет машинист поезда. Хорошо, что «Пионерская», там, между выходом из метро и одним из четырех светофоров, ленинградские бабушки продают цветы. В начале весны сирень, потом ландыши и пионы, летом — полевые ромашки и пышные астры осенью. На этой станции я не выхожу, придерживаюсь пути.

«Петроградская», — тем же голосом, тем же ритмом. Здесь, сразу за сквером Шевченко, на улице Ординарной, в 18-м доме, была наша квартира. Три комнаты и бесконечные потолки. В моей спальне стояло трюмо, кровать, шкаф на гнутых ножках и не нужный никому стул.

Был крохотный балкон «на одного» и зеленый двор. Утром мы варили кофе на тесной кухне или спускались за ним в булочную на Малом проспекте. Интересно, кто там сейчас в нашей квартире, кто перед сном разглядывает наши потолки? На «Петроградской» я тоже не покидаю вагона, почти дремлю под размеренный гул колес.

«Горьковская!» — почему-то с восклицанием говорит уже знакомый голос. Я соглашаюсь, действительно, есть о чем поговорить. Там, в Александровском парке, в самой его середине, имеется небольшое кафе, у кафе есть пруд, деревянные скамейки и хороший кофе. Когда позволяет погода, я обязательно беру у них горячее молоко и эспрессо в картонном стаканчике, отправляюсь гулять. Но не сегодня, сегодня кто-то совсем другой будет вдыхать запах кофейных зерен, а может, даже закажет чай.

Самый дрянной чай я пила на Невском проспекте, в безымянном кафе недалеко от Мойки. В гости приехал мой друг Федя, и мы долго гуляли такой же промозглой петербургской зимой, как и эта. Федя привез с собой блестящую металлическую фляжку, до краев наполненную армянским коньяком, этот самый коньяк решительно исправил вкус некрепкого чая.

На Невском тоже не выхожу — там многолюдно, и ветер отчаянно носится вдоль каналов. «Сенная площадь», — обреченно произносит голос, и это только половина пути. На Сенной я трудилась в одном из офисов, а в обеденный перерыв покупала себе платья в ярких маленьких магазинах. Иногда мы гуляли там по набережной Фонтанки или ели простой обед на скамейке Юсуповского сада. На Сенной площади я впервые встретила мистера Н.

Я продолжаю ехать намеченным маршрутом.

«Технологический институт», — машинист знает, что я проехала все нужные остановки, и старательно подталкивает меня к выходу. В этой части города, среди каменных эркеров, тяжелых балконов с лепным орнаментом и мансардных окон, мне тоже довелось пожить. Там есть пешеходная улица напротив 5-й Красноармейской, там стоит мой любимый дом по Серпуховской, там мы, еще студенты, вместе купили наш первый стол и матрас.

Без сожаления и воспоминаний проезжаю «Фрунзенскую», «Электросилу», и так до самой «Московской». От «Московской» ближе всего до аэропорта, каких-нибудь 15 минут — и ты там, где должен быть. Стоишь у табло вылетов и выбираешь место, где нет зимы.

Макушка остается холодной, тоскует по теплой руке, хватает ветра. Издалека звонит папа, спрашивает, ношу ли я шапку, чем обедаю и как дома дела. А я рассказываю ему про свою тоску. Мы долго говорим о своем, выясняем, где сейчас весна и как поступить с нашими зимами.

Папа, этот февраль плохо готовит. Давай вместе заварим крепкого кофе, когда ты уже проснешься на самом Дальнем в мире Востоке, а я только соберусь ко сну, в городе всех туманов, — неважно, можно ведь и посидеть немного, поговорить.

Я пересматривала вчера старые фотографии, сожалела, что нет печатных копий. Мне бы хотелось однажды ночью, когда все домашние уснут, снова оказаться на кухне, рассматривать снимки и сердиться, что они сохраняют следы от пальцев.

Ночью я пью кофе холодным и, пожалуйста, на молоке. Густав узнает молочную пачку, ворчит и топчется около миски. Фотографии он смотреть отказывается, ему бы попить.

У соседей играет Цой. Я вспоминаю Сережу, мы учились с ним на журфаке, много говорили о стихах, что-то писали сами. Часто не могли решить, что бы было, останься Высоцкий жив, был бы он нашим стареющим героем? Чем бы занимался пожилой Цой? Как сегодня выглядели бы их снимки?

Часто вспоминаю тот раз, когда мы готовили с тобой мороженое. Я не помню, как мы на это решились, сколько нам на двоих было лет и что вышло из нашей затеи, но точно помню, что было весело. Крохотный эпизод, клочок памяти, ты полотенцем держишь кастрюлю, перехватываешь горячие ручки и ставишь ее охлаждаться в таз с водой, чтобы можно было поскорее убрать лакомство в холодильник.

Это как случайный обрывок слова, я запоминаю его, когда перелистываю страницы.

Потом ты покажешь мне, как растет маленький кедр, научишь не бояться собак и отличать хороших людей от плохих. Я вырасту, запутаюсь и наделаю много ошибок, но среди них не будет непоправимых, потому что я никогда не забываю, как это весело — готовить домашнее мороженое.

Пап, ты помнишь, бабушка всегда готовила яйца всмятку, даже если заранее ты просил вкрутую, то все равно получал завтрак с чуть подтаявшим желтком. А мама? Кажется, она предпочитает глазунью. Мы все недурно готовим, намного лучше, чем этот февраль.

Папа, я часто вспоминаю, как бабушка гладит меня по голове. Ее ласковые и легкие руки прижимают пружины волос, голос обещает что-то хорошее, а во дворе наступает март. Слова успокаивают, макушка хранит тепло.

Я не уверена, мы едем в аэропорт, чтобы улететь или вернуться, но мы в такси. В сумке у меня камера, паспорта и бутерброд в полиэтиленовом пакете.

Ребенком я ненавидела все эти пирожки, котлеты, запрятанные между кусками хлеба, или ровные круги докторской колбасы, не совпадающие с отрезанным овалом батона. Прилипшие к одной из прозрачных стенок кулька, они болтались в сумке, дожидаясь обеда.

Бабушка и мама обязательно брали их с собой в дорогу или давали мне. А я отказывалась, потому что брать еду из дома было неловко. Потом бы приходилось искать свободную скамейку, выуживать из пакета помятый перекус и жевать его где-то рядом с багажом, роняя крошки. Намного интереснее было что-то купить на вокзале, сидеть за непротертым столиком и запивать все чаем.

Сегодня я уже взрослая, и мы едем в аэропорт. У нашей машины темные стекла и удобные кресла, водитель откроет нам двери, когда мы доберемся до нужного терминала. А в моей сумке лежит бутерброд, завернутый в прозрачный пластик. Я надеюсь, что он будет достаточно помят к тому моменту, когда я куплю кофе в высоком стакане и сяду за столик в зоне вылета, чтобы позвонить маме и рассказать, что мы скоро взлетаем, и нет, мы не голодные, я взяла с собой бутерброд.

Если ты когда-нибудь уезжал, то знаешь, как это тяжело.

Дом пустеет. На скатерти и столы под ними, на кресла и книжные полки, на просушенные тарелки, на все в доме опускается густая пыльная тень. Воздух в комнатах делается рассеянным, опустошенным. Вчера еще живой, побрякивающий о стекло сервантным сервизом, задыхающийся запахом пирогов и кофе дом, сегодня стоит пустым. Кажется, что со стен сняли зеркала и картины, а те оставили напоследок яркие невыцветшие пятна на обоях — воспоминания о своем присутствии. Так и люди, покинув тебя, напоминают о былых днях забытой зубной щеткой, оставленной наспех книгой, урывком, звонком. Я знаю это потому, что от меня уезжали, потому, что часто уезжала сама.

Накануне собралась, бросила в сумку случайные вещи, уехала ненадолго, но разве время так важно, когда тебя разделили на равные половины и отправили в разные города.

Утром простилась с проводницами, каждый раз они успевают немного состариться за время пути, огляделась, не сходя с перрона, — и все-таки я знаю Москву советской. Это такая интуитивная память, я никогда не была здесь под алым флагом серпа и молота, но точно знаю, он был Москве к лицу.

Цвет Москвы красный, цвет закипающей крови и рубиновых звезд. Город гордится сталинскими высотками и толкается хрущевками в спальных районах. Москва, какой я ее люблю. С советским мороженым из ГУМа, с долгой дорогой в раскаленных покачивающихся трамваях. Москва, какой ее знал Окуджава и Рождественский. Та Москва, которая продавала в ларьках разбавленное пиво Бродскому. Город с открыток, город, который придумал шум, возвел его в культ и поглотил.

Москва бывает спокойной. Цветет яблоневыми садами Коломенского, на Арбате и ВДНХ торгует бубликами на американский манер, поражает наследием МГУ и разрешает отдохнуть на Воробьевых горах. Город без сна и без усталости. Живешь здесь и чувствуешь себя на своем месте, но продолжаешь невозможно скучать по синему и серому, по цвету мостов и каналов.

Если Петербург — это любовь или ненависть с первого взгляда, то с Москвой стоит пожить, приготовить пару омлетов и переждать зиму. К ней прикипаешь странной больной любовью. Москва хрипит под гитару Высоцкого, грохочет Маяковским и предлагает выпить чайного гриба голосом Марии Вольперт. Город алого оттенка, цвета горящих голов.

И все же иногда мне не вспомнить ни улицы, ни перекрестка. Каждый раз столицу перестраивают к моему приезду — она стоит новой, только что распакованной. Еще пахнет почтовой посылкой, свежей бумагой и картоном.

Если ты когда-нибудь уезжал, то знаешь, что бывает на другом конце дороги. Там тебя тоже ждут, готовят объятия и вопросы, переживают, ставят чайник, часто поглядывают на часы. Однажды и оттуда тебе придется уехать. И тогда все по новой: деление на части, вокзалы, аэропорты, мятый пакет петербургских пышек с Большой Конюшенной, необходимость быть в пути.

Если ты когда-нибудь уезжал, ты обязательно снова соберешься ехать.

Окно родильной палаты я не помню, наверное, оно было чистым и большим, часто открывалось, смахнув шторы, чтобы показать новоиспеченным отцам, стоявшим по ту сторону стекол, детские носики и лбы для сравнения с их собственными.

Окно дома на самом Дальнем в мире Востоке было наполнено снегом, потому что в марте не бывает никакой весны, она наступит немного позже, когда мы уже уедем. Когда будем перелетать Байкал, и я ничего не увижу в узкий самолетный иллюминатор.

Окно нашей южной квартиры, на четвертом этаже пятиэтажного дома, было самым высоким из всех. Семья, жившая над нами, в расчет не бралась, наверняка они боялись высоты и даже никогда не вглядывались в помутневшие от одиночества стекла.

Окна бабушкиного дома, все три в комнате с телевизором, по одному в ее и моей спальне, и несколько окошек на кухне — я помню их все.

У бабушки был дом с крохотной кухней. В доме все было привычного и понятного размера, и только кухонька словно откололась от другого двора и прильнула к бабушкиному дому, чтобы согреть его жаром печи, чтобы не остаться одной.

В кухне был невысокий потолок, я могла коснуться его, вытянув руку, те самые окна, через которые был виден виноградник, и обеденный стол. За этим столом бабушка резала мне помидорные салаты, готовила густой суп и лепила абрикосовые пироги. На кухне мы проводили вечера с чаем и растворимым кофе из красной жестяной банки.

Окна бесконечных плацкартных вагонов были пыльными, запечатанными и тоскливыми. К ним прилагались звон металлической ложки о край стакана, наполненного чаем, проводницы, каждый раз немного стареющие за время пути, и гул тяжелых железных колес, сопровождающий скучающих пассажиров. Слишком много дней подряд я провела в дороге за этими окнами, то и дело переезжая от распахнутых настежь форточек бабушкиного дома к плохо вымытым окнам студенческих комнат и обратно.

Окна лучшей петербургской квартиры были балконными, я помню их весной и летом, и совсем не могу вспомнить, сколько времени мы провели вместе. Сразу за ними были тяжелые и глубокие, упрятанные в толщу стены, окна исторического центра города. А уже после появились два небольших окна, нашей с Н. первой квартиры. Их подоконники обживали коты, заполоняли стопки книг и забытые кофейные стаканы, эти окна показывали соседние дома, с такими же кухонными столами, забитыми до отказа полками платяных шкафов, и задумчивыми людьми, расхаживающими между комнат, но, как и многие другие, они тоже остались позади.

Окна московской квартиры быстро стали родными. Все, что есть, они развернуты к высоким пожилым деревьям, и иногда, в самый разгар лета, кажется, что мы где-то на даче, и можно выйти на улицу, чтобы есть пироги и пить чай, в тени старой яблони. Эти окна, они и сегодня с нами, не любят штор и весенней уборки, скрипят под натиском непогоды и не пускают в комнаты дождь. Мы смотрим на Москву через их стекла уже второй год и не собираемся прощаться, но уже с нетерпением думаем о тех, которые встретятся нам дальше, которые покажут новые города.

Заварим чай.

Я испеку печенье или снова сожгу кофе. Возьмем еду в постель, укроемся одеялом и расскажу тебе о том, где была моя школа, где останавливался автобус, который забирал нас с уроков в начале осени и увозил собирать яблоки. Расскажу, где жили мои друзья, взрослые и серьезные сегодня, тогда мы ходили в один класс в теплых полосатых колготках.

Расскажу тебе, как я не вспоминаю учителей, хотя и помню каждого из них. Как забыла многих, с кем когда-то дружила, хотя изо всех старалась не забывать.

Давай останемся дома. Прогуляем работу, встречи и университет. Будем смотреть мультики, которые найдем на случайных каналах, потом посмотрим в окно на то, как с прохожими происходит весна, а после я достану фотоальбом со старыми снимками и расскажу тебе, кто этот мальчик с большими глазами, девочка с бантом в белую мушку и за что я так люблю папу.

Давай останемся дома. Выключим телефоны, не будем проверять почту и открывать дверь, даже если кто-нибудь постучит. Запустим долгий хороший фильм и обязательно выдержим до конца. Закажем обед или лучше приготовим сами, мы же решили никому не открывать.

Давай останемся дома. Обернем вокруг себя котов, обнимемся, подержимся за руки. После обеда поспим и увидим сны. Я буду накручивать твои волосы на палец, чтобы у тебя тоже были кудри, а ты скажешь, что если не выйдет, то нам хватит моих. Я прочту тебе стихи, свои и чужие, не обязательно про любовь.

Давай останемся дома. Потому, что если я ухожу надолго, то тебе кажется, что ты меня потерял. Сначала тебе просто скучно, затем ты начинаешь скучать. И мне тоже хочется скорее вернуться.

А если уходишь ты, то пропадает день. Я помню, что было утро, знаю, что уже настал вечер и ты вернулся, а день без тебя выпал из середины, пропал.

Поэтому давай останемся дома. Отсюда хорошо смотреть на дожди. Если мы задержимся здесь до осени, то я приготовлю пасту, а если до самой зимы, тогда нас будет ждать суп. Я надену твой свитер, завяжу волосы на макушке, и мы посидим на кухне, о чем-нибудь поговорим.

— Ты грузинка?

— Нет.

— Почему?

— Гамарджоба! — говорит мне женщина из местного продуктового магазина, прерывая наш философский разговор с Георгием, хозяином крошечной квартиры, которую мы снимаем в Казбеги. Я теряюсь и отвечаю ей «здрасте», она смущается и смеется, машет руками, дает понять, что и она приняла меня за грузинку.

Маленькие армянские бабушки говорят со мной ласково и всегда на армянском, греки здороваются, провожают и удивляются, когда я не понимаю их языка. Вот и сегодня я снова оказываюсь дома. Мне хорошо оттого, что везде меня держат за свою, мне нравится быть похожей на этих людей с открытым сердцем, людей с горячим темпераментом и шумными словами во рту.

Георгий хмурится и просит признаться, что я грузинка, с надеждой смотрин на Н., может, хотя бы он, из мужской солидарности, расскажет правду. Ведь всем совершенно ясно, что у меня грузинские корни и я совсем не просто так приехала — кровь позвала домой.

Мы покупаем в магазине у Маринэ четверть круга сулугуни и пастилу. Пастила раскатана в тончайший прозрачный лист, сладкая и кислая одновременно, отрываем от нее куски, угощаем друг друга.

Здесь, в Казбеги, мои волосы завились крепче прежнего. Нос снова почувствовал себя дома и теперь шумно вдыхает воздух у соседней горы. Мы стоим на грузинской земле. Окружающие пейзажи словно фотообои из советских хрущевок — далекие, ненастоящие, и тебе всегда неловко на них глядеть. С той лишь разницей, что от стены хочется отвернуться, а эти горы необходимо свернуть в рулоны и всюду возить с собой, показывать каждому.

Поселок ждал целую вечность, чтобы разразиться снегом. Срывался на дождь и ветра, а сегодня устал и сдался. Тяжелые снежные хлопья засыпают улицы, несмотря на это, в окнах невыносимо светло, и сквозь стекла видно, как величественный Казбек скрывается в облаках. Стоит посреди горной гряды и не помышляет о равнинах. Если хочешь застать его нагим, не укутанным в туманы и тучи, тебе придется проснуться раньше прежнего, дождаться рассвета и ухватить миг пробуждения горы. Казбек открывается не каждому, но, встретившись с ним однажды, ты не сможешь его оставить.

Мы не двигаемся с места, пьем горячий чай, не покидаем комнату.

Когда с чаем покончено, я завожу разговор.

Грузия такая, какой я ее представляла, какой хотела видеть. Коровы здесь похожи на мамонтов, с разной степенью курчавости. Одни не желают растить шерсть и мерзнут на горном воздухе, другие словно укутаны меховыми одеялами и наверняка дразнят замерзших. Но и те, и другие ходят по улице королевами.

Над поселком, на вершине горы в деревне Гергети, из тяжелых стесанных камней построена церковь Святой Троицы. Это не аттракцион для туристов, это место, где молодые служки держат свечи, место, где проходят обряды и произносятся молитвы. Я не знаю, жгут ли здесь ладан, но в воздухе пахнет чем-то густым и сладким.

А еще возле церкви привязан баран. Жует траву, глядит на прохожих.

В церкви горит печка, у церкви баран.

Восходит солнце и греет нам головы.

Утром, после завтрака, нас ждет дорога. Мы заранее немного устали и уже сидим в общем холле, ждем машину. Двери соседних квартир открыты, и где-то в глубине комнат играет радиоприемник.

Голос в приемнике грохочет, надрываясь гитарным боем, и занимает наши мысли.

Здесь все происходит так, как должно происходить всегда. Утром ты пьешь горячий чай, не вынимая раскаленной ложки из стакана, из всех окон разом тебе видны горы и где-то рядом поет Высоцкий.

Ты делаешься спокоен и счастлив, тихонечко подпеваешь.

— Ты откуда?

— Мы из Петербурга приехали.

— И что, у тебя там коровы нету?

— Нет.

— И баран нет?

— Нет.

— Плохо.

По дороге из Казбеги мы встретили чабана и отару. Дальше от проезжего пути, через поле и изгородь пасутся овцы с ягнятами, мы идем их смотреть.

— У вас здесь очень красиво, такой простор.

— А у тебя там земля есть?

— У нас есть парки, небольшие, можно в них посидеть.

— Плохо.

Он ловит крохотного барашка и дает мне его подержать, ягненок беспокойный и горячий, у него стучит сердце, он глядит на меня большими глазами. Я держу его крепче, чтобы успокоился и уже не вздрагивал.

Отара далеко не уходит, ждет. Чабан говорит, что им пора, овцам жарко под солнцем и днем они отдыхают в тени. Я отпускаю ягненка, но он уже не убегает, остается возле меня.

— Куда теперь поедешь?

— Вечером будем в Тбилиси.

— Приезжай лучше сюда, здесь хорошо.

Через Тбилиси, через глубину и бесконечность улиц, по правой стороне Цинамдзгвришвили лежит дорога на тбилисский рынок, рынок, богатый сырыми и фруктами. Здесь разделывают парное мясо, держат карпов в глубоких аквариумах и пекут хлеб.

Среди бесконечных лотков под открытым небом и киосков посреди каменных стен хранятся стеклянные бутыли с кахетинским маслом. Масло это пахнет хорошим ужином, пахнет помидорным салатом с грецкими орехами и гостеприимством родного дома. Немного этого масла мы увозим с собой. Чтобы после, оставив позади дорогу и совсем забыв о пути, открыть маленькую пахучую склянку и приготовить обед.

Во вторник, на барахолке под Сухим мостом, Мака Джмбути нашла книгу. Вечером она закончила все дела, уложила спать детей и принялась за чтение. В ее руках ломкими жесткими листами рассыпалась кулинарная книга Барбаре Джорджадзе. Страницы сохранили старое грузинское наречие, многие слова приходилось разбирать дольше положенного, но Мака хотела знать, чем заедали светские беседы пару веков назад.

Пройдет несколько месяцев, и в Тбилиси наступит декабрь. В этом декабре откроется небольшой семейный ресторан, племянник Маки, Андро, станет ей во всем помогать.

Они будут готовить лимонады из огурца и тархуна, варить черешневый суп, жарить хачапури и печь кучмачи, старые рецепты из утерянной прежде книги снова будут звучать на кухне.

В «Барбарестане», так они назовут ресторан, будет много гостей, мы тоже окажемся в их числе. Все попробуем, будем долго благодарить и долго прощаться.

В Тбилиси пойдет дождь.

Мне снятся кинокартины про маму Грузию. Мы гуляем по виноградникам Кахетии, срывая молодые грозди. Осторожно, едва касаясь босой ногой, трогаем кипящее море Батуми. Снова бродим по старым улицам Тбилиси. Мы узнаем каждый дом, знаем переулки и точно помним, где покупать пастилу. Мы никогда не были здесь прежде, мы никогда не уезжали отсюда.

Мы познакомились с Грузией, едва отведав Казбеги, распробовав его вприкуску с мчади и саперави. Мы обязательно вернемся, теперь уже в Сванетию и Тбилиси, а сегодня мы уезжаем и просто немного тоскуем, но знаем, что так и должно быть.

Детьми, поранив палец, мы скорее совали его в рот, чтобы остановить кровь — под языком становилось солоно.

Тогда я не знала, откуда этот вкус, сегодня, стоя на берегу балтийской воды, я точно чувствую, как морская соль, проникая сквозь поры, сквозь гортань и нос, наполняя собой сантиметры моего тела, делает кровь соленой.

Ветер набивается в куртку и волосы, хлещет по щекам растрепанными прядями. День обещает быть долгим, сухим и свежим. Мы снимем ботинки и пойдем по сырому песку, холодная морская вода доберется до щиколоток и отступит.

Моя бабушка говорила, что на море заболеть нельзя, что морская вода лечит. Думаю, бабушка была права, волна набегает и ссадину начинает щипать, еще волна, и в груди тоже что-то саднит. Нужны непрекращающиеся сеансы, необходима вода.

Мы приносим с собой на берег пустое стекло, обратной дорогой наберем в него воды и станем ею спасаться, когда море останется где-то в стороне. А пока мы сидим на песке, песке, просушенном ветром и разогретом августовским солнцем. Рассказываем друг другу свои истории.

Я выросла далеко от воды. Моя соль с годами становилась слаще, я часто болела и мечтала о водоемах. Рядом были пруды и реки, а они хороши лишь тем, что наполнены пресной водой, водой, пригодной для жизни, но совершенно не подходящей для посола крови.

Юность же, проведенная у горячих южных морей, выдубила кожу, наполнила песком волосы и добавила черноты лицу. Здоровье поправилось, а под солнцем на руках и шее выступили соляные разводы. Там, у морей, друзьями мы много плавали, огибали буны с теневой стороны и рвали мидий, если везло, то с собой у нас оказывались небольшие ножи, ими мы срезали ракушки, а если нет, то ужин хватали пальцами, иссеченными о края подводных камней.

Вечерами, прощаясь с морем, мы набивали песком и солью карманы сумок, скупали у уличных торговцев тарелки и вазы, чтобы и их заполнить воспоминаниями о соленой воде. Мы запускали в волосы северные ветра, ветра с первым сентябрьским дыханием, не срывали с подошв сандалий осколки раковин, не выпутывали из кос водорослей. А только готовили на кострах красивых радужных рыб, принимали отступные южной воды. И непременно обещали вернуться немного позже.

Став старше, я перебралась в город на Неве, город, расчерченный каналами и реками, переполненный историями и туманами. Дожди здесь переливаются через край, воды мне хватает, но не хватает соли. Чтобы в следующий раз, поранив палец, почувствовать солоноватый привкус, мы в который раз отправляемся к северному морю.

В Аликанте кружится французская карусель. В перерыве между кружением ее огни гаснут, а украшенные перьями лошади прекращают скачку. Я захожу на помост, чтобы сделать несколько снимков, поймать и спрятать в своей памяти детей и взрослых, занявших места на крепких спинах пластиковых пони и за резными дверцами хрупких карет.

Пол подо мной начинает движение, сначала неуверенно и слегка покачиваясь, а затем все решительнее набирая обороты. Меня трогают за плечо, просят билет. Извиняясь, прижимаю заячьи уши. Контролер смеется на мое недоумение и разрешает мне безбилетный проезд, но я обещаюсь внести два евро после, на корм пластмассовым скакунам.

Карусель идет заданным кругом, через равные промежутки времени, показывая моим спутникам взлохмаченную движением голову и восхищенные глаза. Немного счастья, немного кружения.

Этим же вечером в испанской квартире я буду смотреть, как под самым потолком лопасти вентилятора описывают ровные круги, за всю ночь так ни разу и не сменив маршрута. С каждым судорожным движением, с каждой новой окружностью сверху вниз будет спускаться волна прохладного воздуха, но даже она не принесет сна. В тот наш приезд на побережье свирепствует лето.

Вся Испания — это дорога от центра к окраине, от гор к морю. Это путь с остановками в несуществующих городах, ночами, которые никто не вспомнит. Через старое кладбище на самой вершине горы, через замки и крохотные кафе, в которых никогда нет мест, но вам все равно там никто не откажет.

Здесь мы решительно никого не понимаем. Восхищенно слушаем шумный и мелодичный язык, забываем кивать и много улыбаемся. Набиваем сумки ракушками и крабами, пробуем все, на что не решались прежде. Испанцы же, лишенные страстей, наполненные спокойствием и любовью, остаются верны сиесте. Как большие теплые кошки, знакомые нам жители Аликанте и Альбайда никуда не спешат.

Смуглая женщина, не разбирающая ни нашего, ни любого другого, кроме испанского, языка, разведет руками — свободных столов нет. Немного подумает и вынесет несколько старых стульев, сломанных то здесь, то там, и усадит нас ждать обеда. Мы останемся улыбаться снующим официантам и вспоминать, что в феврале в Испании цветет миндаль. Роняет нежные лепестки, не чувствует ветра. Охваченные цветением деревья обещают весну, дают клятвы, путают непослушные волосы, награждая и их розовыми соцветиями. Но в это сложно поверить под беспощадным южным солнцем.

Когда тебе бесконечно спокойно или просто очень хорошо, ты молчишь. О таком не принято говорить, слова могут спугнуть ощущения момента. Произнесенные вслух желания не сбываются.

По Барселоне мы гуляем молча.

И если случаются остановки, то перед собой лучше всего иметь чашку горячего кофе, стакан холодного, что-нибудь на прочтение.

Я не умею жить в городах день-другой и переезжать на новое место, я не успеваю собраться ни вещами, ни мыслями. Не обрастаю воспоминаниями, людьми и местами, как будто и не было меня там вовсе.

Девочка родом из Чили приносит нам кофе, немного воды в прозрачных стаканах и оставляет глядеть из окна кофейни самого Сатаны (Satan´s Coffee). Сегодня тепло и немного саднит в горле.

Писал кто-то про испанские двери, рассказывал про ручки домов? Обнимал пожилых валенсийских дедушек, целовал их щетинистые щеки? Кто-нибудь гладил избалованных солнцем котов Бокайренте? И пил ли кофе на главной площади города, в месте, где подают тапас и никто точно не знает, в каком году началась история со столиками у двери — в 1971-м или 1976-м?

Кто еще, кроме дворняг на тугих кожаных поводках и их престарелых хозяев, взбирался на все бесконечные ступени цвета песка? Заглядывал ли кто-то в замочные скважины, хранящие воспоминания о тяжелых ключах? Глядел в заколоченные окна домов и распахнутые двери жилых квартир с запахом нафталина?

Везде успела, все попробовала лохматая девочка с носом наперевес, ну, или почти все, оставив еще немного на следующее лето. Попробовала и расскажу вам.

Бокайрент продает масло и настойки в небольшом переулке, сразу за площадью. Хранит в своих стенах одну из старших арен корриды, хранит историю. В выходные он готовится к празднику, не знает туристов и улыбается седыми усами мужчин, наполнивших его улицы.

Бокайренте забирает часть меня, отламывает небольшой кусочек и вколачивает посреди каменного мощения Plaça del Ajuntament, чтобы я обязательно вернулась отыскать потерянное и пожать дверные ручки тяжелых городских дверей.

В маленьком прибрежном Салоу мы были проездом. Город встретил нас пальмовыми аллеями, ветром и лазурной водой, края у которой не видно на сколько хватает глаз.

В Салоу есть три хорошие вещи: одна из них — море, другая — большая сковорода мидий в дальнем кафе по побережью, а третья — это возможность уехать.

Салоу — непризнанная колония России. Обманывая доверчивых путников, пальмы скрывают от посторонних глаз испанский Геленджик. Его берег усыпан отелями и небольшими кафе, каждый из которых охраняет свой собственный карманный зазывала. Он танцует, машет руками и кричит, обещая все сокровища мира, ты только зайди, только попробуй его кухонные изыски.

Но нас не сломить, мы не отзываемся, не смотрим в глаза, как не глядим и на сварливых собак, чтобы не провоцировать лая. У одного из последних сдаемся:

— Мы уже поели.

— Паэли? У нас есть паэлья!

И тут остается только бежать. Бежать от меню на плохом русском, от экскурсионных автобусов, этих рассадников массового губительного туризма, бежать и не оглядываться назад.

На берегу Салоу мы разрезали арбуз — яркий и глянцевый снаружи, он оказался несъедобным внутри, впрочем, как и сам город.

Сутулится небольшими домиками пестрая Таррагона. Готовая уместиться на одной ладони, она изрезана линиями дорог, наполнена историями.

В город, в историческую его часть, мы добираемся глубоко за полночь. Суетливые официанты прячут под навесы столы и стулья, обещая завтра снова достать их и расставить по площадям города.

В Таррагоне мы задерживаемся на два дня, селимся в небольшом хостеле в самом центре города, а после вечерами пьем игристое вино на крохотной, ухватившейся за край дома террасе.

Иногда, когда город зажигает фонари, а мы оказываемся за деревянным столиком, места на котором только и хватает, чтобы поставить кофейную чашку, мне кажется, что я дома. Я вспоминаю, как росла на соседней улице, ширины которой только и хватало на то, чтобы раскинуть руки, и вот ты уже касаешься стен домов, глазеющих окнами друг на друга. Вспоминаю, как детьми мы бегали купаться к Средиземному морю, не зная его названия, хватали загорелыми пальцами горячую кукурузу и ловили к обеду вертких сардин. Ночью, когда все возможно, когда слова значительнее, а идеи чище, я наполняюсь воспоминаниями, днем только и остается, что не забывать.

В один из дней мы все же покидаем город, так и не простившись с ночным администратором Антонио, добродушным стариком с тяжелыми руками и лицом, собравшим все ветра Таррагоны.

В Валенсии, на городском рынке, можно купить и съесть на месте морского ежа, его разделают и подадут на тарелочке с десертной ложкой прямо через прилавок. Пока ты будешь жевать, продавец внимательно и с удовольствием станет смотреть и обязательно ждать, что тебе понравится. Там же, в здании рынка, больше похожего на вокзал с витражными окнами, мы пробуем орчату. Это что-то вроде орехового молока, приготовленного из вымоченного земляного ореха. Орчату хорошо пить, макая в нее длинные сахарные булочки.

Дорога через Москву, настроение где-то между страницами паспорта, горло в тепле — мы возвращаемся домой. Темные провалы деревьев по обе стороны машины и редкие заспанные огни встречных фар.

Столица с рубиновыми звездами безошибочно распознает в нас чужаков, людей с другим ветром в волосах. Узнает и жалеет, смягчает падение из вокзальных дверей.

Через час или около того мы будем дома, завернутые в одеяло и сонных котов, будем немного тосковать о дороге, чистить привезенные апельсины и вспоминать, как мы любим проводить вечера именно здесь, и иногда тихо мечтать о новых странах.

700 г творога

50–70 г сахара

1 яйцо

90 г пшеничной муки

1. Чтобы почувствовать себя дома, обязательно надо съесть что-то привычное — я обычно готовлю сырнички. Творог разминаю вилкой до однородности. Творожная жирность нам здесь непринципиальна, подойдет любая, мы каждой рады. Вот и вы разомните творожок, если будет лишняя жидкость, ее слейте, добавьте сахар и яйцо, хорошенько все перемешайте, а затем просейте муку, больше и правда не надо, снова старательно перемешайте.

2. Подготовьте миску с холодной водой. Каждый раз, собираясь сделать сырник, окунайте руки в воду, тогда творожная масса не будет липнуть к ладоням. Сформируйте из творога шайбочки, немного обваляйте их в муке и обжарьте на медленном огне: на разогретой сковороде со сливочным или растительным маслом 4–5 минут на одной стороне, затем переверните, накройте сковороду крышкой и ждите еще несколько минут, пока они зарумянятся.

3. Что делать дальше, вы знаете: разогрейте чайник или сварите кофе, готовые сырники ешьте со сгущенкой или сметаной, а лучше со всем сразу. А главное, почувствуйте, как же хорошо быть дома.

Маленький и душный, набитый четырьмя сотнями разношерстной толпы, пахнет чебуреками, кукурузой и межнациональными отношениями. Спрятан в горах и залит морем. Улицы у него тесные и кривые, кажется, что дороги проложены по высохшим руслам рек, а реки эти текли по только им известным маршрутам. Жители города ничего не знают о равнинах, рассказывают друг другу сказки про снег и собирают некрупных мидий к ужину, заплывая в самую глубину соленой воды.

Люди приветливы. Люди сердиты. В шлепанцах и шортах, в купальниках и солнечных очках. Полотенца здесь служат одеждой, спальниками, навесами и лежаками. Те, кто живет в городе годами, не ступают в воду, пока она не начинает кипеть. Те же, кто приехал под южное солнце лишь на короткое время, готовы разбивать первый тонкий лед, только бы искупаться.

Пузатые бочки с квасом и лимонадом не утоляют жажду. Бесконечные кондиционеры и вентиляторы не справляются с жарой. Пляжи не то каменные, не то песчаные. Покуда лежишь там, под солнцем, мелкая галька режет спину, давит своими краями и никуда не желает скатываться. А когда соберешься покинуть береговую линию, то обязательно уйдешь оттуда с отпечатком каменного пляжа на спине. Покинуть воду с пустыми руками нельзя, надо набрать осколков ракушек, блестящих камешков со дна моря, наполнить песком разноцветные склянки. А уже позже, дома, не вынимать южные сокровища из стола, но, случайно натыкаясь на них, обещать все вернуть, отдать обратно воде.

Никогда не приезжайте на юг поездом. Душные вагоны и душные люди отнимут у вас все, что в их силах. На вокзале из белого кирпича встретят таксисты, мокрые от жары и разговорчивые от желания заработать. Завертят вас, закрутят в холоде голосов.

Узнаете у женщины, сдающей вам комнату, о берегах, на которых спокойно и тихо, о таких пляжах, на которые долго и неудобно ехать. Там вам удастся отдохнуть. Придется идти в гору, а потом с горы, пересечь железнодорожный путь и уже там улечься у воды. Жара не отступит.

Юг — это синоним слова «жара» во всех словарях здравого смысла. Порядочные люди тают там, как свечки. Но иногда в городе происходят ночи. Темные и холодные. В такие ночи свечи подчищают воск и приходят в себя.

Обязательно отправляйтесь на рынок. Купите специй, персиков и вина. Торгуйтесь и принимайте подарки. У крошечного киоска под разноцветным зонтиком купите мороженое, оно непременно растает прямо у вас в руках, но никто не знает точно, может, вам и удастся его попробовать.

Не покупайте карту, не спрашивайте дороги. Обязательно заблудитесь.

С Н. мы ведем самые разные разговоры, одни выходят непечатными, другие забываются, третьи просто покажутся неинтересными постороннему слушателю, но есть и такие, которые я записываю.

Случай в семье:

— Где моя пижама?

— Я не знаю.

— Где. Моя. Пижама?!

— Я все еще не знаю. Посмотри во втором ящике.

— Здесь нет. Олеся, здесь нет штанов. Нет пижамы. Ничего нет, Олеся. Нет здесь пижамы.

— Я с первого раза услышала.

— Препараты выжрала?! Что ты говоришь? Я не слышу, но пижамы здесь нет!

Случай в аэропорту:

— Ты мне воды купил?

— Купил. «Перье». А все потому, что моя женщина достойна лучшего!

— Там другой не было, да?

— Ага.

Случай с вещами, разбросанными по квартире:

— Никита! Ты думаешь, вещи сами себя складывают и уходят в шкаф?!

— Не знаю, но я хочу, чтобы это продолжалось.

Случай на Новый год:

— Никита, ты сожрал пряник-лося?!

— Нет. Я сначала откусил ему рога, и он стал собакой. А вот собаку я уже сожрал.

Случай в сказке:

— Ты вот как думаешь, когда принц разбудил поцелуем спящую красавицу, у нее изо рта воняло?

— …

Случай в Краснодаре:

— Поехали гулять в парке? Возьмем самокаты, покатаемся!

— А куда мы денем чемодан и сумки?

— Ладно, только я покатаюсь.

Случай с Никитой на диете:

— Вот так и готовь эту курицу — столько жира набралось! Дай я его вылью.

— Убрала руки! Я буду это пить.

Модный случай:

Листаю ленту Инстаграм.

— Что это, что это? Верни! Что у нее на ногах?

— Это мюли.

— Чего? Какие мюли? Это типа подарка из коробки с мюслями? Мюли, ну, да. Нет такого слова!

Гуглит.

— Мать твою, есть такое слово!

Этимологический случай:

— Интересно, почему слово «гульфик» так похоже на слово «гольфик»?

— Потому что на одну букву всего отличается, ты ж на журналистике училась.

Случай выходного дня:

— Вот, опять лежим, спим весь день, а мне хочется наряжаться и гулять.

— Так я не против — гуляй, наряжайся.

Случай:

— Я сейчас не понял, то есть я для тебя не подарок судьбы?!

Свадебный случай:

— После регистрации всех отправим, скажем «уходите, у нас „первые брачные сутки“»!

— А суточные выдадут?

Случай с родителями:

— Покажи маме свидетельство о браке, ей интересно будет.

— Она его уже сама нашла, сняла копию и прислала мне на почту скан вместе с фотографией деда.

Кулинарный случай:

— Никит, будешь рыбью кожу?

— Холодную жареную кожу от съеденной рыбы? Конечно, буду!

Религиозный случай:

— Какой ты противный, убила бы и съела!

— Сейчас же пост, тебе нельзя.

Дорога домой пахнет пылью, прибитой дождем, холодным февральским ветром и еще немного тревогой.

Временами она пахнет душным автобусным воздухом, а иногда пустым трамваем, грохочущим с рассветом по улицам.

Дорога домой пахнет усталостью и предвкушением.

Ранней весной она пахнет бутонами морозника, нераспустившимися нарциссами и маленькими садовыми цветами, названия которых я не знаю.

Дорога пахнет ожиданием встречи с персиковыми деревьями, с отцветающей грушей и яблоней. Она пахнет кустами крыжовника, посаженного прошлым мартом, пахнет небольшими скворечниками у дальней изгороди сада и жужжанием тяжелых пушистых пчел.

Дорога домой пахнет южным маслом, густым и непрозрачным, таким, что одной его ложки хватит на весь обеденный стол.

Дорога пахнет мясистыми помидорами, колючими молодыми огурцами и немного горячим хлебом.

Дорога домой пахнет объятиями и мамиными руками.

Летом дорога пахнет морем и солью, щиплющей на незаживших ранках. Пахнет загорелой кожей и теплой спиной. Молодыми кукурузными початками, песком на мокрых ступнях и закатным солнцем, заливающим пляж.

Иногда она пахнет тяжелыми грозовыми тучами, низко нависающими над водой, блестящей рыбьей чешуей и плоскими створчатыми ракушками, раскрывшимися на берегу.

Дорога домой пахнет скрипом дедушкиного велосипеда, хлопковыми рубашками и ветром, потеплевшим с прошлого года. Дорога домой пахнет утренними ягодами клубники, черешневыми косточками и пушистой персиковой кожурой. Время от времени это запах высокого абрикосового дерева или просохшей лодки, забытой у горячей морской воды.

Дорога пахнет соснами, паучьей паутиной, ежевикой и чабрецом.

Но лучше всего пахнет сам дом: горячими пирогами, крепким дымящимся кофе и долгими разговорами, просто чтобы послушать родной голос. Дом пахнет поздними ужинами с помидорным салатом, старыми фотографиями и теплом плиты, той самой кухни, с которой все начиналось.

И если уж мы вспомнили о пирогах, давайте один приготовим? Может, яблочный?

Решено.

1 яйцо

400 г сахара для начинки + 50 г для теста

50 г сливочного масла

50 г сметаны 20 %

200 г пшеничной муки

1 кг яблок

1 ч. л. корицы

1 лимон (сок)

1. Возьмите яйцо, разбейте его в миску с 50 граммами сахара, перемешайте их вместе, пусть подружатся. Добавьте растопленное сливочное масло, но не очень горячее, а то всему конец, и сметану, я беру 20-процентную, и вы берите, не пожалеете. Конечно, тут же все перемешайте. А после просейте муку, должно хватить 200 граммов, а если вдруг будет недостаточно, то можно добавить еще 15–20 граммов. Из всех ингредиентов у вас получится гладкое однородное тесто, заверните его в пленку и спрячьте на полчаса в холодильник.

2. Готовое и охлажденное тесто раскатайте в пласт, выложите в форму и наколите вилкой, лишние края можно обрезать. У меня форма диаметром 20 сантиметров, вы тоже подберите что-то похожее. Выпекайте основу пирога в духовке, разогретой до 180 °C, 10–12 минут. Ориентируйтесь по своей плите, вы точно хорошо ее знаете.

3. Готовим начинку. Яблоки очистите от кожуры и сердцевин, затем натрите их на крупной терке и засыпьте сахаром. Оставьте постоять на 10–15 минут, пока не выделиться сок. А потом варите на медленном огне 50–60 минут. За 10 минут до окончания варки добавьте молотую корицу и сок небольшого лимона, перемешайте, и у вас получится джем. Готовому джему дайте немного остыть, а затем наполните им основу для пирога.

4. Сверху, поверх джема, чтобы стало невыносимо красиво, добавьте яблок дольками и запекайте пирог при 180 °C еще 10–12 минут. А потом подавайте с холодненьким компотом, и пусть будут открыты окна, а в них лето.

Это так славно — гулять вечерами, как будто завтра нам никуда не идти, словно сегодняшний день не закончится. Непрекращаемость мая.

Но неминуемо наступают осень и сумерки. О них не думаешь, забываешь, что они будут, и кажется, что впереди еще целая жизнь, впереди лето.

И тебя ждут душистые арбузные корки, оставленные после обеда, вспененное босыми ногами море и холодное эскимо на палочке, с ломкой шоколадной глазурью.

И ты закрываешь на минуту глаза или отворачиваешься, прикрывая лицо ладонью, ты только на мгновение переводишь взгляд на часы, а вокруг уже стемнело, и деревья роняют сухие листья.

Мне кажется, я могу все успеть, но в середине ночи, когда окна уже раскрыты не настежь, как это бывает днем, сквозь небольшую щель вместе с уличным воздухом проникает шум. В тишине заснувшего дома слышно, как надвигается дождь. Нарастающий гул обрушивается на крышу, наваливается осенней водой. И я оставляю все мысли о завтрашних делах, замираю, чтобы услышать, как наступает октябрь.

Октябрь еще ничего. Не холодно, не грустно. Море еще теплое, объятия крепкие, и я стараюсь не думать о ноябре. Ведь в ноябре на кухне появится какой-нибудь торт, размерами с теплоход или маленькую южную страну. Поплывет к завтраку и не захочет слушать, что не время, что еще октябрь, что по вторникам мне хочется пересоленного омлета, но отказать не смогу. Угрюмый теплоход в густом шоколаде уже швартуется.

Одеяло свернуто в плотный тугой кокон. Глубоко в груди, где-то под ребрами, ворочается надежда, что к моменту, когда май действительно произойдет, из ватного плена, из простыней и перьевых подушек вылупится что-то прекрасное, а совсем не то, что кровать бережно хранит сейчас.

Утром Н. укрыл меня и сказал, что на улице осень, придавил край одеяла котом, чтобы кокон не размотался, и оставил так до вечера, лежать среди полупустых кофейных чашек и фантиков от конфет, пока он не вернется домой.

Вставать незачем. Просыпаться? Чтобы босыми ногами по холодному полу, чтобы разбудить котов и замерзнуть у дождевого окна? Чтобы надевать шерстяную кофту и, не оглядываясь, не попадать продрогшей рукой в рукав? Чтобы сердиться на непогоду?

Когда закрываешь глаза до сумерек, не ждешь и пугаешься того, как рано они наступают, как топчутся по ногам. Но если зажмуриться, когда темнота установилась уже повсюду, то, как часто бы ты ни открывал глаза, до наступления утра будет еще слишком долго. Рассвет и весна никогда не торопятся.